Анна Белкина

G.O.G.R

Часть первая. «Жизнь на краю цивилизации»

Вводное слово

Верхние Лягуши — это такая малюсенькая деревенька в Донецкой области, почти, что на самой границе с огромной Российской Федерацией. Никто уж и не помнит, когда она возникла и как получила такое смешное название. Старожилы говорят, что ещё при Петре Первом на месте современных Верхних Лягуш находилась деревня с модным тогда названием Смердиловка. До революции Верхние Лягуши принадлежали помещику фон Дюку. Хозяин во владениях появлялся всего один раз, когда царь пожаловал ему эту деревню в двести тридцать душ за какие-то заслуги. А так и фон Дюк, и его семья жили в своей родной Австрии. Лягушинские крестьяне считали себя практически свободными, и весь урожай съедали сами. Что было невиданной редкостью в то время. Потом, уже после революции, по «вольной» деревеньке прокатился «девятый вал» коллективизации, и всех крестьян согнали в колхоз. А какие там крестьяне были — одни кулаки. Но против власти не попрёшь. Кулаков раскулачили и создали трудолюбивое советское общество. Когда нагрянула перестройка, и колхозы развалились, попривыкшие к соцстрою лягушинцы сначала ещё пытались сохранить прежние условия жизни и труда. Но, снова придя к власти, буржуазия наседала. И вскоре смела последние хлипкие оплотики расшатанного социализма. И Верхние Лягуши мало-помалу приспособились к новой жизни.

Глава 1. Верхние Лягуши вчера и сегодня

Раньше, в советские времена, Верхние Лягуши, тогда ещё крохотный колхозик под пролетарским названием Красная Звезда, представляли интерес для иностранных шпионов. Вы скажете, ну что может быть интересного в каком-то занюханном колхозике? А дело было в том, что рядом с Лягушами находилась сверхсекретная военная база «Наташенька», которую с успехом можно было именовать советской «Зоной-51». Однако, в отличие от американского собрата, «Наташенька» не была запрятана в какой-нибудь глухомани — вокруг неё расположились штук пять, или шесть таких вот небольших хозяйств. Все основные помещения «Наташеньки» были скрыты глубоко под землёй. Сверху же была лишь небольшая огороженная территория с несколькими нехитрыми постройками, над входом на которую значилось: «Метеорологический центр № 279». Плюс ко всему, в этом районе имелось уникальное месторождение циркония. Кое-где этот редкий минерал выходил прямо на поверхность и валялся кусками — хоть руками собирай! Другое такое же было только где-то посреди бразильской Сельвы, где «все мужчины — Пэдры, и много-много диких обезьян»… И, конечно же, рядышком с этими копями пристроился заводик, где под большим секретом с помощью индукционных печей этот цирконий перерабатывали и делали прекрасный высококачественный напалм, который горел даже под водой. А документально на заводике выпускали обыкновенные тракторы, да сенокосилки. Сейчас данное предприятие уже ничего не выпускает. Оно разрушено до фундамента, покрыто пылью веков и является частью рельефа, под названием Чёртов Курган.

Шпионы же наткнулись на всё это дело случайно. Агент американской разведки по фамилии Гопников (потомок украинских эмигрантов, чьи предки уехали из Верхних Лягуш в Америку, спасаясь от революции) решил погулять по родине своих дедов и прадедов. И удивился, почему от стандартного завода сельхозтехники ведёт такая нестандартная широкая и ровная, как стол, дорога, по которой машина летит, как ветер и не подпрыгнет ни разу на ухабе. Ум разведчика подсказал: «Ага!» и вскоре Гопников выяснил, что здесь к чему. У местной администрации он выкупил старый, бывший когда-то помещичьим, особняк и устроил там наблюдательный пункт. Потом из Америки Гопникову прислали напарника, который и нашёл «Наташеньку». Старый особняк быстро превратился в настоящую шпионскую базу, ещё более секретную, чем сама «Наташенька», так как из всего населения Земли об её существовании знало только два человека.

Но «Наташеньку» уничтожили, как только обозначились первые тенденции к развалу Союза. Тогда же развалили и завод сельхозтехники. Широкую и ровную дорогу, по которой с завода вывозили готовые боеголовки, перекопали экскаваторами и превратили в балку. Эта балка осталась до сих пор и называется почему-то Алюша. После ликвидации «Наташеньки» прекратилось дополнительное финансирование всех колхозиков, служивших ей прикрытием. Колхозики стали хиреть и, наконец, исчезли совсем. Все, кроме двух, Красной Звезды и Пролетарской Правды, которые, вернув свои исторические названия, существуют по сей день. Красная Звезда стала Верхними Лягушами, а Пролетарская Правда теперь называется, как и до революции, Мышкино. В честь помещика Мышки, которому когда-то принадлежала.

«Метеорологического центра № 279» теперь тоже не существует. Сейчас на его месте 21-ая воинская часть — совсем не секретная. И каждый год приезжают туда мальчишки-призывники, не поступившие, либо вылетевшие из университетов. Единственное, что осталось от легендарных времён «холодных баталий» между Страной Советов и Соединенными Штатами — это шпионская база в Верхних Лягушах. Она много лет простояла бесхозной, но и нетронутой: никто не знал, где она находится. Судьба подземных помещений «Наташеньки» неизвестна: согласно одному источнику, их засыпали, другой говорит, что они стоят, наглухо закрытые, но существует ещё одно, самое, наверное, смелое предположение о том, что в огромной тайне эти помещения всё ещё действуют и там ведутся какие-то разработки…

Современные Верхние Лягуши ничем не отличаются от любой другой деревушки, если она находится далеко от областного центра. Теперь в Лягушах нет электричества: столбы, на которых держались провода, давным-давно сгнили и попадали. Жители деревни уже много раз писали жалобы в райцентр, в большое село Красное, но оттуда всегда приходили ответы вроде: «Ждите, ваша очередь ещё не подошла», или — и того краше — «Нет денежных средств».

— В карман они кладут «денежные средства»! — ворчали старички.

Но, несмотря, ни на эту неприятность, ни на то, что дюже умная молодёжь шибко разбегалась в города из такой, по их словам «бесперспективной» деревни, жизнь в Верхних Лягушах кипела. Люди работали в поле и на животноводстве, выращивали овощи на огородах. И, между прочим, жили не одним только «натуральным хозяйством», а и кое-что возили в Красное на базар. По праздникам веселились всей деревней, в будни работали дружно. Хотя попадались и тунеядцы. Тракторист Павел Гойденко, как и его закадычный друг, и собутыльник, комбайнёр Максим Свиреев, был закоренелый лодырь и выпивоха. На поле всегда выезжал поздно, часто засыпал на работе. Мог с перепоя захрапеть прямо за рулём. В Верхних Лягушах было два трактора. А неделю назад Гойденко утопил в озере Лазурном последний из них. В доме он тоже был не ахти, какой хозяин. Подметал только раз в год — на Пасху. В огороде у него росла амброзия — тракторист ленился её пропалывать. Правда, недавно состоялся над Гойденко товарищеский суд, и лентяй торжественно пообещал исправиться.

Глава 2. Черт

В общем, всё было хорошо в Верхних Лягушах, пока не появился чёрт. Казалось бы, какой может быть чёрт в наш просвещённый век? Глупые суеверия! Ан нет, в Верхних Лягушах чёрт был не в новинку. Он появлялся и раньше, но потом исчез и не показывался ни разу лет, наверное, двадцать, а на днях объявился вновь.

В тот летний день с самого утра собирался дождь. А лягушинского плотника Гаврилу Семёныча Потапова угораздило пойти на рыбалку на озеро Лазурное. Мол, на перемену погоды рыба клюёт хорошо. И вот, когда плотник уже возвращался домой с двумя щуками и целой связкой каких-то мелких карасиков, дождь всё-таки собрался. Сначала меленько так поморашивал, но когда Гаврила Семёныч поравнялся с заброшенным домом, припустил, как ошалелый: стеной стал, да ещё с грозой и с градом. Делать нечего, пришлось плотнику спрятаться в доме. Дом старый, стены сырые и холодные. Озяб Гаврила Семёныч. А дождь не прекращался — лил, будто ведро кто держал. Решил плотник согреться. Наломал несколько стульев на костёр. Только спички достал, только поджечь хотел.… Да глянул ненароком на стенку перед собой. И «повезло» ему увидеть, как с этой стенки тень какая-то сама собой спустилась и, как в сказке, обернулась чем-то вроде человеческой фигуры да ещё с глазами горящими. Отшатнулся Гаврила Семёныч. Спички выронил. Как ошпаренный вылетел он из дома под дождь, под град! И бегом бежал все пять километров до самой хаты своей! И вопил на всю ивановскую: — А-а-а-а-а!!! Чёрт!!! Спасите, чёрт!!! Люди, помогите, заест меня, бедного!!!

Всю деревню на уши поставил. А как до своей хаты добрался, так забился, закрылся и ни в какую! Так и сидел три дня, пока люди дверь не сломали. Зашли в дом — не видно нигде хозяина! Искать стали — нету. Пока под кровать не заглянули. Нашли там. Сидел, бедняга, весь в пыли да в паутине. Крестился, иконы целовал. Стали тащить его из-под кровати — упирается.

— Не хочу к чёрту! — кричит.

— Нету тут никакого чёрта! — густо пробасил глава местного самоуправления Медведев.

Ухватил плотника за шиворот и выволок на свет божий.

— Ты чего? — спрашивают. — Чёрт… — промямлил плотник. Раньше Гаврила Семеныч какой мужик был — ни в бога, ни в чёрта не верил. А после того случая — как подменили: крест нацепил, молитвы на бумажке носит за собой повсюду. Всю хату свою чесноком увешал, ладаном закурил. Запах стоит — не подойти. Во все приметы разом поверил: чуть что — через левое плечо плюёт, заговоры читает. Уборку делает, чуть ли не каждый день. Только с утра всё — на ночь сор из избы не выносит! В общем, попортил чёрт мужика!

Да не один Гаврила Семёныч чёрта увидал. Двое приезжих — каким ветром занесло только в эдакую Тмутаракань — залезли в дом от нечего делать и тоже скакали прочь, как ужаленные и вопили, как оглашённые. Только эти прямо в милицию побежали. Прибежали, глаза навыкате, сами красные, растрёпанные, языки высунули.

— Что случилось? — спросил участковый Сергей Зайцев.

Приезжие больно образованные оказались. Не сказали, что видели чёрта. Так сказали:

— У вас там, в тех руинах, наверное, пришельцы.

Вот с этого и началось. Однажды даже до Красного дошло. И доходило несколько раз, создав Зайцеву нехорошую репутацию.

В Верхних Лягушах постоянно ходили всякие байки. То в лесу увидят лешего, то кому-то покажется, что у него в доме завёлся домовой. Но со всеми этими «потусторонними напастями» справлялись, обычно, народными средствами: разными молитвами заговорами, сыпали солью, выкатывали яйцом. В общем, до милиции никогда не доходило. И ещё: напасти, обычно, мерещились старушкам и старичкам, которые считали их существование в порядке вещей. А тут молодой непьющий плотник спрятался от грозы в заброшенном доме и вдруг увидел там чёрта.… И двое приезжих из города пожаловались. Полковник Соболев был в недоумении. Вызвал Зайцева в Красное.

— Я даже не знаю, что вам сказать… — покачал головой полковник, глядя на неловко переминающегося с ноги на ногу Зайцева. — Преступности у вас почти нет.… Только этот тракторист недопеченный.… Слыхали ли вы раньше про чёрта? — и в упор посмотрел на совершенно растерявшегося участкового.

— Никак нет… — не отчеканил, а совсем не по-уставному прохныкал Зайцев. — Это бабули всё поверья плетут…

— Знаете, что? — перебил полковник. — Во-первых, за всю мою службу я не слышал, чтобы в милицию обращались с такими глупыми жалобами, а во-вторых, вы, как участковый, разберитесь, проведите среди населения разъяснительную работу. Как-никак двадцать первый век на дворе.

— Н-н-так точн-но, товарищ полковник… — неуверенно протянул Зайцев. Он даже плохо представлял, как именно должен разбираться и что разъяснять населению.

В Лягуши Зайцев вернулся мрачнее тучи. Это же надо — чёрт завёлся!

В ОПОПе сидел помощник Зайцева — белобрысый Вовка Объегоркин. Да не делом, лодырь, занимался, а играл в видеоигру под названием «Тетрис». Кто-то из городских потерял сие чудо техники на Лазурном. А Вовка нашёл и пиликает теперь, целыми днями, не отрываясь.

— Эх, Вовка, Вовка… — вздохнул Зайцев, грузно садясь за свой давным-давно не лакированный, рассыхающийся стол.

— Сергей Петрович! Представляете, я уже до десятого уровня дошёл! — выпалил Объегоркин, не поднимая головы от своего Тетриса.

— Молодец… — безрадостно сказал участковый. — Разбираешься в этих штуковинах. Только пора за дело приниматься: велел нам с тобой Соболев изгнать с участка чёрта.

При слове «чёрт» Вовка живо забросил видеоигру глубоко в ящик стола и с интересом уставился на начальника.

— Правда?! — воскликнул он, захлёбываясь от радости. В силу своей молодости Объегоркин очень увлекался всякой фантастикой и мистикой. — И полезем в дом того чокнутого Гопникова?

— Нет, — возразил Зайцев. — Я думаю, что нет здесь никакого чёрта, а нам просто следует побеседовать с нашими любителями выпить.

— Думаете, они? — слегка разочарованно спросил Вовка.

— А кто же ещё? — уверенно сказал Зайцев. — Наскучило им в пивной сидеть — занятие себе нашли. Вот, Гойденко например, утопил трактор и будет лынды бить, пока новый не выпишут.

— Уж не замечал я за Гойденко охоты работать! — фыркнул Вовка.

— Работать-то — нет, а вот, порядок нарушать — пожалуйста! — сказал Зайцев. — Они, наверное, вместе со Свиреевым выдумали этого чёрта! Хватило же им ума!..

И участковый с помощником отправились на поиски «подозреваемых». Конечно же, ни тракториста, ни комбайнёра дома не оказалось. Разумеется, они оба были в своей любимой пивной, на которой ещё с советских времён сохранилась раритетная вывеска: «Кафе „Мороженое“». Уже наступил вечер, и друзья были на подпитии.

— Ну что, начальник, пивко будешь? — пробухтел тракторист, протягивая Зайцеву кружку пива.

— Н-нет, я при исполнении… — выдавил участковый, морщась от паскудного запашка дыма низкосортных сигарет, густым сизоватым туманом застлавшего всё крошечное помещение.

— Тогда зачем пришёл? — донельзя пропитым баритончиком поинтересовался комбайнер.

— Поспрашивать вас кое о чём, — с милицейским спокойствием ответил участковый.

— Ну, спрашивай, — «разрешил» Гойденко.

— Зачем вздумали людей пугать? — спросил Зайцев «в лоб», вызвав крайнее удивление выпивох.

— Мыыы?? — проревели они нестройным хором, тыкая на себя пальцами. — Мы никого не пугаем!..

— А кто чёрта строит? — прищурил левый глаз Зайцев. Он всегда так делал, когда кого-нибудь в чём-нибудь изобличал.

— Чёрта?? — Гойденко чуть не свалился с высокого табурета. — Не знаю… — и замотал лохматой головой, как мокрый пёс.

— Да, — поддакнул Свиреев. — Это — не мы. Мы хоть и пьющие, но честные.

В общем, этот допрос ничего не дал. Ушли Зайцев с Объегоркиным с пустыми руками. — Бесполезно их сейчас допрашивать, — буркнул участковый. — Завтра с утра допросим, когда проспятся. И когда только они время находят, что бы ещё чёрта изображать? Они же всё время в этом проклятом вертепе сидят!..

Глава 3. Тракторист встречает черта

Единственным, за чем Гойденко ухаживал, был его курятник. Тракторист всё время ремонтировал его, чинил крышу, укреплял стенки. Куры у него всегда ходили по двору холёные, откормленные. Да вот незадача — лиса лаз прорыла. И петуха сожрала. Курятник нужно было чинить. Засыпать землёй — это ненадолго — снова раскопает, зверюга. Тракторист решил заложить лисье «художество» кирпичами. Покупать кирпичи — дорого. Лучше было пойти в заброшенный дом и набрать там сколько угодно бесплатно. В чёрта Гойденко не верил. И дом для него был всего лишь источником «халявных» кирпичей.… Да и из мебели можно будет кое-что прихватить…

Взяв большой мешок, Гойденко отправился на «охоту».

Это был старинный, посеревший от времени трёхэтажный особняк. С башенками и колоннами на готический манер, покрытый статуями и редкостной лепниной, он считался памятником архитектуры. Забор вокруг особняка давно рухнул и валялся булыжниками. Яблоневый сад одичал, зарос высоченными сорняками, и яблоки в нём уже много лет созревали мелкими и кислыми.

Поднявшись по выбитым и стёртым ступенькам, тракторист зашёл в дом. Походил, посмотрел. Нашёл разрушающуюся печку. «Хорошие кирпичики! — обрадовался Гойденко. — А главное — ничьи! Сейчас натаскаю себе — и курятник починю, и в сенях дыры заделаю!» Тракторист раскрыл мешок, сел на корточки и начал отбирать более, или менее целые кирпичи. Но целые кирпичи быстро закончились. Тогда Гойденко принялся специально прихваченной для этого фомкой отковыривать кирпичи прямо от печки. Работа была не из лёгких, и тракторист быстро вспотел.

— Эй! — вдруг кто-то тихо его окликнул.

Гойденко вздрогнул.

— Кто здесь? — спросил он и угрожающе поднял фомку.

— Посмотри направо! — сказал тот же голос.

Тракторист тупо уставился в темноту. Глаза различили чей-то смутный силуэт.

— Ты кто?! — уже уверенно и с угрозой крикнул Гойденко и взмахнул фомкой.

На этот раз ничего не ответили. Человек просто вышел на свет. Тракторист видел его впервые. Это был высокий широкоплечий мужчина совершенно не деревенского вида. И одет он был тоже не по-деревенски. Его чёрные брюки были аккуратно выглажены, с ровными острыми стрелками — не то, что гойденковские шаровары, мызганные-перемызганные, да пузыри на коленках! Рубашка на незнакомце была тоже чёрная, а воротник расстёгнут так, что можно было видеть золотую цепочку, которая висела у него на шее. Человек слегка улыбнулся — то ли Гойденко, то ли каким-то своим мыслям (второе было очевиднее).

— Да ты хочешь забрать мои кирпичи! — догадался тракторист и замахнулся фомкой из-за головы. — Если подойдёшь на шаг — так огрею — своих не узнаешь, грабитель!

— Не нужны мне твои кирпичи, — спокойно ответил неизвестный. — А если бы и понадобились, я отобрал бы их у тебя, как игрушку у ребёнка — и железяка бы твоя не помогла!

Гойденко испугали эти слова. Тракторист отступил на несколько шагов, закрывая собой мешок с кирпичами и держа своё «оружие» наизготовку.

— Ты, вообще, кто такой? — спросил Гойденко. — Что-то я тебя тут раньше не видел!

— И не увидел бы, если бы я сам не захотел тебя увидеть, — ответил незнакомый. — Я — хозяин этого дома.

Человек переступил через грудку кирпичных осколков и подошёл совсем близко к Гойденко. От него пахло дорогим парфюмом. Тракторист смотрел на незнакомца снизу вверх, потому что тот был выше него, чуть ли не на целую голову.

— Твой дом? — крикнул Гойденко, в упор разглядывая собеседника и готовый в любой момент стукнуть его фомкой. — А, ты хочешь словить меня и сдать Зайцеву? Ничего не выйдет, стукач!

— «Словить» — хочу, — насмешливо сказал незнакомец. — А вот сдавать никому не собираюсь. Ты мне самому нужен.

Внезапная догадка огорошила тракториста и заставила прямо отскочить назад. Подняв над головой фомку, «герой» был готов пустить её в ход.

— Ч-чёрт… — заикаясь, промямлил Гойденко.

Как только тракторист озвучил свою догадку, остатки храбрости напрочь покинули его. Гойденко выронил «оружие» и беспорядочно, в разные стороны, крестясь, завопил:

— Изыйди, демон!!!

— Да не чёрт я, — всё с таким же пугающим спокойствием возразил незнакомый. — Хватит мотать руками, а лучше успокойся и послушай, что я тебе скажу.

Гойденко перестал креститься и захлопал глазами.

— Как это — не чёрт? — удивился он. — В этом доме один хозяин — чёрт!

— Эх ты, темнота — друг молодёжи… — покачал головой человек и уселся прямо на пыльные остатки печки.

Гойденко начал суетливо завязывать мешок, пытаясь спрятать его куда-нибудь с глаз долой.

— Да ты не мельтеши, а садись и слушай! — прикрикнул незнакомый.

Гойденко сел прямо на мешок. Однако фомки из рук не выпускал.

— Так говоришь, не чёрт? — спросил он, косясь на собеседника одним глазом.

— Слушай, надоел ты мне своими чертями! — рассердился незнакомый. — Чертей не бывает.

— А я вам зачем? — спросил тракторист.

— Мне просто нужен человек, вроде тебя — хитрый и брехливый, что бы за этой деревенькой наблюдать: кто приезжает, на сколько, чего нужно и так далее — понял? — незнакомый посмотрел на Гойденко, хищновато улыбаясь и прищурив правый глаз. — Денег дам, сколько захочешь!

Тракторист расцвёл.

— Ну, за деньги я на всё готов! — выпалил он. — А кто же ты всё-таки такой, а?

— Не всё сразу, — ответил незнакомый. — Приходи сюда завтра, часа в четыре.

— Хорошо! — радостно ответил тракторист. — А…

Но собеседник пропал. Как сидел на печке, так и пропал. И ещё Гойденко заметил что-то вроде тени, которая в одну секунду шмыгнула куда-то в сторону и исчезла.

— А! — крикнул тракторист и зажал себе рот рукой. — Чур-чур-чур меня! — он начал махать руками, пытаясь перекреститься, и невольно грыз ногти. — Сгинь, нечистый! — по-мышиному запищал Гойденко. — Как пить дать, чёрт был — волкулак! — к горлу подкатил страх. — А глаза-то, какие были, а зубы! А если съест он меня завтра?! А?!

И тракторист сначала попятился, а потом без оглядки побежал прочь из дома — даже кирпичи не взял!

Весь остаток дня Гойденко просидел дома, закрывшись на все замки. Даже не пошёл в пивную. И в домино вечером играть не вышел. Про курятник и думать забыл: какой тут курятник, когда чёрту душу продал! Ночью спал плохо: всё время снились рогатые черти, которые кушали людей, смачно похрюкивая при этом рылами. Тракторист вскакивал с криками, когда черти во сне пытались скушать его самого. В пять часов утра Гойденко вскочил в последний раз и решил больше спать не ложиться. Весь день мучился, раздумывая, идти ему, или нет. Инстинкт самосохранения просто орал: «Не смей», а вот жадность (ведь «чёрт» предлагал деньги) говорила, что нужно обязательно пойти. Так, или иначе, но победила жадность. Алчный тракторист, хоть и без особого рвения, но точно в половине четвёртого вечера покинул свою избёнку и отправился в гопниковский особняк. Инстинкт самосохранения тоже не остался в стороне: Гойденко взял с собой топор и вилы. Топор повесил на пояс, а вилы просто так понёс в руке.

И неизвестно, дошёл он до чёртового логова, или на полпути повернул назад, но с тех пор ходил верхнелягушинский тракторист какой-то странный. Пить бросил. Все свои запасы водки мужикам задаром раздал. «Не нужны они мне больше!» — говорит. А работать и вовсе перестал. Будто ждёт, что сейчас на него с неба деньги посыплются. Раньше Гойденко был не шибко общительный. Но теперь сразу же завязывал пылкую дружбу с каждым, кто за чем-либо приезжал в Лягуши. Частенько уходил за кирпичами, но возвращался, обычно, налегке.

И никто не мог понять, в чём же причина такой странной перемены.

Глава 4. «Гиблое место» покупают

Семья Лаптевых решила приобрести дачу в каком-нибудь тихом живописном уголке, где много природы и совсем нет суеты. Шумный, покрытый смогом Донецк порядком надоел главе семейства, доценту-физику Михаилу Германовичу. И он захотел вместе с женой и двумя детьми провести две недели отпуска в мирной маленькой деревушке. По какому-то стечению обстоятельств выбор пал на Верхние Лягуши. Участок с готовым ничьим домом был только один (местному самоуправлению не хватало финансов, поэтому его глава Медведев «забыл» про то, что дом является памятником архитектуры, и дал разрешение на его продажу). А семья Лаптевых, конечно же, дом купила и на своём «Москвиче» отправилась в Лягуши.

Жену Михаила Германовича звали Татьяна Дмитриевна. Она преподавала украинскую литературу в Донецком Национальном университете. А двое детей — Андрей и Лена — в этом году поступили на первый курс. Андрей и Лена не очень стремились в тихую деревню: для них подобный отдых был скучнее урока истории. Андрей после одной интересной телепередачи мечтал о каникулах на Ибице, а Лена хотела с подружками в Ялту. Но родители не разрешили ни того, ни другого и почти что силком тащили отпрысков в захолустные Лягуши. Дача не оправдала надежд новых хозяев. За такие деньги всучили какую-то развалину! Мало того, что протряслись столько времени по раскисшей грунтовой дороге и обляпали охристой грязью всю машину, так ещё и жить негде! Но делать было нечего. Оставалось только обживать новое жилище. Лаптевы поднялись на высокое крыльцо. Серая деревянная дверь была не заперта и, противно скрипнув, распахнулась от первого же толчка. — Ну вот, ещё и замок ставить! — пробурчал Михаил Германович.

— Это же — дыра, а не дача! — фыркнул Андрей. — Тут, наверное, и мобилку подзарядить негде!

Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в оттенки фиолетового и розового. По высокой, не по-городскому свежей и зелёной, траве ползли длинные тени. Лёгкий свежий ветерок приятно холодил, и приносил с близкого луга запахи полевых цветов. Михаил Германович остановился и повернулся спиной к двери, глядя на закатное небо и дикие травы.

— Как всё-таки хорошо за городом! — сказал он. — Так чисто, уютно, никаких машин…

— Да, — вторила мужу Татьяна Дмитриевна, — я всегда мечтала о домике в деревне. Что скажете, дети?

— Дыра… — уныло повторил Андрей.

— Тут даже нет дискотеки! — капризно надула губки Лена. — Скучь!

— В чём наши дети действительно талантливы — вздохнула Татьяна Дмитриевна, — так это в том, что могут легко испортить любой отдых.

Андрей первым из Лаптевых зашёл внутрь особняка.

— Бр-р-р-р! — поморщился он. — Ну и холод!

Стены и пол были очень сырые, и воздух был зябкий, как осенью. Лена зашла вслед за братом, а родители остались на улице, смотреть, как заходит солнце и рассуждать о прелестях деревенской жизни.

— Как ты думаешь, здесь есть призраки? — с опаской спросила Лена, разглядывая старый комод, замшелую тумбочку на витиеватых ножках и две одинаковые напольные вазы с давно засохшими гвоздичками.

— Какие призраки? — удивился Андрей. — Нету никаких призраков! Все вы, девчонки, одинаковые — верите во всякую чушь!

— Но тут так страшно…

— Страшно? Ха! Обыкновенная древняя халупа!

— Андрей, помоги разгрузиться! — донёсся с улицы голос Татьяны Дмитриевны.

— Мамка зовёт… — сказал Андрей. — Иду! — крикнул он и выбежал на улицу.

Лена быстро последовала за Андреем.

Чемоданы с вещами стояли в прихожей. Лена нашла на стенке выключатель и попыталась включить свет. Но ничего не вышло.

— Ну, вот ещё… — хныкнула она — Темно…

— Электричества нет, — сказал Михаил Германович. — Будем при свечах, привыкайте.

— Каменный век! — тихо, чтобы родители не услышали, шепнула Лена.

— Хорошо, что я фонарик взял. — Андрей осветил прихожую.

Она оказалась очень большая, с высоким потолком. Под потолком висела круглая 12-и рожковая люстра. В осклизлых углах болталась чёрная паутина.

— Нужен ремонт… — заметила Татьяна Дмитриевна.

— Ну, ремонт — это пустяки! — весело сказал Михаил Германович. — Это же не заново дом строить!

Конечно, пустяки! Все каникулы убить на эти «пустяки»!

Потом Лаптевы пошли осматривать дом и выбирать себе комнаты. Правда, выбирать было практически не из чего: все комнаты оказались сырые и холодные и единственное, чего в них хотелось — это выйти побыстрее.… И ещё всё время казалось, что они не одни. Андрей прямо чувствовал на себе чей-то взгляд. Особенно, когда родители ушли вниз распаковывать чемоданы, и они с Леной остались вдвоём на втором этаже. Лена пряталась за спиной брата и не отходила от него ни на шаг. В другое время он назвал бы её трусихой, но только не сейчас, когда ему самому было жутко. Луч фонарика вытаскивал из темноты ветхую мебель, покрытые паутиной драпировки и почернелые от времени картины.

— Я не смогу тут спать… — промямлила Лена.

«Думаешь, я смогу!» — подумал Андрей, но вслух не сказал, так как должен был казаться храбрым.

Следующая дверь открылась с трудом. Тяжёлая, скрипучая, словно в некоем узилище, она скрывала за собой просторную, но мрачную из-за грязных окон комнату. Когда-то эта комната служила банкетным залом. Посередине на посеревшем ковре стоял длинный резной стол. По бокам его в ряд стояли дореволюционные кривоногие стулья. А в глубине комнаты был орган. Огромный инструмент занял целый простенок. Трубы почти доставали до потолка.

— Ого! — выдохнул Андрей.

Страх почему-то ушёл. Вместо него появился интерес. Андрей подошёл к органу и нажал одну клавишу. Инструмент издал низкий трубный звук, похожий на гудок паровоза. А в могильной тишине заброшенного особняка этот звук показался обвальным грохотом рухнувшего потолка. От неожиданности Андрей отскочил в сторону, а Лена пронзительно взвизгнула.

— Никогда больше так не делай! — крикнула она, сердито нахмурив брови и сжав кулаки. — Я чуть со страху не умерла!

— Ладно… Я сам испугался, — признался Андрей.

Когда унялась дрожь, брат и сестра ещё прошлись по комнате, озираясь по сторонам и разглядывая её когда-то богатое, но теперь годное только на выброс, убранство. Засмотревшись на довольно подпорченный портрет девушки в длинном платье и с букетом маргариток, Лена отстала от Андрея. И тут, словно чья-то ледяная рука медленно провела по её щеке.

— А-а-а-а-а!!! — во всё горло тонко-тонко запищала Лена и замахала руками на пустоту, пытаясь отогнать «чудовище».

— Что такое? — подскочил к ней Андрей. — Чего ты?

— Т-тут что-то… кто-то есть… — чуть не плача объяснила Лена. — Оно дотронулось до моей щеки… Надо уйти отсюда и сказать папе с мамой.

Андрей зашарил фонариком по стенкам, но никого не увидел.

— Успокойся, — сказал он. — Тебе показалось. Это, наверное, сквозняк.

— Не сквозняк! — упёрлась Лена. — Это как будто человек рукой дотронулся, только рука очень холодная, понимаешь?

Они вышли из этой комнаты. Андрей собрался, было продолжить исследование дома, но Лена запротестовала.

— Давай спустимся вниз и найдём папу и маму, — сказала она.

Андрей без лишних слов согласился, и они дошли до лестницы и стали спускаться вниз. А навстречу детям уже бежали родители.

— Что случилось, чего вы кричите? — на ходу спросил Михаил Германович.

— Что вы там уронили? — обеспокоено поинтересовалась Татьяна Дмитриевна.

Лена, не дав Андрею и рта раскрыть, начала рассказывать про своё дурацкое привидение.

— Не ходите сами на второй этаж, — сказала Татьяна Дмитриевна. — Утром осмотрим дом. А эту ночь поспим в прихожей. Слишком уж тут темно.

Лаптевы стали устраиваться на ночлег. Расстелили спальные мешки, достали одеяла. Всё делали при свете фонарика и четырёх тускловатых свечек. Лена вертела головой из стороны в сторону, выискивая своего монстра. Но, кроме Лаптевых, в прихожей никого не было. Она, наверное, уже и поверила, что ей всего лишь показалось.

— А-а-а! Паук! Тут паук! — вдруг закричала Татьяна Дмитриевна, которая с самого детства панически боялась членистоногих.

На этот вопль сбежалась вся семья. Паука заметили не сразу. Он был малюсенький, с булавочную головку, чёрненький.

— Мам, ну что это за паук? — сказал Андрей. — Козявка.

— Раздави его, раздави! — зажмурившись, вопила Татьяна Дмитриевна.

Паучок болтался на паутинке на уровне лица. Андрей снял его вместе с паутинкой и отпустил.

— Всё, раздавил, — сказал он.

— Ой, спасибо, сынок. — Татьяна Дмитриевна открыла глаза. — У меня, как их увижу, прямо душа в пятки!

Перед сном решили послушать музыку. Михаил Германович достал маленькое радио на батарейках. Но настроить так и не смог. В этой глуши не принимало ни одну радиостанцию. Динамик выплёвывал хрипы и испускал ужасный вой. Деревня недаром называлась Верхние Лягуши. Тут было полно лягушек, и они выводили свои трели так громко, что могли заглушить всё на свете.

— Ну что ж, придётся слушать звуки природы, — сказал Михаил Германович, отложив приёмник в сторону.

— Под это мерзкое кваканье я не засну! — проныла Лена.

Она хотела ещё что-то сказать, но вдруг заиграла музыка. Сначала подумали, что это радио поймало какую-то волну, но, прислушавшись, Лаптевы поняли, что играет орган на втором этаже. Андрей хотел пойти посмотреть, но отец удержал его за рукав.

— Цыц! Не ходи! — прикрикнул Михаил Германович. — Кто знает, что то за холера…

Андрей остался.

— Я же говорила, — вмешалась Лена, — что тут есть призраки, а вы мне не верили…

Орган продолжал играть. Но музыка была не классическая, не похоронный марш, который «должно» играть привидение, а «Дыки Танци» западэнской Русланы.

— Это — не призрак, — уверенно сказал Андрей. — Просто кто-то нас дурачит. Призрак не может играть такую попсу!

Но тут музыка прекратилась. А после секундного затишья послышались тяжёлые, топающие шаги. Они приближались. Казалось, кто-то топает прямо по лестнице. В свете фонарика и четырёх свечек лестница была отлично видна, но на ней никого не было. Лаптевы не на шутку встревожились, прижались к холодной, замшелой стенке. «Невидимка» топал уже по прихожей.

— Кто вы, покажитесь, — робко попросила Татьяна Дмитриевна.

— А ты, правда, этого хочешь? — это был не человеческий голос, а какой-то жуткий рычащий вой, эхом разнёсшийся по всему особняку.

Татьяна Дмитриевна ничего не сказала: зубы так стучали, что она не смогла говорить, а только пролепетала что-то вроде:

— Ды-ды-ды-ды…

Лена заверещала и прижалась к Михаилу Германовичу.

— Смотрите, смертные, и др-р-рожите от стр-р-раха!! — прорычала невидаль ещё страшнее, чем в первый раз.

Фонарик Андрея лежал на комоде и освещал на стенке неровный круг. И в этом кругу появилась тень. Ничья, бесхозная, сама по себе. Она двигала «руками» и «ногами», точно танцевала. А потом отошла от стены и, широко ступая и громко топая, двинулась на окоченевших от страха Лаптевых. Без сомнений, это был самый настоящий призрак.

— У-у-у, пища! — провыл призрак, выставил вперёд свои серые прозрачные невесомые руки и сделал ещё один большой шаг. — Сейчас всех вас посъедаю! — и ужасно захохотал.

Андрей схватил валявшуюся под ногами тяжёлую ржавую железяку, и храбро выступил против призрака.

— Проваливай, урод! — крикнул он. — А если останешься — раздуплю этим ломом по твоей репе! — и замахнулся.

— Сам ты — урод! — ответил монстр и открыл глаза, большие, светящиеся страшным белым светом.

— Не надо, сынок, беги! — шептал где-то в темноте Михаил Германович.

Призрак посмотрел на Андрея. И лом в Андреевой руке согнулся. Андрей что было силы, запустил согнутой железякой в чудовище. Но призрак легко поймал лом на лету и разогнул его, точно он был пластилиновый.

— А если я — «раздуплю»? — призрак взмахнул ломом, целясь Андрею в голову.

Дикий вопль огласил особняк:

— А-а-а-а-а-а!!!!! — вопили Лаптевы хором. — Привидение!!! Помогите, люди, спасите!!! Монстр!!!

Отталкивая друг друга, спотыкаясь и падая, все четверо бросились прочь из заколдованного дома. Выскочили на улицу, кое-как запихались в машину. Михаил Германович дал по газам, «Москвич» лихо развернулся и помчался назад, в Донецк. Вот тебе и мирный отдых в тихой деревушке!

Так неудачно закончилась первая и единственная попытка обжить старый особняк. Крики Лаптевых перебудили все Лягуши. Жители повыскакивали во дворы. Сначала подумали, что где-то пожар. Но как узнали, что это всего-навсего городские чёрта увидали, так вернулись назад — досыпать.

Глава 5. Милиция против Чёрта

В районе к Зайцеву стали относиться пренебрежительно. Однажды, когда на станции Красное обокрали какого-то приезжего, полковник Соболев думал, кого включить в оперативную группу. Его помощник, капитан Ольженко посоветовал Зайцева. А полковник недоверчиво покосился на помощника и сказал:

— Зайцева? Это тот, у которого черти и призраки на участке? Из Верхних Лягуш?

В оперативную группу беднягу, конечно же, не включили. Да ещё Соболев снова вызвал Зайцева в Красное и хорошенько пропесочил. Разговор начал так:

— Ну, как там ваш чёрт?

— По-прежнему… — вздохнул Зайцев.

— Какой же вы после этого участковый? — спросил полковник, морща лоб, и закручивая пальцами свои густые усы. — Вы должны защищать людей, объяснять им явления природы и не давать повода бояться чего-либо. Поняли? А вы?

Чего только Зайцев уже не делал, что бы изгнать чёрта! И разъяснял лягушинцам, что чертей не бывает, и просил пьяниц прекратить играть в чёрта. Даже сам пытался искать его в гопниковском особняке! Всё насмарку — зря убитое время! Ничего не нашёл, а чёрт как был, так и остался! Никак не мог участковый справиться с этой дурацкой «чёртовой» напастью.

— Я делал всё возможное… — слабо оправдывался Зайцев. — А они вбили себе в головы, что там — чёрт и ни в какую! Поэтому и жалуются постоянно! Я уже и в дом этот проклятый ходил, выстукивал там, высматривал, целый день там проторчал — и ничего! Ноль! Пусто — одна паутина да плесень!

Но для полковника это не годилось. Соболеву нужен был результат, а он, к сожалению, оставался нулевым. Прервав речь участкового, полковник сказал:

— Или вы положите конец этим байкам про чертей, или мне придётся заменить вас кем-нибудь более понятливым и разумным.

Для Зайцева, конечно же, подобные беседы были неутешительны. И он задумал, во что бы то ни стало, освободить Верхние Лягуши от чёрта. А для этого требовалось взять беса с поличным. Вместе с Объегоркиным они разработали план поимки проказника и, не медля ни дня, начали претворять свой план в жизнь.

Первым пунктом была слежка за Гойденко. Объегоркин спрятался в кустах возле дома тракториста и стал ждать, когда хозяин соизволит показаться наружу. Как только Гойденко выйдет, Вовка должен будет сообщить об этом Зайцеву, а затем неотступно следовать за подозреваемым и выяснить, куда он пойдёт.

Кусты оказались до ужаса колючие, от них мерзко чесалось всё тело, но помощник участкового стойко терпел, затаился, сидел тихо-тихо, что бы ничем не выдать своего присутствия. С Зайцевым они общались с помощью старых милицейских раций. С этими рациями ходило, наверное, не одно поколение их предшественников. Объегоркин уже давно соскучился ждать и весь исчесался. С трудом подавляя желание сказать начальнику, что сегодня слежку придётся прекратить, Вовка уныло наблюдал за тем, как Гойденко не спеша, кормит своих кур, потом начинает пропалывать амброзию на огороде, но, не прополов и половины, бросает и уходит в дом.

А Зайцев тем временем в гопниковском особняке ходил из комнаты в комнату, выискивая какие-нибудь улики против тракториста, или кого-то ещё из его пьющей компашки. В прихожей участковый наткнулся на брошенные в впопыхах чемоданы городских. В чемоданах лежала одежда, посуда, косметика, постельное бельё… Всё слишком дорогое, что бы просто так оставить. Это как надо было им испугаться, что они бросили все свои пожитки и налегке улепетнули домой? Зайцев, например, не увидел ни в прихожей, ни в какой-либо другой комнате ничего, способное настолько сильно ужаснуть «продвинутых» уроженцев Донецка. Все, кто побывал здесь раньше и, по их словам, видел чёрта, говорили, что чувствовали, как за ними следит кто-то «невидимый и страшный». Однако Зайцев, сколько ни гулял по самым тёмным и замшелым уголкам этого неприветливого строения, не ощущал ничего и отдалённо похожего на наблюдение. На кухне участковый нашёл побитую Гойденко печку. «Так вот откуда он отдирает кирпичи! — подумал Зайцев, разглядывая торчащую из дырявого остова печную трубу. — Конечно, если сюда кто-то вселится, ему не будет тут лафы. А когда приезжие пугаются его и удирают, Гойденко собирает „улов“ в виде их вещей. Неплохо устроился. Поэтому и не работает!» И у участкового родилась версия о том, что хитрый тракторист, а может и не один, придумал такой вот интересный способ обворовывать наивных городских, а за одно и покойного Гопникова.

Объегоркин сидел в кустах уже битых три часа. За это время он успел, помимо кормления кур и прополки амброзии увидеть, как Гойденко ремонтирует конуру своего дворового пса Мартына, поливает чахлые помидоры и латает крышу курятника. Вовка уже прямо зевал от скуки (заснуть не давали колючие кусты), когда тракторист вдруг озабоченно посмотрел на часы и быстро скрылся в сенях. Спустя минуту подозреваемый вышел. В руке у него был мешок. Заперев избу на ключ и закрыв на задвижку калитку, Гойденко собрался куда-то идти. «Есть!» Не зря проклятущие кусты искололи Объегоркину всю спину! Вовка быстро включил рацию. Вырвавшееся оттуда шипение показалось Объегоркину громом, но тракторист, похоже, ничего не услышал. Проверив прочность калиточного засова, Гойденко повернулся спиной к Вовкиным кустам и быстро пошёл в сторону озера Лазурное.

— Приём! Сергей Петрович, приём! — прошептал Объегоркин в микрофон. — Объект покинул пункт «А»! Начинаю слежку!

— Вас понял! — ответил на другом конце Зайцев. — Докладывайте обстановку!

«Попался! — обрадовался участковый. — Теперь уже никуда тебе, бандюге, не деться!»

Объегоркин хвостом шёл за трактористом. Ему приходилось ложиться и ползти на пузе по пачкающему одежду чистотелу, прятаться за деревьями, то и вовсе сигануть за забор к Фёкле Матвеевне, когда поблизости не оказалось спасительных зарослей, а тракторист внезапно обернулся. Вскоре Вовка понял, что Гойденко направляется не куда-нибудь, а именно в гопниковский особняк. Сообщив об этом Зайцеву, он получил такой ответ:

— Пока в пункт «Б» не заходи. Спрячься во дворе. Как дам команду — выбегай и хватай объект. Только осторожно — он может быть вооружён. Как слышно?

Зайцев уже «записал» тракториста в ряды настоящих преступников и придумал ему оружие.

Объегоркин ответил, что слышно хорошо и залёг в высокую, разросшуюся сурепку.

Зайцев спрятался в прихожей за комодом и видел, как Гойденко осторожно, даже с опаской приоткрыл дверь. Сначала просунул в щель только голову и огляделся. Убедившись, что прихожая пуста, тракторист зашёл внутрь. Увидев громоздившиеся в углу чемоданы, жадина аж в ладоши захлопал от радости. По выражению лица тракториста участковый понял, что приезжих пугал не он, а кто-то из его сообщников, а Гойденко только пришёл забирать свою долю. Поэтому — с мешком. Тракторист подошёл к чемоданам и открыл верхний из них.

— Вовка, давай! — скомандовал Зайцев, выпрыгивая из-за комода.

Услышав команду, Объегоркин вскочил с сырой земли и во весь опор понёсся к дому. Одним махом запрыгнув на крыльцо, Вовка вбежал в прихожую. Увидев перебирающего чужую одежду тракториста, он налетел на него и повалил на пол. Завязалась небольшая борьба. Гойденко вырывался, пытался лягнуть противника. Но Вовка был самбист и не выпускал преступника. Тут же подоспел Зайцев с наручниками, и тракторист был схвачен и закован. Поднявшись с пола, румяный и растрёпанный Объегоркин, обыскал Гойденко. Никакого оружия у него не оказалось — только сигареты и спички. Тракторист непонимающе моргал свинячьими глазками и что-то бормотал. Не слушая бормотания задержанного, Зайцев сказал:

— Ну что, Гойденко, попался?

— Что такое? — возмущался арестованный тракторист. — Почему это вы на меня налетели, побили… Вы что меня повязали, менты позорные? — Гойденко попытался встать, но оковы не пустили.

— Попрошу не грубить, а то врежу, — вежливо предупредил Вовка.

Тракторист ругнулся, но потом замолчал. Зайцев и Объегоркин отвели задержанного в ОПОП. Допросили. Тракторист не пожелал колоться. И назвал версию Зайцева бредом.

— Да нашёл я эти чемоданы! — орал Гойденко. — Не пугаю я никого и не ворую! И сообщников у меня никаких нету! Я за кирпичами пришёл — у меня снова лиса курятник испортила!

Так и не добились от Гойденко признания.

— Ничего, потом расколется, — сказал Зайцев и Объегоркин отвёл тракториста в КПЗ.

Итак, главарь банды был схвачен. Скоро он выдаст сообщников и можно считать, что милиция победила чёрта.

Глава 6. Поп

А лягушинские старушки решили по-своему от чёрта избавиться. И для этой цели пригласили в Верхние Лягуши из Красного попа — отца Иллариона. Поп был колоритный, как в книжках. Толстый, бородатый, в длинной рясе. На шее попа висел большой позолоченный крест. Отец Илларион ходил, помахивая кадилом и окуривая ладаном всё вокруг. А приехал он не один, а с четырьмя помощниками — мальчишками лет тринадцати, тоже обряженными в рясы и с глазами пятидесятилетних дядюшек. Трое были обыкновенные, а четвёртый — рыжий и конопатый с оттопыренными ушами. Вся пятёрка сначала обошла вокруг чёртового дома крёстным ходом, напевая молитвы и расставив на углах иконы святых угодников. К крёстному ходу присоединились все лягушинские старушки и плотник Гаврила Семёныч. Они тоже пели молитвы и несли каждый по свечке. Прежде чем переступить порог, отец Илларион и его помощники долго крестились, говорили особые молитвы и поставили ладанницу на притолоку. Кроме того, отец Илларион нёс икону Божьей Матери, что бы установить её в доме после завершения всех обрядов. Все старушки и плотник остались на улице и ждали, что будет. Первым зашёл поп с иконой, хорошенько окуривая ладаном из кадила всех чертей и бесов. За ним гуськом шли трое обыкновенных мальчишек, а замыкал — рыжий. Лягушинцы на улице прислушивались к тому, что происходит в доме. Сначала было слышно только басовитое, монотонное пение отца Иллариона и писклявые подпевки мальчишек. Но потом какой-то жуткий, леденящий кровь голос прорычал:

— Не выгоните вы меня песенками, аминь, сейчас всех вас посъедаю-ю-ю!!! — и на органе была исполнена какая-то загробная мелодия.

Затем в доме воцарилась гробовая тишина, а минуту спустя, раздался ужасный рёв, сменившийся воплями, топотом и звоном разбитого стекла. И тут же поп и его помощники, наступая на рясы и крича на разные голоса, как ошпаренные выскочили из злополучного дома и разбежались в разные стороны. Но икону всё-таки оставили. Вслед за ними убежали и все лягушинцы. Дьявольский хохот в последний раз огласил мрачный особняк, и всё смолкло.

Всё это видели и слышали участковый Зайцев и его помощник Вовка Объегоркин. И они поняли, что нет в Лягушах никакой банды. Началась уборка озимых. Все пьянчужки заняты на работе в поле. И никто не филонит. Гойденко — в камере. А чёрт появился опять. В тот же день Зайцев выпустил Гойденко — ещё и извиниться перед ним пришлось. А Гойденко, довольный такой, ехидненько так похихикивает!..

А на следующий день икону нашли висящей на ручке двери. Причём к лику Богородицы кто-то водостойким фломастером пририсовал лихие гусарские усы. И под этим всем красовалась приписка: «В чужое жылище соваться низя. Чёрт».

Глава 7. Чёрт победил милицию

В верхнелягушинский ОПОП пришёл тракторист Гойденко. Постучал в кабинет участкового Зайцева.

— Войдите! — послышалось изнутри.

Тракторист зашёл. Самого Зайцева в кабинете не было. Там сидел только его помощник, белобрысый Вовка.

— Здравствуйте! — поздоровался Вовка.

— Привет… — буркнул в ответ Гойденко. — Скажи, а Сергей Петрович скоро будет?

— Не знаю, — пожал плечами Вовка. — Садитесь, подождите пока.

— Ладно… — тракторист сел на малиновый пыльный диванчик, подняв облако пыли.

— А-а-апчхи!! — чихнул Гойденко и мрачно сказал:

— Чего пылищу развели?

— Извините, не в ресторане, — ответил Вовка.

Тракторист насупился: мелюзга всякая, а уже дерзит! Только он хотел обратить на это внимание Вовки, как дверь открылась, и вошёл Зайцев.

— Здрасьте, Сергей Петрович! Вот, к вам посетитель пришёл, как будто давно не виделись! — хихикнул Объегоркин.

Тракторист злобно зыркнул на нахального мальчишку, но промолчал.

Не успел участковый и рта открыть, как Гойденко птичкой спорхнул с диванчика, опять подняв пыль, и подбежал к нему.

— Сергей Петрович, с вами хочет поговорить один замечательный человек! — тихо затараторил тракторист на ухо Зайцеву.

— Какой ещё человек? — фыркнул участковый, недоверчиво косясь на Гойденко.

— На месте увидите! — пропел тракторист. — Приходите завтра в дом Гопникова в 7 утра!

— В дом Гопникова? — поддельно удивился Зайцев. — Так он же заброшен… — а сам подумал: «Ага! Павел Кузьмич сам решил сдать своих дружков! Ну и прищучу же я их!»

— Ну и что? — Гойденко старался говорить сахарным, зазывающим голоском. — Приходите, Сергей Петрович! Если вы не придёте, то очень обидите этого замечательного человека!

— Это что — свидетели Иеговы? — насмешливо спросил Объегоркин. — Вступили в секту, Павел Кузьмич?

Тракторист смерил Вовку презрительным взглядом и хотел сказать: «Не твоего ума дело, сопля зелёная!». Но раздумал, не желая снова бросить на себя подозрение в том, что он связан с «чёртом» и ворует чужие вещи. А ограничился только такими словами:

— Там у них — выставка какая-то…

«Ах, выставка! — подумал Зайцев, делая вид, что крайне заинтересован. — Уж я предоставлю им павильончик! „Кутузка“ под названием!»

Сказав ещё что-то, Гойденко удалился. Участковый специально его отпустил, что бы завтра накрыть всю шайку. Пускай этот вахлак думает, что его уже ни в чём не подозревают!

— А Гойденко не такой уж и дурак, — сказал Вовка. — Но, хитрый. Прикидывается, а сам — ух!

— Вот я и хочу разузнать, какой там «ух», — сказал Зайцев. — Не думай, что я просто так клюнул. Меня, вон, Соболев опять в Красное вызывает. Хочет снова нагоняй устроить. А я узнаю всё про Гойденковскую банду и вместо оправданий попрошу Соболева дать мне подкрепление.

— Сергей Петрович, а вы чёрта не боитесь? — спросил вдруг Вовка.

— Какого тебе ещё чёрта? — удивился Зайцев. — Ты что, до сих пор в чёрта веришь?

— Все верят… — потупился Объегоркин. — Вон, попа вызывали…

— Да, все… бабки с дедками! — съехидничал Зайцев. — А мы — милиция. Нам такого не позволено. Мы разбираться должны и уличать виновных, а не верить в какого-то средневекового чёрта!

— Вы пойдёте, а мне что делать? — спросил Вовка.

— Ты держи связь, — сказал Зайцев.

— А можно, я — с вами? А вдруг их там много будет? Вдруг они решили вас просто — того? — Объегоркин провёл большим пальцем по шее, будто отрезал себе голову.

— Да нет, не думаю, что бы они были прямо такие урки. — возразил Зайцев, вертя в руках коротенький тупой карандашик. — Просто мелкие жулики. И не из лягушинцев. У нас преступников нет… Только Гойденко иногда куролесит…

Так, или иначе, но на следующий день ровно в семь часов утра Зайцев пошёл к дому Гопникова. Немножко покрутился по заросшему чертополохом и сурепкой двору. Погодка стояла — чудо. На одичавших яблонях весело пели птички. Бабочки порхали над васильками. Веяло утренней свежестью. Где-то высоко-высоко в голубом небе, пронизанном солнечными лучами, выводил заливистые рулады жаворонок. Послушав немного этого птичьего виртуоза, участковый зашёл в дом. В прихожей было сыро и зябко. Зайцев аж съёжился и недовольно пробормотал:

— Фу, ну и сырость!

Его уже ждали. Гойденко и ещё один какой-то совершенно незнакомый участковому человек.

— Здравствуйте, Сергей Петрович! — как можно вежливее поздоровался тракторист. — Спасибо за то, что вы не отказались прийти.

Незнакомый же ничего не сказал. Только кивнул головой.

— Здравствуйте, коль не шутите… — бестолково сказал Зайцев обоим, а потом обратился к незнакомому:

— А вы кто такой? Я уж точно знаю, что в Верхних Лягушах вы не прописаны.

В ответ на такое не очень вежливое обращение незнакомый улыбнулся по-голливудски и мягко сказал:

— Сергей Петрович, я — ваш хороший друг. Если вы согласитесь выполнить одну мою малюсенькую просьбу, то получите всё, что захотите. Всё: деньги, жильё в городе — всё самое лучшее. Только для этого вам нужно стать моим другом.

«Жульё. Взятку предлагает за то, что бы я его не трогал! Ну, берегись, мазурик!»

— Знаете, что? Тамбовский волк вам друг! — сухо и без обиняков отрезал участковый. — И вообще, надоело мне с вами цацкаться! — Зайцев вытащил пистолет. — Гражданин, пройдёмте в отделение. Вы задержаны. И ты, Гойденко, тоже.

Незнакомый и глазом не моргнул. Только сделал какое-то неуловимо быстрое движение, и пистолет участкового оказался у него.

— Теперь я могу в вас выстрелить, — спокойно сказал незнакомый — Надеюсь, больше не будет сюрпризов?

Обескураженный участковый невесело уставился в пол.

— Не-а… — промычал он в ответ. — Если хотите меня убить — пожалуйста.

— Убить — не хочу. Хотя мог бы, — покачал головой незнакомый. — Но не для этого я вас сюда позвал.

— А для чего же ещё? — хмуро пошутил Зайцев.

— Дело есть, — просто ответил незнакомый. — У меня к вам очень важное дело, — он поднял руку и показал на Зайцева пальцем.

— Жу… — начал, было, участковый, но собеседник перебил его.

— Вы не подумайте — всё честно и законно, никакого криминала, бандитизма и тому подобного.

— Ладно… — понуро буркнул Зайцев. — Мне ещё жизнь дорога. Так что там у вас за дело? — из неустрашимого охотника за правонарушителями участковый уже начал превращаться в робкую пассивную жертву.

На лице незнакомого появилась самодовольная улыбка победителя.

— Сразу бы так, — сказал он. — А вы ещё этот пистолет притарабанили…

Незнакомый повертел в руках табельный «ТТ» Зайцева. Вытащил обойму и посмотрел, сколько в ней патронов.

— Запасливый, однако… — усмехнулся он, убедившись, что обойма полна. — Вы ожидали перестрелки?

И незнакомый глянул на участкового так по-отечески снисходительно, словно говоря: «Дурак ты!»

— Я всегда ношу с собой заряженный пистолет, — холодно ответил Зайцев, делая вид, что не заметил дерзкой насмешки в тоне и взгляде собеседника.

— Похвально, — кивнул незнакомый. С треском засунув обойму обратно, он положил «ТТ» на заплесневелый от постоянной сырости комод.

Участковый попытался улыбнуться. Ох, до чего же жалкая получилась улыбочка! Словно титаническим усилием выдавленная! Превращение из удава в кролика завершилось. Зайцев поддался собеседнику и теперь думал, как бы выпутаться из этой истории с наименьшими потерями для себя самого. Об аресте жуликов он уже и не мечтал.

— Ну, какое там у вас ко мне дело-то? — нетерпеливо спросил участковый.

— Не нукай, не запрягал… — хихикнул визави, но не по-злодейски, а даже весело.

— Да! — подхалимски поддакнул бесцельно топтавшийся в сторонке тракторист.

Незнакомый нахмурил брови.

— Ты ещё здесь? — бросил он через плечо. — А ну, Гойденко, попрошу вас покинуть аудиенц-зал.

Этот жулик ещё и острит! Зайцев аж рычал от злости, слыша очередную подобную шуточку. Но, увы, поделать ничего не мог.

— Угу… — невесело согласился Гойденко и поплёлся прочь.

Вовка Объегоркин, как приказал ему начальник, сидел в ОПОПе и с нетерпением ждал, когда же, наконец, Зайцев выйдет на связь. Сначала поклацал немножко в свой тетрис, но, от волнения настроил циклопические козюзи. Засыпавшись ими под завязку и проиграв, Вовка забросил игрушку и стал составлять пробный план проверок пивной «Кафе „Мороженое“» и проработок деревенских лодырей и пьяниц. Но и это дело не клеилось. План выходил корявым и Объегоркин отправил его в корзину для бумаг. Посидел немножко, глазея на настенный календарь с изображением весёлой доярки с упитанной коровой и надписью: «Наш колхоз — миллионер!». Календарь-то был на тысяча девятьсот восемьдесят пятый год, а висел до сих пор только для того, что бы заслонять дыру на обоях. Но мысли всё равно возвращались к тому, что бы самому выйти на связь с Зайцевым, что было категорически запрещено. Что бы хоть что-нибудь делать, Вовка принялся проверять крысоловки. Крысы постоянно забегали, изгрызали документы, но в крысоловку не попадалось ни штуки — слишком умные были. Крысоловки, как всегда, оказались пусты. Вовка вздохнул и снова уселся за стол. Но тут в дверь постучали. «Кто бы это мог быть?» — удивился Объегоркин и крикнул:

— Войдите!

Расшатанная жёлтенькая дверь из спрессованных опилок, тоскливо застонав о своём каком-то горе, распахнулась, и в кабинет вошли несколько человек.

— Э-э, здравствуйте… — неуверенно сказал один из вошедших, такой молодцеватый и поджарый, но уже седой и лысоватый дяденька в поношенных синих джинсах и клетчатой ковбойке.

«Только шляпы не хватает… Да и коня тоже… — заметил про себя Вовка. — А так — сразу на Дикий Запад…»

— Здравствуйте, — поздоровался Объегоркин. И тут же, обеспокоено:

— Что-то случилось?

— Меня зовут Сомовский Илья Владимирович! — сразу, сходу представился дяденька в ковбойке и протянул Объегоркину руку.

Вовка пожал эту руку и назвал свою фамилию, добавив, что он — помощник участкового, а сам участковый придёт чуть позже.

— Да нам, в принципе, и вас достаточно, — сказал Сомовский. — Вы слыхали когда-нибудь про детектирование эктоплазмы?

Конечно же, Вовка отродясь не слыхивал таких заумных вещей. Поэтому вперил в гостя изумлённые глаза и тихо признался:

— Н-нет, милиция этим не занимается… А что это, если не секрет?

— Юноша интересуется наукой? — одобрительно заметил Сомовский.

— Ага, — кивнул Объегоркин.

Вовка не сразу увидел, что все гости стоят, а один из них, паренёк лет 16-и, мнётся где-то в углу и изредка поглядывает на доярку на календаре и на её корову. Раз даже чуть в крысоловку не наступил…

— Да вы садитесь, — предложил Объегоркин и показал на малиновый диванчик. — А не хотите на диван — тут стульев много…

— Спасибо, — сказал за всех Сомовский.

Гости разместились, где хотели. Двое развалились на диванчике, высокая и худенькая девушка с коротенькой косичкой села в зелёное кресло, а паренёк примостился на табурете. Сомовский же взял стул, придвинул его к столу Объегоркина и, усевшись на стул верхом, продолжил рассказ про эктоплазму. Из этого рассказа Вовка узнал, что привидение с точки зрения науки под названием «метафизика» это и есть сгусток той самой эктоплазмы, обладающий интеллектом и способный проходить сквозь стенки, двигать мебель, внезапно появляться и исчезать. Ещё привидение может играть на пианино, оставлять следы на лестнице и даже кого-то убить. Также Вовка узнал, как можно распознать дом с привидениями и как следует на привидений охотиться.

— Привидение можно сфотографировать, — говорил Сомовский, — снять на видео, и даже запечатлеть на инфракрасную камеру. Привидение холоднее воздуха и будет выглядеть светлым пятном.

Вовка внимательно слушал и кивал, хотя и плохо знал, что это такое — инфракрасная камера.

Когда Сомовский закончил знакомить его с метафизикой, Объегоркин сказал:

— Это всё очень интересно, но боюсь, что у нас тут и это, как его, «дитюхтировать» нечего…

— Не «дитюхтировать», «детектировать», — поправил Сомовский. — А вот насчёт «нечего» вы, молодой человек, ошибаетесь. У вас тут есть домик номер тринадцать. И я бы хотел, что бы вы нам его показали.

— Хорошо, — согласился Вовка. — Только там нет привидений. Там — чёрт. А Сергей Петрович считает, что — жулики.

Объегоркин рассказал Сомовскому, как добраться до особняка Гопникова. Сам не поехал. Остался ждать Зайцева.

Участковый вскоре вернулся. Не дав ему даже присесть, Вовка Объегоркин подскочил и начал задавать вопросы.

— Ну что, Сергей Петрович, что там было? — выпалил он, глядя на начальника горящими любопытством глазами.

— Опять этот Гойденко с жульём связался! — буркнул Зайцев. — Где он только их находит? Вообще уже! Взятку мне дать хотели, что бы я водку здесь продавать разрешил! Кукиш им! — участковый скрутил две увесистые дули. — Выгнал всех из деревни, а Гойденко сказал, если выкинет ещё что-нибудь — на 15 суток посажу!

— Правильно! — обрадовался Вовка. — Так им и надо! Ишь чего захотели — водку продавать! А Гойденко: «Замечательный человек, замечательный человек»!

— Да-а-а-а… — устало протянул Зайцев. — «В греческом зале, в греческом зале — мышь белая»… Гойденко у нас вообще, птица синяя. Во всей деревне только он один дисциплину портит! Мало ли с кем он ещё свяжется!

— С чёртом!

— Опять ты — за чёрта! — рассердился участковый. — Сколько раз повторять — нету чёрта!

— Ну, нету, нету! — обиделся Объегоркин. — Что мне уже и пошутить нельзя? Там, вон, приехали, какие-то из города! Чёрта искать. Так мне и сказали: какую-то «эктоплазьму» дидиктировать будут!

— «Эктоплазьму»? А это ещё что такое? — удивился Зайцев.

— А я сам не знаю, — пожал плечами Вовка. — Только городские сказали, что из этой самой «эктоплазьмы» все черти и привидения сделаны!

Глава 8. Хихикающий стул

Экспедиция состояла из пяти человек. Руководителем был кандидат физических наук и заядлый «охотник за привидениями» Сомовский (кстати, давний друг Михаила Германовича Лаптева). Так же в составе были: девушка Марина, считавшая себя медиумом, электронщик Баркасов, которому принадлежало такое важное изобретение, как детектор эктоплазмы, контактёр по фамилии Бежих и новенький — 16-и летний Лёшка. В Верхние Лягуши они приехали на собственном микроавтобусе «Газель». После визита к участковому, не теряя даром время, «охотники» «с места в карьер» рванули по указанному Объегоркиным адресу. Во двор особняка заезжать не стали: слишком уж много было там всяких колдобин. Оставив машину на довольно укатанной грунтовой дороге, они пошли по тропиночке, чуть заметной среди каких-то кустов и трав.

Первую вылазку на «объект» решили совершить немедленно. В «арсенале» экспедиции имелись все необходимые для призрачной охоты вещи: фотоаппарат, видеокамера, инфракрасная камера, магнитофон и, конечно же, хвалёный, но пока ещё не запатентованный детектор эктоплазмы.

Поднявшись по ступенькам, Сомовский взялся за ручку и потянул дверь на себя. Вдруг что-то затрещало, заскрипело, и дверь, оторвавшись от петель, начала заваливаться вперёд. «Охотники» едва успели отскочить в стороны, как дурацкая дверь с глухим стуком рухнула на крыльцо и разлетелась в щепки.

— Гнилая… — буркнул Сомовский.

— Активность эктоплазмы не обнаружена, — сообщил Баркасов, водя из стороны в сторону своим изобретением.

Сомовский дал знак идти дальше, и экспедиция зашла в прихожую. Там было темно и пахло сыростью. На голове каждого из «охотников», кроме медиума Марины, была шахтёрская каска с фонариком. Марине же каска мешала улавливать психические волны призраков. И вот, освещая себе путь лучами шахтёрских фонариков, члены экспедиции отправились вглубь дома. Ничего не происходило. Во всех комнатах было одинаково сыро и холодно, с потолка капала вода, а детектор показывал полное отсутствие эктоплазмы.

— А! Вон там! Я что-то увидел! — вдруг крикнул Лёшка.

Остальные вздрогнули и обернулись на крик. Вдоль стены в угол шмыгнула какая-то тень. Все быстренько направили туда свои фонари. Захваченная в круг света, в углу дрожала рыжая лисица.

— Это — лиса, — сказал Бежих.

— Обычная, — добавил Баркасов, нацелив на бедное животное детектор.

— Идёмте дальше! — сказал Сомовский.

— Кыш! — рассердившись, крикнул Лёшка и гулко топнул ногой о каменный пол. Перепуганная лисица нырнула в темноту.

Послышался жиденький смешок Бежиха.

— Не смейтесь, — обиделся Лёшка. — Я же…

— Ну да, да — первая экспедиция, — продолжая посмеиваться, перебил Бежих.

— Потише там! — прикрикнул на ссорящихся Сомовский. — Привидения не любят шум.

Лёшка насупился. «Охотники за привидениями» отправились дальше, обходя комнату за комнатой. У Лёшки на поясе висел портативный магнитофон для записи призрачных звуков. В магнитофон был вмонтирован радиоприёмник. И вот этот радиоприёмник вдруг ни с того ни с сего включился и, усиливаемая многократным эхом, по дому разнеслась популярная песенка «Боби-Боба».

— Лёшка! — рассвирепел Сомовский. — А ну-ка, выключи эти хиты! Тут тебе не дискотека!

— Да я не включал! Она сама! — хныкал Лёшка, тыкая в кнопку «выкл.».

Но приёмник не выключался. «Боби-Боба» заиграла ещё громче.

— Лёшка! — сердито сказал руководитель. — Больше никуда с нами не поедешь, хулиган!

— Да он сам! — ныл Лёшка. — Я никак не могу его выключить!

Медиум Марина взялась обеими руками за голову, пытаясь определить, присутствуют ли в комнате привидения. Баркасов потрясал детектором эктоплазмы, но стрелка стояла на нуле. Лёшка, наверное, уже раз 15 нажал «выкл.», но тщетно. Приёмник играл громче и громче. «Боби-Боба» закончилась, и вместо неё заиграл «Раммштайн».

Песня «Ду хаст», словно львиный рык, терзала уши. Сомовский кипел и что-то кричал Лёшке, а Бежих ехидно посмеивался. Сквозь оглушительный рёв «Раммштайна» донёсся ещё чей-то смех и какие-то невнятные слова. Вдруг стрелка детектора эктоплазмы соскочила с нуля и завертелась, как бешеная. На приборе разок мигнула лампочка «Опасность», но потом всё стихло.

— Илья Владимирович! — сказал Баркасов, крутя ручки на своём приборе. — Здесь что-то было, да сильное! Призрак, наверное, седьмого уровня… Да пропал куда-то…

Сомовский отвлёкся от Лёшки и уставился на электронщика.

— Где он был? — осведомился руководитель.

Баркасов неопределённо указал перед собой.

Остальные «охотники» тоже посмотрели туда, но увидели лишь старую мебель. Марина пыталась поговорить с привидением и просила его показаться. Но дух, кажется, не слышал, или не слушал. Лёшка никак не мог выключить свой приёмник. Он уже хотел, было хватить радио об пол, но вдруг оно замолчало.

— Ну, наконец-то! — жёлчно фыркнул Бежих.

Сомовский натянул единственные в группе инфракрасные очки и пытался увидеть потусторонние существа через них. Лёшка напугано озирался по сторонам. И вдруг заметил движение в углу.

— Призрак! — выкрикнул подросток.

Словно по команде, все обернулись туда, куда показывал Лёшка. В углу ничего не было. Кроме растрёпанной метёлки.

— Ух, и надоели мне твои шуточки! — проворчал Сомовский. — Это же — серьёзное дело!

— Но там действительно что-то было! — не унимался Лёшка. — И это была не метла!

— Годзилла! — в который раз съязвил Бежих. — Что же ещё?

Лёшка наткнулся на стул и чуть не упал. Пробормотав под нос: «Блин!», он взял сей предмет мебели за спинку, и отодвинул с дороги. Но стул, методично, с хорошей долей упрямства переехал обратно, где стоял. Лёшка не на шутку испугался. Однако сообщать об этом не стал: Сомовский опять подумает, что это он хулиганит, и, чего доброго, выгонит хулигана из группы. Вместо этого Лёшка снова передвинул стул, но в другую сторону. Подержал его немного на месте, а потом отпустил. Стул не подавал признаков жизни. Лёшка осторожно отошёл. А стул на этот раз не переехал, а взвился в воздух и прямо прыгнул на место, громко стукнувшись об пол своими ножками. Этот стук, разнесенный эхом по всем комнатам, предательски заставил всю экспедицию сбежаться на него. К тому же Лёшка ещё и вскрикнул.

— Ох, и шумный ты, Лёшка! — устало вздохнул Сомовский. — Осторожнее надо ходить. Видишь — стул?

Лёшка глупо кивнул, начиная потихоньку оправляться от испуга.

— Это он специально его кинул! — выплюнул Бежих.

— Да ладно тебе паренька хулить, — укорил контактёра Сомовский.

С этими словами руководитель взял стул и передвинул его снова. Лёшка ожидал, что стул не преминёт вернуться назад. Но не тут-то было: проклятая деревяшка покорно стояла на месте и даже не думала куда-либо двигаться. «Поджидаешь, когда я останусь с тобой один на один? — зло подумал Лёшка, смерив стул испепеляющим взглядом. — Не дождёшься!» Лёшка демонстративно повернулся к стулу спиной и первым отошёл от него в сторону. Других «охотников» стул интересовал меньше всего.

Они уже забыли о нём и разглядывали более интересные, на их взгляд, предметы. Лёшка тоже принялся, было, разглядывать печку, но всё-таки украдкой оглянулся на своего недавнего знакомца. Стул стоял там же, где его поставил Сомовский. Но стоило ему лишь попасть в поле зрения Лёшки, как этот наглый предатель медленно поднялся сантиметров на 15 от пола и на этой высоте завис. А потом пролетел по воздуху и опустился аккурат на то же место, где стоял с начала времён. Да ещё и хихикнул. Ещё жёлчнее, чем Бежих. Гаденькие мурашки закишели по Лёшкиной спине. Однако он мужественно решил не обращать внимания на каверзы стула (чем же он, интересно, хихикнул-то?) и продолжил осматривать печку. Больше — для стула, чем из интереса.

Баркасов любую попавшуюся ему на пути вещь проверял детектором. Проверил и «призрачный» стул. Однако хитрец не пожелал раскрывать своей потусторонней сущности. Стрелка не сдвинулась с нуля ни на миллиметр.

Глава 9. Явление Чёрта

В прихожей Марина наткнулась на крышку погреба. Крышка была закрыта, но замок снят и валялся рядом. Девушка предложила товарищам исследовать подвал, так как в подвалах часто бывают привидения. Лёшка откинул крышку. Из чёрного провала пахнуло плесенью. Луч света Лёшкиного фонаря вырвал из темноты замшелые ступеньки и кусочек сырой стены. «Охотники» спустились вниз и оказались в большом погребе. Вдоль стен погреба тянулись полки, забитые какими-то банками, склянками и зелёными бутылками. На вбитых в кирпичи гвоздях висел давно пропавший от сырости укроп и такой же хрен. В банках оказались закрытые огурцы, помидоры и даже попалась одна трёхлитровка с арбузом. О годности сих припасов к употреблению судить было сложновато. Но никто ничего не взял. В другом конце погреба была дверь. Деревянная, прогнившая. Запертая на увесистый амбарный замок.

— Надо её открыть, — сказал Сомовский.

На одной из полок Лёшка нашёл ржавоватую железяку, похожую на отмычку.

— Сейчас — я! — выкрикнул он, подбегая к двери с находкой в руках.

Лёшка засунул отмычку в «ухо» замка и давай крутить, как Никулин в «Операции „Ы“».

— Да что же ты делаешь? — оборвал его Бежих. Контактёр забрал у Лёшки железяку и только хотел сбить замок, как на ступеньках послышались шаги.

— Не лазайте, где вас не просят-у-у-у! Или я вас съем! У-у-у-у-у! — завыл кто-то пропитым и прокуренным тенорком.

Марина сразу же попыталась сказать привидению, что они не тронут ни его, ни припасов в погребе, а только хотят узнать, почему оно пугает людей.

— Мы вам поможем! — говорила Марина.

— Нет, вы — пища! — нагло ответил призрак.

По ступенькам спускалось нечто белое, похожее на человека в белой простыне. Оно махало своими белыми «крыльями». Тут-то «охотники» поняли, что «привидение» было не настоящее. Сомовского охватила досада. Но надо было довести дело до конца и разоблачить самозванца.

— Попался, — сказал руководитель. — А ну-ка, схватим этого голубчика.

«Охотники» бросились на фальшивого «призрака».

— Не уйдёшь! — крикнул Баркасов. — Нечего людей дурить! Ух, я тебе и наваляю!

«Привидение» поспешило наверх, но поскользнулось на мху, покрывавшем ступеньки, и кубарем покатилось вниз, чуть не сбив с ног своих преследователей. Возмутитель спокойствия скатился на пол и забарахтался, хныча от боли. Лёшка подошёл к нему и сдёрнул простыню. Сомовский направил на гостя свой фонарь. Все увидели низенького и толстенького человечка. Лысеющего и небритого. На нём были грязноватые шаровары с пузырями на коленках и перепачканная машинным маслом тельняшка. Он закрывался обеими руками, пытаясь спрятать лицо.

— Ну что, супостат, колись! — обратился к нему Баркасов.

— Говори, говори! — проворчала Марина. — Нечего людей дурачить!

Но человечек молчал. Несколько раз пытался убежать наверх, но Баркасов с Бежихом отрезали для него этот путь.

— Слушайте, может, он — дикий? — пошутил электронщик.

— Тарзан… — хихикнул Бежих. — Слушайте, может, сдадим его участковому?

— Конечно, — безапелляционно заявил Сомовский. — А зачем же мы его поймали тогда?

Человечек пискнул что-то похожее на «Не надо» но его никто не собирался слушать. Баркасов и Лёшка ухватили пришельца под локотки.

— Простыню не забудьте, — сказал Сомовский, поднимая с пола этот импровизированный «костюм» призрака. — Доказательство.

Только разоблачители собрались тащить пойманного по ступенькам, как вдруг что-то случилось. Стрелка детектора эктоплазмы, который теперь несла Марина, вдруг зашкалила. Прибор задрожал у неё в руках, нагрелся и из него пошёл дымок. Девушка пронзительно вскрикнула и выронила детектор, потому что его рукоятка обожгла ей руку. По угрюмому подвалу разнёсся страшный хохот. «Охотники» остановились и завертели головами, выискивая в темноте того, кто его издавал. Разбитый детектор дымился на полу у ног оторопевшей Марины. С перепуга Баркасов и Лёшка забыли про пойманного нарушителя, а он не медлил, и уже где-то скрылся.

— Покиньте мой дом, презренные смертные, а то попадёте мне на обед!!! — прорычали где-то рядом с так и не открытой деревянной дверью.

— Ты кто? — спросил Лёшка.

Он смотрел прямо на ту дверь, но возле неё никого не было, хотя голос доносился именно оттуда.

— Я — чёр-р-рт!! — ответил невидимка.

Баркасов принялся щёлкать своим фотоаппаратом. Марина пыталась уговорить «чёрта» успокоиться, а Сомовский снимал на инфракрасную камеру. И тут чёрт решил показаться. И был ужасен в обличии своём.

— Боже милосердный! — выдохнул Сомовский, роняя на ходу инфракрасную камеру.

«Охотники» заметались по погребу в попытке убежать. Паника завладела даже невозмутимым Баркасовым. На бегу Бежих столкнулся с Лёшкой, и они оба повалились на пол. Чёрт хохотал и сбрасывал с полок банки. Они разбивались в дребезги, наполняя погреб грохотом. На силу «охотники» выцарапались из подвала наверх. Спотыкаясь на ходу, выскочили на улицу и уехали подальше на своей «Газели».

Почему же они так испугались того, что искали? Не подумайте, что это были новички, или профаны. Их уже неоднократно вызывали в разные дома, что бы поймать привидение. Но каждый раз «охотникам» приходилось просто разоблачать фальшивку. В одном доме оказалось слишком много мышей. Грызуны бегали и шуршали в стенах, заставив не больно храбрых хозяев уверовать в несуществующего призрака. В другом — водопровод выходил в бурную речку. Из-за сильного течения трубы тряслись и громко гудели. А хозяева подумали, что это — привидение не даёт им спать. В третьем доме будильник, звоня по утрам, создавал настолько сильный резонанс, что от него дрожала вся спальня. А в четвёртом доме — и того проще. Обделённый в завещании наследник хотел заграбастать себе всё имущество, распугав своих наивных родственников. Так и вышло, что «охотники», чьей работой было вылавливать порождения эктоплазмы, за всю свою «карьеру» так и не видели ни одного настоящего призрака.

Как только «охотники» сбежали, в подвале появился человек. Одет он был ярко, вызывающе: в цветастую «гавайскую» рубашку и в белые брюки. В правой руке человек держал фонарик.

— Вот так надо пугать, салага, — довольно ухмыльнулся он.

«Салага» — человечек в запачканной тельняшке, подняв с пола простыню, хихикнул.

— Да уж, кричали громко и бежали быстро, — ответил он. — Вы, вообще, суперски пугаете.

— А вот эту дверь надо бы заделать, — кивнул «призрак» на деревянную дверцу в глубине подвала.

— А как же я пройду-то? — опешил человечек в тельняшке.

— А тебе совсем не нужно туда проходить, — фыркнул «призрак».

— Ну, ты же обещал… — заныл обладатель простыни.

— Так, цыц! — отрезал «призрак» (или чёрт?) и поднял разбитый детектор эктоплазмы. — Любопытный прибор… — пробормотал он сам с собой, а человечку сказал:

— И завтра ты, как штык, с кирпичами и цементом, с утра явился! Понял?

— Ну, почему я должен всегда всё делать? — возмутился человечек в тельняшке.

— По кочану! — отрезал цветастый «призрак», разглядывая остатки детектора.

— Угу, — хмуро хмыкнул человечек, переминая простыню ручками, — Хорошо.

— Тебе полезно работать, — заметил «призрак», покосившись одним глазом на своего визави. — Во, какое пузо отрастил. Хуже свиньи…

— Ну, вы уж полегче, — буркнул тот, глянув на своё брюшко. — Это не пузо, а животик. Животик у всех есть!

— Животик! — недовольно поморщился «призрак». — Если я сказал: завтра, с цементом, — значит выполняй, понял? Вопросы есть?

— Не хочу!..

— Вопросов нет, — отрезал «призрак» и удалился.

Глава 10. Исчезновение Вовки

Как вы уже знаете, на месте «находки для шпионов», злополучной «Наташеньки», теперь была 21-ая воинская часть, простая и обыкновенная, безо всяких дурацких секретов. Каждый день по её территории маршировали загремевшие в армию мальчишки, а строгие сержанты отдавали им разные приказы. Иногда солдаты приходили в Лягуши за молоком и маслом. А, приходя, рассказывали разные байки. Страшилки в основном. Чаще всего о том, как видели, что из комендатуры по ночам вылазят лешие и черти, идут в сторону деревни, и затемно, до рассвета, возвращаются назад.

А накануне в части случилась беда. Однажды ночью из третьей казармы невесть куда пропал один солдатик. Вечером бедняга лёг спать, а утром его кровать нашли пустой. Командование части уже проводило расследование, пытаясь выяснить причину таинственного исчезновения рядового, но всё — напрасно, козлу под хвост. Единственной рабочей версией было, как всегда, «Дезертировал», но и её быстро отмели. На дворе уже стоял октябрь. Дни ещё были тёплые, но по ночам случались и заморозки. А рядовой не взял с собой даже носки. Вся его одежда осталась на месте. И документы — тоже. Шутка ли — в середине осени дезертировать из армии в одних трусах?

Вообще, третья казарма всегда пользовалась недоброй славой. Даже раньше, ещё до пропажи того горемыки, солдаты боялись в ней спать. Каждую ночь из-под пола слышались стуки и скрежет. Часто видели, как в темноте по казарме шныряют какие-то карлики, а то и вовсе — зубастые монстры. По словам её обитателей, они вылезают откуда-то из-под вешалок для одежды и бесшумно ходят из стороны в сторону, а то и выходят на улицу. А раз вообще странная история приключилась. Среди ночи одному рядовому свет включить приспичило. И увидел он «ничью тень, которая сама ходила», а потом «сбежала в щёлку под дверью». Это же надо было ещё такое придумать! Просто, когда в телепрограмме, под названием кинофильма, стоит «ХХХ», то бишь, запрещено смотреть до двадцати одного года, не нужно его включать, если тебе всего семнадцать. На психику плохо влияет.

В третьей казарме ночные гости появлялись даже чаще, чем в комендатуре. Солдаты жаловались командующему, но это всё равно, что жаловаться на чёрта в милицию. После очередной такой жалобы подполковник Окунев отправил на гауптвахту целую роту.

Но после того как произошло ЧП, Окунев закрыл злополучную казарму на большой замок и запретил кому-либо под каким-либо предлогом заходить внутрь. Обитателей её распределили по двум другим. Спать им пришлось, на чём придётся: от жёстких, неудобных топчанов с заусеницами и скабками, до спальных мешков прямо на полу.

Но и это был не выход. Ведь надо же искать пропавшего-то! Тем более что папа у него — полковник. И если он узнает, что в армии с его сыном произошла такая вот беда, Окуневу придётся не сладко. И подполковник думал-думал, и решил пригласить милицию. Пошёл в Верхние Лягуши, к участковому.

Зайцев был в селе Красном по вызову Соболева. И на посту в ОПОПе остался один Объегоркин. Подполковник Окунев всё рассказал Вовке. Помощник участкового прекрасно знал, что в армии есть свои следователи, в чьей компетенции разбирать такие дела, но Вовка был храбрец и мечтал о подвигах. Поэтому он сдуру согласился. Достав из ящика стола пистолет, Объегоркин затолкал в него полную обойму и вместе с Окуневым отправился в часть.

Как настоящий сыщик, Вовка первым делом взял отпечатки пальцев у всех, кто когда-либо входил в третью казарму. На это нехитрое дело Объегоркин убил почти полдня. Потом Окунев пустил милиционера внутрь. И другие полдня ушло на то, что бы исследовать казарму. Сначала Вовка ничего не нашёл. Только под вечер, когда уже стемнело, Объегоркин наткнулся на кое-что интересное. Под вешалками для одежды новый линолеум был аккуратно вырезан прямоугольником. Резали чем-то очень острым. Разрез — тонюсенький, почти незаметный. Вовка взял перочинный ножик и подцепил им этот прямоугольник. Он легко отодрался. Под новым линолеумом оказался очень старый и сильно вытертый. Присмотревшись, Объегоркин понял, что и старый линолеум вырезан точно так же. Подцепив ножиком, Вовка вытащил и второй кусок. А под ним была дыра. Чёрная и очень похожая на вход в какое-то подземелье.

— У вас тут что — погреб? — спросил Вовка.

Солдаты отрицательно качали головами. Действительно, какой может быть погреб в казарме?!

— Нужно в него слазить, — сказал Объегоркин. — И проверить, куда он ведёт. Они точно отсюда вылезали?

Вовка имел в виду карликов, которые бродили здесь по ночам.

— Да, именно, отсюда, отсюда, — подтвердили те из солдат, кому приходилось лицезреть странных визитёров собственными глазами.

Подполковник Окунев подошёл и заглянул в дыру.

— Странно… — подполковник почесал затылок. — Сколько лет уже тут служу… — Барсуков! — крикнул он одному из рядовых.

— Я! — вперёд вышел высокий худой парнишка с веснушками на носу.

— Барсуков, — сказал Окунев, — принеси-ка фонарик.

— Есть! — по-солдатски отчеканил Барсуков и строевым шагом вышел на улицу.

Спустя несколько минут он вернулся с большим геологическим фонарём. Подполковник взял фонарь и посветил в дыру. Из густой чернильной мглы вынырнули серые бетонные ступеньки, ведущие куда-то вниз.

— Да это настоящий подземный ход! — выдохнул Объегоркин. — Точно, надо слазить!

Подполковник секунду колебался, а потом сказал:

— Вот что, берите Барсукова и смотрите, через… э-э-э… — Окунев посмотрел на часы. — Десять минут, возвращайтесь, независимо от того, найдёте вы что-либо, или нет. Рекогносцировка всегда требует осторожности.

Барсуков, видимо, чуть струсил: побелел маленько и в лице слегка изменился. Но ничего не сказал и молча пошёл вниз, вслед за Вовкой.

Кружок света геологического фонаря уменьшался, тускнел и растворялся в темноте по мере того, как милиционер и рядовой Барсуков спускались в таинственное подземелье. Подполковник немножко нервничал, глядя вслед удаляющемуся мерцанию. Вот оно скрылось совсем.

Минуты шли, а разведчики всё не появлялись. Окунев обеспокоено поглядывал на часы: Барсуков и Объегоркин задерживались на шесть минут.

— Ну, чего вы там застряли? — бубнил он себе под нос. — Где вы там?!

Вдруг из дыры раздались какие-то вопли и топот бегущих ног. Эти тревожные звуки приближались, делаясь громче и громче. На подполковника напала оторопь. Не помня себя, подлетел он к гадкой дыре и в сердцах заорал, пуская петухи:

— Барсуков!!! Что там?!! Что случилось?!!

Крики Окунева эхом раздались во тьме подземелья. И тут же выскочил взмыленный, белый, как мел, Барсуков. Обеими руками хватаясь за подполковника, он плакал и буровил какую-то чушь. От бедняги так и не добились вразумительного ответа. После своей короткой экспедиции он вернулся слегка забацанный. А вот милиционер не вернулся вообще. Пропал.

Окунев три дня думал, что делать дальше. Двое пропавших, один — сумасшедший… Хорошо же он разобрался. Подполковник приходился зятем генералу. Связавшись с тестем, он объяснил ему, в чём дело. А, узнав, что за подобное самоуправство светит трибунал, упросил родственника дать разрешение на эвакуацию всей части. Генерал не стал «выносить сор из избы». И буквально за день двадцать первой воинской части не стало. Приехали машины и в срочном порядке увезли всех солдат и имущество части.

Глава 11. Зайцев ищет Объегоркина

Сергей Петрович пробыл в Красном на четыре дня больше, чем планировал. Сначала состоялась беседа с Соболевым, в которой участковый заверил полковника, что наконец-то изгнал из Верхних Лягуш чёрта. Впервые за четыре месяца полковник был доволен подчинённым и даже отменил все выговоры, которые сделал Зайцеву по поводу жалоб приезжих.

— А я уж с горя решил, что у вас там скоро сасквач поселится, в озере Лазурное заведётся Несси, а с неба начнут спускаться летающие тарелки, — шутливо сказал полковник.

— Да я сам чуть было так не подумал, — ответил Зайцев, вторя начальнику. — Но теперь всё позади и лягушинцы могут спать спокойно.

— И я тоже, — облегчённо выдохнул Соболев. — Не забывайте, проверка на носу!

Потом полковник уговорил участкового остаться в райцентре и посмотреть на милицейские учения. Учения были самые обыденные и шаблонные. Снова разыгрывали ограбление и захват заложников, а участвовавшие в учениях милиционеры лихо, как всегда на учениях, справились со всеми задачами. Глядя на то, как бравые спецназовцы арестовывают фальшивых террористов, Зайцев и не подозревал, какой сюрприз ожидает его в родных Лягушах.

Когда Зайцев вернулся назад, дверь ОПОПа была заперта на ключ. Участковый удивился: Объегоркин впервые отсутствовал на посту. Можно было подумать, что Вовка отошел по какому-то важному делу — по срочному вызову, например. Если бы не скопившиеся на ступеньках и дорожке листья. Обычно Объегоркин каждый день аккуратно подметал их и складывал в кучу на заднем дворе. «Заболел, что ли?» — подумал Зайцев. И отправился к Вовке домой. Но в избушке была только Вовкина тётка, Варвара Объегоркина. Она с плачем подскочила к участковому и начала по-волчьи выть, что её любимый племянник пропал куда-то целых пять дней назад.

Пропал, оказывается, Вовка. До самых сумерек ждал Зайцев помощника. Надеялся, что вернётся. А на следующий день организовал поиски. Сформировал дружину из местных мужиков. Лес прочесали. Во все овраги и ямы заглянули. Нигде не нашли. Исчез паренёк, словно в воду канул. Дружина Зайцева и в особняк Гопникова ходила. Участковый подумал, что Вовка мог сам пойти чёрта того идиотского искать. И провалился в какой-нибудь погреб. Но и там не нашли. Погреб был закрыт на замок. А Вовки нигде не было. Потом ещё в озере Лазурном искали. Утонул, думали. Хотя, как это — утонул? Объегоркин был отличный пловец, даже разряд имел по плаванию…

Вовка так и не появился больше в Лягушах. Тётка его извелась, не знала, куда звонить. Из Красного даже следователь приезжал. Но только кукиш нашёл. Ни Вовки, ни Вовкиного следу не осталось больше в деревне. Исчез бедняга. Старушки говорили — чёрт забрал. А Зайцев даже не знал, что говорить. Воинской части больше не было. Подполковник тот трусом из трусов оказался. От греха подальше смылся аж в Крым. И всё шито-крыто.

Глава 12. А Лягуши живут…

Зайцев из милиции вскоре уволился. И из Верхних Лягуш уехал. Нового участкового так и не прислали. И вышло, что деревенька совсем без милиции, сиротка, осталась. Здание ОПОПа пришло в полный упадок и завалилось прошлой зимой в январе-месяце. Пропал и календарь с дояркой, и тетрис Вовкин пропал. А вот чёрт как был, так и остался. Пугал иногда приезжих. Раз какие-то особо ревностные «чертоборцы» хотели даже сжечь злополучный памятник архитектуры. Но устроенный ими пожар почему-то очень быстро потух, не успев разгореться. Горе — поджигателей так и не нашли. Кто же признается? Да и кто выдаст? Верхние Лягуши — деревня маленькая, там все друг за дружку горой — солидарные. А вот байка только укрепилась. На каждом углу судачили: «Чёрт погасил». Чёрт появлялся ещё месячишко — остаток осени, а по зиме пропал опять, будто и не бывало его вовсе.

Но Лягуши живут. Хоть и с чёртом, и без милиции, но лягушинцы духом не падают. Не разъехались по городам и большим сёлам, как жители деревеньки Пуно в той же Бразилии, где, пишут журналы, тоже был свой, бразильский чёрт.… Не побросали свои дома на дядю — не от бедности, а от любви к родным местам остались.

Тракторист бросил лень, за работу взялся. Прислали ему новый трактор из Красного — так работает, не покладая рук. Перевыполняет даже. Все удивляются, как это отъявленный дебошир и лодырь вдруг ударником труда сделался. В рюмку больше не заглядывает — трезвенником сделался. Даже с мужиками после работы не выпивает. Хозяйство своё в порядок привёл, на ноги поставил. Всю амброзию и вредителей на огороде уничтожил. Огород теперь у Гойденко — загляденье, в хате убрано, двор подметен. И сам стал лучше выглядеть. Постригся, побрился, одеваться начал чисто и опрятно — не то, что раньше. А весной и жена трактористу нашлась, Авдотья Загорная. И не просто жена, а красавица.

Ну, пожалуй, на этом и всё. Оставим пока Верхние Лягуши там, где стояли они с начала времён и «переедем» в более интересное место — город Донецк.

Конец первой части.

Несколько месяцев спустя.

Погода была нелётная. Шёл снег и дул ветер. Донецкий аэропорт был закрыт, все рейсы отменены. Но вдруг на запасную полосу приземлился небольшой частный самолёт без опознавательных знаков. Из самолёта вышел высокий человек в длинном чёрном пальто. Налетевший порыв ветра слегка испортил его безупречную причёску. Подняв воротник, он зашагал к припаркованному неподалёку джипу. Сев в него, человек завёл мотор и уехал в неизвестном направлении…

Часть вторая. «Приключения на берегу Кальмиуса»

Глава 1. Сидоров дежурит

Это дежурство было на редкость спокойным. Что, кстати не характерно для праздников. А праздник был большой и народный — Первое мая, День солидарности трудящихся, «ДСТ» — сокращённо.

Днём и вечером были гуляния — обыкновенные, шаблонные — с примитивной копией советских демонстраций и всякими концертами на площадях. А на закуску, как ни странно, подкинули салют. Обычно, последний всегда отменяют из-за плохой погоды. Или из-за того, что у отцов города просто-напросто не хватило на огненную феерию денег. А остаток ночи в районе было тихо. За исключением нескольких пьяных потасовок, участниками которых были слегка подгулявшие ради праздника, но на поверку вполне добропорядочные граждане.

После всех демонстраций и концертов люди разошлись по домам. Будут есть праздничный ужин и смотреть телевизор — ординарно, по-обывательски отмечать знаменательную дату. Только молодёжь ещё «тусовалась» на лавочках и бродила по площади Ленина, попивая пивко и лонгеры. И за всю ночь ни одного экстренного вызова!

Сержант Александр Сидоров дремал в жестковатом кресле в дежурной комнате Калининского райотдела милиции. Сюда его перевели из Ворошиловского района. В наказание за то, что Сидоров, будучи тогда лейтенантом, провалил важную операцию по задержанию опасного вора-рецидивиста. Вору удалось сбежать, потому что Сидоров в тот момент, когда нужно было хватать его, засмотрелся на футбол по телевизору в витрине телемагазина. И вор до сих пор «гастролирует» по СНГ и не только. За такой серьёзный прокол бедолагу сначала хотели совсем уволить из милиции. Но начальник Калининского райотдела Недобежкин приходился хорошим другом отцу Александра. Он пожалел незадачливого милиционера и взял к себе. Только в звании Сидорова всё-таки понизили.

И вот теперь сержант, разгадывая кроссворд, задремал на посту. И проспал бы так до конца дежурства, если бы на рассвете — надо же было под конец всё испортить! — в дежурную комнату не вбежал перепуганный человек. Он был в пиджаке, накинутом поверх пижамы.

— Помогите! — закричал он с порога, разбудив Сидорова. — Спасите! Мою машину… — от волнения гость захлёбывался словами. — Машину угнали! — человек метался из одного угла в другой, лепетал и гундосил себе под нос.

— Да вы успокойтесь, присядьте, — сказал, наконец, Сидоров.

Раскрасневшийся, взволнованный потерпевший беспокойно заёрзал на скрипучем стуле.

— Ну… — человек замялся, помолчал, собираясь с мыслями, повертел головой с взъерошенными волосами. — Где-то… э-э-э… в девять вечера я с семьёй на моей машине приехал из кафе.

Сержант внимательно смотрел на потерпевшего и слушал, что он говорит. А тот почему-то смутился и виновато так сказал:

— Вы не подумайте — кафе детское, «Макдональдс» этот. Я не был пьяный… Мой гараж… он далеко от дома. Я не хотел ехать. Поставил её под окнами. Я думал, что услышу, если её начнут угонять… А тут такая история вышла… Досадно…

Человек вытер нос рукавом пиджака и продолжил:

— Когда мы легли спать, всё хорошо было. А потом… потом я проснулся. Часа в четыре проснулся. Пить захотелось… В окно глянул, а машины и след простыл… Что же теперь будет-то? Как я на работу ездить буду? — застонал потерпевший и схватился за голову двумя руками.

Сидоров всё тщательно записал. Проверил. Найдя две ошибки и исправив их, сержант обратился к потерпевшему:

— Какой марки была ваша машина?

— «Жигули», «шестёрка», белая, семьдесят шестого года… И кому только понадобилась рухлядь такая? Весь мотор менять нужно, да денег нет.

— Ваша фамилия? — спросил Сидоров.

— Петров, Николай Степанович Петров. — Быстро ответил потерпевший.

Сержант записал и снова спросил:

— Адрес?

— У…улица Овнатаняна, дом… двадцать восьмой дом, да, двадцать восьмой. Квартира… пятая квартира. Там такой, понимаете ли, тихий дворик. Фонарь один был… Хулиганы разбили. Темно там. И мерзко. Дождь недавно прошёл, лужи стоят. Давно уже переехать хочу, да денег нет.

— Мы найдём вашу машину, — попытался успокоить Петрова Сидоров. — Не беспокойтесь, Николай Степанович. И ещё я должен вас попросить остаться тут и подождать следователя.

— Конечно, конечно, — усиленно закивал потерпевший. — Я отсюда ни ногой, пока не отыщется моя крошка!

Сидоров отлично знал, что в таких случаях действовать надо решительно, чтобы не дать остыть горячим следам. Поэтому сержант решительно схватил старенький красный телефон и принялся героически вращать диск. Сначала сержант позвонил в ГорГАИ и дал план-перехват. А потом вызвал следователя.

Глава 2. Пётр Иванович Серёгин

Капитан милиции, следователь Пётр Иванович Серёгин проснулся от настойчивого и требовательного звонка. Сперва звонок долетал до Петра Ивановича издалека, сквозь сон, и следователь никак не мог сообразить, что звонит: будильник, телефон, или же среди ночи пожаловали гости. «Выключил ли я воду в ванной?» — подумал Серёгин. Наконец, проснувшись немного, Пётр Иванович понял, что звонит всё-таки телефон. «Замолкни!» — мысленно приказал аппарату Серёгин, но тот не внял и продолжал звонить. Открыв всего один глаз, следователь неохотно выбрался из-под одеяла и, не включая свет, на ощупь побрёл в зал. По пути, кажется, наступил на хвост коту Барсику. Барсик был престарелым, ленивым животным. Громко заорать он счёл ниже своего достоинства. Лишь недовольно мяукнул и отполз в сторону. Нащупав в темноте телефон, Серёгин снял трубку. Воцарилась вожделенная тишина.

— Алё? — сонно промямлил Пётр Иванович и сам удивился, как это у него так получилось? Было поразительно похоже на мяуканье Барсика.

— Пётр Иванович? — послышался в трубке обеспокоенный голос.

— Щево? — прошепелявил Серёгин и снова удивился.

— Это Сидоров! — чуть ли не крикнул голос. Возможно, услышав бормотание Петра Ивановича, Сидоров решил, что на линии помехи и его плохо слышно. — Есть срочное дело!

Пробудившись окончательно, Серёгин понял, что его вызывают на работу.

— А-а, Саня… — сказал Пётр Иванович в трубку. — Сейчас, иду.

— Жду! — отозвался на том конце Сидоров. В трубке щёлкнуло и пошли скучные, монотонные гудки.

Сон улетучился. Какой может быть сон, когда случилось что-то, что заставило Сидорова позвонить и поднять его затемно?! Наспех одевшись, Пётр Иванович выскочил в подъезд. Сбежал вниз по ступенькам и выскочил на улицу. Идти было всёго ничего — вышел со двора и тут же тебе и работа.

Полгода назад от Петра Ивановича ушла жена, забрав с собой сынишку. Ей надоело, что муж всё время пропадает на работе. Днями и ночами не вылазит из своего райотдела, поднимается даже среди ночи и идёт не куда-нибудь, а опять же на свою работу. «Если бы Наташа не уехала, то наверняка бы устроила мне скандал…» — уныло подумал по дороге Серёгин.

— Что-то серьёзное? — спросил Пётр Иванович у Сидорова.

— А то бы я стал будить вас в такую рань по пустякам! — обиделся Сидоров.

Пётр Иванович не был особенно рад тому, что его вдруг — бах! — и вызвали на работу, прервав сладкие сны. Но, тем не менее, как примерный следователь, он сразу же принялся за дело. Побеседовав с потерпевшим, Серёгин ознакомился с материалами дела. В частности, конечно, с субъективным и весьма импульсивно высказанным мнением гражданина Петрова. Скрупулёзно всё записав и сравнив с записями Сидорова, Пётр Иванович сказал:

— Ну что ж, необходимо осмотреть место преступления.

Глава 3. Серёгин и Сидоров начинают действовать

Стрелки часов показали четыре, и дежурство Сидорова закончилось. Сменившись, сержант напросился Серёгину в помощники. Пётр Иванович не возражал.

Петров жил недалеко от райотдела. Можно было и пешком дойти, но решили не терять время и взяли машину: красную служебную «Ладу-Самару».

Потерпевший довольно точно описал свой двор. Он, и, правда, оказался маленьким, захламлённым обёртками от мороженого и пустыми бутылками. Рядом с дорожкой стояла облупившаяся беседка, а чуть дальше, в углу — ржавая горка без лестницы. Занимался рассвет. В балке радом с домом заливались цикады. Лёгкий ветерок приносил ароматы цветущих деревьев. Тихонечко шелестела свежая листва.

— Вот, моя машина тут стояла! — заявил Петров, указывая пальцем на расцвеченный радужными бензиновыми пятнами асфальт.

Серёгин ещё раз оглядел двор. Вышел на Овнатаняна. С улицы двор был не виден: его закрывал дом. Пётр Иванович живо представил, как угонщик вывел машину. Но вот только, куда он на ней отправился?

Сидоров фотографировал то место, где ещё несколько часов назад стояли пропавшие «Жигули» Петрова. Хозяин «Жигулей» бегал вокруг сержанта, досаждая своими догадками о предполагаемом преступнике. Кого он только не подозревал — даже тёщу. Хотя тёща Петрова даже с тостером была на «вы»…

Закончив фотографировать, Сидоров спрятал фотоаппарат в чехол. Он глянул на разноцветные масляные пятна и подтёки на асфальте.

— Очевидно, у вас протекает маслопровод, — сказал Сидоров.

— Да, у неё всё протекает! — нервно выкрикнул Петров, переминаясь с одной ноги на другую. — Тот, кому вздумалось её украсть — просто дурак!

«А вам тогда она зачем?» — хотел спросить Сидоров, но раздумал.

Вообще, ночка была чудесная. В балке заливались цикады, летний ветерок приносил аромат цветущих деревьев, тихонечко шелестя свежей листвой.

— Придётся поквартирный обход делать! — вздохнул Серёгин. — Иначе ничего не выйдет…

— А если так — выйдет? — подскочил к Серёгину Петров.

— Будем надеяться, что кто-нибудь из ваших соседей в это время не спал, — сказал Пётр Иванович.

И Серёгин с Сидоровым пошли по квартирам. В доме было всего двенадцать квартир. Их обитатели крепко спали в тёплых постельках, и добудиться их оказалось делом не из лёгких. Людям не очень нравилось, когда их поднимал среди ночи звонок, или стук в дверь, в квартиру вваливалась милиция и начинала задавать вопросы. Одни злились и ругались, другие пугались, и мямлили, но никто из них ничего не видел.

— У меня — бессонница, но я пью снотворное и сплю, как убитая, — сказала одна пожилая женщина, жившая на втором этаже.

А в другой квартире, вообще, из-за закрытой двери послышался сонный старческий голос, который лаконично сообщил:

— Макулатуры нет! — потом — удаляющиеся шаркающие шаги.

Дальше продолжать разговор с этим субъектом не представилось возможным.

— Какая ещё макулатура, старый пень! — рассердился Сидоров, и они с Петром Ивановичем стали спускаться по лестнице вниз. Подъезд был чистенький, ухоженный. Никаких некрасивых слов — стены сверкали свеженькой побелкой. Входная дверь была покрашена, и Сидоров чуть не вмазался в свежую краску. Отпрыгнул в последний момент, когда рукав его куртки уже коснулся двери.

Не успели милиционеры выйти из дома, как Петров — тут как тут, со своим любимым вопросом: «Ну, что?». Пётр Иванович только вздохнул и покачал головой.

В соседнем доме повезло не больше. Сонные жители обижались на неожиданные визиты, со сна не могли понять, в чём дело. Из одной квартиры на весь дом раздавался мощный, рычащий со свистом, настоящий «молодецкий» храп. В эту квартиру Пётр Иванович и Сидоров даже и не пробовали стучать — всё равно этого храпуна до утра не растолкаешь. А тётенька, что жила этажом выше, не открывая двери, пообещала… вызвать милицию. Но когда осознала, что милиция уже к ней пожаловала, долго извинялась, а потом рассказала, что слышала, как со двора выезжает машина.

— В котором часу это было? — спросил Серёгин.

— Ох, — охнула тётенька. — Я сквозь сон, так, слышала, а потом — заснула. А сейчас вы меня разбудили. Не могу вам сказать, сколько времени прошло…

— Ночью бесполезно обходить квартиры, — прохныкал Сидоров. — Одни спят, другие — ругаются… Может, утром попробуем?

Пётр Иванович покачал головой.

— Утром поздно будет. Машину уже не найдём.

— Я дал гаишникам план-перехват, — сказал Сидоров. — Послал ориентировку. Может, успеют?

— Поздновато, наверное. Часа два уже прошло, не меньше. Та женщина, соседка, сказала, что слышала, как отъезжала машина, а потом заснула. Фаза глубокого сна, обычно, начинается с двух — трёх часов ночи. А за два часа можно не только сбежать из города, но и продать машину. Надо возвращаться и проверить сводки, не было ли других, похожих, угонов.

Разговаривая, Пётр Иванович и Сидоров совсем забыли про Петрова. В это время хозяин машины бродил тихонечко в сторонке. Но потом не выдержал и перебил рассуждения милиционеров:

— А мне что делать?

— А вы идите домой, — ответил Серёгин. — И не беспокойтесь.

— Как же не беспокоиться? — заволновался Петров. — На чём же я теперь на работу ездить буду?!

— Найдётся ваша машина, не переживайте вы так, — успокоил Петрова Сидоров.

Петров нехотя поплёлся домой.

Глава 4. Странные дела

По возвращении в райотдел милиционеров ждал ещё один сюрприз. В дежурной комнате сидела полная блондинка средних лет. Она была чрезвычайно взволнована и громко рассказывала дежурному, сержанту Усачёву, про то, как какая-то машина сбила человека.

— Пётр Иванович, — сказал Усачёв, оторвавшись от протокола. — Похоже, это касается вашего угона, — и протянул протокол Серёгину.

Пётр Иванович взял и пробежал записи глазами. Не понял больше половины: у Усачёва был страшно корявый почерк.

— Хорошо, — сказал следователь женщине. — Пойдёмте в кабинет.

— Угу, — кивнула она. И неожиданно легко для своей грузной фигуры спорхнула со стула и охотно потопала вслед за Серёгиным и Сидоровым.

Женщину звали Антонина Казимировна. Работала она детским врачом в первой поликлинике.

— В котором часу произошло ДТП? — задал очередной вопрос Серёгин.

— Где-то в половине третьего утра, — ответила она. — Я по профессии — врач, я вам уже говорила. А у моей подруги заболел ребёнок, Костенька, хороший мальчик, во втором классе учиться. Она его водила вчера на карусели, а он без свитерка был, и простудился там. Температура подскочила — тридцать девять и два — ужас! Мне пришлось всю ночь просидеть у подруги. А сейчас, слава Богу, — Антонина Казимировна перекрестилась. — Температура спала, и я пошла домой, лекарство принести. У меня осталось немного детского «Панадола» — я его назначаю при простудах, и тут — бух! — и сбили того беднягу.

— Понятно, — тихо сказал Серёгин, оглушённый свалившимся на него обилием информации вместо короткого ответа в одно предложение. — А как выглядела машина?

— Белая… Отечественная, — свидетельница замялась. — Извините, я в моделях не разбираюсь.

— Так, белая… А откуда она выехала?

— Ну, я проходила, кажется, мимо двадцать восьмого дома. Кстати, я там, рядом живу, в тридцатом. И вот, я шла-шла мимо дома, — Антонина Казимировна сильно волновалась, рассказывая. Она всё время теребила свои крупные янтарные бусы. — А там двор такой тёмный… Раньше, помню, фонарь горел, а теперь нет: хулиганьё разбило. Их тут много, дурачков. Так вот, я иду, и вдруг эта машина ка-ак вылетит с того двора! Свернула на Овнатаняна, а там как раз человек какой-то переходил. Машина его сбила и — умчалась. А я — сразу за телефон — скорую помощь вызвала. Этого горемыку увезли в больницу, а я сразу же к вам, в милицию, побежала.

— А в какую сторону потом уехала машина? К центру, или к Макеевке? — спросил Сидоров.

— К центру, к центру! — закивала Антонина Казимировна. — Туда, «наверх»!

Пётр Иванович всё тщательно записал, и, проверив, сказал:

— Спасибо, Антонина Казимировна. Думаю, вы больше не понадобитесь.

— Не за что, — улыбнулась Антонина Казимировна. — До свидания!

Женщина встала и пошла к двери. В своём цветастом платье она очень напоминала большущего пёстрого махаона. Когда Антонина Казимировна открыла дверь, та издала пронзительный скрип.

— Опять петли проржавели… — пробурчал Серёгин.

— Пётр Иванович, — сказал Сидоров. — Насчёт дорожного происшествия. Я знаю одного типа, такой странный чувачок. Он всё вампиров в парке и в балке ищет. Может, он видел что-нибудь. Он там ходит постоянно, играет то в Ван-Хельсинга, то в Антона Городецкого. Хи-хи…

Пётр Иванович пожал плечами. Он не очень-то доверял всяким там «вампироловам». И абсолютно не верил в вампиров. Но в такой ситуации любой свидетель был на вес золота.

— Ладно, тащи своего «Антона», — согласился Серёгин, подшивая в папку протоколы.

Сидоров достал из-за пазухи мобильник. Нащёлкал номер.

— Хэллоу, Миха! — гаркнул сержант в трубку. — Подгони ко мне на базу сейчас, о’кей?

Миха на том конце, видимо, испугался.

— Да ты не дрейфь, Михася, не заметут! — успокоил его Сидоров. — Просто побазарить надо…

Сержант ещё долго разговаривал с другом на молодёжном сленге. Потом спрятал телефон и заявил:

— Сейчас, он подъедет. Только вы не бойтесь, он в «доспехах» своих будет — «дежурит»!

Серёгин хохотнул и сказал:

— Ничего, посмотрим на твоего «Ван-Хельсинга»!

Сидоров вышел встретить Миху во дворе. Через десять минут вернулся. За ним плёлся Миха — «Ван-Хельсинг». Выглядел он действительно странно. На нём был камуфляжный костюм и такая же кепка. За спиной болтался болотного цвета рюкзак. А с шеи свисал большой армейский бинокль, фотоаппарат-полароид и ещё какая-то штуковина, напоминающая прибор ночного видения. Миха был подпоясан поясом-патронташем, из которого вместо патронов торчали туповатые деревянные (осиновые, ли?) колья. А его кепка была утыкана неохолюзными ветками с подвявшими кленовыми листьями. Возраст Михи был непонятен: на его подбородке, лбу и щеках красовалось по три жирных чёрных полосы, нарисованные, по всей видимости, пальцами. Дополняли картину большие, толстые круглые очки. Миха был близорук. И — чрезвычайно растерян. Войдя, он даже забыл поздороваться. А только озирался и глуповато моргал из-за очков испуганными голубыми глазками.

— Ну что ж, садитесь, — Пётр Иванович показал гостю стул и достал бланк протокола.

Миха что-то промычал и осторожненько присел на краешек стула, словно тот был из хрусталя.

Серёгин расписал ручку на уголке отрывного календаря и спросил фамилию Михи.

— Брузиков Михаил Никитович, — всё ещё растерянно промямлил Миха.

Когда Пётр Иванович поинтересовался местом его работы, «Брузиков Михаил Никитович» сначала растерялся ещё больше, даже икнул. Но потом оживился и рассказал, что днём работает администратором в компьютерном клубе, а ночью…

— А по ночам я ловлю вампиров, — сообщил он. — Хобби такое.

— И сколько вы уже поймали? — улыбнулся Пётр Иванович.

— К сожалению, пока нисколько, — помрачнел Миха. — Кроме комаров… Их тут целые тучи носятся, искусали всего…

«Так я и знал!» — подумал Серёгин.

— Так вот, чего мы, собственно, вас пригласили, — продолжил он. — Буквально несколько часов назад тут недалеко угнали машину, и преступник сбил человека…

— Это не я… — побледнел Миха.

— А я и не говорю, что это вы. Просто Саня мне сказал, что вы там неподалёку… кхе… ловите вампиров. Не видели ли вы чего-нибудь странного с четырёх до пяти утра?

Миха задумался.

— М-м, я был в балке…

— Не заезжал туда кто-либо на автомобиле?

— Не, не заезжал, но я, действительно, видел! Вернее, сначала слышал. Крик какой-то, визг тормозов… Я из балки вылез и увидел, как по Овнатаняна тачка, как ракета, пронеслась. Вжжжик!

— Куда поехала?

— Туда, в город! — Миха неопределённо махнул рукой. — Я ещё так удивился, куда это типочек рванул…

Сидоров всё ёрзал на стуле. По его виду было понятно, что у сержанта накопилась целая куча мнений по поводу загадочного ДТП. И вот, сейчас он вывалил всё наболевшее на Серёгина.

— Пётр Иванович! — подлетел Сидоров к следователю. — У меня есть предположение! А что, если не было никакого угонщика?

— Как это — не было? — удивился Серёгин. — Куда же тогда машина девалась?

— Не было, — сказал сержант. — Потому что у Петрова могли быть счёты с тем, сбитым. И Петров мог сам взять свою машину, переехать того, а потом оставить её где-нибудь и вернуться домой. А потом — заявить об угоне! Помните, как он всё стонал, какая она у него поломанная и старая? Такой драндулет и бросить не жалко.

— А что, отличное предположение, — заметил Пётр Иванович, — Петров сам специально сбил человека. У него был мотив. Возможно. Ссора какая-нибудь, жена изменила, денег задолжал — мало ли, что! А потом решил переложить свою вину на несуществующего преступника.

— Ага, — кивнул Сидоров.

— Вот что, Саня, — серьёзно сказал Серёгин. — Сейчас нужно проверять любую догадку. Айда к потерпевшему, в больницу!

Пётр Иванович остался в райотделе, а Сидоров на служебной машине отправился в больницу Калинина. Сержанту повезло: потерпевший отделался лишь ушибами и переломом ноги. Он был в сознании и довольно словоохотлив. Узнав, что Сидоров из милиции, он обрушил на него целый шквал недовольства и подозрений.

— Есть у меня братик двоюродный! — заныл пострадавший. — Погодин Леонид он называется. Живёт в Белоруссии, в Гомеле. Приезжал ко мне на прошлой неделе! Такими жадными глазами смотрел! Такими жадными, уй-юй-юй-юй-юй! Это он, наверное, и бахнул по мне тачкой! От зависти, понимаете? Ну да, меня в должности повысили, я теперь — пи-ар-менеджер, а он — как был грузчиком, так и остался! Не виноват я, что Лёнька тупой, как пробка!

Сидоров всё записывал. Только он хотел спросить про Петрова, как пострадавший опять запричитал:

— Или дядька жены ещё, Вячеслав Феклистович, тоже хорош гусь. Он тоже в Гомеле живёт. И завидует! Сколько скандалов уже было! Он жену против меня накручивает, что бы развелась и половину имущества отсудила у меня. А теперь вот, убить решил, что бы ей всё по наследству досталось, а он потом продаст и денежки захапает! Не думайте, что я — мнительный профан. Я каждый день смотрел «Час суда», я знаю, как разводятся!

Наконец, Сидорову удалось вставить слово.

И тут его гипотезе про угонщика — фантома пришёл конец. Оказалось, что среди родственников и знакомых пострадавшего пи-ар-менеджера Форелько нет никого по фамилии Петров. И никого, кто бы имел белые «Жигули». Сидоров ещё поспрашивал пострадавшего про его родственников из Гомеля. Записал их имена, адреса, место работы. Ещё спросил о коллегах Форелько, нет ли среди них каких-нибудь завистников, или конкурентов.

— Разве что, Гулькин, — сказал пострадавший. — Мы с ним в университете учились. Я пошёл на повышение, а он всё курьером бегает. Он мог, а больше я не знаю…

Из больницы Сидоров вышел слегка подавленный, но духом не падал, ведь у него набрался некоторый круг подозреваемых, которых надо было проработать.

Глава 5. Где логика?

Серёгин ещё раз позвонил в ГАИ, сказал, что угнанная машина уехала в сторону центра. Потом Пётр Иванович взялся за сводки. Он вытащил несколько пухлых папок — описания преступлений и несчастных случаев за последние полгода.

Угонов машин за полгода набралось, чуть ли не три десятка. Но в основном угнаны были «крутые» иномарки: джипы, «Лексусы», «БМВ», «Альфа-Ромео» попалась… Несколько случаев были раскрыты. Но Серёгина не интересовали иномарки. Тут было совсем другое дело. Угнана старая, поцарапанная развалюха — «шестёрка». Машина совсем не «крутая», даже наоборот. И поэтому Пётр Иванович из всех случаев выбрал именно те, где имели место угоны именно старых машин. А вот таких оказалось совсем немного: всего три. Два раза — «Москвичи» и один раз — старенькая серенькая «Волга». Все три машины на своём веку успели и воду переплыть, и огонь потушить, и протиснуться через медные трубы. Один «Москвич» был с севшим аккумулятором. Но, все машины были найдены. «Москвич» с севшим аккумулятором обнаружили прямо посреди улицы Зверькова. Это — аж в Пролетарском районе, а угнан он был в Киевском, тоже не ближний свет. На машине отсутствовал номер, и были следы замены запчастей. Но ни одна деталь не пропала. Целыми оказались даже фары и магнитола. Второй «Москвич» и «Волга» нашлись в урочище Кучерово. Правда, на разных концах его и с интервалом в полтора месяца. На «Москвиче» оказался совсем другой номер — от давно разбитой, списанной с картотеки машины. Так же обнаружились следы снятия, или замены запчастей. Но всё опять было на месте — только вентилятор исчез. И притащили этот «Москвич» из Петровского района. «Волга» же была перекрашена из серого в голубой цвет. Номер к ней прицепили от «Москвича» с севшим аккумулятором, а запчасти снимались, как и у двух других машин. «Родом» «Волга» была с Пролетарки.

Прочитав всё это и выписав аккуратненько на бумажку, Серёгин удивился. Получалось как-то нелепо. Зачем перекрашивать, менять номера? Что бы просто выкинуть? И зачем, спрашивается, снимать детали и ставить их на место? Ведь ни в одном автомобиле ничего не пропало — только вентилятор этот дурацкий! Цель угонов абсолютно непонятна. Кто только мог так странно, глупо поступить? Подростки, что ли? В суперменов играли малыши? Побаловались и выбросили? Надоела игрушка? А красить зачем? И номера менять? И почему все машины выкидывались именно в Пролетарском районе? Не там ли живут наши угонщики?

Размышления Серёгина прервал пронзительный скрип открывающейся двери. Следователь оторвался от своей бумажки. В кабинет вошёл унылый Сидоров. Пётр Иванович сразу понял, что сержант ошибся со своей гипотезой. Если бы Сидоров оказался прав, то был бы сейчас довольный, как три слона.

Глава 6. Свет во тьме

— Ошибся я насчёт Петрова, — грустно сказал Сидоров, садясь на стул.

— Посмотри, лучше, что я в сводках нашёл, — Серёгин протянул сержанту бумажку. — Очень любопытно.

Сидоров прочитал. Пожал плечами и хихикнул.

— Ну и ну! — сказал сержант. — Больные они, что ли? Хобби новое нашли — вместо аниме и календариков?

— Какие календарики? — не понял Пётр Иванович.

— Да это я так, образно говорю, — объяснил Сидоров. — И чего это они ради одного вентилятора целых три машины украли? Выбирали, что ли?

Потом сержант взял сводки и принялся их перечитывать. Причём читал всё. Что попадалось, не только про угоны. И это сослужило ему службу.

— Пётр Иванович! — выкрикнул Сидоров и подпрыгнул на стуле. — Смотрите!

Сержант вскочил и закружился по кабинету, читая на ходу:

— Второго марта две тысячи восьмого года был убит преступный авторитет по кличке Рыжий… Настоящее имя такое-то, родился… тра-ля-ля…

— Что это? Причём здесь авторитет? — удивился Серёгин.

— Вот тут написано, — Сидоров подошёл и сунул сводку под нос Серёгину. — Вот тут написано, что на месте преступления видели ту же «Волгу», которую в Кучеровом нашли!

Пётр Иванович рывком выхватил у сержанта сводку и стал читать: «… Преступники скрылись на голубой „Волге“ старой модели, номер такой-то», от «Москвича», кстати.

— А ну-ка, ну-ка… — проговорил Серёгин, листая страницы.

Оказалось, что оба «Москвича» были замешаны в «мокрых» делах. И убиты в обоих случаях авторитеты, «воры в законе». Один был Сёма (Семён Семёнович), а второй — Короткий (Владимир Коротких). Ни одно убийство, естественно, не раскрыто. Такие вещи, обычно, не расследуют: «заминают» от греха подальше.

— Молодец, Саня! — похвалил сержанта Пётр Иванович. — Кажется, ты пролил свет на наше дело. Кстати, что ты нарыл в больнице?

Сидоров рассказал про родственников Форелько. Пётр Иванович сказал, что их всех следует проверить. Ведь насчёт убийств они с Сидоровым могли и ошибаться. Поэтому Сидоров решил отправиться в Белоруссию и отыскать Леонида Погодина и Вячеслава Феклистовича. Пётр Иванович тем временем проверит курьера Гулькина и разберётся, всё-таки со всеми убийствами.

Глава 7. Взлёты и падения Степана Ведёркина

Праздники Первого мая не принёс радости Стёпе Ведёркину. Утром он поругался с матерью. Галина Анатольевна собиралась к сестре, Стёпиной тётке, на целых два дня. Стёпа же не хотел, сочинял отговорки. В конце концов, Галина Анатольевна уехала сама, сказав сыну на прощание, что он — «идиотский ребёнок» (хотя ему было уже двадцать два года). Стёпа только плечами пожал, и снова улёгся в постель. Проспал до часу дня. Встал разбитый. Весь день промучился: сроки поджимали, завтра надо было, как штык, к семи утра привезти Гарику старую машину. Стёпа уже успел тысячу раз пожалеть о том, что согласился на эту работу. Вообще, Ведёркин не был храбрецом, а тут надо было рисковать чуть ли не каждую минуту! Стёпа порылся в холодильнике. Обнаружил вчерашние сырники. Сжевал их прямо так, холодными и без сметаны. Грязную тарелку Стёпа бросил в раковину и даже не подумал вымыть. Расхлябанно, вразвалку, прошествовал из кухни в комнату. Плюхнулся на диван и включил телевизор. По всем каналам передавали праздничные демонстрации и концерты. Какие-то детишки бездарно прыгали по сцене под народную музыку, постоянно сбиваясь с ритма.

— Ух! — поморщился Стёпа и выключил телевизор.

До шести вечера Стёпа слонялся, ничего не делая. Потом пообедал борщом и котлетой. Добавив в раковину ещё две тарелки, Стёпа минут десять бродил по пустой квартире, а потом решил пойти на улицу. Возле дома гулять не хотелось: там было полным-полно знакомых. Не столько его собственных, сколько матери — надоедливых, брюзгливых старушенций, которые всё время нудят и учат жить. Чтобы не попасться им в лапы, Стёпа сразу же поехал на площадь Ленина. Погода выдалась чудесная: светило солнышко, весело шуршали листиками деревья. Птички заливались беззаботными трелями. Вчерашнего ливня — как не бывало. Только кое-где остались маленькие тёплые лужицы, да и земля ещё была сыровата.

На площади Ведёркин проболтался до самой ночи, подрался с каким-то пьяным, получил фингал. После салюта Стёпе вдруг захотелось домой, подальше от толпы и шума. На маршрутки уже успели выстроиться длиннющие очереди. На такси не хватало денег: потратил на пиво, сигареты и чипсы. Потоптавшись немного в хвосте очереди, Стёпа решил идти пешком. Витрины магазинов провожали его весёленькой цветной подсветкой. Стёпа спустился к Кальмиусу. Навстречу ему катилась подвыпившая компашка студентов.

— Эй, Вася, ты чо? — крикнул один из них.

— Я не Вася… — угрюмо буркнул Стёпа.

Студентам было не до него. Они просто шли дальше, оглашая улицу смехом и выкриками. Стёпа перешёл мост. Сначала хотел завернуть на набережную, но побоялся: там часто шатаются всякие бандюги и наркоши, а он, Стёпа, не умел драться. Поэтому Стёпа пошёл дальше, по Ильича. Прошёл мимо салона «Пежо» и шикарного мебельного магазина «Интерио», где никто никогда ничего не покупал и не купит — дорого. Потом были какие-то серые недостроенные дома, похожие на рыбьи скелеты, сверкающие огнями супермаркеты «Домотехника» и «Амстор». Стёпа шёл по стороне больницы Калинина, где ещё сохранился советский выбитый и выщербленный асфальт. Прямо посреди дороги попадались люки, заваленные увесистыми каменными тумбами, а иногда и открытые. Потом Стёпа свернул на улицу Марии Ульяновой. Позади остался закрытый «Фокстрот». Полыхало синими и красными огнями казино «Зигзаг», где проводили время азартные богачи. Живая изгородь из туй вокруг казино мягко благоухала. Правда, больше половины туй следовало выдернуть: они не принялись, и стояли сухие и жёлтые.

Стёпа вышел на улицу Овнатаняна. Хотел пойти ночевать к другу Вадиму, но в темноте заблудился и попал в незнакомый двор. Дворик был тесный, грязноватый. Кое-где виднелись силуэты детских турников. Возле дорожки торчал единственный фонарь, но он был разбит и тёмен. И тут Стёпа увидел машину. Это били старенькие, поцарапанные «Жигули» — «шестёрка». В яблочко! Стёпа посмотрел на дом. Ни в одном окне не горел свет. Жильцы спали, или их не было дома. Пора. Он тихонечко подошёл к машине и аккуратненько, по-слесарному, взломал дверцу. Сигнализация пискнула лишь один разочек, тоненько и жалобно. Угонщик отлично разбирался в автомобилях, и сразу же оборвал нужный проводок. Стёпа уселся в водительское кресло и завёл мотор. Потом задним ходом выехал со двора, развернулся и поехал назад, к центру. Вдруг, откуда ни возьмись, на дорогу выскочил какой-то человек. Стёпа думал о своём, поэтому заметил пешехода слишком поздно. Он со всей силы вывернул руль влево, стараясь объехать человека, но всё же зацепил его крылом. Тот вскрикнул. Стараясь не смотреть назад, Стёпа поддал газу.

Гарик будет ждать его с машиной в парке Ленинского комсомола. На машине до парка он доедет минут за пятнадцать. Стёпа решил нигде не задерживаться. Часа через два автомобиль уже будет в розыске. Как ветер, «Жигули» домчались до парка. В это время, под утро, дороги свободны. ГАИ нет. На такой дороге и Шумахера обогнать — раз плюнуть. Но Шумахер не живёт в Донецке. Он, наверное, и не знает про существование подобного города…

В парке Ленинского комсомола нормально, безопасно гулять можно было только возле Монумента Освободителям и гостиницы «Виктория». Там были ухоженные газончики, симметричные клумбы, удобные дорожки, новые лавочки, детская площадка, фонтан и кафе. А вот, если пройти дальше, вглубь, то там парк постепенно превращается в лес. На кривых и извилистых тропинках человек мог запросто заблудиться. Люди по этим тропинкам никогда не ходили. А если и попадались, то такие, которых следовало бы обходить десятой дорогой.

Стёпа въехал в парк. По правилам машину надо было оставить на парковке. Но, проигнорировав это правило, Стёпа направил ворованного «коня» дальше, под круглый знак с перечёркнутой машинкой. Миновав несколько аллей с мемориальными досками, угонщик повернул «Жигули» в заросли. Машина затряслась на кочках. Заехав в глушь, «Жигули» остановились перед упавшим деревом. Стёпа решил не выходить в «лесную» неизвестность. Запер все дверцы изнутри и решил соснуть часок-другой. Разбудил Ведёркина рокот мотоциклетного моторчика. Он приоткрыл один глаз и увидел в зеркале заднего вида… Нет, не мотоцикл — мотороллер. Неуклюжий такой, синенький. Мотороллер притормозил у какого-то каменного круга, что торчал из-под земли. Наверное, бывший люк. Со «стального ослика» суетливо слез Гарик. Нараспашку весь, без шлема, растрёпанный.

— Молодец, Стёпка! — выпалил он на бегу. — Клёвого «мустанга» достал!

Гарик хлопнул Ведёркина по плечу, и вручил ему плоский газетный свёрток. Стёпа не спеша, повертел свёрток в руках и собрался разворачивать.

— Ты — дура-ак! — сморщился Гарик. — Прячь скорее, дома посмотришь!

Гарик белочкой заскочил в «Жигули» и завёл мотор.

— Можно, я на твоём мотороллере домой поеду? — крикнул ему Стёпа.

— Нет, сожги его — ворованный! — ответил Гарик и ретировался с места встречи.

Стёпа знал, что в свёртке деньги. Теперь он свободен и богат. Но всё же, на душе у Стёпы скребли не кошки, а горные львы. Его неотступно преследовали горькие мысли о том непутёвом пешеходе, который угодил под угнанные «Жигули». Стёпа был новичком в деле угонов, и ему было плохо и страшно.

Мотороллер Стёпа сжёг, хоть жаба и давила. Понурый, с громаднейшим чувством вины, он побрёл домой пешком. И поклялся больше никогда не якшаться с Гариком. Стёпа добрёл до проспекта Гурова, а там сел на одиннадцатый троллейбус.

Вот так «Жигули» Петрова и уплыли из рук Петра Ивановича и Сидорова.

Глава 8. Первые и вторые трудности

1. (Приключения Серёгина в городе Донецке).

— Ну, сколько можно?! Глотки бы им всем позатыкать! Тоже мне ещё, певица задрипанная! Поймать бы… Чертей таких бы дала, что родная мать не узнала бы! Всему дому кровь портит!

— Это твои вопли и мерзкое лязганье по батареям всем кровь портят, а девочка — не при чём!

— Да что ты понимаешь, курица ощипанная!

— Захлопни свою гадючью пасть, ведьма подколодная!

И ещё множество других слов, слившихся в глухой, нервирующий гул, похожий на рокот далёкого водопада. Пётр Иванович поднялся с кресла и подошёл к окну. Две его соседки, пожилая и пышная, как сдобный кекс Изольда Макаровна и такая же пожилая, но тощая, как щепка Марфа Тимофеевна снова препирались друг с дружкой на свою любимую тему. Изольда Макаровна извергала свои громы и молнии на двенадцатилетнюю черноглазую Олю — девочку с первого этажа, а сердобольная Марфа Тимофеевна защищала её. Считалось, что эта самая Оля всё время поёт песни, подражая, то ли Селин Дион, то ли ещё кому-то… По мнению Изольды Макаровны, её пение раздражает весь дом. Хотя, сказать по правде, весь дом раздражает именно эта старая ворона. Своим противным карканьем, стуком по батареям и постоянными жалобами в ЖЭК она, наверное, замучила даже деревья во дворе. Что же касается Оли, то Серёгин часто видел её играющей возле дома. Играла она всегда одна, и у неё не было кукол. Редко, когда от неё можно было услышать хоть четверть слова. Только поздоровается шёпотом и снова вернётся к своему занятию. Не то, что бы петь на весь дом! Пётр Иванович, кстати, ни разу не слышал, как Оля поёт. Да и что она, вообще, поёт. Всё та же Изольда Макаровна частенько говорила, что девчонка развлекается, оббивая камнями и палками и без того крошащийся фундамент их полуаварийного дома. Однако все давно знали, что это — враньё, а фундамент оббивает восьмилетний хулиган Эдька, внучек самой Изольды Макаровны. Серёгин вздохнул и отошёл от окна. Стрекотня бабуль раздражала и мешала думать. Вообще, мерзко, когда попадаются такие вот склочные соседи. Ещё у Петра Ивановича был другой, вечно пьяный сосед, который на любой стук выскакивал в подъезд неглиже и с нечленораздельным возгласом: «Водка кончилась, я сегодня трезвый!» громогласно захлопывал дверь перед носом посетителя (если таковой был)…

Дело всё ещё не клеилось. Кому сдались те «Жигули» дурацкие и зачем?!

Сегодня Пётр Иванович решил поехать в Пролетарский район. Он хотел зайти в опорный пункт и попросить у участкового списки лиц, которые состоят на учёте, что бы выбрать из них тех, кто мог бы угнать машину. Правда, списки можно было получить по факсу, но Серёгин хотел лично пообщаться с участковым.

Опорный пункт находился на улице Большая Магистральная. Притормозив около серого трёхэтажного здания, Пётр Иванович вылез из служебной машины и приблизился к двери под табличкой «Опорный пункт». Поднявшись по отбитым кое-где ступенькам, Серёгин открыл дверь и зашёл внутрь. Подошёл к кабинету участкового.

А там шёл допрос с пристрастием. На ветхом стуле сидел какой-то мужичок. Лысоватый. Пьяненький. Типичный. Мужичок виновато смотрел в угол и плаксиво бормотал:

— Я выкинул ёлку в окно, а она повисла на дереве, прямо перед окном моего соседа. А ему вдруг почудилось, что где-то селёдкой пахнет, и он подумал, что это — от моей ёлки селёдкой пахнет. Заявился ко мне домой, начал на меня орать, а я сказал, что ничего не знаю. Он вызвал милицию, вы представляете?

Участковый всё это терпеливо выслушал, но потом вдруг озверел:

— Какая ёлка?! Какая селёдка?! На дворе — май-месяц! За что вы хотели зарезать Сорокина?!

На лице мужичка появился испуг. Он вместе со стулом отодвинулся от напиравшего на него участкового и еле слышно промямлил:

— Я никого не хотел зареза́ть. Это всё ёлка. Из-за неё…

— Поливаев! — взревел участковый. — Говори!

И стукнул кулаком по столу. На столе стоял будильник, пластмассовая подставка для карандашей и засиженный мухами синенький телефончик. Всё это задрожало и жалобно зазвенело от обрушившегося на старый стол медвежьего удара. Серёгин не решался помешать такому интенсивному допросу. Он скромненько стоял в стороночке, ожидая развязки и боясь попасть под горячую руку разъярённого участкового.

— Я же говорю, я выкинул ёлку, а ему показалось, что она селёдкой воняет… — начал, было, Поливаев.

— Говори правду! — отрезал участковый и ещё раз стукнул кулаком, от чего лежавшая рядом с синеньким телефончиком кипа исписанных бумаг разлетелась по всему столу.

— Это и есть — правда, — хныкал Поливаев. — И где вы только эту чушь выцарапали? Не собирался я его зареза́ть!

— Приведите потерпевшего! — во всю мощь своих неслабых лёгких рявкнул участковый.

Тут же невысокий сухонький милиционер с погонами сержанта вывел откуда-то из темноты другого мужичка. Мужичок не успел даже сесть, как участковый выкрикнул ему:

— Сорокин, а ну, расскажите, чем Поливаев вам угрожал?

— Ножом, — ничуть не смутившись, ответил Сорокин. — Этот субъект заманил меня к себе, заставил выпить, а потом ушёл на кухню, и вынес нож, вот такой, — потерпевший расставил ладони сантиметров на тридцать. — Или нет, такой, — и показал все шестьдесят.

— Брешешь! — фальцетом пискнул Поливаев, и вскочил со стульчика.

Соседи готовы были уже сцепиться в драке, но участковый богатырским плечом оттеснил Поливаева обратно, на стульчик. Сухонький сержант оттащил отчаянно махавшего кулаками Сорокина.

— Убийца! — пропитым баритончиком визжал Сорокин.

— Не бреши! — пищал Поливаев, норовя выскочить из-за шкафа-участкового и дать соседу в глаз.

— Уведите обоих, — устало сказал участковый и опустился в своё залатанное кресло.

В кабинет зашёл ещё один милиционер, ухватил под руку взлохмаченного, ругающегося Поливаева и вывел в коридор. Сухонький вытащил упиравшегося Сорокина.

Лишь тогда Пётр Иванович решился выйти из своего уголка и обратиться к участковому. У того была очень необычная фамилия — Подклюймуха.

— Здравствуйте, — вежливо поздоровался Пётр Иванович с участковым.

— Здравствуйте, — ответил Подклюймуха. — Чем могу быть полезен?

Серёгин представился и объяснил цель своего визита. Участковый полез в сейф и достал папку.

— Вот, — сказал он, положив папку на стол перед Петром Ивановичем. — Тут все голубчики. Я их по характеру преступлений разложил. Вот эти пятеро уже угоняли машины, или пытались это сделать.

Подклюймуха раскрыл папку и вытащил пять дел. Серёгин пролистал их. Выбрал одно, с фотографией беленького худенького паренька. «Коровкин Владислав Тимурович» — значилось под фотографией.

— Что вы о нём скажете, Дмитрий Станиславович? — спросил Серёгин.

— Коровкин? Мопед спёр, — ответил участковый. — Чтобы продать. Ну, не учится нигде, подрабатывает, где попало, выпивает. Живёт с сестрой. Родители умерли. Сестру зовут Катя. Она в магазине «Юта» работает продавцом.

— А этот? — Серёгин показал другое дело, где на фотографии красовался холёный розовощёкий детина.

— Ой! — сморщился Подклюймуха. — Пищенко… Я не знаю, какого рожна ему надо! Отец — бизнесмен, мать — адвокат. Катается, как сыр в масле. Всё у него есть — и жратва, и шмотки! Но «Мазду» стянул с дружком своим, вот с этим, Свеклухиным, — участковый достал ещё одно дело. Просто так, чтобы покататься. Они в столб въехали и сбежали, когда тачка «закипела». Но я их всё равно выловил! Свеклухин тоже не бедняжка: папаша — архитектор, мать — домохозяйка. Терпеть не могу богатых мальчиков!

Серёгин подробно расспросил о каждом из угонщиков и, поблагодарив участкового, отправился их отрабатывать.

2. (Приключения Сидорова в городе Гомеле).

А Сидоров ехал в Беларусь. Позади оставались города и деревни. Погода не подвела: небо было ясное, ветерок лёгенький. У Сидорова в кабине играло радио. И сержант даже подпевал знакомым песням. На дороге было мало машин, всего две, или три штуки. Ехали быстро.

Большая часть пути уже осталась позади: Сидоров миновал Сумы. Не смотря на то, что за окнами полз нуднейший из пейзажей: поле — полоска деревьев — поле, у сержанта было отличное настроение. Потому что, по его мнению, в Гомеле и должен был быть ответ на главный вопрос: кто угнал «Жигули» Петрова и зачем. Но вдруг остановка. Какой-то пастух выгнал на шоссе стадо коров. Сидоров нажал на тормоз. Бурёнки двигались медленно: от жары они разленились. Пастух стегал их длинным хлыстом, кричал что-то, бегал из стороны в сторону. Но это мало помогало. Коровы упрямились и недовольно, сердито мычали. Прошло не меньше часа, пока последняя корова, размахивая хвостом и пыля, перешла через шоссе на другую сторону. Сидорову не терпелось поскорее нажать на газ и поехать. Он ёрзал на сиденье, руки бродили по рулю, а нога не покидала педали газа. Однако пришлось ещё подождать, пока пыль осядет…

На границе образовалась солидная очередь. И стояли они, похоже, долго и без продвижения. Некоторые водители вышли из кабин. Стояли на улице, курили и ругались. Другие курили и ругались прямо в кабинах. Один бродил по обочине и курил. Ещё один бросил сигарету и отправился за кустик. Сидоров не курил, но ругался. Радио выключил: раздражать начало. Кто-то сказал, что на таможне перерыв, или выходной. Тогда Сидоров вспылил: стукнул по рулю двумя руками и громко чертыхнулся. Как же, он тут стопорится, сидит, прозябает, а в Гомеле в это время!.. Однако сержант быстро взял себя в руки.

Очередь Сидорова подошла глубокой ночью, даже, кажется, уже под утро. Часы на магнитоле высвечивали три, или четыре часа. А если учесть, что он встал в эту очередь в «19:23», то проторчал сержант в ней почти полусуток. За это время Сидоров успел сделать некоторые выводы о работе таможни. А именно, что пропускают они не всех и не сразу.

— Ваши документы! — рявкнул усатый громила, протянув богатырскую ручищу.

— Вот, — Сидоров отдал всё, что у него было.

Тот выхватил, надвинул очки на широкий хохляцкий нос.

— Выйдите из машины, — приказал ещё один, подошедший с другой стороны. И лицом, и повадкой он напоминал робота.

Сидоров вышел. Откуда-то взялись ещё трое. И они все, вместе с «роботом», обшарили все закоулки его старенького голубого «Москвичика». Толстый-усатый штудировал каждую бумажечку. Сидоров топтался, не зная, что сказать.

— Хм… — густо хмыкнул он, сдвигая очки на кончик носа. — Что-то у вас не так…

— А? — удивился Сидоров.

— Пройдёмте! — выплюнул толстяк.

Сидоров икнул:

— Н-но?..

— Пройдёмте, пройдёмте! — вторил «робот» и ещё и подтолкнул Сидорова в спину.

Ошарашенный, сержант, молча, поплёлся за ними. Шли по тропинке. Вскоре за соснами замаячило приземистое одноэтажное здание. Над его коричневой деревянной дверью значилось: «Таможенный пост № 3». «Робот» открыл дверь.

— Входите.

Сидоров поднялся по ступенькам. На трёх ступеньках споткнулся четыре раза. Вошёл. Внутри было темно и сыро. Пахло плесенью. Сидоров не успел ничего рассмотреть, как перед ним распахнулась следующая дверь.

— Сюда, — механически показал «робот».

Сидоров сделал шаг из темноты коридора в свет кабинета. Кабинет был заурядный. Обои старые. Мебель — тоже. Большую часть площади занимал письменный стол. За столом сидел дородный седовласый майор.

— Садитесь, — майор указал на стул.

Сидоров тупо сел.

— Сигарету? — поинтересовался майор.

— Я-а н-не курю… — выдавил сержант.

Мимо него просвистел усатый. Отдав честь, он шваркнул на стол перед майором документы Сидорова.

— Подделка, — коротко пояснил он.

— Как это?! — возмутился Сидоров. — Я же сержант милиции! Сидоров Александр Александрович, уголовный ро…

— Не кипятитесь, — спокойно перебил майор. — Сейчас мы пошлём запрос и всё выясним.

— Но, что тут выяснять? — Сидоров встал. — Вот, удостоверение, — он откопал его в куче других документов и протянул майору.

Майор, молча, взял и, не глядя, отложил.

— Садитесь, садитесь, — бесстрастно повторил он.

Делать было нечего. Сидоров сел. За его спиной безмолвно стоял «робот». Майор взял лист бумаги и ручку.

— Сидоров Александр Александрович, говорите? — спросил он.

Сержант кивнул. А майор записал.

— И в каком же отделении милиции вы работаете?

— В Калининском районном, — ответил Сидоров.

Майор опять записал, а потом минут пять что-то списывал с документов сержанта. А Сидоров обалдело наблюдал, хлопая глазами. В зарешеченное окно заглядывали тёплые и приветливые утренние лучи. Разлапистое растение на грязноватом подоконнике цвело. Сквозь приоткрытую форточку в кабинет вливался сосновый аромат, и неслись заливистые трели скворцов. В природе всё было отлично, но…

Майор прекратил писать и отложил ручку. Придвинулся к компьютеру.

— Сейчас, я пошлю запрос в ваше Калининское районное отделение и всё про вас узнаю.

— Я спешу… — промямлил Сидоров.

— Как ответ придёт, так мы вас и отпустим, — майор указательным пальцем тыкал в клавиатуру, набирая по одной букве за несколько минут. — Может быть, — «обнадёживающе» прибавил он.

— А когда придёт этот ответ? — осведомился Сидоров.

— Может, сейчас прямо, а может и через неделю.

— Не-де-лю! — Сидоров обвис на стуле…

3. (Приключения Серёгина в городе Донецке).

Первым Пётр Иванович решил отработать Коровкина. Поэтому от Подклюймухи следователь отправился прямо в магазин «Юта», где работала его сестра. Магазин находился недалеко — на углу улицы Пролетарской и Раздольной. Он был небольшой, но светлый и уютный. Сначала «Юта» была крошечной, но постепенно к ней пристроили ещё два отдела. Об этом расширении напоминала разноцветная плитка на полу магазина. Возле входа, на стенке висело большое зеркало. Посетителей было немного. Возле отдела игрушек, в котором работала нужная Серёгину Коровкина, стояла одна пожилая дама в стандартной одежде для пожилых дам: красная блузка и чёрные брюки. Она усиленно крутила в руках игрушку: щекастую куклу на пони.

— А что, пупс от лошадки не отдирается? — скрипуче изрекла она, брякнув игрушкой о прилавок.

— Э-э-э… — Коровкина пришла в замешательство. Затем покачала головой.

— Какая скучная и отупляющая игрушка! — грубовато сунув пупса Коровкиной, дама удалилась, еле волоча ноги, обутые в туфли на высоких каблуках.

Коровкина выглядела блёкло и устало. Пупс на лошадке — захватанно. Наверное, дама была не первой, кто вернул его назад, узнав, что он «от лошадки не отдирается»…

— Здравствуйте, Екатерина Тимуровна, — поздоровался с Коровкиной Пётр Иванович.

Коровкина, увидав его удостоверение, вся сжалась, побледнела.

— Что-то с Владиком? — испуганно пролепетала она.

— Нет, нет, — возразил Серёгин. — С вашим братом всё в порядке. Я просто хотел узнать, с кем он дружит, какой образ жизни он ведёт. Работает? Учится?

— О-он что-то сделал? Опять угнал? — всхлипнула Екатерина. На глазах у неё выступили слёзы.

— Нет, пока он ничего не угнал, не волнуйтесь, — успокоил Коровкину Пётр Иванович. — Я просто хочу побольше узнать о вашем брате, что бы окончательно исключить его из списка подозреваемых.

Коровина расплакалась.

— Понимаете, — выдавила она. — Владик пропал.

— Как пропал? — удивился Серёгин. — Когда?

— Месяц уже домой не приходит, — Коровкина носовым платком размазывала по круглому лицу слёзы и косметику.

Серёгин обеспокоился. Подклюймуха ничего не говорил о пропаже Владислава.

— Вы заявление в милицию писали? — спросил он.

Коровкина замотала головой в клетчатой пилотке.

— Не писала, — ответила она. — Я думала, что Владик вернётся домой, что он у друзей ночует. У него девушка была, я думала, он у неё живёт… — Екатерина снова разрыдалась и спрятала лицо в платок.

— Вот что, Екатерина Тимуровна, — сказал Пётр Иванович, подумав. — Сейчас вы отпрашиваетесь с работы, и мы с вами едем к Подклюймухе. Вы пишите заявление о пропаже брата.

4. (Приключения Сидорова в городе Гомеле).

Однако Сидорову повезло. Ответ из райотдела пришёл через десять минут после того, как майору удалось закончить и отослать запрос. То есть, через час все уже извинялись перед Сидоровым, вернули ему документы и учтиво проводили до «Москвича». Больше всех расшаркивался усатый, чья фамилия была Онопко. Он сбивчиво, с большим количеством паразитов типа «вы понимаете» и «как бы» объяснил Сидорову, что какие-то мошенники по фальшивым милицейским документам провозили какую-то контрабанду, он по недосмотру принял сержанта за одного из них… В общем, часа через полтора Сидоров смог продолжить свой путь. Правда, настроение у него заметно ухудшилось, да и сон начинал смаривать.

В Гомель Сидоров приехал ужасно сонный и скучный. С трудом отыскав в незнакомом городе гостиницу «Сож», сержант, не обращая внимания ни на что вокруг себя, завалился спать. Даже туфли не снял.

Проснулся Сидоров только под вечер. «18:23» — тонко пищали зелёные цифры на часах «Электроника — 5». Сержант слез с кровати. Чего ему ужасно не хотелось: хотелось только спать и спать до завтра. Но Сидоров заставил себя подняться и даже сжевать бутерброд с копчёной колбасой. Выкарабкавшись, наконец, из сонной ямы, сержант нашёл и раскрыл свой потрёпанный исчёрканный блокнот.

«1) Погодин Леонид Олегович, двоюродный брат, Рогачёвская, 33, кв. 11, грузчик в универмаге „Гомель“. Полина Андреевна, его жена, учитель литературы в школе № 2.

2) Голосилин Вячеслав Феклистович, дядя жены, пенсионер, Добрушская, 8».

Сидорова больше заинтересовал, естественно, Погодин. Голосилин староват будет для «злого бандита». И сержант решил отправиться в универмаг «Гомель», отыскать там грузчика Погодина и хорошенько допросить его. Сев в «Москвич», Сидоров поехал по нужному адресу. А вот карты Гомеля у него не было. Вместо того, что бы оперативно прибыть на место, сержант всё колесил и колесил по незнакомым улицам. Сидоров, конечно же, спрашивал дорогу, ему показывали: «Сначала прямо, потом направо, налево, налево, направо, опять налево, снова направо „и он вас пересечёт“». Сержант заворачивал и налево, и направо, и прямо ехал, и ехал, но ничего, и отдаленно напоминающее универмаг, его так и не пересекло. Заехал Сидоров в какую-то странноватую местность. С одной стороны дороги высились суперсовременные «хай-тек» многоэтажки, с другой же густо сидели старинные рубленые избы. Оглядевшись, сержант понял, что попал куда-то не туда. Сидоров съехал на обочину и припарковал «Москвич». Вышел из кабины — воздухом захотелось подышать. Огляделся ещё раз. Заблудился. Мимо проходили люди. Но что от них толку? Уже помогли, спасибочки! Но он всё же спросил у женщины, которая проползала по дорожке, обвешанная орущими детишками и пудовыми сумками. Та поставила одну сумку в пыль, вытерла о платье покрасневшую руку, и, показав на узенький проходик между двумя «мегаэтажками», сказала:

— Вон, туда пройдёте, а потом налево.

— Мама, а ты купись кукаляцьку?! — капризно пропищала девчоночка лет четырёх и потянула женщину за подол.

— Да, да, Лесенька, куплю, — неожиданно ласково ответила та, а потом сказала Сидорову:

— Не обращайте внимания, маленькая она ещё.

С помощью незнакомой женщины Сидоров добрался-таки до универмага «Гомель». Припарковал машину у обочины. Достал мобильный телефон. Теперь он мог служить только часами и калькулятором: за бугром не принимал ни «Киевстар», ни «ЮМС». 19:55. Сержант взбежал по ступенькам. «До скольки же он работает?» Сидоров хотел застать Погодина на работе: ему не улыбалась перспективка разыскивать одиннадцатый дом по улице Рогачёвской. Универмаг работал до восьми вечера. А часы Сидорова отставали на десять минут. Дверь не открылась, когда сержант дёрнул её на себя. Сидоров чертыхнулся и спустился вниз. Придётся-таки разыскивать дом Погодина. Поглазев на точку мобильного агентства «Велком» в виде пирамидки из коричневого тонированного стекла, Сидоров пошагал прочь.

5. (Приключения Серёгина в городе Донецке).

Пётр Иванович едва уговорил Коровкину написать заявление. После того, как она это сделала и отнесла Подклюймухе, Серёгин смог продолжить работу. Он попросил Подклюймуху сообщить ему, когда Владислав найдётся.

Пётр Иванович вышел из опорного пункта и сел в свою машину, что бы ехать к Пищенко, а заодно и к Свеклухиным, потому что они жили по соседству. Квартира Пищенко встретила Серёгина запертой на четыре замка железной дверью. Пётр Иванович нажал на кнопку звонка. За дверью раздался ужасающий, рычащий лай.

— Хороший пёсик, — пробормотал Серёгин, нажав на звонок ещё раз.

— Не пытайтесь, не дозвонитесь! — прошамкали у него за спиной.

Пётр Иванович обернулся. Из квартиры напротив высунулась сухонькая старушка в голубом платочке.

— На юг они укатили! Месяц уже отдыхают, капиталисты задрипанные! Соседи вон, волкодава ихнего кормят!

— А Свеклухины? — спросил Пётр Иванович.

— А они вместе укатили, дружки ихние, понимаешь, соколик?

Значит, Пищенко и Свеклухин отпадают. Они уже месяц отсутствуют. Остаются ещё двое. Пётр Иванович незамедлительно поехал к очередному подозреваемому.

Серёгин едва разыскал их лачугу. Антошины жили в частном секторе на улице Зверькова, и их жилище даже трудно было назвать домом. Четыре щербатые, закопченные местами, стены. Вместо крыши — просто накиданный, как придётся рубероид. Одно окно забито фанерой, второе — заткнуто подушкой. В третьем сохранились остатки стёкол. В доме был пожар. Отчим нужного Серёгину Глеба Антошина, напившись, закурил в постели и поджёг дом. Забор был сломан. Через дыру Серёгин пролез во двор. Из-под ног следователя выскочила тощая полосатая кошка, неся в зубах крошечного белого котёнка. Пётр Иванович приблизился к дому, и постучал в доску, которая служила дверью. В доме послышалась возня и нецензурная брань. На пороге возник невысокий худенький мужичок.

— Чего?! — выкрикнул он пропитым голосом.

— Здравствуйте, — поздоровался Пётр Иванович. — Я из милиции, ка…

— Я не крал эти покрышки! Не крал! — возопил вдруг Антошин — старший. — Не крал, вот вам крест! Это всё — Сигизмунд и Костяныч, это они, козлы, стырили, а на меня брешут!

— Позвольте, — перебил Пётр Иванович откровения Антошина — старшего. — Я хотел бы побеседовать с Глебом.

Антошин — старший поставил на Серёгина круглые глаза.

— Да? — выдавил он.

Пётр Иванович кивнул. А Антошин — старший почему-то разрыдался.

— Век свободы не видать! Глеб! Глеб! — заревел он, и скрылся в доме.

Потом вышел Глеб. Высокий, сутулый и худенький паренёк вопросительно и беззлобно уставился на Петра Ивановича.

— Вы из-за покрышек? — спросил он. — Это не папка их украл… Вы в дом не ходите, там беспорядок, пойдёмте, лучше, во дворе на скамейке посидим.

Глеб повёл Серёгина через весь двор к низкой покосившейся лавочке.

— Подождите, я газетку постелю.

Глеб убежал в дом и вернулся со стопкой старых газет.

— Садитесь, пожалуйста, — он постелил газеты на лавочку.

Серёгин сел. Глеб положил много газет, и Пётр Иванович устроился на них, как на диване.

— Я не из-за покрышек, — сказал он. — Я хочу узнать, только честно скажи, ты, или кто-нибудь из твоих друзей «Жигули» не угонял на этой неделе?

Взгляд Глеба из вопросительного сделался удивлённым.

— Нет, — ответил он. — Я с машинами завязал. Один раз попробовал — не получилось, и не стал больше. Я на рынке работаю, грузчиком…

Серёгин поверил Глебу Антошину. Его взгляд был таким наивным и бесхитростным. Да он просто не умеет врать!

Пётр Иванович позвонил Подклюймухе и рассказал про украденные покрышки. Пускай разбирается, это его работа. А Серёгин поехал к последнему подозреваемому.

6. (Приключения Сидорова в городе Гомеле).

«Если окна вашего дома выходят на оживлённую трассу, то вы — закоренелый пессимист, консерватор и помешаны на уборке. Потому что вид проносящихся за окном иномарок повергает в глухую тоску из-за беспросветного безденежья. Их шум забивает мозги и лишает всякого воображения. И, наконец, пыль, летящая из-под их колёс, покрывает вашу квартиру таким плотным слоем, что вы вынуждены скоблить её каждый день…»

Сидоров вышел от Погодиных в подавленном настроении. Ноль информации, а только стандартные «большие глаза», лёгкий испуг и ответ: «Я не знаю» на все вопросы. Да ещё и жена Погодина, сросшаяся с пылесосом по типу «Пупс от лошадки не отдирается»… Тьфу! Похоже, что поездка в Гомель оказалась дохлым номером. Просто потратил бензин и время.

7. (Приключения Серёгина в городе Донецке).

Если первые четверо подозреваемых были просто оступившиеся молоденькие парнишки, то последний оказался рецидивистом по кличке Батон. Батон уже не раз попадался на том, что воровал автомобили, а потом продавал их по дешёвке. Серёгин даже сам ловил его однажды. Батон жил не в конуре, и не в лачуге. У него была нормальная квартира и приличная, порядочная жена.

— Кто там? — спросил за дверью Батон голосом пристойного семьянина.

— Это я, Серёгин, — ответил Пётр Иванович.

Батон сразу открыл. Он был чисто выбрит, аккуратно пострижен и пахло от него не сигаретами и водкой, а детским мылом.

— Здравствуй, товарищ капитан! — расцвёл он в улыбке. — Проходи, садись, чайку попьём.

— Юрочка! — донёсся из кухни голос жены Батона. — Кто там пришёл?

— Да вот, друг мой давнишний приехал! — отозвался Батон. — Лиза, давай, накрывай на стол!

Батон провёл Петра Ивановича в зал и усадил на большой и мягкий угловой диван. В квартире был добротный ремонт. Не навороченный, конечно, как у богачей, но аккуратно сделанный своими руками. На тумбочке в углу стоял новенький телевизор. На полу — ковёр. В стороне — книжный шкаф с книгами, посреди комнаты — полированный стол.

Батон сказал, что больше ничего не крадёт.

— Я с грязнухой — всё! Я на ДМЗ сборщиком устроился. И, товарищ капитан, — тс-с! — чтобы Лиза не узнала!

Батон уверял Петра Ивановича, что порвал со всеми «корешами», не появляется более на «малинах», даже как «ботать по фене» и то, забыл! Пётр Иванович слушал, конечно же, но поверить такому закоренелому рецидивисту, как Батон, он ну, никак не мог. Жена Батона оказалась приятной, милой и хозяйственной. Она аккуратно поставила на стол три чистые белые чашечки и заварочный чайник. Принесла конфеты «Наталка Полтавка». Пётр Иванович очень любил именно эти конфеты. Однажды он случайно, во время беседы, съел почти килограмм. Живот, конечно же, потом разболелся…

Лиза налила в чашки ароматный чай и присела за стол. Она улыбалась так беззаботно, как могут улыбаться только счастливые люди. Очень, очень счастливые. А ведь она даже и не знала, кто на самом деле её муж. Она рассказывала разные забавные случаи из детства и юности Батона.

— Да, да, так и было, Юрочка сам мне говорил! — весело кивала она, смеясь.

А ведь все эти истории Батон, скорее всего, выдумал. Серёгин в тайне завидовал ему. Подумать только — какой-то рецидивист, а жена его так любит! А вот жена Петра Ивановича даже не звонит…

От Батона Пётр Иванович сразу поехал на завод «Сармат», где работали Гулькин и Форелько. Гулькин всё время носился то по точкам, то по кабинетам: курьер всегда «в бегах». Серёгин на силу дождался, пока он вернётся из очередного «задания». Несмотря на свою подвижную профессию, Гулькин почему-то оказался человеком рыхлым и каким-то сонным, что ли. Он побледнел, когда узнал, что с ним хочет побеседовать милиционер. Оказывается, Форелько уже звонил ему и «орал дурным голосом, как гамадрил» (это Гулькин так рассказывал), что выведет «его, мерзавца», на чистую воду.

— Да он — карьерист, этот Форелько! — ныл Гулькин. — Он постоянно всех обвиняет в своих неудачах, особенно меня. Он считает, что я завидую его карьере, а я и не завидую. Я специально в курьерах сижу, что бы похудеть. Но не худею почему-то…

— Скажите, а вы не замечали у других ваших коллег зависти к Форелько? — спросил Пётр Иванович.

— Ой, — скривился Гулькин. — Никто ему не завидует. Вы знаете, чем пи-ар-менеджеры занимаются?

— Нет.

— Пи-ар-менеджеры рекламу сочиняют. Слоганы пишут, типа: «Пейте пиво пенное — печень будет здоровенная!» — ну, я не умею придумывать слоганы…

— Да, — улыбнулся Пётр Иванович. — С вашим слоганом никому пива не захочется!

— Так вот, — продолжал Гулькин. — Он ночами сидит, и сидит, что бы эти две строчки написать. У него-то фантазии нету! Приходит на работу — и спит, потому что ночью сочинял две строчки, хи-хи.

«Не это ли зависть?» — отметил про себя Пётр Иванович. Серёгин решил ещё проработать этого голубчика. У него есть машина, он умеет её водить. Сам ремонтирует. А это значит, что разбирается в устройстве. Он вполне подходит на роль угонщика.

8. (Приключения Сидорова в городе Гомеле).

К Голосилиным Сидоров наведался только из чувства долга. Но он понял, что они не виноваты ни в угоне «Жигулей» Петрова, ни в том, что «Жигулями» сбили Форелько. Сам Вячеслав Феклистович еле ходил с палочкой. Его жена, Марфа Агапитовна, тоже старушка, носила очки толщиной в полсантиметра, и ковыляла так же, как и муж. Дом у них был одноэтажный, рубленный. Но старый — престарый. Они жили не богато. У них не могло быть таких денег, что бы нанять человека…

— Ах, он, ирод! — воскликнула Марфа Агапитовна, когда Сидоров рассказал, какого мнения о них Форелько. — Федя ему квартиру нормальную купить помог, а он? Совсем зарвался, кровопивец! Когда он работу не мог найти, кто ему деньги посылал? Мы! Ой-ёй-ёй-ёй-ёй!

— Всё, — изрёк Вячеслав Феклистович. — Не желаю больше знать его, проклятого!..

В общем, Сидоров решил не тратить более времени впустую, а возвращаться в Донецк и проверять остальные старые машины и их связь с убийствами «воров в законе».

Глава 9. Копаемся в архивах

— У меня — по нулям, — сказал Сидоров, когда вернулся обратно, в Донецк.

Сержант был унылый и сонный, хотя и спал целые сутки после того, как, наконец, оказался дома. Серёгин тоже был унылый и сонный: пока он обследовал все участки в Пролетарском районе, замотался так, будто всё это время батрачил гребцом на галере.

— Я только в Гулькине сомневаюсь, — произнёс Пётр Иванович. — Да и то — он беззлобный и бесхитростный. Не годится он в бандиты. Всё-таки придётся нам хвататься за дела с убийствами. Из ГАИ мне не позвонили. Видимо, они успели спрятать машину до того, как ты дал план-перехват.

Пётр Иванович встал из-за стола, вытащил из-за шкафа пластмассовую, позеленевшую изнутри, бутылку с водой и полил из неё все растения на подоконнике.

— Тут нужно поднимать из архива все эти дела, — Серёгин спрятал бутылку назад, за шкаф. — И об убийствах, и об угонах. Обязательно разыскать и допросить всех свидетелей.

Сидоров подумал, и сказал:

— Ну, может, сохранились старые протоколы… — так он хотел избежать большой и трудоёмкой работы.

— Это — не то, — возразил Серёгин, кружа по кабинету. — Я должен лично пообщаться с каждым из них. А что касается старых протоколов — их тоже придётся отыскать — для сравнения с новыми показаниями.

Да, да, поиск свидетелей нужно было начинать именно со старых протоколов, где были записаны их имена и адреса. Старые протоколы давно пылились в архиве. И, прежде чем взять их, Серёгину пришлось расписаться в четырёх учётных книгах. А так же выслушать целую кучу наставлений от архивариуса Зинаиды Ермолаевны: «Не засаливайте листы, не загибайте углы, не держите на солнце, не ешьте над бумагами, не оставляйте без присмотра» и ещё целый перечень различных «не». После этой долгой и нудной процедуры нужные папки лежали на столе Серёгина.

«„Не держать на солнце“ будет трудновато», — подумал Серёгин, бросив взгляд на голые окна без штор. Недавно в кабинет заходила техничка Зоя Егоровна.

— Ой, ну и шторы! — всплеснула она руками. — В них скоро клещи размером с кабана заведутся!

Зоя Егоровна сняла шторы и унесла, чтобы постирать. Однако при стирке переборщила с отбеливателем (неужели, и правда клещи были так велики, что она насандалила двойную дозу?!). Шторы разлезлись на хлопья, а кабинет Серёгина теперь озаряет красное солнышко…

И вот, Пётр Иванович и Сидоров начали разбираться. В их распоряжении оказались две папки: об убийстве Сёмы и об убийстве Короткого. Другие преступления были совершены не в их районе, поэтому за делами по ним пришлось рассылать запросы чуть ли, не по всему городу. Сидоров занимался этим, пока Пётр Иванович читал про Короткого и Сёму. В Ворошиловском районе у сержанта было много знакомых. Ему даже позвонил один его друг и испуганным голосом забормотал:

— Саня, не нужно перекапывать Рыжего! Опасно это. У нас следователь был, майор Кораблинский, ты его помнишь, наверное?

— Помню, — согласился Сидоров.

— Так вот, он расследовал убийство Рыжего, и его грохнули! Лучше ты поберегись, а?

Но Сидоров не стал слушать трусливые причитания. Он так ответил:

— Заодно и это убийство мы раскроем. Пришлите и дело майора Кораблинского тоже.

Дружок на том конце забито икнул, но дело, всё же, прислал.

Глава 10. Поиск

Самым загадочным из всех трёх оказалось убийство Рыжего. По нему было совсем мало материалов и всего два свидетеля — его охранники. Одного Серёгин пока не смог разыскать: переехал, наверное. А второй говорил, что они дежурили возле кабинета Рыжего, и никого не видели. А потом нашли шефа в кабинете застреленным. Одна пуля угодила ему в глаз, другая — в лоб.

— Марат ещё покурить вышел на улицу, — рассказывал свидетель — внушительных габаритов богатырь. — И сказал ещё мне, что «Волгу» раздолбанную там видел. Она там, рядом с офисом нашим затормозила. Он ещё удивился, потому что такие таратайки к нам не подъезжают — им у нас делать нечего.

— Скажите, вы не знаете, где сейчас Марат? — спросил Серёгин.

— Не знаю, — покачал головой свидетель, которого звали Олег. — После того, как тот Кораблинский его допросил, он сказал мне, что домой поедет. А потом — пропал. И до дома не добрался. Я ему звонил на мобилу — глухо. Оператор что-то там бухтит, что его номер не существует. Вот, я наберу сейчас.

Олег отыскал в записной книжке своего телефона номер Марата и нажал на «Вызов».

— Слушайте, — он поднёс аппарат к уху Петра Ивановича.

— Цього номера не існує, - приятным голосом сообщил оператор.

— Хм, действительно, — хмыкнул Серёгин.

Ещё Пётр Иванович внимательно изучил протокол допроса Марата, составленный покойным майором Кораблинским. Да, он говорил про «Волгу», говорил, что удивился её появлению. Когда майор Кораблинский спросил у него, выходил ли из машины кто-нибудь, Марат ответил: «Нет». «Но не материализовался же убийца из воздуха?!» — подумал Серёгин. То ли они не договаривают чего-то… Пётр Иванович задал несколько вопросов по этому поводу Олегу. Однако тот начал клясться, что не видел никого. Самый интересный вывод по этому поводу сделал Сидоров.

— Знаете, что, — сказал он, когда Олег ушёл. — Я думаю, что этого верзилу нужно засадить в обезьянник и повесить на него, кроме Рыжего, ещё и убийство Марата. Потому что я считаю, что пока Марат выходил курить, Олег поднялся и грохнул Рыжего. А потом ещё и друга своего замочил — для верности…

По Сёме свидетелей было множество. Потому что его застрелили, когда он выходил из банка «Экспресс-банк» на бульваре Шевченко. Обдавая грязью всё вокруг (включая самого Сёму), примчался из ниоткуда старый и чумазый «Москвич». Из него и выстрелили из автомата в Семёна Стрелецкого, он же Сёма. Убийца выкинул автомат в лужу, и «Москвич» умчался в никуда.

Серёгин и Сидоров на опрос всех свидетелей ухлопали целый день. Они рассказывали о том, что видели, но ни один из них не смог ни номер машины назвать, ни описать стрелявшего.

— Номер был грязный, — говорил один свидетель.

— Он слишком быстро проехал, — говорил второй.

— Из-под колёс того тарантаса идиотского мне такая лепёха грязи в лицо плюхнула, что я чуть не окосел! — заявил третий. И тут же:

— Кто мне моральный ущерб выплатит?!

Сидоров еле выпроводил скандалиста в коридор.

Короткого не застрелили. Его «Понтиак» был подрезан старым зелёным «Москвичиком». Водитель Короткого не совладал со «штурвалом», и «Понтиак» слетел с дороги, покатился в балку, и впечатался в дерево. Авария, конечно, была кошмарная. Море крови, три трупа, весь мотор — в кабине… «Москвич» же не пострадал и молниеносно «улетучился» с места происшествия. Случай расценили, как убийство, потому что «Москвич» сначала ехал навстречу «Понтиаку» Короткого, по параллельной полосе. А потом вдруг выпрыгнул перед «носом» «Понтиака», заставив водителя резко свернуть в сторону. А когда «Понтиак» свалился с дороги — «Москвичик»-убийца возвратился обратно, на параллельную полосу.

Свидетелей, опять же, было много, но все — случайные лица. Они только описали аварию, ничего не зная о мотивах водителя «Москвича». Естественно, свидетели выдумывали свои версии. «Сумасшедший», «Пьяный», «Идиот». Или даже: «Это — автоманьяк. Он сначала по правилам едет, а потом как подрежет специально! И — смылся»…

Когда все эти шумные Хомо-сапиенсы, наконец, разошлись, головы Петра Ивановича и Сидорова буквально гудели.

— Надо поспать, — решил Пётр Иванович.

Глава 11. День рожденья — грустный праздник…

У Михаила Андреевича Лукашевича сегодня был день рождения. Ему исполнилось шестьдесят лет. Михаил Андреевич Лукашевич был не беден: у него имелось несколько нефтяных скважин. Свой юбилей Михаил Андреевич отмечал с размахом. В ресторан «Дубок» пришло много гостей: родственники, друзья, коллеги по работе. Лукашевич арендовал на вечер весь ресторан. Посетителей пускали только по приглашениям. Звучали тосты, поздравления, на сцене играл живой оркестр. Но в число гостей затесался чужак: за одним из дальних столиков сидел молодой человек в дорогом смокинге. Потягивая коктейль, он внимательно оглядывал банкетный зал, официантов, охрану. Объявили танцы, и чужак пригласил какую-то женщину.

— А что у вас с глазами? — спросила она.

— Ничего, — ответил молодой человек. — Всё в порядке.

— А как вас зовут? — спросила женщина.

— А, а… Сергей, — ответил он, однако это было не его имя.

Женщина недаром обратила внимание на глаза незнакомца: они были разного цвета. Правый глаз — голубой, а левый — карий. «Сергей» станцевал ещё несколько танцев, а затем вернулся за свой столик. Допил, наконец, коктейль. Потом пришло время торта. Погас свет. Четыре повара ввезли на тележке большой торт, украшенный множеством витиеватых кремовых розочек. На торте стояло ровно шестьдесят свечей.

— Ах, какой торт! — восхищались гости.

Гордый своим произведением, шеф-повар подбоченился, высоко подняв усатую голову в белоснежном колпаке.

— А теперь, Михаил Андреевич, задуйте свечи! — торжественно произнёс директор ресторана.

Лукашевич дунул, гости зааплодировали. Зал на мгновение погрузился в полную темноту. Этого времени было достаточно. Разноглазый «Сергей» молниеносным движением выхватил из внутреннего кармана смокинга пистолет с глушителем и два раза выстрелил в именинника. В грохоте аплодисментов никто не услышал два тихих, мягких щелчка. Убийца выбросил оружие под тележку с тортом, тихо отошёл подальше и стал в сторонке, как ни в чём не бывало. Всё это произошло в считанные секунды, никто не успел ничего увидеть и понять. Вспыхнул свет. Гости опешили: ещё минуту назад улыбавшийся и благодаривший всех именинник лежал, уткнувшись лицом в торт. Шеф-повар в ужасе застыл. Он больше испугался за свой торт. Но гости были относительно спокойны: все знали, что у Михаила Андреевича слабоваты сосуды, и он на радостях мог просто грохнуться в обморок.

— Папа! — старший сын виновника торжества, Андрей Михайлович, поспешил к отцу и перевернул его.

Одна пуля попала Михаилу Андреевичу в лоб, вторая — в правый глаз. Гости перепугались. Они все разом отпрянули назад, послышались пронзительные крики.

— Тут убийца! — крикнул кто-то.

Вот тогда-то и началась паника. Кричащая, пёстрая от праздничных нарядов толпа попёрла из ресторана на улицу.

— Он и нас убьёт!

— Помогите! — раздавались перепуганные выкрики.

Девушка в кремовом платье стояла на улице под дверью «Дубка» и плакала. В свете ярких фонарей она заметила, как с парковки отъехали красные «Жигули».

Глава 12. Конец. Конец? Концы в воду!

Было прохладное, росистое майское утро. Слоистые светло-серые облака затянули всё небо, не пропускали солнце и не давали высохнуть росе. Двое подростков лазали по оврагам и лесочкам урочища Кучерово. Насмотревшись по телевизору передачи «Необъяснённые тайны», они пытались найти там следы внеземных цивилизаций. А их родители спокойно работали себе в своих офисах, думая, что чада благополучно изучают математику и физику в школьном классе. Вдруг один из мальчишек что-то заметил среди деревьев и показал туда пальцем:

— Смотри!

— «Летающая тарелка»? — удивился второй.

Чтобы не привлечь внимание уфонавтов (несомненно, они там были), мальчишки легли на сырую траву, и на пузе подползли поближе. Рассмотрели внимательнее неопознанный объект. Это оказалась никакая не «тарелка», а просто оставленные кем-то белые «Жигули».

— Тачка! — разочарованно бросил тот, который заметил её первым.

— Слушай, — выдохнул второй подросток. — Может быть, она краденая?

— Откуда ты знаешь? — фыркнул первый.

— Просто так подумал, — отозвался второй. — Надо бы милицию вызвать.

— Ты что, какая милиция? Они сразу же старикам нашим позвонят, а те в школу пойдут… Давай, лучше, оставим её и смоемся, а?

— Давай…

Позабыв о своём намерении отыскать следы инопланетян, мальчишки вскочили с земли и рванули прочь.

— Гэй, куды тикаете, соколики? — вдруг кто-то окликнул их скрипучим старческим голоском.

Подростки не остановились, а припустили ещё быстрее. С одного мальчугана ветром сорвало кепку, и она улетела куда-то в яму. Он обернулся на ходу, но не стал возвращаться за потерей. «Юные уфологи» скрылись.

Из зарослей выпутался низенький седой старичок в соломенной шляпе и с корзиной, полной весенних шампиньонов. Увидел брошенные «Жигули».

— Ой-ой, трэба бабе сказать! — заволновался он и побежал в находящееся неподалёку село.

Прибежал, рассказал всё бабе. Та пошла к соседке, у которой был телефон, а соседка вызвала милицию. Приехал лейтенант ГАИ Лопухов. Старичок показал лейтенанту машину и рассказал про двоих убежавших мальчишек. Лопухов посмотрел на «Жигули».

— Белый «ВАЗ»-2106, номерной знак 322-07 ЕВ… Она значится в угоне, — сказал он. — Никуда не уходите.

Дедушка кивнул. Лейтенант Лопухов позвонил по мобильному телефону. А через полчаса на месте уже были Пётр Иванович и Сидоров.

— Я ходил за грибами. А потом нашёл эту машину, — рассказывал дедушка. — Но когда я пришёл, отсюда два хлопца удирали. Я их окликнул, а они ещё пуще понеслись.

— Думаете, они виноваты? — спросил Сидоров.

— Они, они, бесенята! — закивал старичок. — Ремня на них нет!

— Отбуксируем её в райотдел и сообщим хозяину, — сказал Серёгин. — Спасибо вам.

— А пацаны? — спросил дедушка.

— С пацанами разберёмся, — ответил Сидоров. — Найдём и привлечём к ответственности.

Серёгин хотел привязать найденные «Жигули» тросом к служебной «Самаре» и заметил что-то странное. Под тонким слоем свежей белой краски виднелся слой красной.

— Слушайте, — сказал Пётр Иванович. — По-моему, её перекрашивали.

— Да? — Сидоров подбежал к «Жигулям» и внимательно всмотрелся. — Действительно.

— И она не первая, — Пётр Иванович поднялся с корточек и положил трос обратно, в багажник «Самары». — Ничего здесь не трогайте. Надо вызвать механика и проверить двигатель. Серёгин позвонил в райотдел и попросил прислать в урочище Кучерово эксперта-механика. Сидоров оклеил ближайшие к «Жигулям» деревья жёлтым скотчем.

Механик, рыжий и конопатый Славик Хлебоедов, приехал через сорок минут. Надел перчатки и полез под капот «Жигулей». Повозился немного, потом поднял голову, вытер нос рукавом куртки и заявил:

— Пётр Иванович, мотор вытаскивали и вставляли что-то другое. Вот — следы. Отвёртка у них великовата была, сорвали винтики.

Сидоров заметил в одном из овражков что-то яркое. Подошёл поближе и увидел, что это — кепка. Кепка была совсем чистая, и сержант понял, что она попала сюда недавно. Спустившись по крутому, осыпающемуся склону, Сидоров натянул рукав свитера на пальцы и поднял кепку за козырёк.

— Улика, — сказал сержант, показав находку Петру Ивановичу.

— Да, да, эта фуражка с одного хлопца слетела, когда они тикали! — вмешался стоявший позади Серёгина старичок. — Я видел!

Пётр Иванович положил кепку на капот «Самары» и посыпал козырёк специальным порошком. Аккуратно сняв с козырька отпечатки пальцев, следователь сказал:

— Надо бы Пал Палыча с Шариком пригласить. Пускай ихний след возьмут, хоть узнаем, на какой остановке те два индивидуума в маршрутку влезли.

Шарик был большой немецкой овчаркой-ищейкой. Обнюхав кепку, он фыркнул, навострил уши, понюхал воздух, а потом закрутился на месте, обнюхивая траву и камни. Напав на след, Шарик громко гавкнул и побежал, пригнув голову к земле, пользуясь нижним чутьём. Пожилой кинолог Пал Палыч еле удерживал кожаный поводок. Пётр Иванович и Сидоров догоняли сзади. Шарик добежал до улицы Красной Авиации и остановился. Пал Палыч, Пётр Иванович и Сидоров от бега запыхались, отдувались.

— Молодец, Шарик! — похвалил кинолог и скормил псу собачью галету. Тот схрумал лакомство и завилял хвостом.

— Здесь ходит только одна маршрутка, — сказал Пётр Иванович. — Донецк — Моспино. И судя по тому, с какой стороны дороги остановился Шарик, они поехали в Донецк.

Славик Хлебоедов закончил своё «обследование», составил акт и уехал.

Глава 13. Следователь прокуратуры Синицын

Гости Лукашевича, повергнутые убийцей в трепет, вызвать милицию догадались только утром. На место сейчас же приехали эксперты, оперативники и следователь районной прокуратуры майор Синицын. Пока эксперты осматривали зал «Дубка», а оперативники опрашивали гостей, майор Синицын беседовал с директором ресторана.

— Покажите мне, пожалуйста, список приглашённых и данные видеонаблюдения.

— Да, да, конечно, — директор суетливо подбежал к своему столу цвета «под орех» и вытащил папку — скоросшиватель. — Вот.

Синицын взял её, раскрыл. Просмотрел длинный столбец из имён, фамилий, отчеств.

— Хорошо, — сказал он. — Теперь пойдемте, посмотрим, что сняли ваши камеры.

Директор повёл следователя в комнату охраны.

— Дима, поставь-ка вчерашнюю запись, — обратился он к сидевшему там парню.

Дима молча включил один из мониторов. Синицын сел на свободный стул и начал смотреть. Он увидел, как гости заходят в ресторан. Как они веселятся, танцуют, выпивают, кушают, говорят тосты. Потом повар завозит торт. Лукашевич задувает свечи. На миг — тьма, и вот, пожалуйста, Михаил Андреевич Лукашевич лежит в торте. Потом — паника, толпа попёрла на улицу.

— Позовите, пожалуйста, охранника, который стоял на входе и проверял приглашения, — попросил Синицын директора.

Тот позвонил по телефону. Через несколько минут на пороге появился ещё один парень. Вид у него был виноватый, растерянный.

— Скажите, пожалуйста, — обратился к нему Синицын. — Вы стояли на входе в вечер убийства?

— Да, — кивнул охранник.

— В зал пропускали только по приглашениям?

— Да.

— А без приглашения, точно никого не пропустили?

— Точно, никого, — уверял охранник. — Если кто-нибудь бы попытался пролезть, я бы его ухватил…

— Вы не отлучались с поста?

— Нет, что вы! Меня бы уволили сразу же!

— Хорошо. Теперь будем опознавать гостей.

Синицын спустился вниз и отыскал среди остальных Андрея Михайловича, старшего сына погибшего.

— Вы знаете всех гостей, которые присутствовали на вечере? — спросил он.

— Да, — ответил Лукашевич — младший. — Они — хорошие знакомые нашей семьи. Я их знаю, почти, что с детства.

— Хорошо, сейчас вы должны будете опознать людей, которых сняли камеры видеонаблюдения.

Лукашевич — младший пошёл наверх вслед за Синицыным. В комнате охраны Андрею Михайловичу показали запись. Он всех узнал.

— Вы точно не заметили никого чужого? — осведомился Синицын.

Андрей Михайлович покачал головой.

— Нет.

В общем, следователь Синицын вернулся в свой кабинет с пустыми руками и стал дожидаться результатов экспертизы. Эксперты ещё долго работали в «Дубке», мучая директора, персонал и шокированных произошедшим гостей…

Следователь прокуратуры Синицын был человеком очень добрым и справедливым. Он любил собак, детей и комнатные растения. Его кабинет был обставлен «по-домашнему»: мебель приятного цвета «Яблоня», на окнах — занавесочки с чайничками. В углу — высокий фикус. Да и повсюду — на подоконниках, шкафах, сейфах — много-много комнатных растений. По рамам вилась традесканция, на крыше сейфа стояло действительно, что столетнее алоэ. Полно цветущих кактусов. А на столе следователя расположился редкий цветок — радермахера с мелкими, похожими формой на кленовые, красными листочками.

У Синицына была жена и двое сыновей — подростков. Одному — пятнадцать, а второму — двенадцать лет. Всё свободное время он старался проводить с семьёй. Жене дарил цветы и помогал по хозяйству, с сыновьями играл в футбол и занимался математикой. Синицын не курил, не пил. И не любил шашлыки. Сам стирал свои вещи и мыл посуду на кухне.

Работал следователь прокуратуры не по букве, а по чести и справедливости. За всю его карьеру он не взял ни единой взятки, не замял ни одного дела, не посадил ни одного невиновного. Он распутывал даже самые глухие «глухари» и надеялся раскрыть и убийство Лукашевича.

Глава 14. Новый старт

Пётр Иванович и Сидоров возвращались в райотдел. На буксире за их служебной машиной тащились «Жигули» Петрова. В салоне «Самары» весело играл радиоприёмник. Но потом вдруг музыка оборвалась, и в эфире возник диктор, который скорбным голосом начал вещать:

— Вчера вечером произошло убийство бизнесмена и известного благотворителя и мецената Михаила Андреевича Лукашевича. Михаил Андреевич был застрелен в ресторане «Дубок», где отмечал свой шестидесятилетний юбилей. Выражаем соболезнования его родным и близким. Прокуратура уже приступила к расследованию этого зверского и бессмысленного убийства. Этим занялся один из лучших следователей майор Григорий Григорьевич Синицын. Михаил Андреевич столько сделал…

Пётр Иванович ехал в «Жигулях», а за рулём «Самары» сидел Сидоров. Сначала он слушал радио вполуха, но когда стали говорить про Лукашевича, прислушался. И тут его поразила внезапная догадка. Вчера вечером застрелили Лукашевича. А сегодня утром вдруг появились угнанные «Жигули»! Перекрашенные, со снимавшимися деталями! Уж, не на них ли?..

Сидоров внезапно затормозил, да так, что «Жигули» Петрова чуть не врезались в «Самару». Благо Пётр Иванович успел вовремя нажать педаль тормоза и застопорить их, буквально, в сантиметре от служебной машины.

— Санька, ты что?! — выскочил из «Жигулей» Серёгин.

— Пётр Иванович, — начал объясняться Сидоров. — Понимаете, по радио передали, что в Дубке пристрелили очередного авторитета — Лукашевича, его ещё Зубром обзывали. Так вот, это вчера вечером сделали, а машину мы нашли сегодня утром.

Мимо, недовольно гудя клаксоном, прополз грузовик «Продукты».

— Хорошо ещё, что час пик уже прошёл, — заметил Пётр Иванович. — А то бы в нас ещё с десяток машин бы встряло…

— Так вот, продолжал Сидоров. — Я подумал, что это на наших «Жигулях» приезжал киллер.

— Кто взял дело? — спросил Серёгин.

— Какой-то Синицын Григорий Григорьевич.

— Гришка, — сказал Пётр Иванович. — Мы с ним вместе на юридическом учились… Вот что, сейчас едем на базу, приглашаем Петрова, что бы опознал свою тачку, а потом я созвонюсь с Гришкой.

— Чего встали посреди дороги, козлы?! — выкрикнули из проезжавшей «Газели».

— Да, поехали, — сконфузился Серёгин, залезая назад, в «Жигули».

Наконец, они двинулись и освободили проезжую часть.

Петров плакал и расхваливал милицию направо и налево. Благодарил, за то, что разыскали его «любимую машиночку». Да, он, прямо, обнимал свои «Жигули»! А потом — Серёгина и Сидорова. Пётр Иванович дал ему расписаться в протоколе и отпустил. Петров долго не хотел уходить, обещал написать благодарность в газету «Вечерний Донецк». Но потом позвонила его жена и потребовала, что бы Петров в срочном порядке прибыл домой. Тогда он, слава богу, уехал.

— Наконец-то, можно работать, — вздохнул Сидоров.

— Точно, — согласился Серёгин, и позвонил Григорию Синицыну.

Они договорились встретиться в парке на скамейке, которая у них ещё со студенческих лет называлась почему-то «Шотландия». На этой «Шотландии» будущие юристы часто целыми группами «толкали» «мусорные» предметы вроде педагогики и экологии…

Синицын был высокий и, как говорится, крепко сбитый, потому что в молодости занимался дзюдо. Он и сейчас, наверное, тоже тренируется дома, что бы быть в форме. Недавно он один задержал аж четверых хулиганов…

— Привет, Гриша! — обрадовался Пётр Иванович, заметив бывшего однокурсника на той самой скамейке среди густой листвы каштанов.

— Ой, Петька! — вскочил Синицын. — Мы с тобой сто лет не виделись! Как дела, выкладывай!

— Дела мои — все на работе, — ответил Серёгин, пожимая руку старому другу. — А ты как живёшь?

— Потихоньку, — отозвался Синицын, присаживаясь на «Шотландию», и как-то погрустнел. — Тут у меня дело с Лукашевичем проклятым… повисло, кажется. Такое впечатление, что убийца прилетел из космоса. Ни камеры его не засняли, ни охранники не видели, ни отпечатков на пистолете нету…

Синицын рассказал, как он несколько раз допрашивал всех гостей и охрану «Дубка», просматривал записи камер, но так и не обнаружил никого такого, кого можно было бы считать убийцей.

— А вот я тут кое-что нашёл, — сказал Пётр Иванович. — Только совсем с дугой стороны…

Глава 15. И новый финиш

Сидоров тем временем беседовал с вдовой майора Кораблинского. Эвелина Кораблинская сидела напротив сержанта с платком в руках и вытирала слёзы. Вообще, она была красивая: хорошая осанка, густые длинные волосы, большие глаза. Только какая-то измученная, осунувшаяся. Она знала Сидорова, потому что раньше он работал с Кораблинским в одном отделе.

— Ему угрожали по телефону, — говорила Эвелина Кораблинская. — А он записывал эти звонки на магнитофон, пытался проследить, откуда звонили. А они грубили, обзывались, обещали застрелить его, но он не боялся их. Он говорил, что обязательно найдёт их и посадит. Он ходил в какие-то притоны, разговаривал с информаторами, или стукачами, я не знаю, как они там правильно называются… Я боялась за него, я много раз просила, умоляла, что бы он больше к ним не ходил, а он говорил, что всё будет хорошо. Но однажды… — она совсем разрыдалась. — Однажды мне сказали, что моего мужа больше нет…

Сидорову было очень неловко допрашивать эту женщину, которая потеряла мужа и осталась одна с дочкой. Он сконфуженно лепетал: «Успокойтесь, пожалуйста» и: «Не плачьте».

— Я принесла диски с записями, которые делал мой муж, — продолжала Эвелина Кораблинская. — Я отдам их вам, если они помогут найти тех, кто убил его. Пожалуйста, найдите их.

Эвелина Кораблинская раскрыла сумочку и вытащила три компакт-диска.

— Вот, — она положила их на стол перед Сидоровым. — Это он записал.

Сидоров взял один из них, повертел в руках.

— Скажите, пожалуйста, — осведомился он. — Вы не знаете информаторов, с которыми общался ваш муж?

— Я не уверена, — ответила она, — Но ему звонил какой-то Жорик… Телефон у меня сохранился… Сейчас.

Она опять полезла в сумочку, разыскала блокнот.

— Вот, смотрите, на букву «Ж».

Телефон был мобильный, «Киевстар». Сидоров тут же набрал его на своём мобильном телефоне. Но «Жорик» не ответил. Вместо него ответил оператор с сообщением, что «аппарат абонента выключен».

— Нет, сейчас — бесполезно. Жорик отвечает только после полуночи…

Она вдруг спохватилась, посмотрела на часы.

— Извините, мне нужно кормить дочь, — с этими словами Эвелина Кораблинская встала и заспешила к выходу.

— До свидания, — и она скрылась за дверью.

— До свидания, — сказал Сидоров закрывшейся двери, вставляя диск в дисковод компьютера.

Запись была сделана в формате DVD, а Пётр Иванович почему-то удалил программу для воспроизведения. Сидоров полез в ящик стола, чтобы отыскать установочный диск, как вдруг услышал с улицы визг тормозов и преисполненный ужаса вскрик:

— Помогите!

Окно кабинета выходило во двор. Сидоров сорвался с кресла, подскочил к окну и выглянул. Эвелина Кораблинская почему-то пошла именно в этот дурацкий двор. И теперь какой-то бритоголовый здоровяк тащил её к припрятанной в кустах машине.

— Держитесь! — крикнул ей Сидоров.

С ловкостью обезьяны сержант соскочил со второго этажа и набросился на похитителя. Здоровяк не ожидал нападения. Он на минуту замешкался и получил удар в челюсть. Сидоров выхватил у полуоглушённого громилы Эвелину Кораблинскую и оттолкнул её в сторону. Но похититель быстро пришёл в себя. Сидоров не успел его догнать. Здоровяк запрыгнул в свою машину и поспешно укатил. Номера машины сержант не разглядел: он был заляпан грязью.

— Они следили за мной… — всхлипывала Эвелина Кораблинская. — Они могут обидеть Настеньку. Она одна дома осталась, голодная. Няня заболела, а я… я не могу больше терпеть их угрозы…

— Я сам вас отвезу домой, — сказал Сидоров, и повёл её к милицейским гаражам, где взял служебную «Самару».

А Пётр Иванович тем временем ехал в машине Синицына в ресторан «Дубок». Они решили ещё раз просмотреть записи видеокамер и допросить ещё и парковщика.

— Глянешь свежим глазом, — говорил Григорий Григорьевич. — А то я совсем уже замотался с ними. Не различаю уже, где кто…

Директор обедал, когда к нему в кабинет постучали.

— Войдите, — сказал он, отставив в сторону чашку горячего и очень сладкого кофе. Директор всегда клал себе не меньше шести ложек сахара.

— Опять вы, — недовольно протянул директор, увидав в дверях майора Синицына.

— Мы бы хотели ещё раз посмотреть записи, — сказал Синицын, вежливо поздоровавшись.

Директор со вздохом положил бутерброд с икрой на одноразовую тарелку и грузно поднялся на ноги.

— Идёмте, — он повёл Петра Ивановича и Григория Григорьевича по коридору, в комнату охраны.

— Милиция? — осведомился охранник, который сидел за монитором.

— Ага, — кивнул полуголодный директор, мечтая доесть недешёвый бутерброд и допить кофе. — Включи им день рождения Лукашевича.

Охранник полез в шкафчик, и среди других кассет отыскал нужную. Засунул в видеомагнитофон.

— Смотрите, — безучастно сказал он, и подключил дополнительный монитор.

Пётр Иванович внимательно разглядывал гостей. Синицын запомнил их на память, и показывал, называя фамилии.

— Гриша, а это кто? — спросил вдруг Пётр Иванович, нажав на паузу.

— Где?

— А вот тут, за женщиной, в углу сидит?

Серёгин ткнул пальцем в экран. Заинтересовавший его гость сидел так, что его почти наполовину закрывала очень полная дама, на тарелке которой лежало не меньше пяти пирожных. За столиком он был один, сидел в тёмном углу. Синицын присмотрелся.

— Не знаю, — майор пожал плечами. — Я его и не заметил…

Директор не ушёл к своему бутерброду. Он переминался с ноги на ногу, стоя тут же, рядом с Петром Ивановичем.

— Что-то нашли? — осведомился он, слыша внутри себя недовольное урчание обделённого желудка.

— Кажется, да, — ответил Синицын. — Сейчас.

Майор позвонил Андрею Михайловичу Лукашевичу и попросил его приехать.

Лукашевич — младший явился очень быстро. Не прошло и десяти минут, а его белый «Ниссан» уже остановился на парковке ресторана. Потом Михаил Андреевич бегом пересёк зал, взбежал по ступенькам на второй этаж и вырос на пороге. Он был высокий, но с довольно заметным брюшком. На его макушке уже намечалась лысина, хотя, судя по виду, ему не дашь и тридцати пяти.

— Вы знаете, кто убил моего отца? — он подбежал к Синицыну и взглянул на экран через его плечо.

— Похоже, что знаем, — обернулся к Лукашевичу — младшему Григорий Григорьевич. — Вы знаете это человека в углу? — спросил он.

Андрей Михайлович долго разглядывал загадочного гостя, а потом пожал плечами.

— Впервые вижу, — удивлённо протянул он.

— Нужно его распечатать, — обратился Пётр Иванович к охраннику за монитором. — Вы сможете это сделать?

— Не вопрос, — охранник нажал несколько кнопок.

На тумбочке в углу комнаты заскрипел принтер. Пётр Иванович вздрогнул — так громко он заскрипел. Минуту спустя изображение неизвестного уже лежало перед следователями. Лицо предполагаемого преступника было наполовину загорожено пухлым плечом дамы. Поэтому Серёгин и Синицын досмотрели плёнку до конца, в надежде найти лучший ракурс. Но незнакомец, наверное, каким-то образом узнал, где висит камера, и всё время за кем-нибудь прятался. Они сделали ещё несколько распечаток.

— Охранник, который стоял на дверях сегодня работает? — спросил Серёгин у директора.

— Нет, — покачал головой тот. — У него выходной, но я могу его вызвать.

— Пожалуйста, — сказал Синицын.

Охранник жил далеко, поэтому его пришлось долго ждать. В это время следователи решили допросить парковщика. Парковщик подметал парковку. Он был студентом, подрабатывал в свободное время. Невысокий, худенький, веснушчатый.

— Там много машин всяких было, — говорил он высоким голосом. — «Бумеры», там, «Мерсы», ну и ещё иномарки разные. «Жигули» я как-то не заметил. Ни белые, ни красные…

Пётр Иванович внимательно изучил список гостей. Григорий Григорьевич рисовал галочки напротив тех гостей, которых он допросил.

— А кто такая Максимова Дарья Дмитриевна? — спросил он у Андрея Михайловича, потому что возле её фамилии не стояла галочка.

— Даша? Это девушка моего брата Дениса. С ней, вообще, нехорошая история приключилась. Мать не хочет, что бы Денис на ней женился. Её сначала не включили в список гостей. Но Денис настоял, и ей прислали приглашение. А потом мать сказала ей что-то обидное в ресторане, и она на улицу выбежала в слезах… А что?

— Это — единственная, кого не допрашивали. Галочки нет. Да и она на улице была. Она могла видеть машину преступника.

— Я не смог найти её, — объяснил Синицын.

— Надо Денису позвонить, — сказал Андрей Михайлович.

Григорий Григорьевич уже звонил Денису. Он и лично с ним общался. Они вдвоём ездили к Дарье Максимовой несколько раз, но её никогда не оказывалось дома.

— Даша может не открыть дверь, — пояснил Андрей Михайлович. — Потому что она не хочет, чтобы мать узнала, где она живёт.

— Её надо немедленно найти, — сказал Пётр Иванович.

Сидоров подъезжал к дому Эвелины Кораблинской. Кораблинские жили в девятиэтажке в центре города, на проспекте Богдана Хмельницкого, возле гостиницы «Олимп». Их дом стоял во дворе. Когда Сидоров сворачивал на проспект с улицы Университетской, из-за поворота выскочила очень грязная «Нива» и умчалась куда-то. «Нива» едва не столкнулась с машиной Сидорова. Но сержант вовремя успел увернуться.

— Козёл! — крикнул он в окно. — Пьяный, наверное…

Сержант затормозил у подъезда нужного дома. Эвелина Кораблинская выскочила из «Самары» и бегом бросилась в подъезд. Набрала код. Открыв дверь, она побежала по ступенькам, потому что лифт был занят. Она так быстро бежала, что Сидоров едва поспевал за ней. Квартира Кораблинских находилась на третьем этаже. Эвелина Кораблинская бежала на один пролёт впереди сержанта, и раньше него достигла своего этажа. Сидоров на миг замер на площадке, когда услышал её душераздирающий крик. Выйдя из ступора, он через две ступеньки поскакал наверх. Представшая перед ним картина была ужасна. Железная дверь квартиры Кораблинских снята с петель и прислонена к стенке. Вторая, деревянная, дверь — грубо выбита, и висит на одной петле. В квартире — хаос: все вещи разбросаны, шкафы раскрыты. А маленькой Насти нет. Эвелина Кораблинская взирала на всё это полными страха и отчаяния глазами и шептала:

— Настенька моя…

Потом она повалилась без чувств.

Только тогда Сидоров, наконец, понял, что та грязная «Нива» принадлежала здоровяку — похитителю. Когда ему не удалось украсть саму Эвелину, он забрал её дочь.

Глава 16. Внимание! Всем постам!

Молоденький, прыщавый охранник отвечал на вопросы Серёгина и Синицына неуверенно. Мялся, задумывался. Он нервничал, потому что ему заплатили, чтобы он пропустил одного человека без приглашения. Вчера бедняге позвонили домой, и кто-то загробным голосом изрёк:

— Молчи, или — капец…

Поэтому он боялся сознаться и отнекивался.

— Вы видели этого человека? — Серёгин показал ему распечатанный портрет подозреваемого.

— Там их много было… — промямлил охранник.

— Вы должны были пропускать их по одному, и у всех проверять приглашения, — напёр Пётр Иванович.

— Этот чувак закрыт толстой… — изворачивался охранник. — Я не могу его рассмотреть…

И тут у Петра Ивановича зазвонил телефон.

— Алё? — ответил Серёгин.

Звонил Сидоров.

— Пётр Иванович, приезжайте срочно, у меня здесь ЧП, — выкрикнул он.

— Что случилось, Петька? — спросил Синицын, увидев, как изменилось лицо Серёгина.

— Надо ехать, — выдавил Серёгин. — Там у Сидорова ЧП какое-то…

Когда Серёгин увидел развороченную квартиру Кораблинских, ему сделалось нехорошо.

— Я уже вызвал экспертов, — сказал Сидоров. — Надо снять отпечатки, и всё такое.

— Они будут что-то требовать, — сказал Синицын. — Эвелина Ростиславовна, придётся поставить в ваши телефоны жучки, чтобы прослушать разговор и засечь, откуда звонят.

— Делайте, что хотите… — произнесла Эвелина Кораблинская. — Только спасите мою Настеньку…

Пётр Иванович разослал ориентировку на «Ниву» похитителя. Потом с помощью художника из прокуратуры со слов Сидорова составили его фоторобот. К сожалению, в квартире Кораблинских эксперты не смогли найти следов преступника. Нашли только циничную записочку: на засаленном клочке бумаги круглым, «дебильным» почерком нацарапано: «Молчи, клуха, а то малявке — капут!». Увидев эту записочку, Эвелина Кораблинская побледнела.

— Это они, люди Рыжего. Тот, кто мне угрожал по телефону, обзывал меня «клухой».

— Надо позвонить Жорику, — предложил Сидоров, вертя в руках мобильный телефон.

— Какому Жорику? — не понял Пётр Иванович.

Сидоров рассказал про Жорика, и про записи голосов угрожавших, которые делал покойный майор Кораблинский. Хотя до полуночи ещё было далеко, Сидоров позвонил Жорику. Жорик не отвечал, естественно, но Сидоров снова звонил. Потому что телефон информатора был включен, только трубку никто не снимал.

Майор Синицын остался с Эвелиной Кораблинской — ждать, когда позвонит похититель, а Пётр Иванович и Сидоров поехали к себе в райотдел.

Пётр Иванович установил на свой компьютер программу «Пауэр Ди Ви Ди» и прослушивал записи. Угрозы, ругательства; ругательства, угрозы… «Пристрелю…», «Козёл…», «Не рой, мусор…». В общем, ничего ценного Серёгин пока не услышал.

Сидоров ещё раз позвонил Жорику, но тот так и не показался.

Майор Синицын опросил всех соседей Кораблинских. Тех, которые жили на одной площадке с ними, не было дома: они работали допоздна. Соседка сверху оказалась глухонемой. Только сосед снизу сказал, что да, слышал какой-то шум наверху.

— Я думал, что Эвелине Ростиславовне детскую мебель привезли, — говорил он. — Она заказывала на фабрике, а я там работаю…

Теперь Синицын сидел на прослушке в квартире Кораблинских. Пока никто не звонил. Эвелина складывала разбросанные вещи и рыдала, что она во всём виновата, потому что оставила дочку одну.

У них была большая трёхкомнатная квартира. Евроремонт, новая мебель. В углу спальни — пустая детская кроватка с кружевным одеяльцем. На краю кроватки пристроился жёлтый игрушечный медвежонок. А ведь у самого Синицына тоже есть семья…

Вдруг запищал мобильный телефон Эвелины Кораблинской: кто-то прислал СМС-сообщение. Майор со всех ног бросился к телефону, схватил его с детского столика. Из гостиной пришла Эвелина Кораблинская.

«Новое сообщение. Номер не определён» — горело на экране телефона. Содержание сообщения было таким: «Салют, клуха! Готовь четыре штуки баксов и всё, что нарыл твой муженёк. Завтра в семь утра бросишь всё в мусорник возле „Олимпа“. Тогда девчонку отдадим. Притащишь ментов — капут».

— У меня нет таких огромных денег, — прошептала Эвелина Кораблинская.

— Мы сделаем вот как, — сказал майор Синицын. — Вы возьмёте две стодолларовые купюры, а я нарежу старых газет. По цвету они похожи на доллары. Мы сложим их стопкой. Одну купюру положим сверху, другую — снизу. Потом вы всё это хорошенечко замотаете в пакет. Так, чтобы узел был хороший. И возьмите три чистых диска. Завтра утром вы всё это бросите в мусорник, а мы будем наблюдать за тем, кто достанет.

— А у вас выйдет?

— Да. Несите газеты.

Эвелина Кораблинская ушла в гостиную и принесла две купюры и стопку газет. Синицын взял ножницы и вырезал из них прямоугольники. Потом сложил всё стопкой и замотал в пакет. Получилось так, словно в пакете действительно, лежит пачка денег.

— Ой! — изумилась Эвелина Кораблинская. — И, правда, на доллары похоже!

Потом майор Синицын взял цветастый, красочный кулёк, сложил туда диски и фальшивые деньги, и протянул Эвелине Кораблинской.

— Вот, — сказал он, возьмите и держите на виду. Завтра просто, спокойно выйдите и бросьте в мусорник. Не надо оглядываться, искать нас. Мы будем наготове. Вы должны постараться не выдать себя, хорошо?

— Я постараюсь…

— А теперь — ложитесь спать и ничего не бойтесь.

Выйдя от Кораблинских, майор Синицын позвонил Петру Ивановичу и сказал, что похититель позвонил и теперь надо составить план захвата.

Глава 17. Спасение Насти

В полседьмого утра все заняли свои места. Сидоров, переодетый бомжём, сидел возле мусорника, делая вид, что не может открыть бутылку водки. Ради этого маскарада сержант сегодня даже не побрился. Майор Синицын и Пётр Иванович в служебной «Самаре» прятались среди таксистов, на пятачке, на проспекте Богдана Хмельницкого. А «Газель» с группой захвата, которой руководил лейтенант Самохвалов, замаскированная под маршрутное такси, притаилась в тупике под раскидистой ивой. Утро выдалось прохладное, моросил дождик, Сидоров замёрз и промок немного. Дворничиха, подметая окурки и обёртки от мороженого, смерила сержанта презрительным взглядом.

— Тьфу! Совсем допился, бомжара! — буркнула она и повернулась к нему спиной.

«Значит, похож!» — довольно отметил про себя Сидоров.

В без пяти семь из-за дома показалась Эвелина Кораблинская с ярким пакетом в руке. Она подошла к мусорнику, опасливо посмотрев на бомжа — Сидорова. Сержанту было велено не подавать ей никаких знаков, поэтому он сделал вид, что не замечает её. Эвелина Кораблинская бросила пакет в один из баков и, не оглядываясь, удалилась. Прислонившись поудобнее к жёлтой сетчатой «пирамидке» для пластиковых бутылок, Сидоров стал ждать, когда за «посылкой» придут.

Прошло около получаса. Никто пока не приходил. Дворничиха скрылась. Сидоров уже продрог под дождевой пылью, даже чихать начал. Но вдруг откуда-то из-за кустов выцарапался другой, наверное, настоящий, бомж. Он не спеша, подошёл к мусорнику и принялся ковыряться в баках. В одном из них он нашёл джинсы. Осмотрев их, бомж довольно крякнул и спрятал джинсы в свой баул. Потом бродяга добрался до того бака, где лежала «посылка». И выволок её!

— Ага, — изрёк бомж и собрался уходить.

— Эй, братуха! — пробухтел Сидоров пьяным голосом. — Давай на двоих, а? Я угощаю!

И повертел своей бутылкой.

— Давай, — согласился бомж. — Я только вот этот кулёк одному чуваку отдам и — сообразим. Он мне целую штуку за него обещал. Айда!

Бомж помог Сидорову встать.

— Ты там, за деревом подождёшь, я мигом обернусь.

Шатающейся походкой они пошли со двора в сторону улицы Щорса.

— Ты вот тут постой, — просипел бомж. — А я — сейчас. Тот чувак сказал, что бы я один был, а то денег не даст.

Сидоров спрятался за деревом, а бродяга поплёлся к стоявшей у обочины грязной «Ниве». Это была та же машина, которая тогда выскочила из-за поворота. Сидоров вытащил рацию и сказал:

— Пётр Иванович, приём! Их машина — на пересечении Щорса и Богдана Хмельницкого, возле «Евросети». Тёмно-зелёная «Нива», очень грязная. Номера не видно — сильно заляпан.

— Понял! — ответил Серёгин. — Едем.

Бомж подошёл к «Ниве» и протянул пакет водителю. Тот выхватил и, оттолкнув бомжа, тронулся. Стоя за деревом, Сидоров видел, как с улицы Щорса заворачивает служебная «Самара» и, не спеша, пристраивается в хвост к машине преступника. Чуть поодаль ехала «Газель» спецназа.

— Вот, братуха, жизнь — малина! — услышал сержант хриплый баритон. — Не дал мне этот сайгак ни гроша!

Это пришёл разочарованный бомжик. Естественно, бандит его обманул. У него самого, наверное, нету «целой штуки»!

— На, вот, тебе бонус, — Сидоров отдал ему так и не открытую бутылку. — Дарю.

Бродяга расплылся в улыбке.

— А ты? — спросил он.

— Я уже завязал, — сказал Сидоров и ушёл.

— Ну и воля! — изумился бомжик.

Пётр Иванович и Григорий Григорьевич ненавязчиво преследовали «Ниву» похитителей. Та петляла, как заяц, по каким-то переулкам. Один раз следователи подумали, что упустили её. Но потом «Нива» всё-таки нашлась в потоке других машин. Наконец, машина похитителей свернула в совсем уж узенький переулочек и остановилась. Остановилась и служебная «Самара». За ней притормозила и «Газель». Из «Нивы» вышел невысокий человек в джинсовой куртке. Держа двумя руками цветастый пакет, он пошёл к маленькому двухэтажному дому. Поздоровался со старушками, которые заполнили две лавочки у подъезда. Пётр Иванович вылез из «Самары» и последовал за бандитом. Бандит поднялся на второй этаж. Достал ключи. Открыл довольно ободранную дверь и скрылся в квартире.

— Он внутри. Третья квартира, — сказал Пётр Иванович в микрофон рации.

А минуту спустя спецназовцы высадили хлипкую дверишку и ворвались в преступное логово.

Когда Григорий Григорьевич и Пётр Иванович зашли в третью квартиру, похититель был обезврежен и лежал в прихожей, носом в пол, прижатый дюжим спецназовцем. Он был всего один. Бандит даже пикнуть не успел, как его скрутили. В другой комнате сидела двухлетняя Настя. Девочка увлечённо «читала» мужской журнал «Максим», держа его вверх ногами. Перед ней были разбросаны доминошные костяшки, наряженные в конфетные фантики. И ещё стояла одноразовая тарелка с большим пирожным. Настя ручками отрывала от него куски и отправляла в рот. Заметив вошедших следователей, она радостно взвизгнула и пролепетала:

— А дядя Клекел обисял показать зывую лисицу!

Потом Настя взяла костяшку, завёрнутую в золотистый фантик от конфеты «Белиссимо».

— Это — плинцесса Лапуцель (она имела в виду сказочную принцессу Рапунцель). Плинцесса тозе поедет смотлеть лисицу!

— Крекер, — поморщился майор Синицын. — Ещё тот фрукт. Три раза сидел.

— Надо забирать ребёнка и увозить домой, — сказал Пётр Иванович, беря девочку на руки.

Настя забрала с собой все доминошки, набив ими карманы платьица. Так же она не пожелала расставаться ни с журналом «Максим», ни с пирожным.

— Ну что, Крекер, допрыгался? — спросил бандита Григорий Григорьевич.

— У-у-у! — ответил Крекер.

— Четвёртый раз сядешь, — заключил майор.

— Мммм!

Крекера в наручниках вывели из дома и проводили к «Газели». Старушки изумлённо глазели, шептались.

— Ула! Мы едем смотлеть лисицу! — весело кричала Настя, когда Пётр Иванович и Григорий Григорьевич везли её в «Самаре» домой.

— Это — плинц Гамлет, — сказала Настя, показав очередную доминошку, в синем фантике. — Он любит плинцессу Лапуцель. А это — она показала костяшку без фантика. — Глаф Нуслок. Он злой, и я не показу ему лисицу.

С этими словами Настя, не задумываясь, выбросила «графа Нушрока» в окошко.

Эвелина Кораблинская обнимала дочку и плакала от счастья.

— Спасибо… — говорила она. — Большое спасибо… Спасибо…

— Мама, а когда мы пойдём смотлеть лисицу? — спрашивала Настя. — Дядя Клекел обисял!

Девочка не понимала, что была похищена, что «дядя Клекел» — преступник. Она радовалась жизни и воспринимала ситуацию, как весёлое приключение.

— Пойдём, пойдём, посмотрим на лисицу, — нежно сказала Эвелина Кораблинская, погладив дочку по головке.

— А когда?

— Сегодня, Настенька. Покушаем и пойдём…

Крекер ныл, потирая бока и голову.

— Зачем ты похитил ребёнка, Крекер? — спросил Синицын, в упор посмотрев на преступника.

— Я с детства мечтал иметь дочь! — пискнул Крекер.

Пётр Иванович хихикнул, записывая его слова в протокол.

— Прямо, с детства? — передразнил Григорий Григорьевич.

— Ага, — кивнул бандит.

— Ой, Крекер, Крекер, — вздохнул Синицын. — Мало было тебе воровства. Теперь киднеппингом занялся. Не бреши мне тут про дочь, а то впаяю тебе сопротивление аресту!

— Упс… — съёжился Крекер. — Хотя, как вам посопротивляешься, когда целая толпа врывается…

Тут пришёл Сидоров. Он радовался тому, что смог, наконец, стянуть с себя вонючую рванину и избавиться от неопрятной щетины.

— Кто это? — поинтересовался сержант, кивнув на Крекера.

— Взяли мы похитителя, — ответил Синицын. — И девочку спасли.

— Молодец, — похвалил Пётр Иванович, — Хорошо сыграл!

— Спасибо, — улыбнулся Сидоров. — Только это — не тот похититель. Тот был толстый. Мы же фоторобот составляли.

Сидоров вытащил из кипы бумаг фоторобот упитанного бандита, и показал Крекеру.

— Знаешь его? — спросил он.

— До… — начал Крекер, а потом «поправился»:

— Не знаю.

— Ну, как это — «не знаю»? — «удивился» Синицын. — Только что ведь знал. Давай, вспоминай. До… Дальше?

— До, ре, ми… — фальшиво пропел Крекер.

— Так! — Синицын стукнул кулаком по столу. — Ты мне тут, Карузо, не выделывайся, а говори, кто твой сообщник!

— Я с детства мечтал петь! — изрёк Крекер.

Глава 18. Опять нужна машина!

Люди ходят туда-сюда. Проходят мимо, спешат куда-то. На работу, на рынок, домой. И все кажутся такими счастливыми и беззаботными, словно ни у кого нет проблем. Только у Стёпы Ведёркина. Он стоял на улице Раздольной возле магазина «Универсам» и нервно курил сигарету за сигаретой.

Вообще, Стёпа поступил в университет, жил себе, сдавал лабораторные. И забыл о том, как угнал «Жигули» и сбил кого-то по дороге. И даже понятия не имел, для чего были использованы те «Жигули». Деньги Стёпа не потратил на пустяки: мобильники, флэшки всякие, а припрятал среди хаоса своих учебников и берёг до «чёрного дня».

Сентябрь радовал дончан почти что, летней погодой. Дождей не было, дни стояли солнечные и тёплые — июль, да и только. Была суббота. Стёпа проснулся рано. Привык. Теперь он всегда просыпался ровно в семь без будильника. С утра решил подучить физику, а вечером поедет с одногруппниками на дискотеку в ночной клуб «Гараж».

Мать взяла сверхурочные, и Стёпа был в квартире один. Позавтракав оставленными матерью овсяной кашей и яичницей, Ведёркин отыскал на столе учебник физики. Стёпа раскрыл его и уже собрался погрузиться в удивительный мир формул и законов, как зазвонил его мобильный телефон.

— Ну, вот ещё! — зло буркнул Стёпа.

Он отложил книгу и принялся разыскивать мобильник в грудах конспектов. Когда телефон был разыскан, Ведёркин глянул на экранчик и увидел длиннющий, несуразный номер: звонили с таксофона.

— Алло? — сказал Стёпа.

— Степаха, это я, Гарик! — послышалось на том конце.

— А?.. — огорошенный, Стёпа не знал, что ответить.

— Нам надо встретиться, прямо сейчас! — закричал Гарик в ухо Стёпе. — Приходи на «Универсам», ну который возле тебя, о’кей?

Стёпа отодвинул трубку подальше от уха. По природе своей он был слишком добрый, что бы отказать старому школьному другу. Убедив себя, что Гарик уже не занимается кражами машин, Ведёркин согласился.

Гарик опаздывал. Стёпа смотрел по сторонам, надеясь заметить друга среди крутящихся возле рынка и «Универсама» людей, но не видел его. Неподалёку какой-то маленький мальчик ломал толстую палку. Он положил её одним концом на высокий бордюр и принялся бить по середине палки левой ногой. Потом правой. Палка не поддалась. Надвинув синюю кепку чуть ли не на нос, мальчишка начал прыгать по палке обеими ногами. Но она даже не треснула. Отпустив крепкое, биндюжничье словечко, мальчуган нашёл в траве увесистый камень. Размахнувшись из-за головы, он с силой швырнул камень в непокорную палку. Повторив эту процедуру раза четыре, и не получив ничего, пацан размахнулся ещё больше и швырнул камень, наперев всем своим небольшим весом. Стукнувшись о палку, булыжник раскололся на три больших куска и множество маленьких. Палка же проявила гранитную твёрдость, и осталась целой и невредимой. Паренёк снова ругнулся, схватил палку за тот конец, который лежал на тротуаре, и зашвырнул её подальше. Стёпа наблюдал за ним не без улыбки. А мальчишка, поискав другую палку и не найдя её, убежал куда-то за дом. Гарика всё не было. Возле пункта приёма стеклотары толпились мужички. У каждого из них была полная сумка бутылок. Кажется, двое из них не разобрались, чья сейчас очередь, и выясняли отношения, крича на всю улицу.

— Здорово, Степаха! — это, наконец, появился Гарик.

— Привет, — буркнул Ведёркин. — Чего тебе?

— Понимаешь, такое дело… — заспешил Гарик, воровато озираясь по сторонам. — Но не здесь, народу полно… Пошли, лучше, туда, — он показал в сторону кафе «Клеопатра», отделанного под Древний Египет. — Или нет, там тоже народ. Пошли, лучше, к тебе!

Стёпа в ответ только промычал что-то. И они отправились в его квартиру.

По дороге Гарик всё время подгонял друга фразами, типа:

— Быстрее, времени в обрез!

В лифте Гарик всё никак не мог дождаться, пока кабина доползёт до девятого этажа, суетился так, что Ведёркину казалось, что лифт сейчас, вообще, застрянет. Когда в подъезде Стёпа завозился с ключами, Гарик всё так же нетерпеливо прошипел:

— Ну, давай, открывай быстрее!

Когда Стёпа открыл дверь, Гарик пулей залетел в прихожую, наследив на подметенном ковре. Он схватил Стёпу за плечи, и страдальчески так заглядывает в глаза.

— Горю, Степаха, — залепетал, — выручай!

— А что случилось? — спросил Ведёркин.

— Тачка нужна, — казалось, Гарик сейчас расплачется. — Шеф завалит…

— Нет, — твёрдо отказался Стёпа. — Не проси. Я больше красть не буду, как хочешь. Ищи кого-нибудь другого.

Гарик отцепился от Ведёркина, охлопал свои карманы и выволок пухлый бумажник.

— Вот, задаток, — он вручил Стёпе разом пятьсот долларов. — Остальное — потом. В два, нет, в три раза больше получишь!

Ведёркин неуверенно мял в руках деньги. Те лукаво, заманивающе хрустели.

— Ну, ладно, — согласился он, позарившись-таки на валюту. — Хорошо. Но это — в последний раз.

— Спасибо, дружище! — расцвёл Гарик, и горячо пожал Стёпе руку. — Ну, всё, пока, я не могу задерживаться! — и выскочил в коридор.

Выйдя за дверь, Гарик зло хохотнул. С умиротворяющей мыслью: «Уговорил „чайника“!» вызвал лифт и поехал вниз.

Глава 19. Исчезновение майора Синицына

Высокий и полный человек остановился в переулке. Почесал бритый затылок пухлой пятернёй. Закурил. Порывшись в карманах кожаной куртки, нашёл мобильный телефон. Набрал номер.

— Алло, шеф? — тихо сказал он в трубку. — Это я, Додик. Крекер в обезьяннике ментовском захлопнут. Козявку эту они выволокли. Теперь Кораблиниху целая толпа мусоров пасёт — не проползёшь! Ещё этот майор из прокуратуры роет! Что делать?

— День икс! — ответили на том конце, и шеф повесил трубку.

Додик спрятал мобильник, выкинул окурок и пошёл дальше.

Расколоть Крекера так и не смогли. Бандит выпендривался, как клоун в цирке, пел, рассказывал детские стишки. Казалось, что ему нравится быть дурачком и доводить до белого каления тех, кто его допрашивает. Когда Серёгин снова дал ему фоторобот пухлого «До…», Крекер схватил ручку и пририсовал ему усы, рога и ослиные уши.

— Красиво, правда? — спросил он.

Милиционеры кипели, рычали, скрежетали зубами. Но Крекер так и не сказал ничего, кроме своего «До…».

В машине Синицына недавно сломалась коробка передач. Он отдал её в ремонт. После работы следователь прокуратуры обычно заезжал в магазин «Шахтёр», который стоял напротив Калининского рынка. Магазин был ему не по дороге, но там всё стоило дешевле. Так как машины не было, Синицын пошёл в магазин пешком. Пришёл, купил хлеба и колбасы. Потом вышел и пошёл на проспект Ильича, что бы сесть на троллейбус. На улице Владычанского нет ни одного исправного фонаря. Синицын ковылял в сумерках по испещрённому рытвинами асфальту, зорко всматриваясь перед собой, что бы вовремя заметить очередную яму, или открытый люк. За следователем прокуратуры уже следили. Тот самый киллер — разноглазый «Сергей», который «испортил праздник» Лукашевичу, от самой прокуратуры невидимо и неслышно следовал за ним.

Следователь прокуратуры замешкался, обходя большую лужу. И тут кто-то его окликнул хрипловатым голосом:

— Мужик, дай закурить!

Синицын обернулся и увидел худощавого парня в чёрном.

— Хорошо, — сказал следователь прокуратуры, и вытащил из пачки сигарету.

— Спасибо, — буркнул парень, и протянул руку.

Но сигарету не взял, а дотянулся до шеи Синицына и прижал ему сонную артерию. Следователь прокуратуры обмяк и осел на асфальт. Парень коротко хохотнул, подхватил «добычу» под мышки и затащил на заднее сиденье обшарпанной старенькой «Волги», которая до этого скромненько стояла у обочины. Захлопнув дверцу, «Сергей», а это был он, уселся в кабину. Машина завелась и резво укатила в сторону проспекта Ильича.

Но у этого происшествия, всё же, был один свидетель. Он прятался в наметенной на газон куче веток и листьев от недавно срубленного дерева. Это был Виктор Додин, Додик, который случайно проходил мимо.

Пётр Иванович уже спал, когда в его квартире зазвонил телефон. Серёгин видел сон о том, как плывёт на роскошной белой яхте по Тихому океану, удит рыбку — для развлечения, а не для еды — и прикуривает от доллара гаванскую сигару (хотя следователь и не курил). Телефонный звонок тайфуном ворвался в голубой Тихий океан, разом утопив роскошную белую яхту и заставив рыбку залечь на дно. Выплыв из штормящего океана в свою спальню, Пётр Иванович с разочарованием подумал, что он — всего лишь капитан милиции, а не богатый бизнесмен. Яхту жалко… Всё равно не настоящая! Пётр Иванович пробрался мимо кота Барсика к телефону и взял трубку.

Звонил Денис Лукашевич.

— Даша собирается улететь в Австрию, — сказал он. — Она не пускает меня к себе. Я не знаю, что делать. Она говорила, что завтра у неё самолёт в шесть утра. Она только что мне позвонила и сказала: «Прощай навсегда». Я звонил Григорию Григорьевичу и… не дозвонился…

— Я позвоню в аэропорт! — подскочил Пётр Иванович. — Вы ей ничего не говорите. Пускай едет, как хотела. Мы приедем за ней и задержим.

Пётр Иванович сначала позвонил «09», что бы выяснить номер аэропорта. В справочной службе было занято. Серёгин дозвонился только с четвёртого раза. «Чего это всем приспичило узнавать номера телефонов среди ночи?!» — с раздражением подумал Пётр Иванович. Узнав номер, следователь сейчас же позвонил в аэропорт.

— Алло? — ответила дежурная приятным голосом.

— Здравствуйте, — поздоровался Серёгин. — Вас беспокоят из милиции. Капитан Серёгин Пётр Иванович.

— Да? — в голосе дежурной скользнул лёгкий испуг.

— Скажите, пожалуйста, у вас забронирован билет на имя Максимовой Дарьи Дмитриевны?

— Минуточку… Да, Максимова Дарья Дмитриевна, Донецк — Париж, борт номер четыреста сорок три. Вылет в четыре часа утра.

Пётр Иванович машинально глянул на часы. Без десяти три.

«Чёрт!» — он чуть не сказал это слово вслух.

— Задержите рейс на два часа! — крикнул Серёгин.

Дежурная отдёрнула трубку от уха и сморщилась. Она не сказала: «Потише, пожалуйста», только потому, что ей запрещали правила.

— Хорошо, — выдавила дежурная, стараясь казаться бесстрастной.

Пётр Иванович, всё-таки, заметил, что её голос изменился. «Неужели, я так страшно крикнул?» — удивился про себя Серёгин.

Сказав «спасибо», Пётр Иванович повесил трубку. Да, обманула Дарья женишка. Улетает во Францию, а ни в какую не в Австрию. И рейс на два часа раньше — чтобы не прибежал и не забрал из аэропорта. Пётр Иванович принялся звонить Синицыну.

— Зараз, нажаль, відсутній зв’язок з вашим абонентом. Зателефонуйте, будь ласка, пізніше, — бархатным женским голосом ответил «Григорий Григорьевич».

Что такое? Пётр Иванович забеспокоился. У Синицына нет домашнего телефона. Он уже третий год на очереди стоит, а ему ещё не дали. Поэтому Григорий Григорьевич никогда не выключает мобильный. А тут вдруг…

Глава 20. Явление «Жигулей»

Дарья впопыхах собирала вещи. В её квартире был жуткий кавардак. Дверцы платяного шкафа распахнуты настежь. Девушка выхватывала вещи, и, скомкав по быстрому, швыряла в большой чемодан. От сильного волнения она часто промахивалась. Вокруг чемодана собралась небольшая груда. Дарья шумно всхлипывала, тяжело дышала, размазывала чёрные от туши слёзы кулаком по всему лицу. Бросив очередную блузку и промазав в который раз, Дарья решила, что этой одежды ей хватит. Она стала на колени около чемодана, сгребла руками валявшиеся на полу вещи. Заткнув их, как попало, Дарья закрыла чемодан и потащилась с ним к двери. Съезжая в лифте на первый этаж, она попыталась вызвать такси по мобильному телефону. Но ей почему-то попалась какая-то тупая диспетчерша, которая твердила:

— У меня на дисплее высвечивается, что вы не с мобильного звоните!

Дарья разозлилась и засунула телефон в карман. Она подумала, что поймает такси по дороге.

На улице ещё было темно. Фонари разгоняли ночную мглу оранжевым светом. Какое такси сейчас по дороге в такую рань?! Таксисты все ещё спят! Дарья снова достала мобильный телефон. Теперь она звонила в другой таксопарк. Там, правда, проезд дороже стоит, но диспетчеры, наверное, не такие идиоты! На этот раз Дарье больше повезло.

— Ждите белую «Хонду», — сообщил диспетчер.

Дарья уселась на скамейку, поставив тяжёлый чемодан на траву. Да, она обманула Дениса. Но так будет лучше. Он обязательно примчится за ней в аэропорт и отговорит улетать. А ведь Дарья так жить не может. Мать Дениса именно её обвиняет в убийстве Михаила Андреевича.

— Да, она заказала! — сказала она следователю тогда, в «Дубке».

Хорошо, что следователь попался толковый. А то бывают такие охламоны, которым лишь бы галочку поставить — хватают, кого попало…

К подъезду подкатила белая «Хонда». Пожилой водитель помог Дарье загрузить чемодан в багажник.

— В аэропорт, пожалуйста, — сказала Дарья. — Постарайтесь побыстрее, я немного опаздываю…

— Это мы — мигом, — ответил таксист.

В салоне такси играла тихая и приятная музыка. Дарья ехала мимо с детства знакомых улиц и магазинов и на глаза навёртывались слёзы. Она уже попрощалась со всеми родными, с подругами. Париж, безусловно, прекрасный город. У Дарьи там — тётка. Но всё-таки, в Донецке прошло её детство, школу она тут закончила… И в Донецке осталась её любовь…

Вдруг такси остановилось.

— Что такое? — забеспокоилась Дарья.

— Авария, — вздохнул таксист. — «Поцеловались».

Дарья глянула в лобовое стекло через плечо водителя. Авария оказалась — хоть куда: тягач «КаМАЗ» столкнулся с джипом.

— Вы только посмотрите, что этот хмырь сделал с моей машиной! — орал водитель джипа.

Одной рукой он держал за воротник водителя «КаМАЗа», а другой указывал на то, что осталось от совсем ещё новенького «Лэнд Крузера». Состояние джипа было плачевным: он напоминал поломанную гармошку. Дарья почему-то присмотрелась к скандалисту. Он был высокий, с правильным и красивым лицом — даже сейчас, когда он рычал от злости.

— Вы меня сейчас задушите, — просипел водитель тягача. — Отпустите меня!

— Заткнись, а то и, правда, задушу! Поверь, моя машина стоит куда дороже, чем твоя жизнь! — с этими словами он встряхнул «КаМАЗника», как тряпичную куклу.

— Лейтенант Воробьёв, — представился подошедший гаишник. — Расскажите, что здесь случилось?

— Вы сами посмотрите! — водитель джипа широким жестом указал на свой разнесенный «Лэнд Крузер» и почти не пострадавший «КаМАЗ». — Этот хмырь разбил мне машину. Я соблюдал все правила, а он с пьяных глаз как выскочил на встречную полосу, и вот — пожалуйста.

— Чего вы всё: «хмырь» да «хмырь»? — возмутился водитель «КаМАЗа», — Я вам не хмырь, а Василий Алексеевич!

Лейтенант Воробьёв покосился на Василия Алексеевича и, покачав головой, произнёс:

— Ну что, Куценко, опять? Давно ль у вас права забирали? Нет. Придётся опять забрать.

Водитель джипа всё ещё держал бедного Куценко за воротник.

— Он у моего тягача дверцу отодрал… — мямлил Куценко.

— Вы не ранены? — спросил лейтенант Воробьёв у водителя джипа. — Я могу вызвать травматологию.

— Этого идиота в психушку надо, а не в травматологию! — пискнул Куценко.

— Нет, спасибо, — ответил водитель джипа лейтенанту, проигнорировав выпад Куценко.

Потом он взглянул на часы.

— Чёрт! Я аэропорт опаздываю! — водитель джипа швырнул Куценко на асфальт. — У тебя есть страховка. Пришлёшь мне компенсацию на этот счёт, — он бросил в Куценко визитную карточку. — Вопросы есть?

Куценко пробурчал что-то невразумительное, типа: «Бы-ы».

— Вопросов нет, — заключил водитель джипа и направился к тому такси, где ехала Дарья, потому что оно стояло в нескольких метрах от места аварии.

— В аэропорт? — осведомился он, заглянув в машину.

Таксист кивнул. Человек уселся рядом с Дарьей и протянул водителю несколько евробанкнот.

— Плачу сверху, что бы с ветерком! Вопросы есть?

Водитель взял деньги, запрятал во внутренний карман и свернул в проулок, объезжая вставшую посреди дороги фуру «КаМАЗа».

— Вопросов нет, — незнакомец довольно откинулся на спинку кресла, абсолютно не замечая Дарьи.

Так и проехали они, молча до самого аэропорта. Дарьин попутчик, который так и остался незнакомым, опять глянул на свои золотые часы. Сунув водителю ещё несколько евробанкнот, он растворился в толпе и исчез навсегда.

— Сколько я вам должна? — спросила Дарья.

— Н-не сколько… — выдавил таксист, пересчитывая евробанкноты. — Этот безумец меня до конца жизни обеспечил…

Дарья вылезла из такси. Три часа. Она успеет пройти все контроли, и ещё покушать! Дарья не спеша, пошла к зданию аэропорта.

Пётр Иванович и сонный Сидоров приехали в аэропорт вслед за Дарьей. Петру Ивановичу тоже пришлось объезжать фуру задворками. Они вбежали в здание аэропорта.

— Рейс номер четыреста сорок четыре, Донецк — Париж, задержан на два часа по техническим причинам, — сообщил громкоговоритель.

По толпе ожидающих пробежал ропот недовольства. Кто-то ругнулся. Милиционеры пошли наверх, в комнату диспетчера.

— Капитан Серёгин, — представился Пётр Иванович, показав удостоверение. — Вызовите, пожалуйста, Максимову Дарью Дмитриевну.

— Хорошо, — сказала женщина — диспетчер и заговорила в микрофон:

— Максимова Дарья Дмитриевна, подойдите, пожалуйста, в комнату диспетчеров. Второй этаж, кабинет триста три. Повторяю…

Дарья слегка испугалась, когда услышала своё имя. Она сидела в буфете и кушала пирожное со взбитыми сливками, наплевав на фигуру. С тех пор, как у неё начались проблемы с родителями Дениса, Дарья приобрела пагубную привычку заедать горести сладким. Она уже основательно подпортила идеальную талию, набрав почти двадцать килограммов…

Делать нечего. Дарья встала и пошла к диспетчеру. Когда она узнала, что пришла милиция, у неё началась истерика. Дарья кричала, рыдала, отбивалась. Петру Ивановичу и Сидорову насилу удалось вывести её на улицу и усадить в служебную «Самару».

Когда приехали в райотдел, Дарья немного успокоилась. Не бесилась так сильно. Только тихо всхлипывала, что ей не дают улететь. Пётр Иванович с трудом уговорил её рассказать о том, что она видела на дне рождения Михаила Андреевича.

— Я видела, как с парковки уехала машина, — проговорила Дарья. — Это были красные старые «Жигули». Я видела человека, который в них садился… Он такой, худенький, светлый…

— Вы сможете описать его художнику, что бы составить фоторобот? — спросил Серёгин.

Дарья кивнула. Сидоров посмотрел на часы. Художник придёт только через четыре часа, не раньше…

— Ждать некогда, — сказал Пётр Иванович. — Звони ему и гони сюда. После того, как Дарья дала показания, за ней могут начать охоту, как за Эвелиной Кораблинской. Ей надо успеть на самолёт.

Художник Игорь Птичко по прозвищу Карандаш, прошествовал в свой кабинет, как лунатик, вытянув руки перед собой. Он пытался что-то сказать Петру Ивановичу, но вместо слов вырвался только зевок. Сидоров принёс ему чашку кофе. Выпив его, Карандаш взбодрился. Неудивительно, ведь Сидоров растворил аж четыре полных ложки кофе в обычной металлической кружке.

Карандаш подключил свой компьютер. Дарья начала описывать ему того, кто уехал на красных «Жигулях». С фотороботом возились почти, что целый час. Дарья всё критиковала: то нос не похож, то рот не такой, то глаза маловаты… Наконец, получился, по мнению Дарьи, похожий портрет. Карандаш распечатал его и… тут же захрапел, прямо на стуле.

Серёгин посмотрел на фоторобот. Личико почти что, девичье. Аккуратненький носик, большие светлые глаза… Такому бы в модели, а не в киллеры… Потом на фоторобот посмотрел Сидоров.

— Я его знаю! — выкрикнул сержант, выхватив портрет из рук Серёгина. — Это он. Из-за него меня понизили в звании.

— Да ты что? — удивился Пётр Иванович.

— Да, — подтвердил сержант. — Я его упустил, когда в Ворошиловке работал. Это — Николай Светленко по кличке Интермеццо (1)…

— Что-что? — перебил Пётр Иванович. — По какой кличке?

— Интермеццо, — повторил Сидоров. — Это какой-то музыкальный термин… Светленко оперы любит, поэтому так обозвали. Я его выслеживал, почти что, год. А он меня Пончиком за глаза обзывал, потому что я толстый был… А потом, когда пришло время его хватать — я дал, в натуре, маху — вылупился на футбол. А он улизнул от меня… Вот только он не киллер. Он — вор. Музеи обворовывал.

— Санька! — Пётр Иванович аж подпрыгнул от радости. — Ты — гений! Ты продвинул наше дело, как говорится, на сто лет вперёд! Звони к себе в Ворошиловский, поднимай дело Светленко.

— Это Дарья помогла, — сказал Сидоров. — А вот Ворошиловский ещё не работает: только половина пятого утра…

— Надо Дарью везти в аэропорт. А когда вернёмся — обязательно позвонишь в Ворошиловский.

Комментарий к Глава 20. Явление &quot;Жигулей&quot;.

(1)Интермеццо (итал. Intermezzo) — промежуточная часть музыкального произведения, играемая между основными частями.

Глава 21. Николай Светленко — король воров

Этой ночью Николай Светленко спал плохо. Ему снился довольно неприятный сон. Он видел себя на кухне — на аккуратной, чистой еврокухне. Коля сидел в белой суповой кастрюле, украшенной красивыми цветочками. Вокруг него бурлила и пузырилась вода. Пузыри с шумом лопались, выпуская вверх клубы белого пара. В воде плавали гигантские нашинкованные овощи. Потом Коля увидел повара в безупречном халате и в высоком колпаке. Повар подошёл к его кастрюле и запустил туда огромную ложку. Зачерпнув немного юшки, кулинар подул на неё и отправил в рот.

— Très bien (требьен) (1)! — пропел он по-французски, смакуя своё кушанье.

Потом повар пригляделся и заметил Колю. Поглазел на него хитро так, с прищуром. И расплылся в улыбке.

— Ты — в супе! — изрёк повар тоном, не терпящим возражения.

По-милицейски взяв под козырёк, он схватил с кухонного стола пучок зелёного лука, и принялся крошить его прямо на голову Коли. Коля махал руками, безуспешно пытаясь отбросить сыплющийся на него горький лук в сторону. Повар страшно захохотал, снова взял ложку и начал мешать ею суп. Образовавшийся водоворот мгновенно засосал Николая, и он очутился на дне кастрюли. Коля пытался всплыть, грёб изо всех сил, но ничего не мог поделать. Кусок морковки задел беднягу по голове, и он понял, что сейчас захлебнётся…

Проснулся Коля в холодном поту, с одышкой. В первые секунды он не мог понять, где находится, и искал глазами повара и суп. Но потом потихоньку пришёл в себя, отдышался и понял, что находится дома в кровати. Коля сел, свесив на пол босые ноги. Ужасно!

Коля Светленко закончил ПТУ по специальности «слесарь — универсал». Но эта специальность ничего хорошего ему не дала, кроме умения мастерски взламывать замки и отключать сигнализацию. Ещё Коля с детства посещал секции каратэ и кикбоксинга. Он был мастером спорта по обоим видам, отлично умел драться, а главное — не боялся никаких противников: хоть Геракла выставляй — победит! С таким «багажом знаний» Коля очень быстро добился успеха: из простых домушников перешёл в грабители музеев. Украденное продавал с подпольных аукционов мафиозным «королям». Кличку «Интермеццо» он «заработал» за то, что очень любил классическую музыку. Музыкального образования Коля не имел, однако ему от рождения был дан абсолютный слух. Коля никогда не упускал возможности посетить оперу. Особенно, Венскую. Он, кстати, её тоже обворовал после концерта Монсеррат Кабалье. На своём коротком веку в двадцать три года Коля уже успел обчистить Третьяковскую галерею, Эрмитаж, Лувр, Тауэр… Только вот в Дрезденской галерее его настиг невиданный противник — сыщик Генрих Артерран — немец по происхождению (у него, кажется, титул ещё какой-то был), американец по паспорту, компьютер — по сути. Он Колю, буквально, за руку схватил, отловил с поличным, прямо с украденными картинами! Коле удалось сбежать только случайно, когда водитель автомобиля, в котором его везли в суд, заснул за рулём и врезался в столб. Коля после такого жуткого фиаско убежал назад, в свой родной Донецк. И затаился. Самолюбие было уязвлено, ведь Коля считал, что он — гений от воровства, а тут — ищейка какая-то ухватила… Он думал, что в Донецке спасётся от этого «фашиста», как он про себя его окрестил. Но не тут-то было. Генрих Артерран снова отловил его с поличным. Поэтому Коля и был «в супе»…

Комментарий к Глава 21. Николай Светленко — король воров.

(1) Très bien!(фр.) — прекрасно!

Глава 22. Неудача и везение

— Всё сидишь?! Конспекты бы хоть посмотрел! — с укоризной сказала мать, забрасывая в кипящий суп накрошенную картошку.

— Я уже смотрел… — буркнул Стёпа, не глядя ни на мать, ни на картошку, а изучая поблёкшие ромашки на обоях.

— Смотри, опять катишься! — погрозила пальцем мать. — Как бы ни отчислили! Модуль скоро, а он сидит!

«Катишься»! «Отчислят»! «Модули»! не то слово, маманя, не то! Сегодня Стёпа должен был достать машину. Он и так уже пропустил срок. Гарик звонил, чуть ли не каждый час. То жаловался, то угрожал. Часы показывали половину четвёртого вечера.

— Мам, я сегодня у Светки ночую… — бросил Стёпа, вставая с дивана.

— А обедать? — всполошилась мать, видя, что сын направляется к двери.

— Я её в кафе веду.

— Катишься, — покачала головой мать и отвернулась к плите.

По-настоящему никакой Светки не было. Стёпа придумал её, что бы скрыть свои походы в поисках подходящей машины. Постоянные звонки Гарика он выдавал за звонки несуществующей Светки. Даже номер Гарика был сохранён в мобильнике Стёпы под именем «Света».

Мать ещё что-то говорила из кухни, но Стёпа не слушал. Набросив курточку, он покинул квартиру. Лучше уж по улице болтаться, чем выслушивать причитания матери. Только хуже делает…

Стёпа «крейсерским» шагом пересёк двор. Сейчас ему казалось, что все взгляды устремлены на него. Вот-вот кто-то прочтёт его мысли, и сразу же побежит в милицию… Стёпа старался не смотреть на прохожих. Ещё ничего толком не совершив, он казался себе великим злодеем. И думал, что все-все об этом если не знают, то догадываются наверняка. Успокоив себя тем, что земляне пока не обладают способностью к телепатии, Стёпа пошёл уверенней. Ехать решил на троллейбусе: жалко было тратить гривну пятьдесят на маршрутку. Накрапывал дождь. Низко висело серое обложное небо.

В троллейбусе попалась какая-то противнющая старушонка. Хоть в салоне и было пять, или шесть свободных мест, она подкралась именно к Стёпе и скрипучим голосом скомандовала:

— Уступи-ка место! (Ать-два!)

От неожиданности Стёпа вздрогнул. Хотел ругнуться, послать бабулю, но раздумал, что бы ни привлекать к себе внимание. Стёпа молча встал и пересел на другое сиденье. Старушонка, обрадованная лёгкой победой, бодренько плюхнулась на место Стёпы.

Стёпа доехал до магазина «Тэрэзы», который раньше назывался «Комсомолец». Вышел. Ведёркину удалось проехаться «зайцем». Кондукторша к нему так и не подошла. Сначала она долго болтала по мобильному телефону, а потом уселась в углу и принялась пересчитывать деньги и билеты: смотреть, сколько настригла.

Дождик усилился, а у Стёпы не было зонта. Он решил не мокнуть, а зайти в эти самые «Тэрэзы».

Погода испортилась надолго. «Юному угонщику» пришлось до самых сумерек торчать в кафетерии. Несколько раз звонил Гарик-«Света». И жалобно ныл, что шеф его «закосит», если к сегодняшнему вечеру не будет тачки. На последний звонок Стёпа не стал отвечать: надоело слушать. Из торгового зала до Стёпы долетали звуки перебранки между продавщицей и каким-то дедулей. Дедуля вопил фальцетом, что продавщица обвесила его аж на двести грамм…

А в кафетерии было полно народу и ужасно накурено. Стёпе тоже очень хотелось закурить, но, спеша сбежать от матери, он забыл сигареты дома. А купить, или стрельнуть у кого-либо он боялся. Потому как вместе с матерью смотрел детективные сериалы вроде «Следствие ведёт дилетант», «Улицы разбитых фонарей», или «Охота на Золушку». В этих сериалах продавщицы и посетители кафешек так ловко опознавали преступников, что Стёпа опасался и нос высунуть из своего угла. Он смотрел в окно, опасаясь повернуть голову, что бы ни одна душа не заметила его лицо. Оконное стекло запотело, у внешней стороны по нему обильно стекала дождевая вода. Увидеть что-либо сквозь него было невозможно. К тому же, тянуло сквозняком. Но Стёпа и не думал пересесть. И о возможной простуде не думал. Сейчас для него главное — достать машину, не попавшись на этом. Когда начало смеркаться, дождик прекратился. Стёпа, нехотя, выполз на улицу. Похолодало. В лёгенькой курточке Стёпа чувствовал себя неважно. Воровато оглянувшись, он быстро сошёл с проспекта Ильича и пошагал через дворы, вдыхая холодный, сырой воздух. С каждым выдохом из носа вылетало облачко пара: на улице было на больше пятнадцати градусов тепла. Стёпа не замечал, что идёт прямо по мягкой грязи, оставляя глубокие следы. Он вертел головой, пытаясь увидеть машину. Наконец-то он заметил одну — джип «Лексус». И прошёл мимо: такая заметная и дорогая иномарка оказалась ему не нужна.

Стёпа ещё долго блуждал по незнакомым дворам. Нужная машина всё никак не находилась. Люди, испугавшись дождя, запрятали автомобили в гаражи.

Но, что это? Возле одного дома, прямо в луже, мок «Запорожец». «Идеальная машина!» — обрадовался Стёпа. На то, что бы вскрыть «Запорожец» у него ушло не больше минуты — у малыша даже сигнализации не было. Вскоре «Запорожец» покинул лужу и скрылся в ночном тумане…

Пётр Иванович позвонил Григорию Григорьевичу на работу. Но его там почему-то не оказалось. Что ж такое?! Синицыну давно пора было прийти… В чём дело? Серёгин позвонил на мобильный телефон — до сих пор выключен. Сидоров тем временем запрашивал из Ворошиловского отделения дело Коли Светленко. Там что-то мялись, не давали, а Сидоров настаивал, даже выкрикнул:

— Я больше не интересуюсь футболом!

Наконец, он швырнул трубку на рычаг, и отвернулся от телефона.

— Не дают, — буркнул сержант. — Там Карпец сидит, а он такой противный, футболом попрекает…

— А у меня Синицын потерялся, — протянул Пётр Иванович, ухватившись за подбородок. — Надо бы съездить к нему… А потом — в твой Ворошиловский, Карпеца́ уговаривать.

Пётр Иванович надел куртку и вышел из кабинета. По коридору шёл недовольный чем-то лейтенант Казаченко.

— Привет, — сказал Серёгин. — А ты чего такой скучный?

— Пётр Иванович, — пробормотал Казаченко. — Припёрся тут один… дедуля. Плачет, что у него «Запорожец» потерялся, и требует «тревогу бить и всех на уши ставить».

— Если надо, шпиёнов подошлите! — донеслось со стороны дежурной комнаты.

— «Запорожец»?! — подпрыгнул Пётр Иванович.

— Да, — кивнул Казаченко, удивлённо глядя на Петра Ивановича.

— План-перехват давал?!

— Не…

— Давай сюда дедулю, быстро!

Дедуля охотно сел напротив Петра Ивановича.

— Ну вот, хоть один путёвый попался, — прошамкал он беззубым ртом.

Дедуля подробно описал свой «Запорожец». Он знал, где у него какая царапинка, где какая вмятинка. Пётр Иванович сразу же позвонил в ГАИ и дал план-перехват.

— Шпиёнов подошлите, — повторил дедуля на полном серьёзе.

Сидоров за его спиной давился смехом.

Передать машину Гарику Стёпа должен был опять же, в парке Ленинского комсомола. Но на этот раз ему не повезло. Только он подъехал к парку, как дорогу перекрыл полосатый жезл гаишника. «Проскочу» — подумал Стёпа и дал по газам. Но ГАИ не отстала. Стёпа услышал за собою вой сирен. Посмотрев в зеркало заднего вида, он увидел хвост из двух патрульных машин. Стёпа совсем не умел убегать от погони, да и машина у него была не гоночная. Поэтому гаишники быстренько прижали его «Запорожец» к обочине и остановили. Стёпа понял, что попался. Он съёжился за рулём запорожца. Стёпа видел, как к нему, не спеша, подходят два «страшных» гаишника.

— Лейтенант Чижов, — представился один, который был пониже, потолще и постарше.

— Старшина Морозов, — козырнул другой, повыше потоньше и помоложе.

— Ве-ведёркин Степ-пан, — заикаясь от страха, выдавил Стёпа.

— Ты, хоть догадываешься, зачем мы тебя остановили? — с сильным хохляцким акцентом вопросил лейтенант Чижов.

У Стёпы мелькнула неясная надежда на то, что он, наверное, просто нарушил правила, знак не заметил, что ли… Хотя там и не было знака…

— А сейчас узнаешь! — пообещал Чижов.

— Так, «Запорожец» белый, номер «567-09 КН». Числится в угоне, — сказал старшина Морозов. — Капитан Серёгин Пётр Иванович давал план-перехват.

— Поня́л? — осведомился лейтенант Чижов. — Выходи!

Стёпа вывалился из «Запорожца» на нетвёрдых ногах. Лейтенант Чижов развернул его за плечо и надел наручники. Затем усадил в патрульную машину. Старшина же взял на буксир «Запорожец». Ведёркина привезли в дежурную будку ГАИ и усадили на твёрдый табурет, не снимая наручников. Лейтенант кому-то позвонил, а потом Стёпу опять запихнули в патрульную машину и куда-то повезли.

Глава 23. «Запорожец» с секретом

Часы показывали шесть часов утра, когда в кабинете Петра Ивановича раздался телефонный звонок. Серёгин снял трубку:

— Алё?

— Алё, — ответили на том конце густым басом. — Капитан Серёгин Пётр Иванович?

— Да.

— Докладывает лейтенант Чижов. Только что возле парка Ленинского комсомола мы задержали «Запорожец» номер «567-09КН». Сейчас привезём.

— Жду! — ответил Пётр Иванович.

— Нашли, да? — спросил Сидоров.

— Нашли, — кивнул Пётр Иванович. — Сработал план-перехват. Сейчас, допросим того голубчика, вернём машину и съездим к Григорию Григорьевичу. Не нравится мне его молчание. Заболел, что ли?

Дедуля радостно ёрзал на стуле, ожидая возвращения своей машины. Он что-то ещё рассказывал про «шпиёнов» и про то, как они «центры берут», и ещё про Штирлица что-то.

Пётр Иванович опять звонил Синицыну на работу и на мобильный, но майор, по-прежнему, молчал.

Наконец, в дверь постучали.

— Войдите, — сказал Пётр Иванович.

В кабинет зашли Чижов и Морозов, ведя за собой арестованного угонщика — белобрысого парня лет двадцати, или, может, чуть больше, высокого и худощавого. Морозов снял с него наручники и усадил напротив Серёгина, рядом с дедулей.

— Так это он мой «Запорожец» свистнул? Бандюга, сейчас ты у меня получишь! — подпрыгнул дедок, смерив взглядом несчастного Стёпу. — Ой, варвар! Был бы я твоим отцом…

— Сань, — сказал Пётр Иванович. — Сходи-ка с гражданином на опознание машины.

— Хорошо, — Сидоров повёл зашедшегося в буре наставлений дедулю в коридор.

Гаишники вышли за ними.

— Ваша фамилия? — обратился Серёгин к угонщику.

— Ведёркин Степан, — грустно прохныкал Стёпа.

— Адрес?

— Улица Коммунистическая, дом тридцать один, квартира тридцать шесть.

— Работаете, учитесь?

— Учусь, — всхлипнул Стёпа. — ДонНТУ, Радиотехнический факультет.

— Учились, — заключил Пётр Иванович. — Зачем вы угнали машину?

— Ка-кататься… — выдавил Стёпа. — Перед девчонками…

— На «Запорожце»? Перед девчонками? — не поверил Пётр Иванович. — А если подумать?

Стёпа побледнел. Фантазии у него явно не хватало. Он не мог придумать «отмазку».

— У… — Ведёркин в который раз запнулся. — У меня мама старенькая… А я учусь… Денег нету…

— Ну, и как вы собирались помочь маме с помощью краденого «Запорожца»? — с улыбкой поинтересовался Пётр Иванович.

— Продать хотел, чтобы деньги… Деньги…

— Как же вы продадите такую старую машину? «Запорожец», без документов? Вы сами подумайте.

И тут Стёпа решил, что ему лучше не сочинять басни, а рассказать правду. Потому что этот следователь всё равно не купится на такое дилетантское враньё.

— Я… я не собирался его продавать, — произнёс Стёпа заплетающимся от испуга языком. — Я расскажу… Тут не простая история…

— Ну-ну, говорите, — подбодрил Пётр Иванович.

— Один мой школьный друг, — начал Стёпа. — Гарик, предложил мне недавно работу. Он большие деньги мне предлагал, поэтому я согласился. Мы бедно живём… Я должен был, когда Гарик скажет, доставать ему старые машины. А он мене деньги отдавал.

— Ну, и сколько машин вы уже достали?

— Пока две, то есть, одну. «Запорожец» вы отобрали…

— И какая же была предыдущая машина?

— По-моему, «Жигули». Я их ещё в мае привёз…

В яблочко! Пётр Иванович понял, что это — Ведёркин украл машину Петрова.

— И я ещё ими зацепил кого-то, пока отъезжал. Мне стыдно…

— Ладно, он уже бегает, — успокоил Пётр Ивановича почти, что разрыдавшегося Ведёркина. — Скажите, зачем Гарику нужны старые машины?

— Не знаю, — честно ответил Ведёркин. — На запчасти, что ли… Я не знаю, что можно сделать с такими драндулетами…

— Хорошо, расскажите мне про Гарика.

— Гарик — мы с ним в одном классе учились. Он ещё в школе, знаете, как делал? Покупал дешёвую жвачку, заворачивал в фантик от дорогой, и продавал одноклассникам в два раза дороже… Мы с ним в одном доме жили. Он меня всё бизнесу научить пытался. Мы цветочные вазоны делали, машины мыли. А потом он уехал куда-то и мы не виделись. А сейчас, вот, объявился. Богатый стал… Хоть и не закончил ничего, кроме школы. И предложил мне, вот, машины красть. Он, наверное, заметил, что на мне шмотки из секонд-хенда.

— Где он сейчас живёт?

— Где-то в центре, я не знаю. Он говорил, что у него пент-хауз, но он любит приврать. Я только знаю, что он всегда ходит в пивнушку, «Корчму». Он в ней сидел, еще, когда жил у нас, на Пролетарке. Он и сейчас каждый вечер туда приезжает.

Да, Пётр Иванович видел «Корчму», когда ездил тогда в Пролетарский район к Подклюймухе. Одноэтажное низенькое здание с пивной кружкой на вывеске. Когда Пётр Иванович проходил мимо «Корчмы» к Батону, из пивнушки на велосипеде выехал какой-то мужичок. Но на повороте велосипед повело, он завихлялся и повалился. А мужичок, прямо под велосипедом, сложил ручки и захрапел. Пётр Иванович тогда ещё аккуратненько его обошёл… Сидоров появился только в конце допроса, когда Стёпа уже рассказал про Гарика и «Корчму».

— Чего так долго? — осведомился Пётр Иванович, — Дедуля машину не узнал?

— Да, он всё просился у меня, что бы я разрешил ему набить морду этому, угонщику. А я не разрешил. Сказал, что оштрафую на пятьдесят гривен. Только тогда он смылся…

— Эй! — сержант вспомнил кое-что.

Сначала он нашёл фоторобот толстого похитителя «До…». А потом — подвинул его под сопливый нос Ведёркина.

— Ты его когда-нибудь видел? — осведомился Сидоров.

Ведёркин покачал головой.

— Нет, а кто это? — всхлипнул, размазывая свои сопли и слёзы нетренированным кулаком.

— Ладно, а этого? — Сидоров показал Стёпе Колю.

— И этого не знаю… — подавленно и сокрушённо, словно его уже повели на плаху, прошептал Стёпа и уронил голову на руки.

Глава 24. Где Синицын?

Стёпа занял своё законное место в КПЗ, а Пётр Иванович и Сидоров поехали домой к Синицыну. Поднялись по ступенькам на второй этаж. Вот она, металлическая дверь квартиры Григория Григорьевича, обитая вишнёвым дерматином. Кругленькая лампочка сигнализации, вделанная в дверную лутку, не горела. Значит, в квартире кто-то был. Серёгин нажал кнопку звонка. За дверью послышались шаги.

— Гриша, это ты? — спросил женский голос.

Внутри у Петра Ивановича всё похолодело. Похоже, Григорий Григорьевич не приходил домой.

— Эт-то я, Пё-пётр Ива-ванович, — выдавил Серёгин. — П-помните, мы с вами в лес ездили прошлым летом?

Дверь открылась. На пороге в домашнем халате и в тапочках — «зайчиках» стояла жена Синицына, Люся.

— Гриша на работе ещё? — осведомилась она. — Заходите, не стойте на пороге…

Она отошла в сторону, пропуская гостей. Оба сына Синицына уже ушли в школу. Люся делала уборку в их комнатах.

— Разбросали… — виновато потупилась Люся. — Мальчишки вчера в Джека Воробья играли…

Она привыкла к тому, что Григорий Григорьевич мог задержаться на работе на всю ночь, и даже дольше. Не звонит — значит, много дел. Люся и представить себе не могла, что её муж исчез.

Когда Пётр Иванович, наконец, нашёл в себе силы сказать ей об этом, Люся сначала не поверила. Она принялась звонить Григорию Григорьевичу на мобильный, только когда оператор несколько раз повторил, что с абонентом нету связи, Люся расплакалась.

— Мы найдём его, — уверял Люсю Пётр Иванович, хотя сам был в этом не уверен.

Единственным ключиком к загадке похитителей оставался Крекер. Но он всё продолжает валять дурака. От него не добились ни одного серьёзного слова — всё баловство какое-то…

От Люси Пётр Иванович узнал, что Григорию Григорьевичу никто не угрожал, ничего от него не требовали. По крайней мере, он ничего об этом не говорил. Ни жене, ни самому Петру Ивановичу…

— Он вечером всегда в один и тот же магазин заходил, — говорила Люся сквозь слёзы. — «Засядько», напротив рынка. Вы, наверное, знаете, красивый такой, белый, окна большие. Его сразу видно…

Пётр Иванович знал. Он тоже заходил иногда в этот магазин. И видел, как бедных продавщиц заставляют лезть на крышу и отмывать от грязи его пластиковый купол.

Решив не терять времени, Пётр Иванович и Сидоров отправились прямиком туда, в магазин, который по настоящему назывался не «Засядько», а ПТК «Шахтёр», Магазин номер двадцать семь.

На этот раз на куполе никого не было. Милиционеры зашли внутрь и очутились в плену кондиционера. Он висел прямо напротив входа и дул прохватывающим сквозняком. В хлебном отделе, куда обычно заходил Синицын, выстроилась длиннющая очередь из ругающихся пенсионеров. Низенькая продавщица, которую даже за прилавком не видно, принимала товар. Грузчик приносил ей через служебный вход деревянные лотки с хлебом. Продавщица пересчитывала их по-быстрому и забрасывала в белые металлические сетки.

— Вообще-то вас должно быть двое! — противно верещала одна старушка. — Один должен принимать товар, а второй — отпускать.

Продавщица сунула ей буханку хлеба и городскую булку, швырнув в кассу двугривенный, лишь бы только она ушла.

Пётр Иванович и Сидоров подождали, пока продавщица примет товар. А потом протолкались в начало очереди, осыпаемые недовольными возгласами пенсионеров.

— Вот, лбы, без очереди лезут! А женщин кто пропустит?!

— Так, милиция! — Пётр Иванович достал своё удостоверение.

При слове «милиция» пенсионеры разом отпрянули, посторонились. Продавщица вздрогнула и попятилась вглубь отдела, побледнев, как полотно. Когда Пётр Иванович спросил про Синицына, она слегка ожила, порозовела.

— Да, он каждый вечер приходит. И вчера был, перед самым закрытием, прибежал, хлеб купил.

Значит, где-то около восьми, вечера Григорий Григорьевич ещё не столкнулся с преступником, — отметил Пётр Иванович, выходя из магазина. Они с Сидоровым проголодались, накупили в том же магазине, чего попало: булок, мороженого, шоколадок. Жевали на ходу. Они прошлись тем маршрутом, по которому майор должен был идти от магазина на троллейбусную остановку. Он лежал через улицу Владычанского, где почти не было фонарей.

— Вот тут его вполне могли схватить, — предположил Сидоров, глядя на ряд высоких серебристых тополей.

Пётр Иванович кивнул и сказал:

— Здесь нет ни одного жилого дома, где могли бы быть свидетели. Они тщательно продумали это нападение. Типа, бульк! — с концами. Надо колоть Крекера. А сначала заедем к твоему Карпецу.

Глава 25. Карпец и потерянное дело

Ворошиловское отделение милиции представляло собой высокое здание в девять этажей. Вокруг здания разбит небольшой сквер с лавочками и коваными фигурами. А недавно поставили и фонтан. Пётр Иванович припарковал «Самару» на парковке отделения, рядом с чёрным сверкающим «Опелем».

Внутрь отделения пускали только по пропускам. Широкий вход был закрыт решёткой, в которой оставлена лишь маленькая калитка. Возле калитки стоит дежурный и, проверяя пропуска, впускает по одному. Или не пускает вообще.

Старший лейтенант Карпец встретил гостей хмурым кивком. Он сидел за столом и кусал пиццу, когда они зашли. Серёгин знал этого Карпеца — он начинал работать тоже в Калининском отделении. И ничего страшного в нём не было: обычный буквоед.

— Борь, привет, — обратился к нему Пётр Иванович. — Мы тут по поводу дела Светленко. Ты не мог бы нам его передать?

— Нет, — ответил Карпец. — Сидорову не могу. Он уже один раз упустил Светленко. Мы не можем рисковать. Сейчас я занимаюсь этим делом. А подключать Сидорова…

Тогда Пётр Иванович отправился за разрешением к начальнику отделения. И получил его без проблем и волокиты. И с этим разрешением возвратился обратно, к Карпецу. И вот тогда начались странные вещи. Карпец сказал, что дело Светленко пропало из архива.

— Как это? — удивился Пётр Иванович.

— Я тоже хотел его поднять, — оправдывался Карпец. — Там ограбили три ювелирных магазина и один антикварный. Я думал, что это — Светленко. Очень похоже на него. Я пошёл в архив, а дела там нет. Я не знаю, куда оно делось…

— Может, архивариус не нашёл? — предположил Сидоров, и они пошли в архив.

Сзади топал бледный Карпец. Может, действительно, архивариус не нашёл?

Пётр Иванович показал разрешение женщине-архивариусу. Она посмотрела, полезла в книгу учёта.

— Это дело на руках у старшего лейтенанта Карпеца, — сказала она. — Вот, запись.

— Боря, — сказал Пётр Иванович. — Зачем же обманывать?

— Я не обманывал, — пролепетал Карпец. — Я не знаю, куда оно делось. И я не брал его из архива…

— Карпец похитил дело, — фыркнул Сидоров, когда они с Петром Ивановичем спускались в лифте с восьмого этажа не первый.

— Нет, — возразил Серёгин. — Я Карпеца знаю. У него кишка тонка для похищения. Кто-то его подставил. Чтобы написать одну строчку в книге учёта — достаточно небольшой взятки. А Карпец тут не причём.

Глава 26. Пиковый король

Девушка по имени Аня пошла в гости к подружке. И просто так, чтобы развлечься, девушки начали гадать друг дружке на картах. Первой гадала подружка на Анину судьбу. Она перетасовала карты, выбрала из них червовую даму, и, хлопнув ею о стол, сказала:

— Вот, это — ты.

Затем снова перетасовала колоду и подала Ане рубашками вверх, раскрыв карты веером.

— Выбирай.

Аня вытащила одну карту. Подружка выхватила карту, и шлёпнула рядом с червовой дамой.

— Ух, ты! — захихикала подружка. — Сейчас за тобой ухаживает «Бубновый валет». А ну, выкладывай, кто! А то щекотаться начну.

Аня пожала плечами.

— Саш, ты же знаешь, что я ни с кем не встречаюсь.

Сашка невозмутимо вытащила очередную карту.

— Странно, а я вижу, что он тебя любит, дарит тебе подарки. У него — богатый отец и большое будущее.

По следующей карте Сашка «определила», что Аня этого жениха полностью игнорирует и не замечает.

— Зря ты так, — заключила она. — Выбирай ещё!

Аня вытащила карту без особого желания. Потому что «Бубновый валет» действительно, имелся. За Аней уже почти полгода ухаживал один пятикурсник из университета, где она училась. Звали его Руслан Вяземцев. У него, и, правда, был богатый отец. Руслан дарил Ане подарки, приглашал в рестораны, но Ане он совсем не нравился. Руслан был ниже её, с большим носом и совсем без плеч. Аня даже стыдилась своего поклонника, за то, что он такой щуплый и носатый…

— У-у! — протянула Сашка. — Скоро ты познакомишься с «Крестовым валетом». Он будет…

Следующая карта сказала, что «Крестовый валет» будет красивым, умным и, опять-таки — богатым.

— А что будет потом? — Сашка снова протянула Ане колоду.

Перехватив выбранную карту, Сашка перевернула её и… сконфузилась:

— Ой, пиковый король выпал… Пора прекращать…

Пётр Иванович вечером поехал в пивную «Корчма» — Гарика выслеживать. Накануне они «нарисовали» его с помощью Ведёркина и художника Карандаша. Оказывается, Гарик был довольно заметной личностью — один нос чего стоил! Папа Гарика — русский. Зато мама — грузинка. Поэтому от папы Гарик унаследовал только фамилию — Белов, а от мамы — всё остальное…

Пётр Иванович специально натянул старую куртку и старые башмаки, которые давно уже собирался выбросить. Так он больше походил на типичного посетителя подобных заведений. Изобразив «пьяную» походку, Пётр Иванович побрёл в «Корчму». Открыв дверь, Серёгин ужаснулся. Внутри висел густой белый туман: это до такой степени там было накурено. Деревянные столы, стилизованные под мебель викингов, покрыты липкими пивными кляксами, ошмётками от колбасы, использованными салфетками.

Пётр Иванович набрал в лёгкие побольше чистого воздуха и нырнул в этот жуткий дымный омут. «Викингов» за столами было не много: погода плоховата, холодно, сыро. Взяв для вида кружку светлого пива, Серёгин выбрал самый дальний стол в углу, где было меньше дыма. Усевшись, он присмотрелся к посетителям. Пьяницы. Одеты в кацавейки, старые, замызганные какие-то, фуражки. Они разговаривали между собой гнусавыми голосами, от чего в зале стоял монотонный гул. Гарика среди них пока не было. Бармен вытирал стойку со скучающим видом. Уборщица не показывалась. Один немолодой выпивоха вскочил вдруг и закричал:

— Вы не поверите! А какая рыба там была — во! — и расставил костлявые ручки на целый метр. — И то, это я ещё маленькую показал! А по настоящему, рыба — во!

— Ага, живая вобла! — буркнул другой, заросший, как орангутанг, рыжими клочковатыми космами.

Пётр Иванович тихо хихикнул. «Живая вобла» — это же надо! Но тут пришёл ещё один посетитель. В кожаном френче, в остроносых туфлях, с хорошей стрижкой. Френч сухой, туфли — чистые, значит, из машины вылез. Пётр Иванович сразу его узнал: такой нос! Это — Гарик. Он осмотрелся. Серёгин состроил «готовое» лицо, начал покачиваться на стуле. Гарик был чем-то огорчён. Он ничего не купил. Просто прошёл через зал и спрятался за один из дальних столов… рядом со столом Петра Ивановича. Наверное, у следователя хорошо выходила роль «отпитого» бражника, раз Гарик счёл его для себя неопасным. А полчаса спустя, пришёл ещё один. Высокий, упитанный, в чёрной короткой куртке. Этого Пётр Иванович тоже узнал: толстый «До…». Толстый «До…» плюхнулся рядом с Гариком и закурил. Пётр Иванович нажал кнопочку диктофона, который лежал в кармане его куртки. Толстый «До…» затянулся сигареткой и выпустил Гарику в лицо облако дыма.

— Где тачка? — осведомился он.

— Будет, будет тачка, — залепетал Гарик, сделав умоляющее лицо.

— Тачка нужна была сегодня. «День икс» из-за твоего дружбана сорвался. Шеф уже изменил план. Он опять своего пошлёт.

— А когда нужна теперь тачка? — спросил Гарик.

В его маленьких чёрных глазках мелькнула надежда на то, что он ещё может исправить свою ошибку. Но толстый «До…» сказал:

— Ты, кажется, говорил, что твой дружбан — профи?

— Да, а что?

— А то, что он до сих пор тачку не пригнал! — пренебрежительно, с издёвкой процедил толстый «До…» — И, не дай бог, его замели…

— Додик, что ты, — заплакал Гарик. — Не замели…

Додик! Вот, значит, как зовут толстого «До…»!

— А если замели, — прошипел Додик. — То мусора его обязательно расколют. А потом заметут тебя. А ты, конечно, пробазаришься! От тебя другого не жди! А шефу такие разговорчивые не нужны.

— Я не пробазарюсь, отвечаю, — пролепетал Гарик. — И вообще, я завтра уеду из страны.

— Смотри, Гарик, а то я сам тебя уберу! — выплюнул Додик. — И не вздумай рыпаться из страны. Твоё рыло, наверное, уже по всему городу расползлось! Ты уже, наверное, на крючке давно! Тебя в аэропорту, на вокзале — всюду заметут! Сиди, вот то вот!

С этими словами Додик встал и ушёл, оставив Гарика дрожать за столиком.

Пётр Иванович внимательно наблюдал за этой парочкой. Похоже, они не поняли, кто он такой. Иначе, не сели бы рядом с ним. Пётр Иванович выключил диктофон. Неплохо было бы дождаться, когда Гарик выйдет и отправится домой. Тогда Пётр Иванович сможет узнать, где он живёт.

Глава 27. Герои и злодеи

Сидоров остался в райотделе. Сначала он попытался ещё раз допросить Крекера. Но Крекер до сих пор держался. На этот раз он сначала рассказал мерзкий анекдотик:

— Смотрит мент в букварь и думает: «Какая же тут буква — закона?!» Ответ: буква «Зе-е»! — и расхохотался во всё горло, заставив Сидорова сжать кулаки.

А потом — придвинулся к столу и принялся мастерить голубей из бланков протоколов. Сидоров разозлился, позабирал у бандита бланки и отправил его назад, в камеру. А Крекер только похохатывал над ним! Сидоров упорядочил все протоколы, сложил аккуратненько в папку с надписью «Дело № 37». Потом позвонил загадочному информатору покойного майора Кораблинского, Жорику. Тот не пожелал выходить на связь. Наверное, он не брал трубку, потому что видел незнакомый номер. И тогда Сидоров решил погеройствовать. Сержант отлично помнил, где скрывался Светленко до того, как он вздумал ловить его в первый раз. Поэтому Сидоров взял свой «Москвич», на котором ездил в Гомель, и покатил в тот далёкий, глуховатый частный сектор, забросанный бумажками, населённый пьяницами. Уже почти стемнело: солнце давно нырнуло в тёмную, плюющуюся дождиком тучу, и скоро, вообще, скроется за горизонтом. По дороге Сидоров думал, как бы ему вывести на чистую воду Карпеца. Дворники сбрасывали с лобового стекла дождевую воду. Сидоров проезжал через посёлок Калинкино, мимо элитных коттеджей. Ему в глаза бросились железные ворота одного из них, доморощенно разрисованные уродливыми свастиками, исписанные свирепыми надписями вроде: «Хайль Гитлер!» и «Гитлер капут!» одновременно. Сержант пожал плечами и поехал дальше. Когда он достиг нужного места, было совсем темно. Дождь, правда, перестал. Сержант припарковал машину на обочине дороги и зашёл в частный сектор. Там асфальта не было. Намокшая грунтовая дорожка раскисла. Грязь чавкала под ногами Сидорова. Наконец, он нашёл нужный дом. А в окошке горел свет! Неужели?! Сидоров тихонечко подобрался к дому. Он шёл очень осторожно, опасаясь нарваться на «сюрприз» в виде зубастого волкодава. Никакого волкодава не было. Сержант перелез через забор палисадника и притаился под светящимся окном. Опасливо заглянул в него. Портьера была чуть отодвинута. Но за ней Сидорова ждало разочарование: в комнате на кресле сидел дедушка с остатками седых волос по бокам блестящей лысины, и смотрел новости по телевизору. «Неужели я перепутал дом?» — подумал Сидоров. Ещё раз проверив, сержант окончательно убедился, что это — тот дом. Он снова заглянул в комнату дедушки. Тот, не подозревая слежки, продолжал смотреть телевизор. Новости закончились, и пошёл сериал «Возвращение Мухтара». «Мне бы такого Мухтара!» — вздохнул про себя Сидоров. Он уже собирался уходить, разочарованный, когда у дедушки зазвонил телефон. А старичок так резво подпрыгнул, словно ему было двадцать лет. Подбежав к телефону, он с кем-то коротко переговорил. Жаль, что «кино» без звука! А потом произошло фантастическое превращение. Прямо на глазах Сидорова дедушка снял с себя лысину, отклеил седые брови и морщины. Под фальшивой лысиной оказалась копна пепельных волос, под седыми бровями — обычные, под морщинами — молодая гладкая кожа. А под личиной старичка — Николай — Интермеццо! От удивления Сидоров аж уселся в мокрый чернозём в палисаднике! Николай переоделся в джинсы, футболку и чёрную кожаную куртку. Да он собирается куда-то! Сидя в палисаднике, Сидоров видел, как он вышел из дома и приблизился к низкому дощатому сараю. Открывает дверь. Какой странный у него ключ: он несколько раз поворачивал его в разные стороны, засовывая всё глубже в замочную скважину. Наконец, он сладил с замком и отворил дверь. Не открыл, а именно — отворил, потому что она была тяжёлая, и под слоем досок — железная. Это оказался не сарай, а гараж. Светленко выкатил оттуда машину. Какую — Сидоров не увидел, потому что было темно. Закрыв гараж, Светленко забрался в машину и выехал из частного сектора на шоссе. Сидоров выпрыгнул из палисадника и припустил к своему «Москвичу». Очутившись на шоссе, Николай дал газу, и его машина унеслась прочь. Сидоров залетел в «Москвич» и тоже стартанул, как ракета. Он видел впереди себя свет от фар машины Светленко. Сидоров не терял его из виду, но старался держаться на расстоянии, чтобы бандит не увидел его. Светленко ехал в центр. Промчался по проспекту Ильича, свернул на улицу Артёма, а потом — на Университетскую. С неё он въехал во двор. И там остановился. Сидоров притормозил чуть поодаль, за домом. Чтобы его не было заметно в темноте, выключил фары. Интермеццо вылез из машины и направился в один из подъездов. Когда он скрылся в нем, Сидоров осторожно выбрался из «Москвича». Подошёл к тому же подъезду. Кроме машины Светленко, там стояло ещё две: джип и, судя по очертаниям, «Лада-Самара». Сидоров неслышно зашёл в подъезд. Одинокая тусклая лампочка едва разбавляла мрак. Сидоров слышал, что кто-то поднимается вверх по ступенькам. И последовал за ним. Этот кто-то остановился так внезапно, что Сидоров в полумраке налетел на него. Думая, что это — Светленко, сержант принялся бороться с ним: а вдруг удастся поймать?! Они повалились на пол, и забарахтались на площадке между этажами. Незнакомец дрался, как милиционер. А когда они выкатились под лампочку, Сидоров увидел, что схватил… Петра Ивановича.

Они изумились друг другу.

— Я же тебе сказал в райотделе дежурить, — удивлённо протянул Пётр Иванович.

Сидоров вкратце рассказал, в чём дело.

— Он точно, сюда зашёл? — спросил Серёгин.

— Ага.

— Странно, я не видел… Вот что, я выследил квартиру Гарика. Нужно его хватать. Он по телефону заказывал билет на самолёт. На завтра.

— А как? — поинтересовался Сидоров.

— Вызываем Самохвалова, как же ещё…

Гарик жил на девятом этаже, оцеплять дом и караулить у окон не требовалось. Поэтому Серёгин вызвал только троих спецназовцев и командира подразделения лейтенанта Самохвалова. В квартире Гарика милицию встретила запертая железная дверь.

Гарик был дома. После встречи с Додиком его мучила бессонница. Он ворочался в постели, то и дело, вскакивая, чтобы проверить, хорошо ли закрыта дверь. Услышав звонок, Гарик от страха залез под кровать. Он думал, что это — киллеры, посланные шефом, чтобы убить его. Гарик решил притвориться, что его нет дома. Когда же за дверью раздалось:

— Откройте, милиция! — Гарику стало не так страшно: его жизнь была в безопасности. Но вылезать из-под кровати он не спешил. Серёгин за дверью долго ждал ответа, и, не дождавшись его, сказал:

— Ломайте дверь!

Спецназовцы отжали дверь домкратом и сняли её с петель. Свет был выключен. Серёгин нащупал в прихожей выключатель. Евроремонт и дорогая мебель свидетельствовали о достатке. Хозяина квартиры нигде не было видно. Только когда заглянули в спальню, нашли его под кроватью. Через несколько секунд пыльный и дрожащий от страха, Гарик в пижаме стоял посреди комнаты.

— Вы арестованы, гражданин Белов, — сказал Серёгин. — Одевайтесь.

Гарика привезли в райотдел и закрыли в обезьяннике, а Серёгин с Сидоровым, усталые, пошли домой.

Глава 28. Чем чёрт не шутит…

Утром Гарик сидел напротив Серёгина, таращил глаза и всё время повторял, как заведённый:

— За что?

— Гражданин Белов, скажите, для чего вы просили гражданина Ведёркина угонять машины?

— Какие машины? — Гарик всё ещё пытался убедить Серёгина в том, что он ничего не знает.

— Старые, поцарапанные, не привлекающие внимание машины, зачем?

— Не знаю я ни про какие машины. Вы, наверное, ошиблись, я… Я вообще, не понимаю, чего вы от меня хотите? — запищал он срывающимся фальцетом.

— Сидоров, приведи-ка Ведёркина, — сказал Серёгин.

Сидоров вышел, и через несколько минут появился, ведя перед собой Ведёркина. Ведёркин старался не смотреть ни на Гарика, ни на Серёгина.

— Стёпка… стукач! — прошипел Гарик и поднялся, было со стула, но Сидоров его снова усадил.

— Ну что, это тот Гарик? — спросил Пётр Иванович у Ведёркина.

— Да, да это — он, — подтвердил Ведёркин, а потом, обратившись к Гарику, запричитал:

— Гарик, тебе лучше сознаться, лучше рассказать… пожалуйста, так будет лучше…

— Ну, так для чего вы просили Ведёркина угонять машины? — повторил вопрос Серёгин.

— Я не могу сказать, — заскулил Гарик. — Они меня убьют… Шеф и так уже хотел меня убрать, а если… Если я вам проболтаюсь, то я не знаю, что со мной будет…

— Не бойтесь, не убьют, — сказал Пётр Иванович. — Здесь, в милиции вы под защитой закона. Можете всё рассказать.

— Ладно, хорошо, расскажу, только… я, правда, в безопасности?

— Правда, правда. Так, для чего вам понадобилась машина?

— С помощью этих старых развалюх люди шефа проворачивают свои дела.

— Какие дела?

— Козлов убирают, а потом бросают машину, где попало.

— Каких ещё «козлов»? — спросил Серёгин.

— Я не знаю, там что-то с бизнесом каким-то связано.

— С нефтебизнесом, — уточнил Пётр Иванович. — Все ваши убранные «козлы» были весьма влиятельны в этой сфере. Кто такой шеф? Фамилия, приметы, адрес?

— Я не знаю, что у него за фамилия. Просто — шеф. И всё.

— Хорошо, приметы?

— Я его никогда не видел. Он по телефону приказывает. А адреса я тем более, не знаю.

— Ладно, зададим вопрос полегче. Кто такой Додик?

— Какой ещё Додик?

«Опять отпирается!»

— А тот, который разговаривал с вами в пивбаре «Корчма». Я тогда сидел прямо напротив вас, — сказал Пётр Иванович. — У меня даже был диктофон. Я записал ваш разговор.

Пётр Иванович вытащил из ящика стола диктофон и включил запись. Когда плёнка кончилась, следователь в упор посмотрел на задержанного Гарика и повторил вопрос:

— Так, кто же такой Додик?

— Если вы слышали наш разговор, значит, вы должны знать, что со мной будет, если я проболтаюсь. Я ещё жить хочу!

Гарик стукнул кулаком по столу и безнадёжно покачал головой.

— Всё равно я теперь, наверное, труп… — проныл он.

— Ну, я же вам сказал, что здесь вы под защитой закона, — вздохнул Пётр Иванович. — Можете безбоязненно рассказывать всё, что знаете.

— Я их боюсь, — промямлил Гарик, уткнувшись носом в столешницу.

«Ну и плакса!» — отметил стоявший у двери Сидоров.

— На, выпей, — Пётр Иванович налил минеральной воды в кружку и протянул Гарику.

Гарик большими глотками выхлебал воду, отставил стакан далеко в сторону, и, вытерев рот рукавом, произнёс:

— Додик лично знает шефа. Это он всегда передаёт мне его приказы. Всегда. Я — только шестёрка в этом во всём. Таких, как я, полным-полно. Но я их никого не знаю, а Додик знает всех. Если вы его поймаете и расколете, вы сможете накрыть всю эту ужасную банду.

— Насколько я понял, — осведомился Серёгин. — Додик — это кличка?

— Да, — ответил Гарик. — Его зовут Витька. Додин, поэтому — Додик. Только учтите, он очень опасен. Он — киллер. И убьёт любого без сожаления…

— Так, хорошо, — перебил Серёгин. — Что это за «день икс» такой вчера должен был быть?

Ведёркин тоже слушал этот разговор. С каждым словом, которое произносил Гарик, на его лице всё яснее проявлялся испуг. После того, как Пётр Иванович спросил про «день икс», Стёпа подскочил и, размахивая руками, закричал:

— Пожалуйста, я должен позвонить маме, сказать ей, где я! Она волнуется, пожалуйста!

— Сидите, гражданин Ведёркин, — сказал Сидоров, усаживая его обратно, на стул. — Вашей маме уже сообщили, что вы — в милиции, а поговорить вы сможете после того, как закончится допрос. А сейчас посидите и послушайте, куда вы чуть-чуть не вляпались.

Ведёркин съёжился на стуле и обхватил голову руками.

— Так, что же это за день такой, «икс»?

— Сегодня ничего не будет, вы же слышали, что шеф изменил план.

— И на когда он переносится?

— Я не знаю, — прохныкал Гарик. — Вы же слышали, Додик мне не сказал ничего. И шеф пошлёт на дело «специального».

— А что, такое архиважное дело? — поинтересовался Серёгин, вытаскивая из ручки списавшийся стержень.

— Наверное, я не знаю.

— И кто же жертва на этот раз?

— Не знаю, мне об этом никто не говорит.

— Этот вчера к вам не приходил? — Сидоров показал Гарику фоторобот Николая.

Гарик замотал головой.

— Я этого смазливого типа не знаю.

— А вы знаете такого, Крекера? — спросил Пётр Иванович.

— Додик знает, наверное, — пробормотал Гарик. — А я — нет. Моё дело маленькое: тачки доставать.

— Ладно, Белов, на сегодня допрос закончен, — выдохнул Пётр Иванович, потянувшись. — Если надумаете что-нибудь добавить, мы вас с удовольствием выслушаем. Саня, уведи обоих в камеру.

Гарик, поднимаясь, благодарно заулыбался и закивал головой. Да и Ведёркин тоже, видимо, осознал всю серьёзность этой истории, и покорно топал в камеру вместе с Гариком.

«Ну и дельце, — подумал Пётр Иванович, перечитывая протокол, — началось всё с каких-то паршивых „Жигулей“! А теперь ещё и киллеры с авторитетами прицепились… Чем чёрт не шутит! Ну, ничего, распутаем!» — подбодрил себя следователь.

Глава 29…пока бог спит!

Рано утром того же дня в квартиру Гарика наведался Додик. Он вчера вечером говорил с шефом, и он приказал ему убрать Гарика. Надеясь застать его дома, Додик несколько раз нажал кнопку дверного звонка. Но ответа не последовало. Тогда Додик принялся стучать в дверь.

Услышав возню в коридоре, из соседней квартиры вышла маленькая худенькая старушка в жёлтом халатике. Додик её сразу не заметил и поэтому вздрогнул, когда старушка тихим, немного скрипучим голосом спросила:

— Что ты здесь делаешь, сынок?

Додик сначала растерялся, но потом взял себя в руки и вежливо ответил:

— Понимаете, бабушка, я — близкий друг вашего соседа. У него заболела тётка, и меня попросили сказать ему об этом.

— Ах, сынок, сынок, — проскрипела старушка. — С твоим другом случилось горе.

— Какое? — оживился Додик.

— Забрали его, сынок, в милицию. Прямо среди ночи. Такие бугаи в масках дверь сняли, и его прямо с кровати увели…

Додик вскипел.

— Врёшь, карга! — взрычал он, и хотел, было броситься на бабушку, но она скрылась в своей квартире.

Додик со злости стукнул кулаком по обшарпанной двери, и побежал вниз по лестнице. Уже на улице Додик достал свой мобильный и набрал номер шефа. Их чего-то долго не соединяли. Пару раз Додик не туда попал: какая-то мымра на другом конце визгливо орала в трубку, что он «ошибся номером», и «больше не названивал, микроцефал!».

Только на третий раз Додик дозвонился до шефа.

— Алло, — ответил шеф.

— Шеф, это вы?

— Не мути, Додик! Выкладывай, пока я не приказал тебя убрать, — шеф был не в настроении.

— Шеф, — сказал Додик. — Гарика замели. Мусора его обязательно расколют. Он пробазарится…

— Заткнись, Додик! — не выдержал шеф. — Ты обязан заставить Гарика замолчать. Если не заставишь — сыграешь в ящик, усёк?

— Но, как? Он же в ментуре…

— Кверху каком! — перебил шеф. — Либо Гарик затыкается, либо ты — труп.

Всё. Сеанс связи окончился. Послышались короткие гудки: шеф повесил трубку. Состояние Додика можно описать строчкой из детского стишка: «Посинел и весь дрожал». Пробраться в милицию, чтобы кокнуть Гарика — физически невозможно. А если не проберётся — бедняге кранты. Так можно, даже, запить с горя. Но Додик не запьёт. Он сильный. Он найдёт способ заткнуть Гарика!

Пётр Иванович и Сидоров решили ещё раз наведаться к Карпецу. Сидоров обзывал старшего лейтенанта «продажным кротом», а Пётр Иванович сомневался. Он хорошо знал Карпеца. Карпец раньше был прикреплён к Серёгину, как практикант. Он сам учил его вести следствие. Поэтому Пётр Иванович знал, на что он способен, а на что — нет.

В Ворошиловском отделении милиции Петра Ивановича и Сидорова огорошили. Оказалось, что Карпец был арестован сразу после того, как они тогда ушли от него. Архивариус доложила начальнику о его путанице с делом Светленко. К нему в кабинет пришли с обыском. И нашли деньги, за которые старший лейтенант это дело кому-то продал. Следователь Матрёшкин пытается узнать, кому. Пётр Иванович договорился с Матрёшкиным, чтобы тот позвонил ему, когда узнает что-нибудь о покупателе дела Светленко.

Глава 30. Новый следователь прокуратуры

Оказалось, что пока Пётр Иванович и Сидоров отлавливали Гарика и пытались отыскать майора Синицына, новый следователь прокуратуры, назначенный на место пропавшего майора, успел найти и арестовать убийцу Лукашевича. Узнав об этом, Серёгин страшно удивился. Неужели он до того смышлёный, что смог прищучить Николая Светленко?!

Пётр Иванович и Сидоров приехали в прокуратуру из Ворошиловского отдела. Нового следователя звали Сергей Петрович Зайцев. Он был не очень высокий, и не очень худой, но и не толстый — средний, с небольшими рыжеватыми усиками. Капитан Зайцев был помоложе Синицына. Он сидел теперь в его кабинете. Зайцев убрал все цветы и выбросил мебель, заменив её новой. Занавески с чайничками он сменил на строгие голубые.

— Да, я поймал убийцу, — заявил Сергей Петрович.

Капитан Зайцев смог на видеозаписи разглядеть, что кто-то чужой разговаривал в вечер убийства с парковщиком. Сергей Петрович так же сумел заставить парковщика дать показания. Он узнал, что на записи — его друг, по имени Роман Лейкин, что этот друг узнавал у него, где служебные входы в «Дубок». К Лейкину нагрянули с обыском, и нашли пистолеты и патроны. Зайцев арестовал Романа Лейкина, как убийцу, а парковщика — как сообщника. И закрыл дело!

— Всё, что вы там понавыискивали — несущественно и к делу не относится! — изрёк капитан Зайцев. — Убийца пойман, и ожидает суда. Все ваши Рыжие и Короткие никаким боком не касаются убийства Лукашевича. Можете терять на них время и дальше, если вам так хочется!

Пётр Иванович попросил Зайцева показать фотографию Романа Лейкина. Тот показал без раздумий. Не Светленко. Серёгин с Сидоровым это увидели, но негласно решили не говорить об этом Зайцеву. Парковщика они сами видели: тоже не Светленко.

— А как насчёт майора Синицына? — спросил Пётр Иванович.

— Ищем, — сухо ответил Зайцев.

— Какой-то он странный, — сказал Сидоров, когда они с Петром Ивановичем вышли из прокуратуры. — И этот его «убийца». Это же — не Светленко!

— Он пытается «замять» дело, — вздохнул Серёгин. — Официально у него это получилось. А нам с тобой придётся неофициально продолжать расследование. Надо хватать Додика и выходить на заказчиков. Хорошо ещё, Самохвалов на нашей стороне. И паренька того бедного надо спасать, а то этот «следак», кажется, его лет на двадцать упрячет!

Глава 31. Дискотека «Парапет»

Анина подружка Сашка, с которой они тогда гадали, пригласила её на дискотеку.

— Оторвёшься, хоть, от своих учебников, — сказала она.

Аня сначала не хотела. Она жила с бабушкой и с младшим братом Вадиком. Бабушка волновалась даже тогда, когда Аня просто выходила в магазин, а тут…

— Да, какая бабушка! — махнула рукой Сашка, — Она бабушку слушается! Сказала бы ей: «Отвали» — и всё! Пошли, мы тебе парня найдём, будешь счастливая девушка!

Света ещё говорила, что дискотека «такая крутая, что там одни отпадные отрываются». И что там играет настоящая рок-группа с солисткой, которая умеет петь мужским голосом.

И Аня пошла.

Оказалось, что хвалёная девчонками дискотека находится в довольно глухом месте. Эта часть района ещё не подверглась реконструкции, поэтому дома выглядели старо. Не разбитых, целых фонарей — два, или три. Остальные — разворочены, а то и вовсе, сбиты. В светлое время тут ещё безопасно, но как стемнеет, сюда лучше не ходить. В семь часов вечера ещё свело, но всё равно, солнце садилось, и дома бросали на пыльную дорогу с потрескавшимся асфальтом длинные фиолетовые тени.

Наконец девчонки дошли до двухэтажного здания, на первом этаже которого была аптека. А на второй этаж прямо с улицы вела металлическая лестница, выкрашенная «кладбищенской» серебристой краской. Дверь, такого же цвета, была открыта настежь. Возле неё, на небольшой площадке стояло несколько парней и одна очень полная, ярко накрашенная девушка. Они курили и шумно разговаривали. Над дверью красовалась вывеска. На ней желтыми буквами на синем, с белыми звёздочками, фоне значилось: «Парапет».

— Ой, ну и название! — удивилась Аня. — «Парапет» какой-то…

— Классная дискотека! — сказала Сашка, — Полный ажур. И парней отпадных хватает! Пошли!

Они поднялись по этой лестнице. Она была крутая, ступенечки узкие. Сорваться с них и полететь вниз можно в один миг. Если к тебе пристанут на такой лестнице… Аня отогнала эти хмурые мысли и вошла внутрь вслед за подружками.

Внутри оказалось так накурено, что, как говориться, хоть топор вешай — не упадёт. Бешено орала грубая музыка, больше похожая на собачий лай. А солистка, действительно, поёт мужским голосом. Как будущий врач, Аня подумала, что у неё не всё в порядке с гормональным зеркалом…

Сквозь густой туман табачного дыма пробивались разноцветные лучи прожекторов, подвешенных к потолку. Сначала было весело, но потом Ане надоело. От сигаретного смога и громких негармоничных аккордов разболелась голова. А девчонки предлагали выпить. Аня танцевала с каким-то парнем по имени Пашка. Сначала он показался «отпадным», но после десяти минут общения, Аня поняла, что этот Пашка — полный оболтус. Аня посмотрела на часы. Без пятнадцати двенадцать! Ей уже пора идти: ровно в двенадцать часов пройдёт дежурный троллейбус. Надо ещё до остановки добраться! В перерыве между песнями Аня незаметно пробралась к выходу.

Глава 32. Бэтмен среди летучих мышей

Как приятно опять вдыхать свежий воздух! Аню даже подташнивало, ведь она не курила. Девушка пошла по дорожке, стуча высокими каблуками новых остроносых босоножек. В наступившей ночной тишине этот стук казался Ане особенно громким. На улице не было ни души. Над головой неслышно пролетали летучие мыши. От какой-то подружки, ещё в седьмом классе, Аня слышала, что летучие мыши садятся на белое. Подружка даже страшилку рассказала о том, как одна девочка шла вечером в белой футболке, и летучая мышь к её футболке так прицепилась, что оторвать её смог только милиционер. Аня почему-то запомнила эту глупую историю и машинально вздрогнула: её блузка тоже была белая…

Впереди послышались пьяные смешки и ругань. Возле подворотни толпилась какая-то подозрительная компания. Аня пошла быстрее, надеясь миновать этих гадких пьяниц, но они заметили её.

— Девушка! — окликнул её один из них заплетающимся языком.

Аня проигнорировала этот оклик и пошла ещё быстрее, но компания двинулась за ней. Один хулиган схватил девушку за руку, один стал впереди, двое — по бокам.

Аня немного знала приёмы. Ей удалось вырваться, но на высоких и тонких «шпильках» далеко не убежишь. Хулиганы быстро догнали Аню и потащили в подворотню. Она закричала:

— А-а-а! Помогите! Кто-нибудь, спасите! Мм-м! — Ане зажали рот.

И тут из одного подъезда вышел человек. Услышав крики, он бросился в ту сторону, откуда они раздавались. Увидев толпу пьяных подростков, которые схватили девушку, он довольно вежливо сказал:

— Ай-яй-яй! Как вам не стыдно обижать такую красавицу!

— Отвали, козёл! — прошипел один из них. — А то и ты получишь!

— А вот, козлом ты меня зря назвал! — интонация незнакомца из вежливой превратилась в какую-то бандитскую.

Хулиганы бросили Аню, переключившись на «наглого» незнакомца. «Господи, да они же убьют его!» — промелькнуло в голове Ани. Не зная, чем помочь неосторожному бедняге, Аня крикнула:

— Бегите!

Но, похоже, «бедняга» справлялся без помощи: трое хулиганов уже лежали на земле, сражённые несколькими сильными и точными ударами. Остальные разбежались, как зайцы. Аня изо всех сил пыталась рассмотреть лицо своего спасителя, но он стоял против света единственного фонаря, поэтому она видела лишь его высокий тёмный силуэт.

— Большое вам спасибо! — робко сказала девушка.

— Не за что, — произнёс незнакомец, поправляя одежду. — Я услышал, как вы кричите, и решил разобраться. Вы в порядке?

Аня кивнула.

— Что вы, вообще, тут делаете одна? — спросил человек.

— С дискотеки возвращалась, а эти вот, на меня напали…

— И вы ходите по этим гадюшникам? — удивился незнакомец.

— Почему, гадюшникам? Это — очень крутая дискотека… По крайней мере, так девчонки сказали…

— Да сюда только отморозки ходят… Вот что, меня зовут Коля.

— Аня.

— Ань, давайте с вами завтра сходим в Театр Оперы и Балета, — предложил Коля. — У меня уже есть билеты. Завтра идёт «Травиата», это — моя любимая опера. Поверьте, вам понравится. Опера — это настоящее искусство, не то, что этот «Парапет»!

Аня удивилась. Посреди улицы, подравшись с целой бандой, этот Коля рассуждает об опере! Вот это — да! И Аня согласилась пойти с ним. Коля улыбался. Он казался Ане очень симпатичным и умным… «Познакомишься с „Крестовым валетом“!» По шоссе прополз дежурный троллейбус.

— Ой! — испугалась Аня.

— Чего ты? — спросил Коля.

— Я троллейбус пропустила… Теперь домой не добраться…

— У меня здесь машина на стоянке, — сказал Коля. — Ты только покажи дорогу — вмиг домчу!

Глава 33. Началось неофициальное расследование

Гарик, поняв, что ему некуда деваться, рассказал, где Додик сейчас живёт. Пётр Иванович решил сначала осмотреться, найти его дом, а уж потом приводить к Додику группу захвата.

Это был частный сектор на Буденовке. Мимо проскрежетал, продребезжал зелёнополосатый трамвай. Пётр Иванович свернул с Пролетарской улицы на узенькую грунтовую дорожку между дворами и остановил «Самару». Недавно прошёл дождь. Дорожка размокла вся, раскисла, и больше напоминала болото. Только без камышей. Правда, их с успехом заменяли высившиеся по краям дорожки длиннющие, колосящиеся сорняки.

— Придётся идти пешком, — сказал Пётр Иванович.

Сидоров покосился на грязь и лужи на дорожке и неуверенно протянул:

— Может, всё-таки, поедем?

— Застрянем, — покачал головой Серёгин. — Гляди, развезло как!

Сидоров нехотя открыл дверцу и вышел. Ветерок тут же обдал его классическим деревенским запахом. Сержант поморщился. Пётр Иванович закрыл машину и поставил на сигнализацию. Чавкая ногами по грязи, милиционеры прошли вглубь посёлка. Сидоров с сожалением посматривал на свои новые модные туфли. Они быстренько стали охристого цвета. На дорожке чётко виднелись следы лошадиных копыт и телеги. Мимо прошлёпала бабулька. Она долго разглядывала Петра Ивановича и Сидорова, а потом, отойдя уже далековато, не выдержала и окликнула их:

— Кого шукаете, соколики? — и пошлёпала назад.

— Э-э, скажите, пожалуйста, вы не знаете, где живёт Виктор Додин? — спросил Пётр Иванович.

— А, Витька, оглашённая голова, — скрипуче проговорила бабулька. — Вин там, в Кайдаши́хи хату знима. То пройдэтэ чуток вперёд и на першом повороте завернёте. Дом — пятый, с краю, злива.

— Спасибо, — поблагодарил бабульку Серёгин.

— Не за що, — улыбнулась та беззубым ртом, и пошла своей дорогой.

Пётр Иванович и Сидоров пошли по показанному пути. Сзади оставались разнообразные избушки за разноцветными заборами. Возле одного забора, состоящего из досок и прикрученных к ним проволокой панелей от старых магнитофонов, был привязан крупный телёнок. Увидав чужих, он взбоднул лобастой головой и издал сердитое, басистое «Му-у-у!» Сидоров, увлечённый своими туфлями, не заметил телёнка и вздрогнул. А Пётр Иванович, похихикивая, сказал:

— Не бойся, он не кусается!

Сидоров только фыркнул. «Чуток» до первого поворота растянулся почти на полкилометра. В каждом дворе милиционеров злобно облаивали сторожевые собаки. В угловом дворе, возле поворота, чёрный псище подлетал над забором, рыча, словно лев.

«Дом — пятый, с краю, злива» был чистенький, свежепобеленный. Заборчик, хоть и низенький, но аккуратно выкрашен синенькой красочкой. Из небольшой красной будки выглядывала какая-то совсем не злая, пушистая собака.

Пётр Иванович постучал в калитку. Тут же дверь домика распахнулась и выскочила маленькая, бойкая старушонка в пёстром платке и резиновых сапогах.

— Здоровеньки булы! — бодренько выкрикнула она, подбегая к калитке. — А вы до кого?

— Скажите, у вас живёт Виктор Додин? — поинтересовался Пётр Иванович, показав удостоверение.

— У мэнэ жив! — сказала старушонка (она, наверное, и была Кайдашиха). — Та зараз, учора ввэчери пойихав!

— На долго?

— Выйихав вин вид мэнэ, у город подався. Каже, работу знайшов. Зибрав чемоданы, та й тилькы пьяты засверкали! Да чого вы стоите на вулыци? Заходьтэ, я вас мэдом прыгощу та пырижкамы! — и Кайдашиха принялась отпирать калитку.

— Спасибо, конечно, — выдохнул удивлённый Кайдашихиным гостеприимством Серёгин. — Но мы не можем. Извините нас…

Кайдашиха ещё долго смотрела Петру Ивановичу и Сидорову вслед. А потом взялась колупаться в своём огороде.

— Беспечная старушка, — заметил Сидоров.

— Старушка — старушкой, — покачал головой Серёгин. — А вот Додик ушёл. Надо бы ещё поговорить с Гариком, он сделался сговорчивей. Он должен знать все квартиры Додика.

— Светленко зачем-то приезжал в дом, где жил Гарик, — напомнил Сидоров. Скорее всего, он тоже знаком с Додиком.

Пётр Иванович не видел Светленко. Ну, не растворился же он в воздухе?! Значит, зашёл в какую-нибудь квартиру. Сидоров не слышал, как дверь открывалась? Да сейчас такие двери делают — с дистанционным управлением даже! Пётр Иванович собственными глазами видел такую дверь!

Они подъехали к дому Гарика. Во дворе — пусто: в будний день взрослые — на работе, дети — в школе. Только на лавочке у подъезда сидят три старушки. Пётр Иванович остановил «Самару» рядом с новеньким, блестящим джипом «Лексус». До чего же обшарпанно и тускло выглядела служебная машина по сравнению с этим роскошным атрибутом «красивой жизни»!

Пётр Иванович и Сидоров приблизились к подъезду. Ух, как недоверчиво посмотрели на них старушки! Когда Пётр Иванович показал им милицейское удостоверение, их взгляды сделались ещё более недоверчивыми. Они, наверное, смотрят «Постфактум», где показывают жуликов, притворяющихся милиционерами и «оборотней в погонах». Такие передачи только дискредитируют милицию в глазах людей! Гарика они узнали сразу.

— Так, вы ж его забрали, — произнесла одна бабушка (это была его соседка).

Насчёт Додика та же бабушка сказала, что он «иногда заходил к соседу, но жил где-то в другом месте. А на днях приходил, спрашивал про Гарика, а потом ка-ак кинется на меня, когда я сказала, что он в милиции!»

А вот, Светленко никто из них не видел. Бабули только головами покачали.

На первом этаже милиционеры столкнулись с каким-то мужчиной, который выскочил вдруг из одной квартиры и собирался спуститься по лестнице. На нём была модная сейчас куртка «под гонщика», чёрная, с белыми и красными вставками и с логотипами марок машинного масла. Пётр Иванович и ему показал фотороботы Коли, Додика и Гарика.

— Носатого видел, и толстого тоже, — ответил он. — А этого — нет. Я, вот, только что купил квартиру, ремонт делаю, — он кивнул на новую дверь, которую, судя по отбитой штукатурке вокруг проёма, поставили недавно.

Потом он сказал, что опаздывает на работу, и выбежал из подъезда на улицу.

Сидоров разглядывал подъезд.

— Он где-то тут, на первом этаже пропал, — проговорил сержант, остановившись возле дворницкой.

Пётр Иванович постучал в дверь. Похоже, что дворника не было на месте, потому что в дворницкой висела мёртвая тишина.

— Не стучитесь! — это сказала женщина, которая выбралась из лифта. — Дворничиху уволили вчера. Потому что пила, и двор не убирала! Тьфу!

И женщина двинулась вниз по ступенькам, чтобы выйти из подъезда.

Милиционеры ещё побеседовали со старушками на лавочке. От них они узнали, что этот дом построен на фундаменте разрушенного монастыря, и что в подвале такие запутанные катакомбы, что их даже на план пожарной эвакуации их не смогли нанести. А однажды там пропал сантехник. Иногда в подвале пытались селиться бомжи, но и они тоже пропадали спустя некоторое время.

— Сантехника разыскивали? — поинтересовался Серёгин.

— Да, спускались туда, милиция спускалась. Участковый, и ещё там были, следователь, по-моему, — отвечала, опять же, соседка Гарика. Она, видимо, была самая подкованная в том, что происходило в доме. — Так, они походили минут пять, и вылезли. Сказали, что там, этот, лабиринт.

— И всё, больше не искали?

— Плюнули! Пил сантехник. Они и подумали, что сам потом вылезет.

— И что, вылез?

— Не вылез, родимый, пропал!

— А у кого ключи от подвала? — спросил Сидоров.

— В ЖЭКе ключи. Только вас туда не пустят. Опечатали подвал. Говорят, засыпать будут пещеры те.

Надо же! В обычной, не новой уже, девятиэтажке и вдруг — пещеры! Да, этот дом выглядел несколько иначе, чем все остальные, имел несколько другую форму. Но, можно же списать это на причуду советского архитектора! Сейчас, вон, какие дома строят — и плавучие, и вертящиеся!.. А слазить — придётся. Как-нибудь выбить ключи, и — слазить. И с участковым тем поболтать…

И тут запел мобильный Петра Ивановича.

— Алё? Ну, привет…

Звонил Казаченко из райотдела.

— Пётр Иванович, — сказал он. — Там, у вас, в обезьяннике происшествие.

— А почему — у меня? — не понял Серёгин.

Когда Казаченко объяснил, почему — у Петра Ивановича подогнулись колени.

— Мама дорогая! — выдохнул он. — Саня, гоним на базу…

Глава 34. ЧП за ЧП

Когда Пётр Иванович и Сидоров приехали, вокруг камер предварительного заключения собралась небольшая толпа. Серёгин протолкался вперёд. Гарик Белов лежал посреди камеры с простреленным виском. Крекер и Ведёркин дрожали, забившись под нары.

— Вот, пожалуйста, — сказал Казаченко, показав на Гарика.

Сидоров тоже пропихался. Сержант зашёл в камеру и выволок Крекера за шиворот.

— Ты видел, кто это сделал? — сержант встряхнул преступника.

Крекер просипел что-то, кажется: «Пусти, больно», а Ведёркин из-под нар пискнул:

— Мент.

— Мент? — уточнил Сидоров. — Какой мент? А ну, рассказывай, быстро!

Сержант отпустил Крекера. Тот попятился подальше от него. Ведёркин наполовину выполз из укрытия, стоял на четвереньках.

— Молодой какой-то, — пролепетал он. — Он просто открыл окошко и стрельнул в Гарика из пистолета с глушителем. Я заметил его лицо, потому что сидел напротив двери… Мы спрятались, чтобы он в нас не попал.

— А я — не заметил, — протянул Крекер, поправляя смятый Сидоровым воротник.

То, что Гарик убит, первым заметил молоденький новичок, который принёс им в камеру еду. От неожиданности он уронил тарелки на пол (осколки до сих пор валялись) и побежал прочь, поднимая шум. Этого новичка быстро разыскали и привели. Он был обалдевший, его руки тряслись.

— Он? — коротко спросил Серёгин.

Новичок лихорадочно мотал головой: «Не я, не я!».

Ведёркин полностью вылез из-под нар, и подошёл к Петру Ивановичу.

— Нет, — прошептал Стёпа. — Вы мне показывали фотографию, то есть, портрет того, Коли, или Кости… Вот, он на него похож…

Светленко! Он где-то достал милицейскую форму, и… Верно в «Постфактуме» про «оборотней» показывают!

— Так, где ты говорил, Светленко живёт? — осведомился Пётр Иванович у Сидорова.

— Да, за шахтой там, этой, «Двенадцать — Восемнадцать», далеко.

— Вперёд, Санька, погнали туда! — Пётр Иванович выскочил в коридор и помчался на улицу.

Минуту спустя милиционеры ехали в служебной «Самаре» в «конспиративный дом» Николая Светленко. Чтобы сократить путь, Пётр Иванович иногда срезал через дворы. На мосту через железнодорожные пути, около «Мотеля», снова образовалась большая пробка. Мост опять асфальтировали. Они каждый год его асфальтируют! Пётр Иванович объехал эту пробку задворками. Один раз даже проехался по тротуару, но этого никто не видел, кроме Сидорова. Когда они подъезжали к небольшому частному сектору, расположившемуся вокруг шахты, навстречу «Самаре» проехала пожарная машина. Она ехала не быстро: уже что-то где-то потушили, и возвращались назад, в часть. Что и где потушили, милиционеры поняли, когда Сидоров довёл Петра Ивановича до логова Николая. А от логова остались одни головешки. Вокруг пожарища собрались соседи.

— Погиб Парамон Феоктистович, — всплакнула одна женщина, вытерев платочком слёзы.

Пётр Иванович узнал от соседей, что дом «Парамона Феоктистовича» загорелся сегодня днём. Пожарные говорили, что взорвался газовый котёл. Тело хозяина нашли в руинах дома обгоревшим да неузнаваемости. Что же это получается? Сам Николай Светленко просто так взял, и погиб от взрыва какого-то котла дурацкого?! Нет уж! Просто он, наверное, вычислил слежку Сидорова, и сам дом спалил, чтобы скрыться. А насчёт тела — он специально подложил кого-то, как Жоффрей де Пейрак. Может быть, бомжа, а может быть, какого-то пьющего соседа! Сидоров осматривал остатки гаража, который сгорел вместе с домом. Горелые доски, хлам какой-то… Стоп! Он же был внутри железный, сержант сам видел… Машины, кстати, тоже не было.

— Обвёл он нас с тобой, — заключил Пётр Иванович.

Глава 35. Тайна Крекера

Карпец никак не желал колоться. Он упрямо бормотал о том, что не брал из архива дело Светленко, о том, что и в глаза не видел денег, и о том, что уж точно не продавал никому никаких дел. И вообще, выглядел он как-то странно, как зачарованный какой-то, что ли… Матрёшкин не смог от него добиться ни слова. Пётр Иванович тоже приезжал, посмотрел на старшего лейтенанта. Карпец был совсем унылый, под глазами — синяки от недосыпа.

— Я ничего не продавал, — твердил он.

— Ну вот, — сказал Матрёшкин — Он только это и повторяет. Никак не могу добиться ничего. Хоть «слоника» на него напяливай… Но не могу же я друга — «слоником», да и противогаза у меня нету…

Серёгин глянул на сидящего перед ним Карпеца. Тот пространно моргал пустыми глазами.

— Ой, не нравится он мне, — вздохнул Пётр Иванович. — Какой-то он «забацанный», понимаешь… Как будто загипнотизировал кто, что ли. Не поможет здесь твой «слоник». Его в больницу надо отвезти и пригласить психиатра.

— Вы думаете? — удивился Матрёшкин.

— Я уверен, — подтвердил Пётр Иванович. — Я однажды расследовал один случай, там цыганки гипнотизировали и обворовывали людей. Так вот, потерпевшие точно так же выглядели. Тоже, вот так моргали и повторяли одно и то же, когда допрашивать начинаешь.

— Но, так, он нормальный был, шутил даже… — неуверенно протянул Матрёшкин.

— Есть такое понятие, как выборочный гипноз, — возразил Серёгин. — Потерпевший ведёт себя как обычно, а вот когда ему начинают задавать определённые вопросы — отвечает то, что ему внушили. Он впадает в транс при определённых обстоятельствах, которые определяет гипнотизёр. А когда эти обстоятельства исчезают, потерпевший возвращается к нормальной жизни.

Матрёшкин без лишних разговоров вызвал врачей. Он и не представлял, что на свете существует этот самый, «выборочный гипноз»…

А потом, напуганный убийством Гарика, раскололся Крекер. Преступник начал стучать в дверь камеры и кричать, что хочет дать показания. Когда его привели в кабинет Петра Ивановича, он выглядел серьёзным, не отпускал более шуточек и не пытался ни рисовать рога фотороботам, ни мастерить голубей из документов. Он смотрел на Серёгина, и говорил медленно, с расстановкой:

— Девочку похитил Додик. А меня просто попросил за ней присматривать. Ну, за гонорар, конечно. Додик хотел получить диски майора. А за четыре штуки баксов вы уж меня простите — это я от себя добавил, потому что знаю, что Додик только обещает деньги, но не платит. Вот та вот «деревня», где Додик хату снимал у бабульки — это просто «явка», а вот живёт он в центре. Улица Розы Люксембург, дом семьдесят один, квартира два. Это я точно знаю. Мы с Витькой в техникуме вместе учились, он меня в гости к себе приглашал. У него ещё любовница есть — Катюха, она с ним живёт, потому что иначе Додик её уроет. Она знает слишком много. Раньше Додик работал сантехником, но потом ему это надоело почему-то. Он в бандиты подался… А ещё Додик однажды попросил меня вот что сделать. Я должен был прийти вечером под магазин «Дик» и передать деньги одному чуваку. Деньги мне Додик дал. А чувак мне папку, так, сунул, деньги схватил и смылся.

— Что за папка?

— Дело какое-то. Додик у меня его отобрал, и велел помалкивать.

— Какой из чуваков?

Пётр Иванович выложил на стол несколько фотографий. Среди них были три рецидивиста, Брэд Питт, Гельмут Коль, Дима Билан, Павел Астахов и Карпец. Крекер, не задумываясь, схватил Карпеца.

— Этот чувак, — заявил он.

— Понятно, — протянул Пётр Иванович. — А кто мог Синицына похитить?

— Ну, Додик мог похитить, — ответил Крекер. — Додик всё может сделать, если ему прикажут. И ещё я знаю кое-что про пещеры у Гарика в подвале. Додик заставлял меня в них лазить, а там так холодно, сыро — брр! Я вылез и больше не полезу.

— А зачем Додик просил тебя лезть в подземелье?

— Там какие-то сокровища где-то спрятаны. Додик меня заставлял их искать.

— Так, — Пётр Иванович встал из-за стола. — Нужно ехать к Додику. Как положено, с Самохваловым. Если его не окажется дома — устроим засаду. Но схватить надо обязательно.

Глава 36. Битва и победа

Додик жил в новом доме. Дом — шестнадцатиэтажный, похожий на прилепившиеся к скале ласточкины гнёзда. Квартиры в нём построены по евростандарту: с трёхметровыми потолками и метровыми дверными проёмами. Большие раздельные комнаты, встроенная мебель, полотенцесушители, ниша для стиральной машины… Жилище рассчитано на богачей. Во-первых, чтобы купить такую квартиру нужно не меньше полумиллиона долларов, а во-вторых — квартплата. Квартира Додика на первом этаже — такая, вот, мини-вилла с застеклённой верандой, с собственным входом и двориком. Такие апартаменты называются «дабл», потому что там две кухни, две ванные, два санузла, два холла и шесть комнат. Вот, оказывается, как жил Додик. Один (любовницу можно не считать) в таких хоромах! Не то что, бывает, семья из пяти человек в малосемейке ютится!..

Группа лейтенанта Самохвалова оцепила дом. Они спрятались, чтобы их было не видно. Пётр Иванович и Сидоров зашли в подъезд. У стены притаились трое спецназовцев. Серёгин постучал в высокую железную дверь, потому что звонка нигде не было видно.

— Кто там? — спросил тоненький голосок, какой-то забитый весь, дрожащий.

— Скажите, пожалуйста, — отозвался Сидоров. — А Витя дома?

Голосок промычал что-то. За дверью послышалась возня, бормотание.

— Нет, — крикнул за дверью тот же голосок. — Он ушёл куда-то…

Дома, «гусь хрустальный», никуда не ушёл! Надо брать.

— Отжимайте дверь, — скомандовал Пётр Иванович шёпотом. — Только тихо.

Двое спецназовцев взялись за дверь по бокам, чтобы потом отнести в сторону, третий подсунул под неё домкрат.

— А когда он будет, вы не знаете? — нарочито громко спросил Сидоров.

— Нет.

— Пришлите подкрепление, — сказал Пётр Иванович в рацию. — Мы заходим.

— А вы не могли бы открыть дверь, — попросил Сидоров, — А то через порог не разговаривают — поссоримся!

— Нет.

— Готовность номер один, — сказал Пётр Иванович.

Дверь была почти что, снята. Подкрепление из пяти человек поднималось по лестнице.

— Вперёд!

Дверь оттащили в сторону. И в квартиру ворвались пятеро вооружённых бойцов.

Додик ел. На широком столе перед ним стояли тарелки, доверху набитые всякими деликатесами. Любовница Катя — это она отвечала тоненьким голоском — с Додиком не ела: она должна была сама покупать себе пищу. А денег у неё было не много… Почувствовав, что что-то неладно, Додик бросил окорок в красный соус, заляпав скатерть, и побежал через второй холл на веранду, чтобы через собственный выход выскочить на улицу. Катя заперлась в ванной.

— Стоять, ни с места!

В квартиру полетела шашка со слезоточивым газом. Размазывая по лицу слёзы, кашляя, Додик ломанулся в дверь запасного выхода. Но во дворике его тоже поджидали. Засадив кулак в первое, попавшееся на пути лицо, Додик захлопнул дверь и кинулся назад, в квартиру, разыскивая на ходу пистолет. Но оружия нигде не было. Как загнанный зверь, преступник, топая, метался по комнатам, натыкаясь на бойцов Самохвалова. Бандит пытался драться, бросался в них, чем попало: вазами, книгами, даже музыкальный центр швырнул. Гонимый преследователями, Додик метнулся на кухню. Схватив со стола сверкающий, острый тесак, он приготовился защищаться. Даже, если придётся всех перерезать! Дверь второго входа тоже сняли. Бойцы спешили со всех сторон. У самых ног Додика разорвалась ещё одна шашка. В глазах защипало, в горле запершило. Ослеплённый, Додик слышал шаги преследователей и тыкал тесаком наугад, прислонившись спиной к серванту с посудой. Откуда-то прилетел кулак, угодив Додику в глаз, отбросив его в сторону. Бандит зацепил сервант, посуда полетела на пол. Однако он сумел удержаться на ногах, ещё и пнул кого-то. Но потом возник чайник. От удара у Додика зазвенело в голове, и он повалился ничком, выронив тесак. Тут же на него насели, заломили руки, надели наручники. Додик дёргался, ругался, но освободиться не мог. В ванной тихо плакала Катя.

Глава 37. Додик

Додик сидел на стуле, притихший, бледный, с подбитым глазом. Глупо таращился по сторонам и говорил, что ему пора на работу. Перед ним, на столе Серёгина в специальном пакете лежал тот самый тесак, которым Додик пытался защищаться от спецназа.

— Я сантехником работаю… — мямлил Додик и тёр кулаком слезящиеся глаза.

— Слезоточивого газа накушался! — хихикнул Сидоров и протянул арестованному носовой платок. — На, не вытирай руками — хуже будет!

Додик выхватил платок и приложил его к правому, подбитому глазу.

— Бить не будете? — деловито поинтересовался он.

— Не будем, — ответил Пётр Иванович. — Если, конечно, сам не напросишься.

— А чего мне? — якобы удивился Додик. — Я — честный сантехник… Не знаю, чего вы меня прихватили?.. Ой! — он вдруг сморщился и схватился за подбитый глаз. — Чайником меня кто-то из ваших навернул… И газ этот дурацкий!

— Ты уж прости, — протянул Сидоров. — Иначе бы не вышло — убежал бы.

— Ну да, сантехники живут только в элитных квартирах, — сказал Пётр Иванович. — Будешь рассказывать?

— А как же? — ответил Додик. — Мне скрывать нечего! Я — человек честный.

— Сейчас, наверное, будем бить, — тихо сказал Сидоров, услышав очередное враньё Додика.

— Чш-ш! — шикнул на сержанта Серёгин.

Тот что-то буркнул недовольно, отошёл в сторону и уселся на свободный стул. А Пётр Иванович, вооружившись ручкой и бланком протокола, обратился к арестованному:

— Фамилия?

— Додин Виктор Герасимович, — с готовностью ответил Додик.

— Та-ак, — протянул Серёгин, записывая, и снова спросил:

— Где работаем?

— Да, сантехник я! — в который раз выкрикнул Додик.

— Сантехник… — повторил Пётр Иванович.

Заполнив «шапку», следователь перешёл к большой графе «Показания».

— А знаком ли ты с гражданином по фамилии Белов? — спросил он, в упор посмотрев на арестованного.

— Неа, — замотал головой Додик. — Впервые слышу!

— Врёшь! — выкрикнул Сидоров, вскакивая со стула.

— Чш! — ещё раз шикнул Серёгин.

— Ну, ведь, врёт же! — обиделся сержант.

— Не вру, не вру! — заволновался Додик.

— Врёшь, — заключил Серёгин. — Я сам за тобой наблюдал. Да, и видел, как ты, Додик, разговаривал с Беловым в пивбаре под названием «Корчма», пренеприятнейшее местечко, скажу я вам. А в аварийном бюро я узнал, что сантехником ты уже три года, как не числишься.

— А? — до этого уверенный в своей неуязвимости, Додик перепугался, смотрел выпученными глазами.

— И не смотри так, — продолжал Серёгин. — Белова мы задержали, и он всё про тебя рассказал. А тебе остаётся только дополнить. Кстати, ты не знаешь, кто это его пристрелил у нас в КПЗ?

Додик сразу же растерял весь боевой пыл. Больше не пытался ни напирать, ни оправдываться, а только сидел неподвижно, смяв в правой руке носовой платок, и тихонько ныл:

— Му-у-ы…

Потом замолчал, уставился в пол, задумался.

— Я помогу следствию! — внезапно бодренько изрёк он.

— Вот и хорошо, — кивнул Пётр Иванович, и спросил:

— Кто такой шеф?

— Иначе, бить будем! — добавил Сидоров.

На этот раз Серёгин не шикнул, а многозначительно добавил:

— Именно.

— Ладно, — сказал Додик и откинулся на спинку стула. — Знаете, я уже и сам не знаю, что там за шеф такой.

— Правда? — удивился Пётр Иванович. — А Гарик сказал, что ты лично знаком с шефом.

— Да, — подтвердил Додик. — Но только, был знаком. Раньше у меня был один шеф — Сумчатый его звали.

— И что же с ним случилось?

— Ничего. Только он теперь — не шеф. Там какие-то американцы появились… И, в общем, Сумчатый теперь сам у них — шестёрка на побегушках. И ещё Утюг, и Чеснок, они теперь тоже на них работают.

— И кто они, эти Утюг и Чеснок?

— Наши бывшие конкуренты и враги.

— Имена, фамилии?

— Не знаю. У нас никто не говорит имена — только клички.

— Точно? — Сидоров встал и пересел на другой стул, поближе к Додику.

— Угу, — кивнул тот.

— И что это за американцы такие?

— А я и не знаю даже… — мрачно ответил Додик. — Крутые… Всех подминают. Они никогда не показываются, только руководят.

— И это тебе американцы приказали старые машины доставать?

— Ага! — закивал Додик. — Они, они. Американцы. Раньше я киллеров вербовал для Сумчатого. Но они сказали, что я слишком тупой для этого, и сначала хотели от меня совсем избавиться. А потом придумали эти машины.

— А для чего они их придумали?

— Перепродают? — вставил Сидоров.

— Да, не, — ответил Додик. — Они на них новые номера цепляют, перекрашивают, меняют старые моторы на новые. А потом какой-то ихний «жук» едет и убирает авторитетов разных, кого прикажут, понимаете?

— А как же не понять? — сказал Пётр Иванович. — Что за «жук»?

— Американский «жучила», — ответил Додик. — Я не знаю, кто это. Но знаю, что это он в «Дубке» застрелил этого, как его?.. Забыл… Ну, в законе.

— Понятно, — кивнул Серёгин.

— А потом, — продолжил Додик, — из машины вытаскивают новый мотор, ставят тот, что был и бросают где-нибудь.

«Так я и знал! — подумал Пётр Иванович. — Всё сошлось. Утюг, Чеснок, Сумчатый. Нужно узнать, кто такие».

— Расскажи-ка нам про Сумчатого, — сказал следователь.

— Сумчатый — мой шеф… Ой… — Додик запнулся. — То есть, бывший шеф. Как его зовут, я не знаю. Меня с Сумчатым ещё давным-давно познакомил Дантист…

— Кто этот Дантист?

— У Дантиста настоящая фамилия — Зубов…

— Так, Зубов, хорошо, — Серёгин усиленно работал ручкой. — Где живёт этот Зубов?

— Раньше жил на Калинкино, — ответил Додик. — А сейчас… Дантист пропал.

— Пропал?

— Ага, — кивнул Додик. — Американцы, наверное. Они говорили, что Дантист слишком медлительный.

— Опиши мне Сумчатого, — сказал Серёгин.

— Он — толстяк со шрамом на левой щеке, — быстро ответил Додик. — Носит очки от близорукости и ездит на шестисотом «Мерседесе» чёрного цвета.

— Ты не про «Мерседесы», а про Сумчатого рассказывай! — в который раз вмешался Сидоров.

— А, про Сумчатого… — сконфузился Додик. — Он жил — Любавина, сорок. В частном коттедже. А потом продал его и съехал, не знаю пока, куда. Но узнаю обязательно. Вы же знаете, я готов активно помогать следствию, — широко улыбнулся Виктор. — И мне известен один большой-большой секрет.

Додик встал и подался вперёд, ближе к Серёгину, перейдя при этом на таинственный шёпот.

Сидоров, на всякий случай, подошёл с наручниками, чтобы, если что, утихомирить словоохотливого преступника.

— И что это за секрет? — спросил Серёгин.

— Я знаю, что случилось со следователем прокуратуры Синицыным, — загадочно прошептал Додик. — Однажды Дантист, он тогда ещё не пропал, разнюхал где-то, что американцы собираются убрать Синицына. Чтобы не рыл, понимаете?

— И после этого Дантист исчез? — вставил Сидоров.

— Ага, — кивнул Додик. — Вы представляете, он мне рассказал, и на следующий день — фью-ить! — сгинул! Так, это не всё. Я там случайно подвернулся. Я в тот же магазин ходил, что и он. В «Засядько», там хлеб дешёвый. И шёл назад тоже за ним. Но я ещё за пивом зашёл в «Родник», есть там такой, в подвале. И отстал чуток от Синицына. А потом увидел типа какого-то. Он сигаретку у Синицына стрелял. Но я догадался, что что-то не так. Вспомнил Дантиста и — спрятался. Залёг в кучу листьев. Я понял, что тот типочек и есть американский «жучила». Он прижучил Синицына, а потом затащил в машину и уехал. Я знаю, что это была за машина. Я сам угнал эту «Волгу».

— Где и когда это случилось?

— В позапрошлый четверг… Я не знаю, как называется эта улица, но там — больница и парк, а потом пятиэтажки начинаются. И тротуар очень плохой.

— Ясно, перекрёсток Владычанского и Краснофлотской! — выкрикнул Сидоров.

— Тише, Саня! — сказал Пётр Иванович. — И как выглядел «жучила»?

— Темно там было. Морду не заметил. Видел, что тощий такой. Ростом с меня, примерно. Это он, наверное, Гарика кокнул. Больше некому.

Серёгин нашёл на столе фоторобот Николая. Подсунув его под нос Додика, он спросил:

— Это — «жучила»?

Додик долго изучал Колины глаза, нос, рот, уши… Раздумывал, говорить ему, или лучше промолчать. Потом решил говорить, потому что испугался, что его он тоже прижучит в КПЗ, как Гарика.

— Это он, — изрёк Додик. — Он знает всех американцев.

— А что ты там выискивал, в подвале дома, где Гарик жил? — поинтересовался Серёгин, достав новый бланк: старый закончился, испещрённый показаниями.

— Сокровища? — выпалил Сидоров, разглядывая тесак Додика.

— Да, не, сокровища тут не причём, — крякнул Додик. — Там американцы что-то прячут. Их «жучила» часто туда наведывался. А я решил узнать — что. Если бы американцы пронюхали — меня бы урыли тут же, не спрашивая!

— Ну, и как, узнал? — поинтересовался Пётр Иванович, надписывая шапку нового протокола.

— Нет, — замотал головой Додик. Голова у него смахивала на яйцо — страусиное. — Я туда Крекера засылал, а он — трус. Выскочил и пургу какую-то мелет… Так и не смог я его назад загнать…

Крекер — трус! Ха! А Додик что — не трус? Пока на свободе бегал — так всех запугивал, а как попался — сам «базарить» начал!

— Хорошо, а как тот американский «жук» попадал в подвал? Дверь-то опечатана, ключи — в ЖЭКе. Или там есть потайная дверь?

— Есть, — Додик пощупал свой подбитый глаз. Фингал у него был колоссальный. Да и сам глаз заплывать начал. Наверное, нужно будет «Альбуцид» капать, а он такой болючий!..

— Есть там потайная дверь, — продолжал Додик. Сбоку там, под кустиком, она наполовину под землёй. Узенькая. Я туда протиснуться не могу. А Крекер — худой. Поэтому я его туда погнал.

«Точно, нужно будет слазить», — заключил про себя Серёгин. Потайная дверь это — прекрасно. Не надо будет оббивать пороги ЖЭКа.

С потолка слетела маленькая муха и приземлилась на протокол. Согнав её, Пётр Иванович произнёс:

— Додик, что ты знаешь про следователя Зайцева?

— Я не уверен, — пробормотал Додик, — Но, судя по тому, как он «замял» Зубра… Кстати, он упёк не их «жучилу», а чайника какого-то… Он его на улице нашёл. Я знаю, потому что «жучила» на воле пляшет.

— Ты знаешь, откуда он взялся?

— Не, не знаю, — ответил Додик. — Может, ихний, американцев, а может, и государственный. Тоже — чайник.

Сидоров икнул со смеху и прикусил нижнюю губу. «Государственный»! надо же было так сказать!

— А как насчёт дела Светленко, которое ты у Карпеца купил? — спросил Серёгин.

— А я и сам не знаю, для чего оно понадобилось. Я даже не знаю, кто такой Светленко, — хныкнул Додик.

— Да, неужели? — съехидничал Сидоров.

— Не знаю, — повторил Додик. — Мне Сумчатый приказал купить, и деньги выдал. А ему — американцы. Что, да как — никто не сказал. Ни Сумчатый — мне, ни американцы — Сумчатому.

Глава 38. Неофициальное расследование продолжается

— И что за бред он несёт? — удивился Сидоров, когда, отведя Додика в КПЗ, вернулся назад. — Американцы какие-то…

— Не думаю, что это — бред, — возразил Пётр Иванович. — Похоже, правда. Что-то у нас беспорядок какой-то творится. — Серёгин покачал головой. — Лукашевич — признанный авторитет… Кому только в голову пришло?

— Конкуренты, — предположил Сидоров. — Как говориться, проруха на старуху!

— Конкуренты… Американцы… — вслух рассуждал Серёгин. — Какой-нибудь филиал интернациональной корпорации… Надо бы узнать, кому Лукашевич перешёл дорогу.

— Поговорим с его женой, — предложил Сидоров. — Она должна что-то знать.

— Ты прав, Саня, — сказал Серёгин и встал из-за стола. — Сейчас ты останешься здесь за меня, а я наведаюсь к Лукашевичам. Если кто-нибудь придёт, или позвонит, скажи, что замещаешь меня. Если будут требовать именно меня, дай мой мобильный. Потом, когда вернусь — слазаем в катакомбы.

— Хорошо, Пётр Иванович, — сказал Сидоров.

Через пять минут Серёгин ехал в служебной «Самаре» к Лукашевичам. Дорогой обдумывал слова Додика и то, что скажет жене Лукашевича. Она, может, боится, не расскажет всего, даже не подозревая, как это важно для раскрытия убийства её мужа.

Лукашевичи проживали в небольшом частном секторе на самом берегу Кальмиуса. Сектор состоял из элитных коттеджей, и Серёгину пришлось нос к носу встретиться со злобным охранником, который битый час не желал пропускать его внутрь. Не убедило его даже милицейское удостоверение Петра Ивановича.

— Знаем мы таких милиционеров! — ворчал охранник. Залезай, лучше, в свою жестянку и катись-ка на все четыре стороны!

Благо, старший сын Лукашевича Андрей Михайлович, возвращался откуда-то домой. Андрей Михайлович знал Серёгина в лицо.

— Здравствуйте, Пётр Иванович! — вежливо поздоровался он в ответ на приветствие Серёгина, и удивлённо добавил:

— А чего вы тут стоите, не проезжаете?

— Да вот, охранник не пропускает…

— Костя, — укоризненно протянул Андрей Михайлович, глядя на охранника.

Охранник ничего не сказал. Только пожал плечами и молча открыл ворота.

Андрей Михайлович залез в белый «Ниссан», и проехал в глубь посёлка, до своего двора. Вслед за ним на «Самаре» проехал Серёгин. Охранник что-то проворчал под нос, и закрыл ворота. Серёгин подождал, пока Лукашевич-младший поставил машину в гараж, и они вдвоём зашли в дом. Дом был полон всяких технических новинок, стены и потолок сверкали евроремонтом, на полу лежали дорогие ковры.

У них была собака. Мелкая такая, косматая болонка. Беленькая. Бантик розовый на головке. С виду — милейшее создание, ангелочек в виде собаки. Но болонку эту с самого щенячества никто никогда не воспитывал. Ей позволялось всё на свете: спать на кроватях, лазать по столам, таскать еду прямо со стола. И за четыре года своего существования хитрая псина поняла, кто в доме хозяин, и превратилась в неуправляемого кусачего монстра. Болонка кусала всех, кого вздумается. Особенно гостей. Прямо, напрыгивала на них, и — давай хватать за лодыжки! Иногда собачонку удавалось закрыть в какой-нибудь комнате. Но тогда она начинала противно визжать и лаять басом. А когда хозяйка, не выдержав, выпускала ее, наконец — снова принималась кусаться. В семье все были за то, чтобы отдать противную болонку кому-нибудь, или просто выкинуть на улицу, но Алла Сергеевна Лукашевич была против. Она всей душой любила этот не в меру зубастый клубок белой шерсти, на что последний отвечал неизменными предательскими укусами.

И вот, эта болонка вдруг как выскочит из-за напольной вазы, да как вцепится Петру Ивановичу в ногу!

— Ай! — завопил следователь, завертевшись, подпрыгивая, чтобы стряхнуть неожиданного агрессора.

— Простите, — сконфуженно пробормотал Андрей Михайлович, — Это — Пупсик. Он всех так. Сейчас, я его в туалете закрою.

Андрей Михайлович оторвал Пупсика от Серёгина и понёс закрывать в туалете. Пётр Иванович услышал взвизг — Пупсик и хозяина тоже цапнул. Заперев болонку, Андрей Михайлович вернулся к Серёгину.

— Матери нет дома, — сказал Андрей Михайлович. — Она с утра уехала к тёте Наташе, и останется у неё на ночь. Но я могу ответить на ваши вопросы.

Лукашевич младший провёл следователя в гостиную и предложил чаю. Серёгин устроился в кресле, и, осторожно попивая кипятково-горячий ароматный чай, спросил:

— Андрей Михайлович, вы знакомы с делами вашего отца?

— Да, — охотно ответил Лукашевич-младший. — Я хорошо знаком с делами. Мы с отцом вместе работали. Я был у него первым заместителем. Сначала у нас была своя компания, но полгода назад отец решил объединиться с американской корпорацией. Они обещали нам инвестиции, новую технику, методы, рекламу, ну, вы понимаете. Это — известная международная корпорация, надёжная. «Росси — Ойл», вы, наверное, слышали?

— А как же, — согласился Пётр Иванович. — По телевизору, из газет. Заправки свои они пооткрывали… Скажите, у вас есть какие-нибудь конкуренты, враги?

— Да, — кивнул Андрей Михайлович. — Самые такие, настырные — ЧП «Луч». Директора — братья Семёновы, а хозяева — американцы. Какие-то Адамс и Смит. «Адамс и Смит Компани».

«Надо бы об этих братьях у Додика спросить» — подумал Пётр Иванович. Из туалета басовито гавкал кусачий Пупсик.

— Тот, новый следователь приезжал ко мне, — продолжал Андрей Михайлович. — Он сказал, что арестовал убийцу…

— Он… ошибся, — сказал Пётр Иванович. — Понимаете, молодой ещё, неопытный, не разобрался до конца. Ему и так влетит теперь. Как бы ни уволили.

Пётр Иванович подумал, что Лукашевичу — младшему совсем необязательно знать о том, что капитан Зайцев — наверное, «оборотень».

— Да, я заметил, что он как-то ну, странно, что ли ведёт себя…

— Волнуется, — Пётр Иванович подул на горячий чай. Вообще, Пётр Иванович не мог пить горячий чай: он всегда обжигал язык. Серёгин любил тёплый, который можно выпить залпом.

Глава 39. Компания «Росси-Ойл» в Донецке

Директор Донецкого филиала международной нефтяной корпорации «Росси — Ойл» Фёдор Поликарпович Мезенцев сидел за столом в своём кабинете. Кабинет был большой — сорок два квадратных метра. У обычных людей вся квартира такого размера, а может — и того меньше. Стол директора был сделан из массива красного дерева. Часы, соединённые с подставкой для ручек, которые находились на углу стола — из тёмно-зелёного агата. Перед директором стоял большой жидкокристаллический монитор компьютера. Посмотрев в него, Фёдор Поликарпович взял радиотелефон — «Панасоник» с цветным экраном — и набрал номер.

— Да? — ответил тот, кому позвонил директор.

— Сергей Борисович, — произнёс Фёдор Поликарпович. — Всё готово. Господин Росси дал распоряжение. Отплывайте на «Андрее Качанове» в Саудовскую Аравию. Там вас будет ждать партия нефти. Заполните баки доверху. Из-за пограничников не переживайте. Карту фарватера «Икс» пришлют вам сегодня по электронной почте в семнадцать часов сорок минут. Отплывайте завтра в семь часов утра.

— Хорошо, Фёдор Поликарпович, — отозвался Сергей Борисович. — Жду фарватер «Икс».

Фёдор Поликарпович повесил трубку. И тут раздался стук в красивую лакированную дверь из того же красного дерева.

— Войдите, — сказал Мезенцев.

В кабинет зашёл щупленький секретарь по фамилии Сомов. Он сделал несколько шагов по пушистому вишнёвому ковролину.

— Фёдор Поликарпович, — тихо проговорил Сомов. — Звонили из Америки. Завтра прилетает личный человек господина Росси. Его зовут Мартин Мильтон. Он будет руководить «Операцией А». Он прилетит частным рейсом завтра в шесть часов десять минут в Донецкий аэропорт.

— Прекрасно, — улыбнулся Фёдор Поликарпович. — Я лично поеду встречать господина Мильтона.

Глава 40. Археологи. Или спелеологи?

Пётр Иванович, вернувшись в райотдел, подумал, что пока светло, следует съездить к дому Гарика и походить по загадочному подвалу. А вечером они с Сидоровым ещё раз допросят Додика. По дороге Серёгин зашёл домой — покормил Барсика, а то он с самого утра голодает, и разыскал фонарь, ведь в катакомбах, наверное, темно.

Погода улучшилась, потеплело немного. Наверное, началось бабье лето. Надоевший уже дождь прекратился. В небе светило доброе солнышко. Милиционеры несколько раз обошли дом кругом, прежде чем нашли указанный Додиком кустик и дверцу под ним. Кустик оказался низеньким: просто обросший паростками пень. А дверца больше напоминала какую-то нору, а не дверь.

— Придётся лезть в неё, — заключил Пётр Иванович. По его виду можно было сказать, что он совсем не хочет туда лезть.

— Но Интермеццо исчез в подъезде, — Сидоров тоже не хотел становиться на четвереньки и протискиваться в узкий лаз.

Конечно, Додик заставлял Крекера лазить туда: сам бы он застрял, как Винни Пух в норке Кролика…

Но делать было нечего. Первым лез Пётр Иванович с фонарём, а за ним протискивался Сидоров. Лаз внезапно расширился во все стороны, и Пётр Иванович рухнул вниз, на каменную кладку.

— Ай!

Сверху на него повалился Сидоров.

— Ой!

Милиционеры встали, почистились, как могли. Через дырку проникал неверный свет. Но он был очень тусклым, не мог осветить всего подвала, который, видимо, тянулся на километры. Пётр Иванович вытащил из кармана большую катушку толстых белых ниток.

— Воспользуемся способом Тесея, — сказал он, привязав конец нитки к торчавшей из стены железяке. — А то сгинем, как тот сантехник.

Всю катушку Серёгин спрятал назад в карман и застегнул его так, что катушка сможет разматываться, не выпадая.

— Пошли, — Пётр Иванович зажёг фонарь и двинулся вперёд.

В катакомбах, действительно, оказалось сыро и холодно. Милиционеры зябко ёжились. Раз Сидоров чуть не наступил на крысу…

Бабульки на лавочке оказались правы: лабиринт был солидный. Милиционеры петляли по нему, и петляли, заворачивая в загадочные ответвления. На пути попадались кельи с остатками сгнившей от сырости мебели. А потом появились мумии. Когда наткнулись на первую, подумали, что тут кого-то убили. Но в свете фонаря Пётр Иванович разглядел почти уже истлевшую монашескую рясу и большой крест. И лежал «труп» не где попало, а в специальной нише.

— Это — мумия монаха, как в Киево-Печерской Лавре, — сказал он, переводя дыхание. — Ей уже лет сто…

— Интересно, они хоть знают, на чём живут? — рассуждал Сидоров о жильцах дома.

— Нет, наверное, — пожал плечами Пётр Иванович, двигаясь дальше.

Лабиринт уходил куда-то вниз. Сначала — горкой, а потом появились ступени. Милиционеры начали по ним спускаться. И вдруг на одной ступеньке нашёлся ржавый разводной ключ.

— Следы сантехника? — Сидоров вытащил из-за пазухи пакет для вещдоков и засунул туда ключ.

— Правильно, — одобрил Пётр Иванович. — Отдадим на экспертизу, посмотрим.

Наконец, ступеньки кончились. А с ними кончился и подвал: дальше шла настоящая пещера. Пётр Иванович пощупал катушку в кармане: ещё толстая. Луч его фонарика потерялся в таинственной дали.

— Пошли, — сказал следователь.

И они пошли. Если подвал кишел крысами, то в пещере они, вообще, не попадались.

— Странно, — заметил Пётр Иванович. — Животные, обычно, избегают тех мест, где что-то не так…

— Что именно? — в голосе Сидорова прозвучал лёгкий испуг.

— Ну, среда загрязнена, излучение какое-нибудь… — пожал плечами Пётр Иванович, продолжая невозмутимо двигаться вперёд.

— Привидения, — продолжил Сидоров, оглядываясь назад.

Пётр Иванович остановился.

— Какие ещё тебе привидения? — удивился он. — Ты что, суеверный?

— Нет, — покачал головой Сидоров. — Просто…

— Не просто, — отрезал Пётр Иванович — Бывают воры, мошенники, убийцы, маньяки, наконец. Но никаких привидений не бывает! Идём, не застревай.

Сидоров сделал опасливый шаг вслед за Серёгиным. Какой же всё-таки он храбрый! Сидоров уже начинает пугаться своих шагов, однажды сержанту почудилось, что его собственная тень помахала ему ручкой, а Пётр Иванович идёт, хоть бы что! Вот он, настоящий следователь! Нет, тень Сидорова и правда, помахала! Хочешь — верь, не хочешь — не верь, а помахала, сержант сам видел!

— Пётр Иванович, — полушёпотом пробормотал Сидоров. — Вам не кажется, что за вами кто-то следит?

— Саня! — раздражённо прикрикнул Серёгин. — У тебя что, клаустрофобия? Так тут, вроде, широко. Что с тобой?

— Ничего…

— Так пошли!

Пещера, действительно, была метра три в ширину и примерно столько же — в высоту. Никакой клаустрофобии. Из кармана Петра Ивановича тянется нитка. Всё в порядке. Призраков тоже пока не видно. Бояться нечего. Сидоров пошёл смелее. Но только сержант осмелел, как пещера кончилась. То есть, была перегорожена. Блестящая металлическая стена с еле угадывающимися створками двери, встала на пути. Возле стены, прислонившись к ней спиной, сидел мёртвый сантехник. Его синее, в чёрных пятнах, лицо было искажено ужасом. Рядом с трупом валялась потухшая лампа — коногонка.

— Мамочка, — пролепетал Сидоров. — Что это такое?

Внутри у сержанта родился ледяной страх. А вот, внутри у Серёгина родилось милицейское любопытство.

— Похоже, что сантехник просто не смог выбраться обратно, — рассуждал Пётр Иванович, бесстрастно разглядывая труп. — И умер, испугавшись того, что заблудился… А вот, что это за дверь — ума не приложу.

— Может, пойдём назад? — робко предложил Сидоров. Он старался не смотреть на свою тень: а вдруг, опять помашет?!

— Нет, — возразил Пётр Иванович, фотографируя стену и сантехника своим телефоном. — Надо разобраться. Возможно, устроить засаду и подкараулить того, кто сюда приходит. Это всё слишком блестящее, чтобы быть бесхозным.

— Здесь — засаду?! — опешил Сидоров. Его сердце, и так, уже было в пятках — он, прямо, чувствовал, что оно стучится именно там. А тут вдруг — устраивать засаду…

— А, что? — Пётр Иванович опустился на корточки и принялся разглядывать влажную землю вокруг трупа сантехника. — Засаду всюду можно устроить. Тут полно боковых ходов, есть, где спрятаться. Нужно обследовать их и выбрать наиболее подходящий.

Вот он, настоящий следователь! Сидоров восхищался фантастической неустрашимостью Петра Ивановича. У него сердце — не в пятках, а где положено, и ему не кажется, что его тень машет ему ручкой!

Серёгин положил в пакет лампу — коногонку.

— Нужно как-то вытащить труп, — сказал Пётр Иванович, поднимаясь на ноги. — Но мы просто так, по памяти, не найдём входа в эту пещеру. Я оставлю нитку тут. Когда вылезем (наконец-то!), я вызову судмедэкспертов. Мы снова сюда спустимся (нет!) и заберём этого горе-слесаря.

Пётр Иванович вытащил из кармана свою катушку и перерезал нитку перочинным ножиком. Подойдя к выглядывающему из свода пещеры корню, он привязал к нему конец.

— Вот так. Вылазим.

Пётр Иванович, наконец-то повернул назад, перебирая руками натянутую между корнем и железякой нитку. Проходя мимо боковых ходов, Сидоров старался не заглядывать в них, потому что в одном из них ему уже привиделись горящие глаза…

Наконец, они выбрались из жуткого подземелья в подвал, а затем — через лаз — на улицу. Выбрались, благодаря нитке Петра Ивановича. Если бы не она — заблудились бы, как тот сантехник, честное слово! Оказавшись на улице, Сидоров благодарил бога, за то, что вновь видит это доброе солнышко, а Серёгин позвонил в отдел судмедэкспертизы и вызвал специалистов.

Глава 41. Нитка оборвалась

Специалисты приехали очень быстро. Стали, по одному, протискиваться в узкую нору. Протиснули и складные носилки. Сидорову тоже пришлось вернуться в подвал, хоть у него и тряслись коленки. Однако сержант не хотел показать себя трусом. Пётр Иванович нашёл свою нитку.

— А это вы здорово придумали, — заметил один из экспертов.

— Это — Тесей придумал, а не я, — скромно ответил Серёгин.

Пётр Иванович обсуждал с тремя экспертами, как они будут выносить сантехника, а Сидоров — опять пугался любого шороха. У каждого эксперта был фонарик. Теперь по осклизлым стенам катакомб плясало множество теней. Они шли, ведомые ниткой, мимо неприятных, костлявых мумий, которые Сидорову казались ужасно зловещими. Сидоров прислушивался к гулким шагам, присматривался к подвижным теням. Ему чудилось, что за ним пристальнейшим образом наблюдает кто-то, кого почти невозможно увидеть, для кого темнота — укрытие, из которого можно внезапно напасть. Он прямо, впивается в спину сержанта своим чудовищным взором! Фонари экспертов были мощнее, чем у Петра Ивановича. Они светили далеко вперёд. И в этом далёком впереди тень Сидорова, та, которая махала ручкой, вдруг отошла от стены и оборвала нитку…

— Любопытный лабиринт, — говорили эксперты, — Надо будет археологов сюда пригласить. Им будет интересно.

— Да, — согласился Пётр Иванович. — Я и сам не ожидал такого.

А потом он поднял с пола конец нитки.

— Странно, — следователь почесал затылок. — Порвалась… Как же так? Такая прочная нитка…

Пётр Иванович поискал на полу второй конец. Но он исчез.

— Вот что сделаем…

Серёгин достал из кармана катушку и привязал к ней оторванный конец.

— Найдём по памяти.

Они двинулись вперёд. Из кармана следователя вновь тянулась нитка. Но, сколько они не бродили по мрачным катакомбам — таинственной пещеры больше не нашли. У Сидорова исчезло ужасающее ощущение жуткого взгляда. Словно чудовище ушло, выпустив жертву…

Наткнувшись на глухую, каменную стену, Пётр Иванович вынужден был повернуть назад, заматывая нитку. И что же здесь могли прятать загадочные американцы Додика? Наверное, тайна скрывается за металлической стеной.

Когда они снова выбрались на улицу, было темно. Часы показывали восемь часов вечера. А ведь когда приехали эксперты, было всего четыре! Неужели, они четыре часа слонялись по подземелью?! Да уж, а люди над этим всем живут… Биопатогенная зона — и только! А этот дурачок купил здесь квартиру!..

Глава 42. Куда не заплывали кашалоты

Додик снова сидел на стуле перед Серёгиным.

— Я уже спать лёг, — недовольно проворчал он, глядя исподлобья.

— Жаворонок? — осведомился Сидоров.

— Представь себе! — огрызнулся Додик.

— Так, хватит! — прекратил перепалку Пётр Иванович. — Раз я тебя опять пригласил — значит, у меня к тебе есть важные вопросы.

— Ладно, — буркнул Додик, подавив зевок.

— Додик, а ты знаком с братьями Семёновыми? — спросил Серёгин.

— Так… Семёновы… — Додик задумался. Покрутил головой, разглядывая потолок. Согнал мушку, севшую ему на нос.

— Семёнов. Знаю я одного Семёнова. Это — водитель Сумчатого. Жорик… То есть, Георгий.

Жорик! Не он ли информировал покойного майора Кораблинского?!

— И всё? Больше не знаете?

— Не-а, — Додик покачал головой. — И брата у него нету. Одна сестра и мать.

— А ты про ЧП «Луч» когда-нибудь слышал?

— «Луч»? — переспросил Додик. — Какой ещё «Луч»? Не знаю я никакой «Луч»!

— Будем бить, — тихо пообещал Сидоров.

— Да, бейте, пожалуйста! — «разрешил» Додик. — Я вам врать не собираюсь! Мне это не выгодно. Но про «Луч» я не слышал, честно.

«Откуда ему знать, правда, что, — подумал Пётр Иванович. — Он же — шестёрка. Шестёрок в такие дела не посвящают. Да-а, сколько бились, а дальше шестёрок не пошли… Неужели, — „глухарь“?»

— Ладно, Додик, — сказал Серёгин, подумав о том, что организация, на след которой они с Сидоровым напали, может, и не имеет отношения к нефтебизнесу. — А чем занимается Сумчатый?

— У Сумчатого — сеть автозаправок «Казак» и казино ещё. «Зигзаг», который в парке там, рядом с балкой, бывший «Петушок». Это — тоже его.

— Сеть заправок? — переспросил Серёгин, и подумал: «Неужели, в яблочко?»

— Ага, — согласился Додик. — Только я не знаю, у кого он бензин покупает. По-моему, у разных.

— А у Сумчатого есть враги?

— Ещё как! — выдохнул Виктор. — Кашалот! Самый гад.

— Чем занимается?

— Тем же, что и Сумчатый.

— Понятно. Как зовут?

— Не знаю. Кашалот и всё. У них у всех погонялы. А имена они скрывают.

— Кашалот… — повторил Серёгин, перебирая в памяти находящихся на свободе рецидивистов. — Ты его видел?

— Да, — кивнул Додик. — Он такой невысокий, но коренастый, с усами. С лица, так, неплохой, только нос, хе-хе, будто кто картоху влепил!

— Картоху, это как? Точнее.

— Точнее, большой нос, и такой — у! — Додик приставил к носу кулак. — Бульбой.

— Скажи-ка, Додик, — начал Пётр Иванович. — А ты знал Рыжего?

— Да, — согласился Додик. — Это мой друг был, ещё со школы. Венька Рыжов. Высоко взлетел, хотя и учился плохо: двойки и колы, даже без троек. Но купил себе участок, пробурил скважину и нефтушку качал. Да вот, замочили его американцы. Жалко, хороший парень был… Я вот, ещё что скажу. Майора того, который его дело копал, тоже американцы замочили — чтобы не копал. Земля ему пухом.

— Не переигрывай, — фыркнул Сидоров.

— Додик, а Рыжий не пытался кооперироваться с корпорациями какими-нибудь? — поинтересовался Серёгин.

Додик замотал головой.

— Нет, он всегда был индивидуалистом. И слышать не хотел про корпорации, кооперации. Унитарий чистой воды!

— Хорошо, Додик, ты ложился спать? Саша, отведи его, — сказал Пётр Иванович, откидываясь на спинку своего вертящегося кресла. — Надо бы обезьянник получше охранять, чтобы не проползали всякие…

— Спокойной ночи, Додик, — крикнул следователь вслед уходящему преступнику.

А тот вежливо ответил:

— Спокойной ночи!

Пётр Иванович соединил свой телефон с компьютером и передал снимки металлической стены и погибшего сантехника. Что же это, всё-таки, такое?! Под землёй, в катакомбах бывшего монастыря? Ещё Сидоров почему-то боялся всё время. Чего? Призраки мерещились? Куда же делся конец нитки? Странно это всё, как ни крути, странно. И оборвалась она как-то не нормально. Она даже до пола не доставала. Будто специально кто отрезал… Привидение, что ли? Или Интермеццо? Второе — правдоподобнее. Да, этот голубец мог, он такой. Интересно, пропавший Дантист тоже в подземелье полез?

— Знаешь, Саня, — сказал Пётр Иванович, когда Сидоров вернулся из обезьянника. — Я подам апелляцию в областное управление милиции, чтобы официально разрешили расследовать дело Лукашевича.

Глава 43. Прилетает Мартин Мильтон

Рано утром к Донецкому аэропорту подкатил чёрный «Кадиллак». Из него вылез грузный Фёдор Поликарпович. Он прошёлся немного по взлётно-посадочной полосе. В голубом и безоблачном небе показался небольшой самолёт. Он подлетел поближе и пошёл на посадку. Вот, его шасси коснулись полосы. Самолёт сел. Проехав определённое расстояние, он остановился точно напротив «Кадиллака» Мезенцева. Люк самолёта открылся и выдвинулся трап. По нему и сошёл на землю Донецкую Мартин Мильтон — доверенное лицо самого господина Росси. Мартин Мильтон выглядел очень солидно: элегантный костюм безупречно сидел на его подтянутой, спортивной фигуре, волосы были хорошо пострижены, на глазах — узкие прямоугольные очки. И осанка у него — хоть куда! Даже Мезенцев, глядя на него, подтянул своё брюхо. Вообще, Фёдор Поликарпович ожидал, что Мартин Мильтон будет старше. А ему никак не дашь больше тридцати. Он, улыбаясь, сошёл с трапа уверенной походкой. Мезенцев заискивающе поздоровался и открыл господину Мильтону дверцу «Кадиллака».

— Хэллоу, мистер Мезенцев, — ответил он, и сел в машину.

Донецкий филиал корпорации «Росси — Ойл» занимал старинное четырёхэтажное здание в центре Донецка. Теперь оно было полностью отреставрировано. Крышу совсем заменили новой, так же, как водопроводные трубы и электропроводку. Стены безупречно отшлифовали, покрыли гипсокартоном, поменяли старые рамы на экологически чистые деревянные стеклопакеты. Фасад обшили стеклянными панелями — и он сверкал в лучах солнца. Раньше это был жилой дом. Но все перегородки между квартирами снесли и построили новые, формируя просторные офисы. К зданию даже лифт приделали. Прозрачный. Наверное, просто так, для красоты — зачем он нужен, если всего четыре этажа…

Однако господину Мильтону всё это почему-то не понравилось. Даже когда ещё только подъезжали к зданию, он посмотрел на него и сморщился:

— И этот курятник вы называете офисом? — господин Мильтон говорил по-русски, хоть и с акцентом.

— Почему — курятник? — перепугался Мезенцев.

Привыкший к небоскрёбам Мильтон смерил здание презрительным взглядом.

— Вы, наверное, прикарманили деньги на строительство офиса, — выплюнул он. — Купили эту развалину за гроши. Подчистили кое-как и назвали офисом.

— Это — новое здание… — пролепетал Мезенцев, съёжившись.

— Ну что я, слепой?! — вскипел Мильтон. — Архитектурные параметры не соответствуют никаким стандартам. Разве, что «древнесоветским», для бараков!

Когда зашли внутрь, Мартин Мильтон совсем озверел.

— Ага, — изрёк он, заглянув в конференц-зал. — Только, вот, я не понял, где же коровы, овцы, свиньи?!

— Как-какие свиньи? — выдавил обескураженный Мезенцев.

— Насколько я вижу, это — хлев! — надвинулся Мартин Мильтон на дрожащего директора. — А в хлеву должны быть свиньи!

— Но, простите, — лепетал Мезенцев, отступая назад, чтобы господин Мильтон ненароком не обрушил на него кулак. — Это — не хлев, а конференц-зал…

— Ах, это — конференц-зал?! — выдохнул господин Мильтон, воздев руки кверху. — Если это — конференц-зал, то я, чёрт возьми, балерина!

— Нет, что вы, вы не балерина… — в который раз оправдывался Фёдор Поликарпович, но Мартин Мильтон был неумолим.

— Конференц-зал должен быть в два раза шире! — бросил Мильтон.

— Н-но, куда ещё его расширять? — Фёдор Поликарпович топтался у какой-то небольшой двери.

— Что это? — выкрикнул Мильтон, отодвинув директора в сторону.

— Это — подсобка…

— Подсобка?! — прорычал Мильтон и взялся за ручку двери. Действительно, какая может быть подсобка в конференц-зале??

— Она закрыта…

Мартин Мильтон рванул дверь на себя. Замок с треском выломался из деревянной лутки и упал на пол. Подсобка оказалась большая. Вдоль её облезлых стен стояли почернелые, старые швабры, лопаты, мётлы, две стремянки. На полу валялись какие-то лоскуты, ржавый радиатор, два мотка проволоки, обрывки пакли и ещё какие-то грязные кульки. У самой двери стояло красное ведро, наполненное позеленевшей водой. На бортике ведра лежала, наполовину в воде, уже заплесневевшая тряпка… Из подсобки тянуло сыростью и плесенью. Под потолком болталась на сером проводе одна-единственная лампочка без плафона…

— Что это за мусорник? — злобно оскалился Мильтон.

— Э-э… — протянул Фёдор Поликарпович. — Мы просто не могли её открыть…

— Всё это убрать, — приказал Мартин Мильтон. — И расширить конференц-зал за счёт этой комнаты.

— Но, чтобы расширить, нужно сломать стену, — пискнул Фёдор Поликарпович.

— Вот именно, ломайте! И чтобы к следующему понедельнику всё было, как положено.

Мильтон подходил всё ближе к директору, загнав его в злополучную подсобку. Пятясь, Мезенцев вступил в красное ведро, разлив воду. Заплесневевшая тряпка запачкала ему брючину.

— Ну, вы и грязнуля, — фыркнул Мартин Мильтон. — И ещё, увольте дизайнера интерьеров и наймите того, у кого есть вкус.

— Хорошо, господин Мильтон, — промямлил директор. — «Операция А»…

— «Операция Бэ»! — буркнул Мильтон. — Как можно работать в таком хлеву…

— Пожалуйста, «Андрей Качанов» уже отплывает… — Мезенцев осторожно повёл Мартина Мильтона в свой кабинет. Переступив порог, тот вдруг радостно заявил:

— О! А вот этот кабинет мне нравится: и площадь, и декор — всё, как положено. Теперь я буду тут сидеть, а вы поищите себе что-нибудь ещё.

Мезенцев икнул. Когда его выгнали из собственного кабинета, директор совсем растерялся. Забыл даже про «Андрей Качанов».

— Так, что там, насчёт танкера? — осведомился Мартин Мильтон, расположившись в кресле Мезенцева. — Начинаем «Операцию А».

Господин Мильтон схватил телефон Фёдора Поликарповича, и позвонил на «Андрей Качанов».

Капитан Сергей Борисович и его старший помощник, Михаил Цаплин, сидели в рубке и ждали этого звонка.

— Отплывайте, — распорядился Мильтон. — «Операция А» началась.

И танкер «Андрей Качанов», покинув порт Севастополь, отправился в плавание.

Глава 44. Обстоятельства выясненные и невыясненные

Пётр Иванович отослал на экспертизу разводной ключ и лампу погибшего сантехника. Распечатал на принтере фотографии из таинственной пещеры. Конечно, они были не лучшего качества, ведь сделаны они были телефоном. Но всё-таки на снимках отчётливо просматривается дверь в металлической стене, и хорошо виден страх на застывшем лице сантехника. Нет, он испугался не того, что заблудился. Такое выражение лица бывает, когда человек погибает от внезапного, и очень сильного ужаса мгновенно, а не бегая в поисках выхода. Пётр Иванович никак не мог взять в толк, что же могло так ужаснуть беднягу? Хотя, если ты — суеверный и боишься привидений, как Сидоров, то можно до смерти испугаться собственной тени, которая вдруг попадётся тебе на глаза…

А ведь сантехника могли прикончить «американцы»… Пётр Иванович узнал, что убийство авторитета Сёмы расследовал старший лейтенант Муравьёв. Пригласил его к себе.

— Да, я выяснял про окружение Стрелецкого, — сказал старший лейтенант Муравьёв. — С виду — порядочные, обеспеченные бизнесмены. А так — бандиты. Просто — мафия. Я до сих пор за ними наблюдаю. Неофициально, конечно же. Потому что на меня напирают из прокуратуры. Там следователь какой-то завёлся…

— Зайцев? — уточнил Пётр Иванович.

— Ага, он, Зайцев, — вздохнул Муравьёв. — Так вот, он мне даже делом о превышении полномочий пригрозил! («Я стремлюсь не только искоренить преступность, но и очистить ряды милиции от недобросовестных нарушителей прав человека!» — так сказал Зайцев.) А я и Сумчатого выследил, и Утюга с Чесноком, как они на бензине всех надувают. Да и с Кашалотом знаком. Он у них там главный.

Старший лейтенант Муравьёв увидел снимки пещеры на столе Петра Ивановича.

— А это у тебя что? — поинтересовался он.

Пётр Иванович рассказал, как они с Сидоровым вчера исследовали катакомбы, и нашли там пещеру, дверь и сантехника.

— Опять это подземелье! — вздохнул Муравьёв. — Кашалот спускал в него неугодных. И они оттуда не возвращались никогда.

Старший лейтенант Муравьёв внимательно просматривал сделанные Серёгиным фотографии.

— Знаешь, Петя, — сказал он. — Я тоже ходил в подвал, но я не лазил в дырку. Я в ЖЭКе ключи три дня выклянчивал. А потом зашёл и вижу — Сумчатый там с каким-то типом разговаривает. Я спрятался. А тип ему говорит: «Сворачивай делишки, или…». А потом я чихнул. В носу чего-то зачесалось. Они меня заметили. Сумчатый начал палить. А я побежал назад, к выходу. Но, наверное, не туда куда-то побежал. Заблудился. А Сумчатый уже почти меня догнал. И тут я схитрил. Когда Сумчатый выстрелил, я сделал вид, что он попал в меня, и притворился, что умер. А тип тот говорит Сумчатому: «Застрелил — прекрасно. Теперь бери его за ноги и тащи вниз». А Сумчатый ему: «А почему — я?». И вот, начали они препираться, кому меня тащить. А я, значит, «мёртвый» лежу. А тут зашла дворничиха и они оба смылись. Она, наверное, шум услышала. Спрашивала ещё: «Кто здесь?» и всё такое. А я прополз у неё за спиной, чтобы не заметила, и выскочил на улицу.

— Сева, скажи, с этим типом? — Пётр Иванович протянул Муравьёву портрет Коли.

Муравьёв только глянул — и покачал головой.

— Нет, — протянул он. — Тот тип куда солиднее был, понимаешь. Не старый, но серьёзный такой, что ли. В общем, не этот. И я не видел никогда такого. Даже и предположить не могу, кто это.

— Фоторобот составить сможешь?

— Ой, темно там было, — снова вздохнул Муравьёв. — Я плохо так видел, в общих чертах. Носа, вообще не заметил. Нет, боюсь, не получится у меня фоторобот.

Сидоров после экскурсии в пещеру, спал очень плохо и видел кошмары. То его душила его же тень, то сантехник вдруг оживал и принимался его душить, то мумии монахов набрасывались на беднягу и, опять же, душили его. Сержант только под утро смог заснуть, а так, всю ночь вскакивал. Заснув, Сидоров не услышал будильник и проспал. На работу пришёл с опозданием.

— А, Сева, привет, — сказал сержант, увидев Муравьёва в кабинете Петра Ивановича.

Муравьёв заметил, какие сонные у Сидорова глаза и спросил:

— Ты что, не спал, что ли?

— Ой! — фыркнул Сидоров. — С этими пещерами… Всю ночь кошмары снились!

Сержант зевнул и взял со стола фотографию двери.

— Мне приснилось, что она открывается, а из неё щупальца как полезут!..

— Мне, тоже, после пещеры кошмары снились, — признался Муравьёв, и продолжил:

— У меня, в окружении Сумчатого, есть информатор…

Старший лейтенант не успел договорить.

— Ребята! — с таким, вот, диковатым криком в кабинет ворвался Толик Усачёв.

Лейтенант был взъерошен, фуражка съехала на бок.

— Что такое? — удивился Пётр Иванович, разглядывая красное, вспотевшее лицо Усачёва.

— Додик ваш сбежал, — выговорил Усачёв.

В камере Додика на нарах лежал лейтенант Казаченко. На него была натянута одежда Додика, а форма Казаченко пропала. Лейтенант был оглушён чем-то тяжёлым, наверное, увесистым кулаком преступника. Когда Казаченко привели в чувство, первое, что он сказал, это:

— Звёздочки летят…

А когда от Казаченко начали добиваться, в чём дело, он рассказал такую историю.

Лейтенант Казаченко услышал в КПЗ какой-то шум, вроде, как копают, или скребут, в общем, шорох какой-то. Этот шорох раздавался из камеры Додика. Казаченко знал, что в этой камере кто-то сидит. Услышав шум, лейтенант подумал, уж не пытается ли преступник сбежать? Заглянув через окошко в камеру, Казаченко никого в ней не увидел. Тогда он решил зайти. Открыл дверь и — всё, «звёздочки летят…».

Испарился Додик. У Ведёркина с Крекером нечего спрашивать: двери сплошные. Из своей камеры они ничего не смогли бы увидеть. Случилось это не больше часа назад. Но за час можно уехать, хоть на край света.

Пётр Иванович разослал ориентировку на Додика по всем опорным пунктам, районным отделениям, повесил его портрет на доске «Разыскиваются».

— Ничего, ребята, — произнёс старший лейтенант Муравьёв. — Я вычислил все «явки» Сумчатого. А Додик на него работает. Мой информатор звонил мне вчера и говорил, что Сумчатый собирается зачем-то ехать на Поляну Сказок в парк Ленинского комсомола. Вы, наверное, в курсе, как там глухо. Туда сейчас, вообще, никто не заходит. Так вот, я думаю, что Сумчатый опять отправится за «левым» бензином. Правда, когда он собирается — я ещё не выяснил. Но, он должен ещё раз мне позвонить.

— Слушай, Сева, — сказал Сидоров. — Твоего информатора, случайно, не Жориком зовут?

— Жориком, а что? — удивился Муравьёв.

— Жорик с майором Кораблинским тоже общался, — ответил Сидоров. — А я тут смотрел его дело и — там тоже какая-то тёмная история. Написано, что Кораблинский взорвался в машине. А был он внутри, или нет — не понятно. Может быть, его тоже украли, как Григория Григорьевича.

А Григория Григорьевича, наверное, всё-таки, украли. Потому что Пётр Иванович разыскивал его и в больницах, и в морги ездил — смотреть на неопознанные трупы — нет, не нашёл. Дали объявления в газеты и на телевидение — пока безрезультатно. Похитители на связь не вышли до сих пор. И где они его держат?

Глава 45. Сила сильных, слабость слабых

Аня была на седьмом небе от счастья. Её парень Коля — просто золотой какой-то, что ли! Он её и в театр водит, и мороженое покупает. Да что там — мороженое! Вчера Коля Ане кольцо подарил. Золотое. Да ещё и говорит, что красивый, сверкающий камешек в нём — настоящий бриллиант. А ещё Коля — такой умный, вежливый, никогда не ругается, и столько всего знает! А главное, он независимый. Коля не живёт на деньги папы, или мамы, а имеет свой бизнес. И машину себе он купил сам, а не папа подарил на день рождения.

Они сидели за столиком в ресторане «Донбасс — Палас» и кушали устриц. Раньше Аня думала, что они и не съедобные вовсе, эти устрицы, а по настоящему оказалось, что вкусно. На девушке было новое платье, купленное за баснословную цену в бутике «Прада», новые золотые серёжки и то самое кольцо. Коля сидел напротив неё и говорил, что нужно будет обязательно поехать странствовать по столицам Европы и пожениться в Ватикане. Аня слушала всё это, развесив уши, и думала, что попала в сказку. Вот он — принц, и вот оно — счастье.

И Коля, кажется, тоже впервые в жизни по-настоящему влюбился. Аня — простая, нормальная девушка с человеческим взглядом на жизнь, безо всяких «крутых поворотов», что самое главное. Слово счастье означает для неё — иметь семью и хорошего мужа, а не «управлять планетой всей», сидя на горе из черепов и алмазов. Пообщавшись с Аней совсем немного, Коля, тоже начал думать о семье. Но сначала нужно было избавиться от ненавистного Генриха Артеррана, который у него на хвосте сидит, и сидит. Уже весь хвост отдавил, паразит!

И вот, опять — у Коли зазвонил телефон. Коля сейчас не хочет ни с кем разговаривать! Однако пришлось. И по телефону ему стальным голосом сообщили, что Коля «обязан немедленно прекратить бездельничать и явиться. Вопросы есть? — Вопросов нет». Коля встал.

— Куда ты? — удивилась Аня, жуя устрицу.

— Э-это — по работе, — пробормотал Коля, подозвав официанта, чтобы расплатиться.

— А работа не может подождать? — слегка обиделась Аня.

Если бы эта работа могла подождать! Если бы эта работа могла пропасть куда-нибудь!

Коля расплатился с официантом и ушёл.

Пётр Иванович поехал в Областное управление милиции — подавать апелляцию на расследование дела Лукашевича, которое закрыл Зайцев. Однако не он один подавал апелляцию. В очереди Серёгин оказался седьмым. А это значит, что ему придётся просидеть под кабинетом чуть ли не весь день. А ведь после него тоже подошли. Были и десятыми, и пятнадцатыми. Они, наверное, вообще, сегодня не достоятся…

Танкер «Андрей Качанов» вошёл в аравийский порт Джидда ночью. Встал на якорь. Полная луна дорожкой отражалась в тёмной воде. Впереди виднелись яркие городские огни, откуда-то неслась этническая музыка. А в порту их уже ждали. Несколько грузовиков с цистернами, полными нефти, стояли под каким-то навесом, в темноте. Громко стрекотали южные насекомые. Пахло незнакомыми цветами. Тёплый ветер приятно обдувал лицо. Из-под навеса вышел низенький и толстый араб в тюрбане и подошёл к сошедшему на берег Сергею Борисовичу. За этим арабом трусил ещё один.

— Нефт! — изрёк араб в тюрбане, показав на грузовики.

Сергей Борисович кивнул. Тогда араб выговорил несколько слов по-арабски. Второй араб — это оказался переводчик — перевёл:

— Цена прежняя.

Сергей Борисович передал арабу кейс, который принёс с собой. Тот быстренько схватил его и раскрыл. Увидев внутри пачки денег, араб гоготнул, и закричал ещё что-то по-арабски.

— Сейчас вас заправят, — пояснил переводчик.

К «Андрею Качанову» подсоединили шланг и перекачали нефть из цистерн в баки танкера. Когда с этим было покончено, все арабы испарились и грузовики разъехались.

— Полный вперёд! — приказал капитан Сергей Борисович.

«Андрей Качанов» покинул Джидду, направившись обратно, по Аравийскому морю, через Суэцкий канал — в Средиземное, а потом — и в Чёрное.

Сергей Борисович, когда «Андрей Качанов» оказался в нейтральных водах, позвонил Мартину Мильтону и доложил об окончании сделки. Он не сделал этого раньше, чтобы этот разговор не засекли пограничники.

— Алло, господин Мильтон? — сказал Сергей Борисович. — «Операция А» прошла второй этап. Переходим к заключительному.

— Прекрасно, — довольно ответил Мартин Мильтон, развалившись в кожаном кресле Фёдора Поликарповича.

Сидоров поехал навестить Карпеца в больнице. Старшего лейтенанта хорошо охраняли, проверяли каждого, кто к нему заходит: будь то врач, или его собственная мама. Сидорову тоже пришлось пройти тщательный осмотр, прежде чем ему, в сопровождении доктора разрешили зайти в палату несчастного Карпеца. Карпец ел суп. Когда Сидоров переступил порог, старший лейтенант поставил на него умоляющие глаза и проговорил:

— Выпиши меня отсюда!

— Да, нет, Борик, не могу, — покачал головой Сидоров. — Мы должны узнать, кто тебя заставил продать дело Светленко.

— Для этого меня совсем не обязательно в психушке держать, — заметил Карпец.

— Гипнотизёр из Киева приедет после завтра, — сказал Сидоров. — Он поможет тебе вспомнить и — всё, тебя выпустят.

— Чего — вспомнить? — проканючил Карпец. — Когда я ничего не забывал! Меня просто подставил кто-то. И… я пропустил матч «Шахтёр» — «Динамо».

— Футбол никого до добра не доводит, — сказал Сидоров. — Ведь сам же кричал на меня, что я — безмозглый болельщик…

Тут дверь палаты приоткрылась, и в щель просунулась голова немолодой медсестры.

— Иван Давыдович, — молвила она доктору. — Там, в четвёртой, «Гарри Поттер» опять бушует. Влез на стол и заклинания выкрикивает.

— Иду, — коротко изрёк доктор и, извинившись, пропал за дверью.

Из коридора донеслось:

— Абра — Кадабра! Да возникнет «Мерседес»! — это в палате-то «Мерседес»!

Сидоров хихикнул, а Карпец поморщился.

— Он каждый день «Мерседес» просит… А ты знаешь, Санька, — продолжил Карпец. — Мне тут один раз сон приснился. Хотя мне кажется, что я и не спал вовсе. Так вот, я лежал ночью, а тут какой-то чувак появился. Не пришёл, а просто возник среди палаты. Подходит ко мне и говорит что-то, я не помню, что. Сказал — и пропал. Не вышел, а пропал просто. А потом я как будто бы проснулся, типа мне всё приснилось. Эскулапам этим я про него не рассказывал: а вдруг, действительно, психом сочтут?

Сидоров сначала хотел посмеяться, что ты, мол, тут фантазируешь. Но вспомнил «своих» призраков в подвале и не стал. Не фантазирует Карпец. Тут какая-то история получилась. Сидоров вытащил из кармана фотографию Додика.

— Не он?

— Да, нет, — буркнул Карпец. — Это — толстяк какой-то… А тот на Светленко больше похож.

Сидоров пошёл поговорить с главврачом насчёт того, не может ли в больницу как-нибудь пробраться чужак. В четвёртой палате никак не могли утихомирить «Гарри Поттера». «Колдун» скакал на столе и кричал на подошедших к нему врачей, выставив вперёд руки:

— Вы все — черви! Это заклинаю я, Гарри Поттер!

Главврач сказал, что ночью все двери, калитки, ворота хорошо закрывают, выставляют охрану. Палаты так же запирают на ключ. Это делают для того, чтобы пациенты не сбежали, ну, и чужие тоже не пролезли. Додика главврач узнал.

— Если бы тут такой прошёл, — сказал он. — Наши санитары его бы задержали, — и указал Сидорову на приклеенный к доске объявлений фоторобот. Рядом с Додиком висел и Светленко.

Да, санитары в психбольнице сильные. Когда Сидоров шёл обратно, мимо четвёртой палаты, «Гарри Поттера» уже стащили со стола за ноги и прижали к полу. Сержант позвонил в Ворошиловское отделение и сказал, чтобы Карпецу выделили ещё одного охранника — в палате дежурить.

— Николай! — серьёзно произнёс Генрих Артерран, разглядывая Колю. — Для чего тебе понадобилось вытаскивать из милиции твоё дело?

Николай стоял посреди роскошного офиса, переминался с ноги на ногу и чувствовал, что он — безнадёжно лишняя деталь его богатого интерьера.

— Говори, для чего? — повторил Генрих Артерран, поднимаясь с кресла из крокодиловой кожи и опираясь руками о стол. На его левом мизинце сверкнуло золотое кольцо с вензелем из букв: «НFA».

— Пончик роет… — оправдывался Коля. — Он хотел поднимать моё дело из архива.

Генрих Артерран вышел из-за стола и подошёл к Коле. Он был на полголовы выше его и смотрел на Николая сверху вниз.

— Вот ты гипнотизируешь, — выплюнул Артерран. — А стирать остаточную память не умеешь. Они гипнотизёра уже вызвали. Он приедет и расколет твоего Карпеца. Ты что, не мог мне сказать? Я бы сам твоё дело вытащил.

Коля молчал. Он разглядывал свои ботинки.

— Ликвидируй теперь Карпеца. Сам напакостил — сам и следы заметай. А то я тебя ликвидирую. Вопросы есть?

Коля отошёл подальше: ему показалось, что Генрих Артерран сейчас схватит его за шиворот и треснет о стенку.

— Как? — воскликнул Коля. — Там полно охранников!

— Вопросов нет, — Генрих Артерран вернулся за стол. — Вперёд.

Коле больше ничего не оставалось, кроме как подчиниться. Он повернулся и вышел, продолжая угрюмо смотреть вниз.

Глава 46. Король воров и король сыщиков

Как же Николай Светленко попал в такую кабальную зависимость?

Когда Сидоров пытался поймать Колю в первый раз, ему пришлось скрываться. Тогда он ничего не воровал, и жил в маленьком доме под маской добропорядочного старичка, тратя оставшиеся у него деньги. А потом эти деньги закончились. Коле пришлось даже жить впроголодь. Но ему всё-таки удалось обмануть Пончика и окончательно сбежать от него. Убедившись, что Пончик отстал, Коля решил поправить своё материальное положение. Побродив по городу, он вычислил богатый коттедж. Заприметив, что этот коттедж уже который вечер стоит тёмным, и за воротами не слышно лая собак, Коля подумал, что хозяева уехали. Тогда он и пошёл «на дело».

Коля перескочил через забор. Спрыгнул в сад.

— Уй! — сдавленно произнёс Коля и зажал себе рот руками.

Прямо под забором были посажены шипастые розы.

— Чёрт! — ругнулся вор, и стал как можно осторожнее выбираться из колючего розария.

— Надо же было понасажать такого! — ворчал Коля, собирая с шипов кусочки своей куртки.

Наконец, розы закончились. Коля выцарапался на мощёную плиткой дорожку. Взглянул на дом. В окнах — темно. Обитатели ещё не приехали, или давно спали. Вор был осторожен: в таких богатых домах, обычно, полно охраны. По дорожке Коля не пошёл. Лёг на землю и на пузе пополз прямо через грядку под самым фундаментом. Вскоре Коля заметил открытое окно. И видеокамеру над ним. Медленно, чтобы камера не уловила его движения, достал из кармана рогатку. Нащупал камень на земле. Осторожно натянул резинку и выстрелил. Выстрел был точен: камень сшиб камеру, и она упала куда-то в кусты.

— Есть! — обрадовался Коля, и влез в окно.

«А в этом домике и правда, есть чем поживиться!» — подумал вор, крадучись из комнаты в комнату. Луч его фонарика вырывал из темноты дорогую быттехнику, ковры, эксклюзивную мебель из салона «Интерио», картины (конечно же, подлинники), часто и густо висящие на стенах. Одна из комнат, совсем безо всякого замка, была полна отделанного золотом и драгоценностями оружия неизвестно, каких веков. Коля прокрался в следующую большую комнату. Всю мебель здесь составляли длинный и широкий белый диван и телевизор типа «домашний кинотеатр». Между диваном и телевизором помещался большой круглый бассейн. Вдоль стен располагались стереоколонки от «кинотеатра». Стояла неподвижная, глухая тишина. Вода в бассейне отбрасывала блики на белый потолок. Коля даже не подозревал, что за ним уже следуют четыре человека в чёрном. Они бесшумно отпрыгивали в стороны всякий раз, когда вор оборачивался, чтобы осветить что-нибудь своим фонариком. Коля уже присмотрел, что из этой роскоши следовало бы позаимствовать для себя. Конечно же, он заберёт антикварное оружие, LCD-монитор и DVD-плеер от «домашнего кинотеатра», компьютер, если получится вынести, и несколько картин. Но, обязательно нужно было разыскать деньги. Вор стал прикидывать, где они могли бы лежать. Даже богачи всё равно, не все свои сбережения держат в банках. Что-то обязательно должно было храниться и в доме. Коля присел и протянул руки, чтобы поднять диванные подушки, как на него навалились сзади. Внезапные противники вышибли фонарик, заломили руки, хорошенько ткнули кулаком в солнечное сплетение. Вор не ожидал нападения и не успел защититься. Он согнулся пополам, захрипел и, наверное упал бы на пол, если бы его не держали за руки.

— Хилый, — сказал один из напавших. — Как бы не убить!

— Ничего, ещё трепещется! — сказал другой, и плеснул в лицо Коли водой. Тот закашлялся.

Тут же вспыхнул свет, и Коля увидел вокруг себя четверых здоровяков в чёрном. И понял, что попался охране. Холодная вода привела вора в чувство, и он попытался убежать. Коля был не такой уж и хилый: всё-таки, мастер спорта! Столкнув лбами двоих, что заломили ему руки, он стрелой бросился к двери, но наткнулся на третьего. Ловким приёмом опрокинув его в бассейн — амбал неуклюже плюхнулся, подняв тучу брызг — ворюга ринулся к окну: со стороны двери уже раздавался топот бегущего подкрепления противника. В комнату вбежало ещё несколько охранников. Все вместе, они насели, норовя стукнуть, или схватить. Всё происходило в полной тишине: охранники молчали. Их было слишком много. Коля был схвачен и связан по рукам. И тут же вошёл хозяин. На нём был японский халат и тапочки на босую ногу.

— Что же здесь приключилось? — спокойно поинтересовался он.

— Да вот, домушника схватили, — ответил тот, который побывал в бассейне.

— Ага, — сказал хозяин.

Потом он посмотрел на Колю и спросил у него:

— Ну что, допрыгался?

Вор молчал. Уже не дёргался, понял, что ему не уйти. Потом мельком глянул на хозяина. И узнал. Это и был Генрих Артерран. Коля хотел что-то сказать, но хозяин опередил его:

— А мне твоя мордочка знакома, — правой рукой он ухватился за свой подбородок и прошёлся по комнате взад-вперёд, бросая короткие взгляды на незваного гостя.

— А как же! — презрительно бросил Коля. — Это меня ты со всеми своими «архангелами» никак не мог поймать… В скольких городах? Как я у тебя прямо из-под носа сбегал, помнишь? — вор состроил кривую ухмылочку.

— Ты мне тут не хами, — предостерёг хозяин. — А то живо сейчас отправишься… хе-хе, к архангелам! — и помахал руками, изобразив «ангельские крылышки».

— Ты специально засаду поставил? — просипел Коля, тряся головой в попытках убрать с лица длинную чёлку.

— Шутишь? — ухмыльнулся хозяин. — Я про тебя и забыл уже. Ты сам залез в мой дом. Но так, или иначе, ты попался. И тебе придётся отдать всё, что ты награбил, понял?

— Делай со мной, что хочешь… — бросил вор, и замолчал, увидев занесенный над собой пудовый кулачище охранника.

— Эх, кутузка по тебе плачет… — вздохнул хозяин. — Причём, горькими слезами… И в другое время я бы с радостью отправил тебя туда.

— А в чём же дело? — спросил Коля.

— Ну, это уже не для твоих ушей, приятель, — сказал хозяин. — Сейчас я хочу предложить тебе работу.

— Не на того напал, Артерран, я не собираюсь работать с ищейками!

— Ну, ты уж полегче. В твоём-то положении… Во-первых, не с ищейками, а с сыщиками. А во-вторых, очень жаль, что ты отказался. Пользу бы принёс человечеству хоть раз, а так ты отправляешься в тюрьму. Будешь где-нибудь в Сибири, в снегу и в мерзлоте, ямы рыть, или нефть добывать. И никто не спросит, нравится тебе это, или нет. Так что, любитель Венской оперы, подумай ещё раз!

Коле очень не хотелось в тюрьму. Сидеть там, в тесной, холодной камере с бездарями и неудачниками… Да ещё и ямы рыть в снегу, как сказал Артерран… Ведь Коля был не просто вор, а настоящий король воров! Ограбил столько мировых музеев, и вдруг такой бесславный конец… Однако Генрих Артерран мог с честью носить титул короля сыщиков. И, чтобы не отправиться к бездарям и неудачникам в Сибирь, «королю воров» пришлось принять правила игры.

— Я согласен, — сказал Коля.

— Вот и хорошо, — довольно улыбнулся Артерран. — Отпустите его! — сказал он охранникам.

Те ослабили хватку, и «король воров», теперь же просто застуканный домушник, повалился на колени, растирая затёкшие руки.

— Чайку? — осведомился «король сыщиков».

Коля хотел, было, брезгливо отказаться, но, поймав на себе насмешливый взгляд Артеррана, согласился без лишних слов.

И вот, медленно попивая горячий зелёный чай, Генрих Артерран и рассказал Коле о его новых обязанностях.

— Вопросы есть? — спросил он, когда закончил рассказывать.

— Ты что, «оборотнем» заделался? — изумился Коля.

— Вопросов нет, — заключил Артерран, довольно потирая руки.

Глава 47. И снова таинственное исчезновение!

После Карпеца Сидоров поехал в ЖЭК, которому принадлежал дом Гарика. Сержант хотел найти дворника, которую уволили, чтобы узнать у неё побольше о подвале. Выйдя из больницы, сержант почувствовал, что заметно похолодало. Утром ещё было тепло, Сидоров надел джинсовую куртку. Но сейчас температура упала, наверное, не выше десяти градусов тепла. И ветер был какой-то уже зимний…

ЖЭК помещался на первом этаже пятиэтажки. Он представлял собой несколько темноватых коридоров с плакатами на стенах об оказании первой помощи раненым и эвакуации в случае газовой атаки. Вдоль стен стояли ряды откидных стульев, забитых бабушками и дедушками. Больше всего их было возле кабинета с надписью «Бухгалтерия»: ожидали жилищную субсидию. Они причитали о своих болячках, создавая шум. Сидоров прошёл до конца коридора, к кабинету начальника ЖЭКа. Там уже была посетительница.

— Я пишу одно заявление, второе, третье! — слышался из кабинета противный женский голос. — А моя крыша, всё равно, протекает! Когда это кончится?!

— Мы вас поставили на очередь, — говорил другой женский голос: начальником ЖЭКа оказалась женщина, Лилия Васильевна. — Работы начнутся летом…

— Какого года? — ехидно перебила посетительница. — Четырёхтысячного?! Я уже третий год жду!

— У нас не было средств… — начала, было, Лилия Васильевна.

— Я на вас в суд подам! — возопила посетительница.

Потом она выскочила из кабинета, чуть не заехав Сидорову дверью в лоб.

— Смотрите, куда прёте! — выкрикнула скандалистка сержанту, хлопнув дверью так, что на стенке над дверным проёмом появилась трещинка.

— Ого, — обалдело выдохнул Сидоров, глядя вслед удаляющейся даме.

Сидоров нашёл Лилию Васильевну в состоянии лёгкого шока.

— Администрация уже перечислила деньги, — всхлипнула она, увидев очередного посетителя. — Мы починим вашу крышу, только… летом.

— Простите, — тихо сказал сержант. — Я не из-за крыши. Я из милиции. Я хотел бы спросить вас про дворника, которая убирала в двадцать втором доме по улице Университетской.

Лилия Васильевна была блондинкой лет сорока. Не толстая, подкрашенная. Волосы заколоты заколкой «краб». При слове «милиция» она вздрогнула (так все делают!).

— Извините, — пробормотала она, сгребая в кучу бумаги на своём столе. — Тут у нас не было денег на ремонт. Мы три года не чинили крыши. Все жалуются, вот… В каком доме? — с крыш Лилия Васильевна переключилась на дворника.

— Университетская, двадцать два, — повторил Сидоров, садясь на стул для посетителей.

— А, Сабина Леопольдовна, — сказала Лилия Васильевна. — Она уволилась… Она не хотела убирать в подвале. Говорила, что там — «нечисть какая-то кублится, да мазурики» — я не знаю, что она имела в виду, я вам её слова пересказываю.

— А где она живёт? — поинтересовался Сидоров.

— Жила, — вздохнула Лилия Васильевна. — Она пропала. Её муж прибегал ко мне, разыскивал, спрашивал про неё, а я не знаю. Он сказал, что Сабина Леопольдовна вышла на рынок и не вернулась домой. По больницам и моргам звонил, и всё такое…

Сидоров взял у Лилии Васильевны адрес Сабины Леопольдовны и, попрощавшись, ушёл.

Сержант не сразу нашёл жилище Сабины Леопольдовны. Она жила в двухэтажном доме на улице Звягильского, там, в глубине, ближе к шахте имени Кона. «Далековато она на работу ездила!» — подумал Сидоров, зайдя в подъезд. Её квартира была на втором этаже. Сержант позвонил. Дверь оказалась тоненькая. Внезапно раздавшаяся противная басовитая трель чуть ошарашила сержанта.

— О, пожалуйста! — на пороге появился бородатый и лысый гражданин в синих шароварах и в вязаном красном свитере. — Милиция?

— А как вы узнали? — удивился Сидоров.

— А как же? — прогудел гражданин. — Баба пропала, тут вы заявляетесь… Можно уже труп забирать?

— Нет… — глупо изрёк сержант.

— Ещё не вскрыли? — осведомился гражданин.

— Не в этом смысле, — выдавил Сидоров, морщась от запаха перегара, которым «благоухал» этот гражданин.

— Опознать надо? — какой-то кровавый он, однако…

— Да нет, же! — рассердился Сидоров. — Мы её и не нашли даже…

— Вы думаете, я убил?! — вскричал вдруг гражданин, тряся бородой. — Врёте, врёте!

«Пьянь!» — со злостью подумал Сидоров.

Сержанту так и не удалось поговорить с мужем Сабины Леопольдовны. Он продолжал истерично кричать, креститься, даже на коленях ползал…

Глава 48. Письмо

Вернувшись в райотдел, сержант застал Петра Ивановича в отличном настроении. Оказалось, Серёгину удалось получить разрешение возобновить расследование дела Лукашевича.

— Это развязывает нам руки, — весело говорил Пётр Иванович. — Мы даже можем Зайцева привлечь за то, что он невиновного схватил. Скверная погодка, да?

— Ага, — вздохнул Сержант, дрожа в джинсовой куртке.

— Обогреватель придётся принести, — сказал Пётр Иванович. — А то закоцубнем. Чего ты такой скучный?

Сидоров рассказал про свой «поход» к Сабине Леопольдовне и про её пьяного муженька.

— Это хорошо, что ты выяснил, где она живёт, — одобрительно кивнул Серёгин. — Мы к ней обязательно сходим…

Придя домой, Сидоров заглянул в почтовый ящик. Вынул рекламную газетку и повесил её на нижнюю ступеньку лестнички на чердак. На лестничке уже набралось штук пять-шесть таких газеток: почти все в доме вешали подобную корреспонденцию на её нижнюю ступеньку. Сержант хотел, было, уйти, но тут увидел, что в ящике лежит ещё что-то. Вытащил — письмо. Разглядывать конверт в полутёмном подъезде Сидоров не стал, а пошёл домой. В прихожей, даже не сняв ботинки, сержант достал из кармана загадочное письмо. Повертел в руках. Адрес получателя был накарябан кое-как, словно левой рукой писали. А на месте обратного адреса красовалась совершенно нечитаемая «кардиограмма» а-ля терапевт. «Кто бы это мог быть?» — удивился Сидоров и разорвал конверт. Содержимое удивило сержанта ещё больше. Письмо выглядело так: на двойном тетрадном листе в клеточку были наклеены вырезанные из разных журналов разношёрстные пёстрые буквы. Написано было следующее: «Пожалуйста!! Приходи завтра в 10 утра в бар „Свинья“. Хотим сказать что-то ОЧЕНЬ важное. Пожалуйста!!» А дальше — приписка от руки таким же корявым почерком, что и на конверте: «Никому пока не говори. Пожалуйста!!» Сидоров перечитал сей шедевр несколько раз. Догадки были всякие. Первая, конечно же, «Ловушка!» Сержант знал, что указанный в письме бар «Свинья» — забегаловка во дворе в Комсомольском переулке. Двор тихий, тупиковый. Бар находится в подвале, а дворик вокруг него уставлен жёлтыми деревянными сооружениями, похожими на свиные кормушки. Сидорову не раз приходилось выезжать туда утихомиривать пьяные драки. «Кому бы это понадобилось заманивать меня в этот свинарник?» — подумал сержант.

Глава 49. Щелкунчик

Не смотря ни на что, без пяти десять Сидоров пришёл в указанный в письме бар. Кроме него там было всего два человека: толстяк — грузин, увлечённо жующий жареную картошку, и серый, тихий алкоголик за дальним столиком в углу.

Сидоров снял куртку — он сегодня тёплую надел, потому что на улице оказалось всего три градуса тепла. Сержант даже шапку не забыл: ему не хотелось снова заработать отит…

Повесив куртку на специальную вешалку — рядом с пальто грузина и тулупчиком алкашика — сержант выбрал себе наиболее чистый столик. Тогда и пришёл субъект, который писал ему письмо. Он сразу узнал Сидорова и подсел к нему.

— Ну, привет, — поздоровался сержант.

— Меня зовут Щелкунчик, — представился субъект, не здороваясь.

Тут же к ним подлетел проворный официант и подал меню в папках из коричневого дерматина. Сидоров изучил ассортимент и сказал:

— Бутылочку лимонада.

Щелкунчик долго выбирал, а потом изрёк:

— Шницель с макаронами.

Официант записал всё в блокнотик и скрылся.

— Не видать покоя, понял? — вдруг произнёс Щелкунчик.

— В смысле? — удивился Сидоров.

— А в том и смысл! — цокнул языком Щелкунчик. — Не будет покоя ни вам, ни нам! «Динозавры» с «Королями» схлестнулись! Их Чеснок лбами столкнул. И не успокоятся теперь, пока друг дружку не поотстреливают!

— Во, дела!.. — выдавил Сидоров и сел на стул. — И что же теперь?

— Война, — лаконично сообщил Щелкунчик. — Стрельба, взрывы, трупы… Но вы можете помешать! Скажи своему Серёгину, пускай Сумчатого берёт.

— А почему не Чеснока? — спросил Сидоров.

— Я сказал, Сумчатого, значит — Сумчатого! — рассердился Щелкунчик. — Вот и компромат тебе на него готовый! — он полез в карман замусоленного пиджачка и достал что-то, завёрнутое в тряпку.

Сидоров уставился на предмет.

— Прячь скорее, не глазей! — прошипел сквозь зубы Щелкунчик.

Сержант быстренько сунул «подарок» во внутренний карман пиджака.

Официант довольно быстро справился. Принёс на подносе лимонад и стакан для Сидорова и шницель с макаронами для Щелкунчика. Поставив всё это на столик, официант исчез.

Грузин за соседним столиком покосился на них. Щелкунчик жестом показал ему: «подойди». Грузин повертел крупной лохматой головой, оглядываясь. Потом неуклюже встал, пробежал потрясая телесами, и плюхнулся к ним за столик на свободный стул.

— Санёк, это — Вахо, — сказал Щелкунчик. — Вахо, это — Санёк.

— Здорово, генацвале! — расцвёл Вахо, сжав руку Сидорова.

— Привет, — буркнул сержант, начиная подозревать западню.

— Слюшай ухом! — сказал Вахо с сильным акцентом. — Сюмчатый завтра бензин левий берёт. На этом и словите!

— А где?.. — начал Сидоров.

— Там всё, там, на кассете! — перебил грузин. — А «Короли» и «Динозяври» в «Доме кофэ» калякать будут. Заходы в четьверьк в адинсить вечера. Послюшаешь, про што калякают!

— А что это за «Дом» такой? — поинтересовался сержант.

— Университетка, два-чотиры-А! — пояснил Вахо. — Там вивеску увидишь, красная она!

— Ладно… — бестолково сказал Сидоров. — Зайду… А как узнать, где эти ваши «Короли», а где «Динозавры»?

— Узнаишь! — сказал Вахо и снова оглянулся по сторонам. — Кащалот — холёный тип такой, с усами — в малиновом пиджяке будет. У него на голове, — грузин поскрёб затылок пухлой пятернёй, — сзади волосы бели пятном растут — ни с кем не перепутаишь! А второй, значит, Тень будет, понял?

— Угу… — кивнул Сидоров. Что это за «Тень», сержант слышал в первый раз.

— Пиджяк поприличней надень! — деловито посоветовал Вахо.

— Хорошо, — согласился сержант.

— А теперь — всё, прощай, генацвале. Всё, что зналь, сказяль. Прощай! — Вахо выбежал из-за столика, подхватил с вешалки своё пальто и норковую, давно не модную шапку. Оделся на бегу, бросая по сторонам быстрые, недоверчивые взгляды, и исчез в дверях.

— Хм… — пожал плечами Сидоров. — А почему это вы вдруг решили мне это всё вывалить? Милиции?

— Задницы свои спасаем! — нехотя отозвался Щелкунчик, откусив большой кусок от плоховато прожаренной котлеты. — Если начнётся война, нас первыми и замочат. Лучше, уж, заложить… Ну всё, мне пора…

— Спасибо… — неуверенно поблагодарил Сидоров.

— Благодари не меня, Утюга благодари! — быстро ответил Щелкунчик. — И ещё. Вон, видишь? — он ткнул пальцем в пропитого мужичка. Тот всё ещё сидел за дальним столиком в тёмном углу и топил скудные остатки своего низкого интеллекта в рюмке дешёвой водки.

— Ну и что? — удивился Сидоров.

— Берегись его, — прошептал Щелкунчик. — Ишь, как глазом косит… Как бы не шпик!

— Да это же — алкоголик! — хихикнул Сидоров.

— Притворяется! — возразил Щелкунчик. — Я его знаю, это — Уж. Самый коварный шпион и перебежчик. Он то на «Королей», то на «Динозавров» работает. Смотри, чтобы не хлопнул тебя по дороге. Ну всё, пока. Никому, кроме своего Серёгина, про нас не говори!

— Ага…

Щелкунчик подскочил и был таков. А Сидоров посидел ещё немного, допил лимонад. Глянул в сторону того мужичка, которого Щелкунчик обозвал Ужом. Тот уже почти опустошил бутылку. «Хе-хе, шпик… Алконавт! — весело подумал Сидоров. — Он, наверное, и на ногах не устоит. Один шаг сделает и завалится сразу!»

Сержант, не спеша, встал. Надел свою куртку и застегнул под самый подбородок. Бросив последний взгляд на «шпика» — со стороны того никакой реакции — Сидоров натянул шапку и так же, не торопясь, пошёл по ступенькам наверх. В который раз посмеявшись про себя над «тем, кого следует беречься», сержант открыл дверь и вышел на улицу. Колючий зимний ветер (в октябре-то!) сразу же пробрал разгорячённого Сидорова и он поёжился.

— Бр-р! — вырвалось у сержанта. — Ну и зусман!

Глава 50. Схватка с Ужом

Сидоров поднял воротник, засунул руки в карманы и пошёл. Решил спуститься на Гурова и сорок шестым рвануть в райотдел. Сразу же отдаст кассету Петру Ивановичу. Они вместе её посмотрят, а потом отдадут на экспертизу проверить, не поддельная ли. Вся эта история с Сумчатым казалась большой ловушкой. Хотят, чтобы они сами зашли в какую-нибудь глушь, типа этого парка. Одна пулька в лобик — и поминай, как звали… С этими «братками» нужно всегда быть начеку. Сидоров уже почти миновал площадь Ленина, когда заметил за собой хвост. Оказывается, Щелкунчик был прав. «Алкаш», который сидел за столиком в углу, теперь твёрдой уверенной походкой следовал за сержантом. «Совпадение? — подумал Сидоров. — Просто идёт в ту же сторону? Кажется, он совсем и не пьян…» Машинально сержант ускорил шаг. Преследователь, кажется, тоже. И тут же у Сидорова созрел просто конгениальный план. Заманить Ужа в ловушку! Сначала дать напасть на себя, а потом сгрести и притащить в райотдел. Возможно, он что-то знает и сможет поведать немало нового и интересного. Сержант не перешёл на Гурова, а стал пешком спускаться вниз, к Кальмиусу. Надо же — «шпик» шёл следом! Сидоров незаметно, по-милицейски, оглянулся и увидел его позади. Бандит держал дистанцию, позволяя двум-трём человекам вклиниться между ним и его «целью». Так же они перешли мост — между сержантом и Ужом шла небольшая шумная компания молодых людей. А потом, уже на той стороне, Сидоров свернул на набережную. В будний холодный день там было пустынно. Тишину нарушали только громкие крики ворон. Птицы, каркая, перелетали с дерева на дерево, сбивая с веток жёлтые листья. Шумная компания пошла по проспекту Ильича, а вот «шпик» свернул за Сидоровым. Сержант прошёл ещё немного, остановился возле болотца и стал смотреть на скучные пожухлые камыши, наклонившиеся к самой воде. Бандит уже был близко. Он сошёл с дорожки и подошёл почти вплотную к Сидорову. «Как бы нож не достал!» — пронеслось в голове сержанта, но он не боялся, а был готов в любую минуту отразить нападение. Так и есть — мужик полез во внутренний карман засаленного тулупчика и хищно усмехнулся в рыжие прокуренные усы. Но вытащил он не нож, а пистолет с глушителем. И тут же, держа его в согнутой руке, несколько раз в упор выстрелил в Сидорова. Вот когда сержант не пожалел, что надел под свитер тяжёлый бронежилет! Ужа удивило, что «застреленный» милиционер не падает, и бандит замешкался. В эту же секунду, воспользовавшись замешательством противника, Сидоров прыгнул вперёд и молниеносным ударом ноги выбил у рыжеусого оружие.

— Ау! — пискнул тот и замахал правой рукой.

Спустя миг Уж был в наручниках и слабо ворочался лицом в грязи, мыча что-то. А победитель-Сидоров осторожненько, кулёчком, подцепил с земли пистолет. Сержант завязал кулёчек на узел и достал мобильный телефон. Вызвал из райотдела служебную машину.

— Саня? — удивился Серёгин, когда Сидоров вошёл в кабинет. — Ты же отпросился…

— Вот, — сказал сержант, втолкнув перед собой рыжеусого.

Сидоров во всех подробностях рассказал Петру Ивановичу о своих сегодняшних приключениях. Показал «подаренную» Щелкунчиком кассету.

— А этот? — Пётр Иванович указал на пойманного.

— Вышел за мной из «Свиньи», — ответил Сидоров. — А потом попытался застрелить. Вот его пистолет, — сержант достал из кармана и положил на стол завязанный кулёчек. — Щелкунчик говорил, что этого зовут Ужом.

Пётр Иванович взял кулёчек и принялся разглядывать пистолет.

— Ого! — присвистнул он. — Девятый калибр! Нехилый пистолетик…

— Это хорошо ещё, что я был в бронежилете! — сказал Сидоров. — Иначе бы застрелил. Я бы и пикнуть не успел.

Рыжеусый Уж всё это время сидел и молчал. Угрюмо нахмурившись, он разглядывал полустёршийся рисунок на старом линолеуме.

— А ты, Санёк, молодец! — похвалил сержанта Пётр Иванович и хлопнул его по плечу. — Честно говоря, не ожидал я от тебя такой прыти.

— Спасибо, Пётр Иванович, — расцвёл Сидоров. — А как быть с этим?

— Отведи его пока в изолятор. Сначала посмотрим, что там тебе дал тот Щелкунчик, а потом допросим его.

— О’кей! — кивнул Сидоров, взял бандита под локоток и вывел.

А Пётр Иванович пошёл договариваться со сварливой техничкой Зоей Егоровной, чтобы та открыла телевизор.

— Ладно, хорошо, открою, только окурки не кидайте — не наубираешься! — выплюнула техничка, взяла ключ и пошла открывать.

— Спасибо! — радостно поблагодарил её Серёгин.

— Ключ не потеряйте! — проворчала Зоя Егоровна. — Аккуратно закроете и сдадите мне из рук в руки! Карпухину не давайте!

Сидоров вставил кассету в видеомагнитофон и включил телевизор. Сначала появились весёлые, разноцветные помехи. Потом они убежали вниз, дав место отрывку из мультика «Ёжик в тумане».

— Ганчірочка у Їжачка була одна. І він щодня прав її… - добрым, чуть грустным голосом сообщил динамик.

Дальнейшее повествование заглушило противное шипение, и снова заплясали весёлые помехи. Наконец-то появилось то, что надо. Показался Сумчатый. Запись была не очень качественная: слегка тряслась и сверху лениво опускалась жирная чёрная полоска. Сумчатый и какой-то лысый тип сидели где-то за полным разных яств столиком, и договаривались о встрече. Встретиться они должны были в парке Ленинского комсомола, на Поляне Сказок во вторник в девять утра. Там Сумчатый подпишет последние бумаги, а лысый пришлёт через три дня в цистерне «Молоко» первую партию «левого» бензина, ещё через три дня — вторую, и так — одиннадцать раз.

Когда Сумчатый встал и вышел из кадра, запись прервалась на помехи, а дальше пошёл клип на песню «Танцы с волками». Последний был сразу же выключен, и Пётр Иванович с Сидоровым перешли к обсуждению просмотренного «кино».

— Помнишь, Муравьёв говорил, что его информатор рассказал ему про Поляну Сказок? Вот она и всплыла, — заметил Пётр Иванович.

— Мне, вообще, кажется, что это — ловушка, — сказал Сидоров. — Заманят нас в этот дурацкий парк и — всё, утопят в озере.

— Не исключено, — согласился Пётр Иванович. — Надо кассету на экспертизу сдать: а вдруг — подделка? Может, Сумчатый специально клип снял, чтобы нас заманить!

— Может, не поедем? — с опаской спросил Сидоров.

— Нет, поедем, и ещё как! — возразил Серёгин. — Только возьмём с собой группу Самохвалова в полной экипировке! Пускай попробуют в озере утопить!

— Слабо́ им, — сказал Сидоров. — Схватим Сумчатого.

— Да и этих Утюга с Чесноком тоже не мешало бы! — перебил Серёгин. — И в этот твой «Дом кофе» наведаемся. Только замаскироваться надо хорошо. Не нравятся мне эти «Короли» и эти «Динозавры». Если они и правда воевать надумают — погано выйдет.

— А может, схватим их прямо там, в «Кофе», а? — предложил Сидоров. — Обоих?

— Нет, — сказал Серёгин. — Сейчас ты их ни в чём не обвинишь. Если о Кашалоте нам уже рассказывал Додик, то кто такой этот Тень, мы, вообще, понятия не имеем!

— Гангстер, — лаконично сообщил Сидоров.

— Эх! — вздохнул Серёгин. — Аль Капоне тоже был — гангстер! И на свободе гарцевал до последнего, потому что у полиции не было против него ни единой улики.

— А может, та рыжеусая ехидна знает! — выпалил Сидоров.

— Точно. А я совсем про него забыл, — признался Серёгин.

Глава 51. История Ужа

Рыжеусый крутил в руках пуговицу от своего тулупчика и по-прежнему молчал.

— Значит, не будем говорить? — спросил Пётр Иванович.

— А что мне говорить? — неожиданно громко и скрипуче выкрикнул бандит. — Он подсунул мне пистолет.

— Подсунул?! — возмутился Сидоров. — Я — подсунул?!

— Ага, — кивнул Уж.

— У, ехидна! — проворчал сержант.

— Тихо, Саня, — сказал Серёгин Сидорову, а потом обратился к задержанному:

— А почему на нём ваши отпечатки пальцев?

— Не знаю, — буркнул рыжеусый.

— А это что? — Сидоров сунул задержанному свой простреленный бронежилет с застрявшими в нём пулями. — Разве, не твоя работа?

Уж только покачал головой и понуро уставился в пол.

— Моё дело — сторона! — фальцетом пискнул он, и опять умолк.

Серёгин надписывал новый бланк протокола допроса — для Ужа.

— И что это вы там пишете? — недоверчиво спросил тот, покосившись на следователя.

— Вот нахал, — покачал головой Пётр Иванович. — Вы, между прочим, в милиции! Мы должны спрашивать, а вы — отвечать.

— Желательно, правду, — вставил Сидоров.

Уж сначала фыркнул, потом цыкнул. Помусолил ещё свою пуговицу.

— Закурить есть? — спросил он.

Сидоров молча протянул сигарету и спички. Уж прикурил. Противно понесло табачным дымом. Потом бандит посмотрел в окно, из которого виднелся пожелтевший каштан с тремя пухлыми, нахохлившимися воронами, ютящимися на одной ветке.

— Три штуки, — задумчиво проговорил он.

Пётр Иванович и Сидоров терпеливо ждали, когда Уж закончит заниматься ерундой и начнёт говорить. Спустя несколько минут Уж всё-таки заговорил и рассказал свою историю.

А история Ужа была не совсем обычной. Даже немного фантастической. Вообще-то, раньше Уж был самым обычным электриком. И звали его просто: Анатолий Кондратьевич Федотов, а ни какой не Уж. У Анатолия Кондратьевича был старенький «Запорожец», доставшийся в наследство от дяди. Анатолий Кондратьевич прилежно ухаживал за своим «коньком-горбунком», и он был в отличной форме. И вот однажды, светлым, но прохладным апрельским утром Федотов на своём «Запорожце» ехал на работу. Было всего полседьмого утра, и дорога была свободна. Однако Анатолий Кондратьевич опаздывал. Впереди показался перекрёсток. Электрик хотел было его миновать, но на светофоре предательски загорелся красный свет. Убедившись, что других машин нет, Анатолий Кондратьевич не стал останавливаться, а продолжил свой путь. И на пролетарской своей машине аккуратненько так впечатался прямо в шедший ему навстречу новенький, сверкающий «Кадиллак». Сердце у Анатолия Кондратьевича, прямо, провалилось в желудок. Противные мурашки так и посыпались бедняге за шиворот. Дрожа всем телом, электрик выполз из «Запорожца». Мурашки превратились в холодный пот, когда из «Кадиллака» не спеша вылезли два высоченных-широченных богатыря с дубовыми, квадратными подбородками. Скрестив на необъятной груди огромные ручищи, Илья-Муромец и Добрыня Никитич сверху вниз глядели на всё больше съёживающегося электрика. Тот покосился на свои цыплячьи мышцы. Маловато… Перед глазами Анатолия Кондратьевича пронеслась вся его жизнь и трёхкомнатная «сталинка». Федотов пытался что-то сказать, но от страха слова застряли. Изо рта вылетало только:

— Мммм…

Даже не «Мммм…», а «М. М. М. М.» — Анатолий Кондратьевич слегка заикался. По природе своей он был не из трусливого десятка, однако по разным, модным ныне злобным анекдотам прекрасно знал, чем заканчиваются подобные встречи. Но вот, из «Кадиллака» вышел третий. Он оказался поменьше двоих первых, но не менее страшным, так как являлся их начальником. Этот третий, лет на десять моложе Анатолия Кондратьевича, внешностью напоминал жителя Западной Европы. И вот, он с широкою открытою русскою улыбкою любезно предложил Федотову работу.

— Придётся отработать, — сказал третий, глядя на вмятину на крыле «Кадиллака». — Или пеняйте на себя. Вопросы есть?

Федотов лишь молчал и пытался унять противную дрожь в коленках.

— Вопросов нет! — довольно ухмыльнулся третий и гостеприимно усадил перепуганного, окончательно растерявшегося Федотова в «Кадиллак».

Так примерный и стеснительный электрик превратился в хитрющего и подлого Ужа.

— И я согласился на него работать, — закончил Анатолий Кондратьевич. — Делал, что приказывали.

— И что приказывали? — поинтересовался Серёгин.

— А то и приказывали, — ответил Федотов. — Наблюдать, разузнавать и мешать.

— И убивать, да? — съехидничал Сидоров.

— Не-а, — замотал головой Анатолий Кондратьевич Уж. — Убивать не доводилось.

— А меня чего надумали? — спросил Сидоров.

— А мне сказали, если случиться что-то «форс-мажорное», как они выразились, действовать решительно, — отозвался Федотов. — А я перепугался. Я слышал, о чём вам говорил тот Щелкунчик. А стрелял я раньше только в тире по зверюшкам деревянным.

— По вам не скажешь! — нахмурился Серёгин, разглядывая лежащий на столе бронежилет Сидорова.

— А драться я вообще, не умею, — заключил Уж.

— И кто же такой ваш работодатель? — спросил Пётр Иванович.

— Шеф, — ответил Анатолий Кондратьевич. — Сказал называть себя шефом.

— А имя, фамилия?

— Понятия не имею. Там у этих субчиков даже имена не приняты — только клички. Они друг друга кличками называют.

— И как они называют вашего шефа? — осведомился Серёгин.

— Э-э…

— Что, «э»? Не знаешь, или врёшь? — надвинулся на Федотова Сидоров.

— Они его тоже шефом называют. Раньше шеф с Кашалотом вместе работали. А теперь чего-то окрысились, делёжку устроили…

— А ты когда-нибудь слышал такую кличку, как «Тень»? — поинтересовался Пётр Иванович, разыскивая в ящике стола корректор: пропустил букву в слове «Кашалот» — получился «Кашалт».

— Ой, — задумался Уж.

— А «Интермеццо»? — вставил Сидоров, не дав Ужу и рта открыть.

— Ой, да крутились там такие, — протянул Уж, снова схватившись за свою пуговицу.

— Крутились? — удивился Пётр Иванович, разыскав, наконец-то, корректор. — Как это — «крутились»?

— Значит, слышал пару раз, — Уж-таки оторвал свою пуговицу. И схватил другую, бросив первую на пол. — Они, там, кажется, блатные какие-то…

Пётр Иванович исправил своего «Кашалта» на правильного «Кашалота».

— Это — Интермеццо? — он протянул Ужу фоторобот Коли.

— Ты про Зайцева слышал? — опять вмешался Сидоров.

— Кажись, да, — покивал Уж и затянулся сигаретой. Он уже шестую курил. Весь кабинет завонял… — Я видел его пару раз. Он — киллером у них. А Тень — это шеф у «Королей». Он против Кашалота воюет. А про Зайца́ вашего я ничего не знаю.

— Да-а, — протянул Сидоров. — Теперь нам этого Ужика нужно в автоклаве держать, что ли? После того, что он тут сказал — его замочат, как Гарика.

— Придётся к нему постоянную охрану приставить, — согласился Пётр Иванович. — Только не Казаченко.

Глава 52. Кроты

Сумчатый заметал следы. Он сидел в своём кабинете за столом, и перед ним стояло металлическое ведро для шампанского. В ведре уже плясало весёлое оранжевое пламя: горели две накладные и одна смета. Серебристые, блестящие стенки ведра покрылись чёрной копотью. Сумчатый взял со стола ещё одну бумагу и сунул её в потрескивающий огонь.

— Ай! Блин! — вскрикнул он и затряс рукой: обжёг палец.

Деньги уплачены, бумаги подписаны и… сожжены. Сегодня американец пришлёт бензин. Цена — процентов на двадцать ниже обычной закупочной цены, если бы Сумчатый брал бензин легально. Да ещё и плюс — налоги.

Тут дверь кабинета распахнулась, и к Сумчатому, не стуча, ввалились двое. Сумчатый не ожидал визита. Он попытался залезть под стол: подумал, что нагрянула милиция, или — того хуже — киллер, посланный тем, кто называет себя Тенью.

Но никто его не убил и не арестовал. Только удивлённо спросили:

— Ты чего?

Сумчатый выглянул из-под стола. К нему пожаловали Утюг и Чеснок — давние знакомые, а теперь — приятели. Сумчатый расплылся в улыбке. Он радовался тому, что будет жить, а не визиту друзей.

— Не жги, — пробормотал Утюг. — Столешницу испортишь…

— Ничего, я на асбесте жгу, — Сумчатый вылез из-под стола и уселся в кресло.

— Кашалот опять на меня наседает, — сказал Чеснок. — Звонил мне вчера, и сказал, что взорвёт мои заправки, если я ему платить не буду.

— И сколько он требует? — осторожно поинтересовался Сумчатый, засунув в огонь очередной документ.

— Шестьдесят процентов! — захныкал Чеснок. — Вы понимаете, шестьдесят!

— И ты будешь платить? — осведомился Сумчатый, любуясь тем, как погибают в очистительном пламени грешные улики.

— Нет! — выплюнул вдруг Утюг, дав Чесноку подзатыльник.

— Нннм! — заныл Чеснок.

— Расскажи, что ты сделал! — фыркнул Утюг.

— Я попросил Тень защитить меня, а он… вызвал Кашалота на войну… — промямлил Чеснок, потирая затылок.

— Обалдеть! — выдохнул Сумчатый, чуть не перевернув с горя своё ведёрко. — Да они всех нас в капусту покрошат!

— Пришлось мусорам всё выбазарить, — вздохнул Утюг. — Прости, брат. Пришлось тебя засыпать.

Сумчатый обмер. Его лицо вытянулось, челюсть отпала.

— Кро-кро-кро-кро-крот!!! — выговорив заплетающимся языком такое, вот, замысловатое слово, Сумчатый вскочил с кресла. Подбежав к Утюгу, он вцепился в его пиджак, и принялся трясти, отрывая пуговицы.

— Пусти! — просипел Утюг, пытаясь как-нибудь сбросить с себя пухлые руки Сумчатого.

Чеснок схватил Сумчатого сзади и начал оттаскивать от несчастного Утюга. Наконец, Сумчатый ослабил хватку. Утюг отбежал к дальней стене кабинета, спрятавшись за фикус. Сумчатый уселся на пол и заплакал.

— Крот, — повторял он. — Вы все кроты… И кто из вас придумал меня засыпа́ть?

В кабинет, услышав шум, заглянула молоденькая и симпатичная секретарша Сумчатого Лерочка.

— Что-то случилось, Лев Львович? — обеспокоено спросила она.

— Изыйди, мымра! — взрычал Сумчатый, правда что, как лев, и замахал кулаком.

Лерочка в испуге захлопнула дверь. Даже в кабинете было слышно, как она разрыдалась.

— Зачем ты это сделал? — осведомился Чеснок, помогая Сумчатому встать на ноги. — Бедняжка, наверное, теперь на всю жизнь заикой останется…

— И ты тоже — мымра, — пискнул Сумчатый, отталкивая от себя руки Чеснока. — Мымр. И ты, Утюг, мымр.

— А ты — псих! — ответил из-за фикуса Утюг.

Сумчатый рухнул в своё кресло, уронив голову на руки. Чеснок отодвинул от него подальше ведро с догорающими бумагами: ещё не хватало устроить пожар.

— Мы сначала вот, что придумали, — начал Утюг, выбравшись немного из-за фикуса, — Мы тебя засыпаем, менты берут тебя, а ты — засыпаешь Тень. Когда Серёгин заметёт Тень — мы устроим тебе побег.

— Но моё рыло и пальцы — всё в ментуре останется! — заорал Сумчатый. — Зачем я в ваш кротовник записался?! — и опять уронил голову на руки.

— Так вот, мы об этом тоже подумали, — продолжал Утюг.

— Какие заботливые! — фыркнул Сумчатый.

— И решили, — снова продолжил Утюг.

— Сначала решили Сидорова кокнуть, — перебил Чеснок. — Но его не так-то просто кокнуть. Он один Ужа замёл.

— Ужа?! — подскочил Сумчатый.

— Вот именно, — сказал Чеснок. — Ты не приезжай завтра на Поляну Сказок. Ты на хате своей отсидись. Серёгин приедет и — бах! — никого. Он и уедет.

— А бензин? А поставщик? — не унимался Сумчатый.

— Ты позвони ему и перенеси сделку, — посоветовал Утюг. — Потом купишь бензин, когда дело у них «глухарём» повиснет.

Это всё слышал Жорик, водитель Сумчатого и информатор Муравьёва и покойного майора Кораблинского. Он подслушивал под дверью запасного выхода, которую заложили, когда сделали ремонт и построили офис Сумчатого. Там был коридор, который вёл на улицу. Выход на улицу тоже закрыли, но там отодвигалась одна доска. Через этот лаз Жорик пролезал и слушал разговоры Сумчатого, которые тот вёл в своём кабинете. А потом торговал услышанным.

Жорик выбрался на улицу и позвонил Муравьёву.

Глава 53. «Ёлки-палки!»

Сержант Соколов был назначен охранять Карпеца в палате. Он сидел на специально поставленном стульчике и охранял. Вдруг он пришёл в себя. Заснул, что ли? Встрепенувшись, сержант Соколов взглянул на кровать Карпеца. Она была пустой.

— Карпец? — вопросительно, тихо, произнёс Соколов, оглядывая палату.

Карпеца не было. Что такое? Соколов заглянул в туалет — нет. Под кроватью посмотрел: вдруг запрятался со скуки? — и там нет!

— Ребята! — не помня себя, Соколов ломанулся в дверь.

Сержант Борисюк стоял на посту у двери палаты. Он услышал дикий, почти звериный вскрик: «Ребята!» и решил заглянуть в палату и узнать, всё ли в порядке у Соколова. И тут дверь вдруг распахнулась настежь, здорово хватив сержанта по лбу. Борисюк отлетел метра на два и грохнулся на пол.

— Ребята! — из палаты выпрыгнул перепуганный Соколов.

— Господи, — бормотал Борисюк, лёжа на полу. — Ёлки-палки… Что случилось?

На лбу Борисюка уже вскочила шишка. Она надувалась всё больше и болела.

Ещё два милиционера — сержант Нестеренко и лейтенант Никольцев — сидели за столом в конце коридора и играли в карты. Нестеренко собирался, было, подбросить Никольцеву козырного туза, как вдруг раздались крики и грохот. Милиционеры раскидали свои карты и ринулись на них. Соколов, бледный и дрожащий стоял на пороге палаты. Борисюк с шишкой лежал на полу. Карпец пропал. Вокруг палаты уже собрались зеваки: пришло несколько тихих психов, которых выпускают погулять.

— Что случилось? — спросил лейтенант Никольцев.

Борисюк и Соколов были настолько потеряны и ошарашены, что лишь хлопали глазами и бормотали, Борисюк:

— Аааа…

Соколов:

— Ды-ды-ды…

Потом прискакала напуганная шумом сестра-хозяйка и стала ругаться скрипучим голосом, разгоняя тихих психов по палатам. Потом она заметила шишку Борисюка и всплеснула руками:

— Сынок, ай-яй-яй! Надо лёд приложить.

— Ааа, — продолжал тянуть Борисюк.

Но сестра-хозяйка, бойкая такая, уже унеслась куда-то. И быстренько вернулась, притащив с собой кружку Эсмарха, наполненную льдом.

— Вот, приложи — полегчает, — сказала она, суя кружку Эсмарха Борисюку.

— Спасибо, — пробурчал сержант.

Без лишних слов он приложил её к своей шишке. От холодного, и, правда, стало легче.

После такой вот передышки, поняв, в чём дело, лейтенант Никольцев сказал:

— Немедленно звоним Серёгину.

В четвёртой палате громко «колдовал» «Гарри Поттер»:

— Трах — тибидох, исчезни дверь!

Пётр Иванович достал подробный план парка Ленинского комсомола. Вместе с Самохваловым и Сидоровым они отметили основные позиции группы захвата. Большим красным крестом Серёгин отметил единственную уцелевшую на Поляне Сказок лавочку. На ней, по-видимому, должен будет сидеть Сумчатый. Небольшими синими крестами обозначались основные засады. Жирные стрелки от них указывали на лавочку — схема нападения. И, наконец, маленькие чёрные галочки указывали на снайперов — на всякий случай. Вчера до самой полуночи они разрабатывали этот план поимки Сумчатого и его бритоголового поставщика. И сегодня рано утром они снова собрались в кабинете Петра Ивановича, чтобы ещё раз всё проверить, прежде чем поедут захватывать преступников.

Тогда-то и позвонил лейтенант Никольцев.

— Оп-паа, — выдохнул Пётр Иванович, услышав о пропаже Карпеца. — Я даже не знаю, что и делать… сейчас надо ехать Сумчатого хватать, а тут — Карпец сюрприз подкинул…

— Придётся разделиться, — решил Серёгин после недолгого раздумья. — Саша, на тебе — Сумчатый. Смотри, действуй по плану. А я поеду Карпеца искать.

Старший лейтенант Муравьёв ехал в машине, поэтому он не слышал, как у него звонит телефон. Он услышал звонок только тогда, когда остановил машину из-за пробки на мосту (опять асфальтируют! Уже октябрь, а они всё ещё не закончили!).

— Алло? — ответил, наконец, Муравьёв.

— Это я, Жорик, — послышался обеспокоенный голос. — Старлей, говори Серёгину, что Сумчатый не… — голос оборвался, сменившись каким-то топотом, гамом, визгом.

— Алло, алло! — закричал Муравьёв, но телефон молчал. Сначала старший лейтенант слышал шипение, но потом что-то хрупнуло и всё стихло.

Дело было в том, что Жорика вычислили. Когда он выбрался через свой тайный ход на улицу, за углом уже стоял киллер Интермеццо, «бывший» Коля. Когда Жорик начал звонить Муравьёву, Коля ждал, чтобы послушать, о чём он начнёт говорить. Как только Жорик произнёс слово «старлей», Коля всё понял и выстрелил в Жорика. Увидев на асфальте его телефон, Коля наступил на него башмаком и сломал.

Муравьёв так и не узнал, что Сумчатый собирается «не…».

Глава 54. Что такое «не везёт», и как с этим бороться?

Сидоров и группа захвата приехали на Поляну Сказок в восемь часов утра. Расположились, согласно плану, и стали ждать. Без Петра Ивановича Сидоров волновался. Но, всё же, был готов преодолеть любые трудности, которые могли бы возникнуть. Сержант прятался в сырых и пожухлых кустах, лёжа на мокрой земле. С неба сыпался меленький дождик. На высоких клёнах кричали вороны. Сидоров надел два свитера и непромокаемый плащ.

Сержант Нестеренко и лейтенант Никольцев никого не впускали в палату Карпеца. Уборщица топталась возле них, а лейтенант Никольцев говорил ей, что пока не приедет следователь, ничего в палате трогать нельзя. Уборщица в ответ фыркала, что ей пора завтракать, а они не дают закончить работу. Сержант Борисюк сидел с забинтованной головой, а Соколов пил воду стакан за стаканом, и никак не мог взять в толк, куда же это мог испариться Карпец.

— Как это произошло? — спросил у них Серёгин.

Соколов, который сидел в палате Карпеца, поставил стакан на стол и ответил, что… ему нужно отойти на минуточку.

— Ладно, — отпустил его Пётр Иванович. — Не надо было столько пить…

Борисюк дотронулся до соей шишки и, почувствовав боль, отдёрнул руку.

— Я услышал, как Соколов крикнул: «Ребята!», и хотел заглянуть в палату. А тут дверь ка-ак раскроется — и прямо мне в лоб… Вот, шишку набила. Это Соколов выскакивает и говорит опять: «Ребята!». А я на полу лежу и вижу, что палата пустая…

Тут возвратился Соколов. Когда Пётр Иванович к нему обратился, он так ответил:

— Я сидел, и вдруг смотрю: Карпец исчез. А ведь только что тут был, бухтел, что ему «надоело пихаться баландой», и что ему «скучно прозябать тут с лунатиками, когда товарищи бандитов отлавливают и зарплату получают». А потом — он пропал.

Тут же стоял ошарашенный происшествием главврач.

— Скажите, не может быть так, что больной сам выходит из палаты? — спросил у него Пётр Иванович.

— Ну, как же? — удивился тот. — Вы же к вашему Карпецу аж четырёх человек приставили… Как же мимо них проползёшь-то?

Пётр Иванович собрал всех медсестер, охранников, врачей — всех, кто мог бы видеть, как кто-либо входит, или выходит из больницы. Начал опрашивать, показывал им Додика и Светленко. Но они только руками разводили. Из четвёртой палаты «Гарри Поттер» громко предлагал найти Карпеца с помощью магии.

— Этот «Поттер» там всё время вопит, — буркнул Нестеренко.

— Послушайте, — сказал Пётр Иванович главврачу. — А кто он такой, этот «Гарри Поттер»?

— Больной… — ответил главврач. — Недавно поступил. Забрали, когда он пытался превратить в жабу соседку сверху… Он её к стулу привязал и хотел напичкать каким-то варевом, которое сам сварил. А что?

— Как-то он хорошо осведомлён обо всём… Знает, что тут есть Карпец… — размышлял Пётр Иванович. — Приведите-ка мне этого «Гарри».

— Его не вести надо, а в смирительной рубашке тащить! — буркнул главврач, но, всё же, дал распоряжение привести «Гарри Поттера».

Два санитара зашли в четвёртую палату. Спустя несколько минут, они открыли дверь и вытащили оттуда «Гарри Поттера», замотанного в смирительную рубашку.

— Заклинаю, изыйдите, гоблины, и, кандалы, спадите! — кричал он, дёргаясь в их руках.

На его носу косо болтались круглые очки — точь-в-точь, как у «настоящего» Гарри из фильма. Когда Серёгин посмотрел на него, он понял, что этот умалишённый кого-то ему напоминает… Выглядел, он, конечно, плохо: волосы растрёпаны, глазами вращает, очки эти дурацкие, но… Настоящие сумасшедшие так не смотрят. Петру Ивановичу показалось, что «Гарри Поттер» притворяется, зацикливая внимание на себе. Да, охранники могли отвлечься, слушая его постоянные вопли. Его посадили в обычную палату, потому что специальные, с войлоком, были все заняты.

— А как его зовут? — поинтересовался Пётр Иванович.

Главврач пожал плечами.

— Соседи говорили, что Васей, — сказал он. — Он туда только в прошлом месяце переехал.

— Вы — жабы, жабы! — крикнул «Гарри», тряхнув головой. Его очки упали на пол.

Батон! Вот на кого он похож — на Батона! Но, неужели этот примерный семьянин, которым Батон недавно сделался… Хотя за деньги Батон мог, с кем угодно, связаться.

— Нет, — сказал Пётр Иванович. — Похоже, я ошибся. Можете увести его.

Серёгин сказал это для Батона, чтобы тот не подумал, что следователь раскусил его. Когда «Гарри Батона» утащили и заперли, Пётр Иванович взял у главврача адрес, с которого его забрали, и поехал туда.

Сидоров ждал Сумчатого, а тот так и не появился. Ни он, ни его загадочный лысый поставщик. Даже напасть никто не пытался. Сержант устал лежать на холодной земле. Глянул на часы: час дня. Нет, не приедет сегодня Сумчатый. Он как-то засёк, наверное, что его собираются схватить, и залёг на дно. Сидоров позвонил Петру Ивановичу, и сказал ему об этом.

— Теперь в наш план только селёдку заворачивать, — заключил Пётр Иванович. — Сумчатый засёк нас. Наверное, понял всё, когда ты Ужа схватил. Отбой — больше тут ничего не сделаешь.

Бойцы Самохвалова, да и сам лейтенант ругались, курили, кто-то ел бутерброд.

— Отбой, — невесело скомандовал им Сидоров. Было ясно, что день потерян.

Сержант поехал домой — переодеться. Он хотел ещё раз заехать к мужу Сабины Леопольдовны — надо же было заставить его говорить.

Глава 55. Завершение операции «А»

Танкер «Андрей Кочанов» с грузом нефти на борту успешно прошёл по фарватеру «Икс» и вернулся в Севастополь. Сергей Борисович сообщил об этом по телефону Мартину Мильтону.

— Отлично! — обрадовался американец. — Приезжайте в Донецк. Вас ждёт награда.

А в это время Георгий Семёнов, старший из братьев Семёновых, которые управляли ЧП «Луч», сидел в новом кабинете Мезенцева и беседовал с ним.

— «Адамс энд Смит Компани» была поглощена «Росси — Ойл», — говорил Фёдор Поликарпович. — Так что, вы обязаны передать нам ваши активы.

— Нет, — возразил Георгий Семёнов. — Мы не успели до конца интегрироваться. ЧП «Луч» — это ЧП «Луч», а «Адамс энд Смит Компани» — это «Адамс энд Смит Компани». Наши активы останутся при нас.

— А что по этому поводу думает ваш брат? — осведомился Мезенцев.

— Мой брат по этому поводу ничего не думает, — проворчал Георгий Семёнов. — Я отдал ему половину компании. Он сам управляет ею, без меня. Вы можете пригласить его отдельно от меня и поговорить. Я не знаю, что он скажет.

С этими словами Георгий Семёнов вышел из кабинета Фёдора Поликарповича. И тут же вошёл Мартин Мильтон.

— Не соглашается? — осведомился он.

— Никак не уговорю, — буркнул Мезенцев. — Они интегрированы наполовину и контрольный пакет — у Семёнова. К нам он перейдёт только в случае его смерти.

Мартин Мильтон пожал плечами и вышел из кабинета.

Офис до сих пор ремонтировали. Фёдору Поликарповичу даже стыдно было кого-либо приглашать на эдакую стройплощадку. Подсобку в конференц-зале ликвидировали, но стены его всё ещё были ободраны. Мартину Мильтону не нравился ни один из предлагаемых дизайнерами интерьеров. Он увольнял бедных дизайнеров одного за другим и заставлял Мезенцева находить новых, отвлекая его от работы. Когда Фёдор Поликарпович пробовал возмутиться, Мартин Мильтон говорил так:

— Для успешной работы главное — это рабочая обстановка. А если у вас будет не офис, а коровник, то вы очень быстро обанкротитесь. Вопросы есть?

И Мартину Мильтону было всё равно, что отвечал Фёдор Поликарпович. Он всегда отреза́л:

— Вопросов нет, — и отвергал очередной вариант оформления конференц-зала…

Георгий Семёнов сел в красную «БМВ» и отъехал с парковки «Росси — Ойл Доунетск Репрезентатив Офис». Сейчас он переживал не лучшие времена. Его родной брат обвинил его в мошенничестве и контрабанде (кстати, справедливо), хочет написать на него заявление в милицию. А ведь он такой, этот Робин Гуд! Он обязательно напишет заявление. Ещё в детстве брат Георгия Семёнова, Ярослав, когда Георгий хулиганил, всегда сообщал об этом родителям, или учительнице… Георгий не знал даже, что с ним делать. Тут и эти американцы прицепились. А в четверг, вообще, какой-то бандит пригласил его на разговор в «Дом Кофе» — тоже будет требовать проценты. Ну, уж, нет! Бандит этот, точно, ничего не получит! А с братцем — поговорим по душам!

Глава 56. Ловушка для Сидорова

Почему старший лейтенант Муравьёв не позвонил Петру Ивановичу? Дело было вот, в чём. Старший лейтенант спешил на работу. Он не хотел стоять в пробке и опаздывать. Он, как всегда, поехал задворками. Думал, что успеет застать Серёгина на месте и лично всё ему рассказать. Чтобы максимально срезать путь, Сева Муравьёв свернул на улицу Складскую, где находились гаражи и склады, а по другую сторону был обрыв. Он уже почти проехал Складскую улицу, как откуда ни возьмись, возник старый джип «Чероки» и столкнул «Жигули» Муравьёва с дороги, как раз, к обрыву. Старший лейтенант изо всех сил сжал руль. Ему удалось удержаться на обочине. Но джип наехал опять — и тогда «Жигули» не выдержали напора и покатились с обрыва вниз. Муравьёв ухитрился не стукнуться головой и не потерять сознание. Он вылез из помятой машины, которая лежала вверх колёсами, и увидел, как к нему спускается киллер Интермеццо. Старший лейтенант приготовился драться. У Интермеццо не было оружия: видимо, Муравьёва нужно было только похитить, а не убивать. Старший лейтенант не стал ждать, пока киллер нападёт. Он ударил первым. Противник оказался на редкость проворным. Он отскочил в сторону, дав Муравьёву подсечку. Старший лейтенант бухнулся в сырой песок, но вскочил на ноги, и опять прыгнул, стараясь ударить киллера кулаком. Интермеццо поймал руку Муравьёва, и заломил её за спину.

— Не дёргайся, мусор! — процедил бандит на ухо старшего лейтенанта, и поволок его вверх, к своему джипу.

Муравьёву очень не нравилось, когда бандиты стражей порядка обзывают «мусор». Старший лейтенант разозлился и рванулся изо всех сил, порвав киллеру куртку. Освободившись, Муравьёв поднял большую палку, которая валялась у него под ногами, и выставил её перед собой, собираясь отразить атаку противника. А Интермеццо совершил какой-то акробатический прыжок, выбил палку из рук Муравьёва, и поймал её на лету, приземлившись за его спиной. Старший лейтенант и повернуться не успел, как бандит огрел его палкой по голове и оглушил. Вытащив Муравьёва из ямы на дорогу, Интермеццо засунул его в багажник джипа, и уехал.

Пётр Иванович сначала приехал к Батону домой. Позвонил в квартиру. Дверь открыла жена Батона, Лиза. Оказалось, что хозяина нет дома. Лиза сказала, что «Юрочка уехал в командировку в Краматорск — на Краматорский Машиностроительный завод. Приедет через неделю».

— Заходите, Пётр Иванович, — пригласила она следователя. — Я пирожков напекла.

Но Серёгин отказался. Сославшись на то, что спешит, он попрощался и ушёл. Пётр Иванович отправился на «конспиративную» квартиру Батона, где тот жил под именем Вася. Посмотрев бумажку с адресом, Серёгин хмыкнул: «Странно, тоже — на улице Звягильского. Рядом с той Сабиной Леопольдовной». Не теряя времени, Пётр Иванович залез в служебную «Самару», и отправился на Гладковку.

На Гладковке Пётр Иванович заблудился. Сколько ему ни приходилось колесить по городу, а в этом районе он никогда не был. На своей «Самаре» Серёгин заехал куда-то в глушь, к самой шахте имени Кона. Шахта имени Кона закрыта и обнесена высоким, сплошным забором, чтобы туда ненароком не забрёл кто-нибудь и не провалился в ствол. Пётр Иванович притормозил у этого забора, думая, что ему делать дальше. И спросить не у кого — вокруг ни души. Солнце уже садилось — октябрь это тебе не июнь. Забор выглядел серо и мрачно. Пётр Иванович решил ехать назад.

Сидоров приехал к Сабине Леопольдовне. Позвонил. В квартире висела глухая тишина. Сержант опять позвонил — то же молчание. Наверное, её мужа (сержант до сих пор не узнал, как его зовут) не было дома. Сидоров пригляделся и увидел, что дверь квартиры приоткрыта. Щель была сантиметров пять. «Странно, — подумал сержант. — Чего это он не закрыл?». И тут же: «Надо действовать!». Убедившись, что никто из соседей не наблюдает за ним, сержант открыл дверь и зашёл в квартиру. Прихожая, вопреки ожиданиям Сидорова, оказалась аккуратно убрана. Ковровая дорожка — пропылесосена. Сержанту даже неловко было топтаться по ней в ботинках. Сидоров заглянул на кухню. Плита — включена и на ней варится рассольник. Сержант замер. Он понял, что хозяин — где-то в доме, только прячется. А приоткрытой дверью заманил его. В наступившей тишине сержант услышал, как защёлкнули дверной замок. «Сейчас выскочит!» — мелькнуло в голове у Сидорова. Но никто не выскочил. За спиной сержанта щёлкнул затвор.

— Руки вверх! — лаконично сообщил знакомый голос.

Сидоров, глупо моргая, поднял руки вверх.

— Не узнаёшь меня, Пончик? — язвительно протянул голос.

— Светленко! — выплюнул Сидоров. — Ну, что, поймал, да? Рад, небось?

Коля ткнул Сидорова пистолетом в затылок.

— Вперёд.

Сидоров послушно поплёлся. Коля привёл сержанта в гостиную, где сидел на стуле бедный пьющий муж Сабины Леопольдовны. Он был без сознания и его голова бессильно свисала вниз.

— Садись, — Коля пистолетом указал Сидорову на стул рядом со стулом мужа Сабины Леопольдовны.

Сержант сел.

— Я знал, что ты сюда придёшь и купишься на тишину, — довольно хохотнул Коля. — Я даже привязывать тебя не буду. Ваш Муравьёв — у меня. Ты становишься моей пешкой. Если откажешься, или пробазаришься — Муравьёву — крышка, усёк?

— Усёк, — хмуро буркнул Сидоров. Надо же так попасться!

— Я буду тебе звонить, — Коля прошёлся перед побеждённым сержантом, поигрывая пистолетом. — А ты будешь делать то, что я тебе скажу. Ты не сможешь ничего изменить. Если рыпнешься, я уже сказал — Муравьёву — крышка.

Глава 57. Находка в штольне

Пётр Иванович отъехал от шахты имени Кона и ехал через Гладковку в поисках нужного ему дома. Дом никак не находился. Пётр Иванович ехал всё дальше и дальше. Глянув на одну табличку, Серёгин подумал: «Это здесь живёт Сабина Леопольдовна. Не наведаться ли мне к ней тоже?». Пётр Иванович притормозил у подъезда. Во дворе было две машины. Джип стоял в отдалении, возле дерева. А «Москвич» — прямо посреди двора. «Так это же Санькин!» — догадался Пётр Иванович. Серёгин вышел из «Самары» и зашёл в подъезд. Сидорова не было. Пётр Иванович подумал, что сержанту повезло, и муж Сабины Леопольдовны впустил его в квартиру. Найдя на стене звонок, Пётр Иванович нажал кнопку.

Коля объяснял Сидорову, что он должен будет делать, когда раздался звон звонка. Коля промедлил, не ожидав, что кто-то мог прийти. А Сидоров наскочил на него, отобрал оружие, выбросил бандита из гостиной в коридор. Коля рванул на кухню, наверное, чтобы найти там нож. Сидоров, с его пистолетом в руке, побежал за преступником. Коля прыгнул на бегу и выбил у сержанта свой пистолет. Оружие отлетело в сторону. Сидоров ударил Колю в ответ, бросив его на пол.

— Откройте, пожалуйста! — послышалось в коридоре.

Сидоров понял, кто пришёл.

— Пётр Иванович! — крикнул он. — На помощь!

Коля уже вскочил и напал на сержанта, ударив ногой, отшвырнул к плите. Сержант рукой задел кастрюлю и вывернул рассольник на линолеум. Коля собирался нанести ещё один удар, но Сидоров перехватил его ногу и шваркнул Колю прямо в горячий рассольник. Бандит завопил, снова вскочил и набросился на сержанта, пытаясь загнать его в угол.

Пётр Иванович разбежался, и плечом вынес дверь. Увидев в квартире Колю, Серёгин насел на бандита и повалил его.

— Вяжи! — крикнул Серёгин.

Коля брыкался, вырывался, стремясь дотянуться до утонувшего в рассольнике пистолета. Сидоров выхватил из кармана наручники и тоже навалился на преступника.

Титаническим усилием Коля поднялся на ноги, сбросив милиционеров, сделал длинный скачок, и выпрыгнул в окошко.

— Догоняем его! — скомандовал Пётр Иванович, выбегая в подъезд.

Чтобы быстрее спуститься, Серёгин съехал по перилам.

Коля спрыгнул во двор и залез в свой джип.

— Саня, садись в «Москвич», будем брать его в клещи! — крикнул Пётр Иванович, заскакивая в «Самару».

Солнце уже село. Район освещали редкие фонари. Коля лихо выехал со двора, обдав грязью «Москвич» Сидорова. За Колей метнулась «Самара» Серёгина. Сидоров чуть было не потерял их из виду, пока дворники счищали с лобового стекла бурую жижу.

Коля петлял в джипе по узким улочкам Гладковки, в надежде оторваться от милиционеров. Зря он затеял эту кашу с Сидоровым! Артерран прибьёт его за это! Пётр Иванович не отставал. Он ехал за Колиным джипом, буквально, попятам. Пешеходы, которые иногда встречались по пути, в испуге разбегались в стороны.

Сидоров уже тут был. Он знал, как обогнать джип преступника короткой дорогой. Коля пытался отстреливаться, целясь в колёса «Самары», но чуть не столкнулся с мусорным баком. Поэтому Коля решил смотреть на дорогу. Шоссе уже совсем близко. Сейчас Коля выедет на него. Но тут перед носом у него выпрыгнул «Москвич» Сидорова. Коля вжал в пол педаль тормоза, пытаясь избежать страшного столкновения. Колёса завизжали, джип застопорился вплотную к «Москвичу». Сзади затормозила «Самара». Пётр Иванович и Сидоров выскочили из машин одновременно, подлетели к джипу и вдвоём выволокли опешившего Колю на улицу. Сидоров надел на бандита наручники. Коля сипел ругательства, а Пётр Иванович посоветовал ему:

— Цыц!

— Он Муравьёва сцапал, — сказал Сидоров.

— Сейчас он нам быстро вывалит, где он его держит! — Пётр Иванович стукнул бандита в солнечное сплетение и ещё сильнее заломил ему руки.

— Выкладывай!

Коля закашлялся. Не в силах больше терпеть боль, он простонал:

— Он там, на шахте, в штольне…

— Спасибо, — поблагодарил Пётр Иванович, сажая Колю в свою «Самару». — Полезай!

Муравьёв пришёл в себя. Он почувствовал, что его руки и ноги стянуты верёвками, рот заткнут тряпкой. Открыв глаза, старший лейтенант увидел, что находится где-то в темноте. Вокруг было прохладно и сыро, пахло землёй. Муравьёв начал ворочаться, пытаясь ослабить путы. Наконец, ему удалось это сделать. Старший лейтенант освободился от верёвок. Вытащив изо рта тряпку, он долго плевался, потому что тряпка была грязная. Потом растёр руки и ноги. Встав, Муравьёв принялся искать выход. И услышал чей-то тихий плач. Старший лейтенант вгляделся в темноту. И различил чей-то смутный силуэт. Подойдя поближе, он понял, что это — женщина. Она тоже связана. Муравьёв развязал незнакомку. Она рыдала, не в силах выговорить ни слова. Старший лейтенант пытался успокоить её, помог ей встать на ноги.

— Сейчас, я вас выведу, — сказал он, хотя и сам не был уверен в том, что найдёт выход.

Муравьёв повёл женщину куда-то наугад. И тут увидел впереди свет. Он приближался: кто-то с фонариком шёл им на встречу.

Пётр Иванович разыскал в Колином джипе фонарик и теперь освещал им тёмную штольню. За ним шёл Сидоров.

— Сюда! — услышал он голос Муравьёва.

Коля, скованный, остался сидеть в служебной «Самаре» Петра Ивановича. Он был побит, перепачкан рассольником и… пойман. Всё, финиш, допрыгался: Пончик изловил! И тут дверца «Самары» открылась. Железная рука вытащила Колю наружу. Другая рука избавила от наручников.

— Идиот! — ругнулся освободитель и толкнул Колю к джипу «Лексус».

— Лезь, давай, пока Серёгин не захлопнул тебя в обезьянник! — та же железная рука засунула Колину голову под крышу джипа.

Джип «Лексус» развернулся и поспешно ретировался.

Пётр Иванович и Сидоров вместе с Муравьёвым вывели плачущую женщину из штольни на улицу. Женщина оказалась среднего возраста, с короткой стрижкой и в очках. А на улице их ждал ещё один сюрприз. Коля исчез. Рядом с «Самарой» валялись сломанные наручники.

— Зараза! — выплюнул Сидоров.

Муравьёв осторожно усадил женщину на заднее сиденье «Самары» и сел рядом с ней. Пётр Иванович подобрал наручники и запечатал в пакетике для вещдоков.

— Сабина, — произнесла женщина сквозь слёзы. — Я — Сабина…

Коля ехал на заднем сидении джипа «Лексус» и смотрел на проносящиеся мимо него городские огни.

— И кто тебя просил? — возмущался Генрих Артерран за рулём джипа. — Ты совсем обалдел. Нет, ты — ненормальный!

Коля молчал.

— Если ещё раз выкинешь что-нибудь подобное — так отхожу, что родная мать не узнает. Неделю выздоравливать будешь! Кстати, на тебе — Ярослав Семёнов, — напомнил Артерран. — Вот, его можно похитить. Даже нужно. А ментов мне больше не трожь. Вопросы есть?

Коля продолжал молчать.

— Вопросов нет, — Артерран вышвырнул Колю из «Лексуса» и умчался.

Глава 58. Лерочка

Секретарша Сумчатого Лерочка пришла домой. Разулась. Сняла розовую курточку и повесила её в шкаф. Потом прошла на кухню и принялась вытаскивать из сумки продукты. Персидская кошка Муська дымчатого окраса спрыгнула с обеденного стола и закрутилась у ног хозяйки.

— Вот, хулиганка! — прикрикнула Лерочка на это пушистое животное. — Опять на столе спала! Тебе там, что, мёдом намазано? Нет, скорее «Вискасом»! — улыбнулась девушка, вытаскивая из сумки пачку кошачьего корма.

Ей было двадцать четыре года. Она жила в квартире одна. Родители Лерочки купили домик под Донецком и переехали туда. Мать сказала:

— Дочка, тебе пора выходить замуж и устраивать свою жизнь. А мы тебе только мешать будем.

Но Лерочка почему-то не пользовалась популярностью у мужчин. Она была скромная и не любила компаний. Вечера она предпочитала проводить дома в компании книжки и персидской кошки Муськи. Кошка являлась её лучшей подружкой.

Лерочка насыпала кошке корм в мисочку и посмотрела на часы. Восемь часов. Девушка подошла к телефону и набрала номер.

— Алло, здравствуйте, — сказала Лерочка, когда ей ответили.

— Здравствуйте, — вежливо поздоровался собеседник.

— У Льва Львовича неприятности, — произнесла Лерочка. Она старалась говорить как можно спокойнее, но собеседник, всё же, угадал волнение в её голосе.

— Что-то случилось? — сочувственно, участливо поинтересовался он.

— Да, — ответила Лерочка. — Он уничтожил документы на «левый» бензин: сжёг. И к нему приходили сегодня дружки: Утюг и Чеснок. Они сказали, что засы́пали его и рассказали всё милиции. Лев Львович спрятался дома. Но я не уверена, что милиция не найдёт его там. И ещё… Когда я заглянула в его кабинет, он такой злющий был, «мымрой» меня обозвал. Скажите, он меня вычислил, да? — Лерочка чуть не плакала.

— Нет, нет, — успокоил собеседник. — Всё в порядке. Он просто сердитый был.

— Водителя Льва Львовича сегодня убили, — продолжала Лерочка. — Сам Лев Львович. Я это поняла. Они давно говорили, что он милиции тайны выдаёт.

— Хорошо, — сказал собеседник. — Лерочка, продолжайте наблюдать за Львом Львовичем, и ничего не бойтесь. Если вы окажетесь в опасности, я вас предупрежу.

— Спасибо, — поблагодарила Лерочка. — Чем дальше — тем сильнее я их боюсь.

— Не бойтесь, — заверил собеседник. — Спите спокойно. Я же вам сказал, что если что-то пойдёт не так, я выведу вас из игры. Вы только рассказывайте мне всё, что слышали, и не волнуйтесь.

— Постараюсь, — ответила Лерочка. — До свидания.

— Спокойной ночи, Лерочка, — ответил собеседник и положил трубку.

Он всегда такой вежливый! Лерочка за всё время работы с ним не слышала ни одного грубого слова. Лерочка никогда не видела его, они ни разу не встречались лично. Только по телефону общались. Лерочка даже не знала, как его зовут. Однако, кроме кошки, он тоже был её лучшим другом.

Глава 59. Когда приоткрываются тайны

Женщина, которую освободили из штольни, оказалась той самой Сабиной Леопольдовной, дворником из дома Гарика. Ей пришлось у Петра Ивановича ночевать, потому что в её квартире, во-первых, дверь была сломана, а во-вторых бедняжку могли снова похитить. Пётр Иванович положил Сабину Леопольдовну в спальне, а сам прилёг в гостиной на диване. Она немного успокоилась, но всё равно, была сильно напугана и не могла выговаривать слова. Конечно — любой был бы напуган, ели бы его вот так сцапали, связали и бросили в штольню.

Сабина Леопольдовна говорить смогла только утром, уже в райотделе. Она рассказывала, часто сбиваясь, заикаясь немного, со слезами. Сабина Леопольдовна узнала и Колю, и Додика, и Сумчатого. Она сказала, что они все приходили в подвал и спускались вниз, в катакомбы. А потом Сабина Леопольдовна увидела, как «эти жулики» повели туда кого-то связанного.

— Высокий он был, такой, плотный, знаете и осанка такая… Спортсмен, наверное. Лицо я не заметила в темноте. Я притаилась там, за поворотом и ждала, пока они спустятся, чтобы не нашли.

Судя по тому, как описала связанного пленника Сабина Леопольдовна, Пётр Иванович понял, что «жулики» повели в катакомбы Григория Григорьевича. Сабина Леопольдовна сказала, что одежда пленника была в земле. Наверное, он тоже в штольне сидел. И вот, после того, как она увидела, как его спускают в катакомбы, Сабина Леопольдовна уволилась из дворников. А потом вышла на рынок и — всё, очнулась в штольне.

— Это мой муж меня продал, — плакала Сабина Леопольдовна. — Он у меня за бутылку готов кого угодно в могилу свести…

Ещё вчера милиционеры забрали из её квартиры пистолет Коли. Они специально за ним заезжали. Дверь всё так же была вывалена. А муж куда-то ушёл. Пётр Иванович спрашивал о нём у соседей, а они сказали, что «этот алкаш подрался с кем-то с пьяных глаз», а потом — «в окошко скакал».

— Надо, ещё раз, хорошо осмотреть штольню, — сказал Пётр Иванович. — И выставить возле неё часовых. А в подвал тот — пригласить спелеологов. Где-то там они держат нашего Григория Григорьевича.

Спелеологов. Сидоров, наверное, никогда не сделался бы спелеологом. В этих пещерах полно всяких ужасов…

Осматривать штольню поехали вчетвером. Кроме Сидорова, Пётр Иванович взял с собой ещё лейтенанта Толика Усачёва и старшего лейтенанта Севу Муравьёва. Пётр Иванович предполагал, что там могут находиться и другие пленники. Вчера уже было темно, поэтому они никого не нашли. Однако, эти бандиты могли уже увезти их. Они, вообще, очень быстро заметают следы — прямо, как шпионы какие-то!

Днём штольня не казалась такой мрачной, как вчера. Обыкновенная не работающая штольня. Милиционеры оставили служебную машину на дороге, за забором. Вчера, чтобы пролезть на территорию закрытой шахты, Петру Ивановичу и Сидорову пришлось отодрать несколько досок, которыми была закрыта дыра в бетонном заборе. Дыра оказалась открыта — бандиты её или не заметили, или не знали, что она есть. Возможно, у них есть другой проход. Милиционеры зашли в штольню. Вначале в ней было светло — засвечивало осеннее солнышко. Но по мере того, как милиционеры углублялись в штольню, становилось темнее. Наконец, пришлось включить фонарики. Сидоров не очень-то любил всякие там, пещеры, или штольни. После приключений в подвале Гарика он бы, вообще, никуда не лазил. Идя по подземелью, сержант старался не замечать свою тень — на всякий случай.

— Эй! Здесь кто-нибудь есть?! — кричал Пётр Иванович, светя фонариком в темноту.

Эхо отражало его голос, повторяя его многократно, разнося дальше по штольне.

— Есть-есть-есть! — казалось даже, что кто-то отвечает.

Но милиционеры никого не находили. Они шли прямо, не заворачивая в боковые ходы, чтобы не заблудиться. Штольня тянулась далеко вперёд. Где-то там, в темноте, она вдаётся в забой. Пётр Иванович крикнул ещё раз. Никто не ответил, зато с потолка посыпалась земля. Серёгин замер.

— Поворачиваем назад, — прошептал он. — Сейчас обвал начнётся…

Милиционеры развернулись, и стали быстро уходить назад, но Муравьёв вдруг остановился и сел на корточки около какого-то предмета.

— Сева, — поторопил его Пётр Иванович. — Выбираемся.

— Я нашёл что-то, — старший лейтенант поднял предмет пакетиком. — Мобилка.

— Пошли, Сева, потом посмотришь, — сказал Пётр Иванович.

Только милиционеры выбежали на улицу, как где-то в глубине штольни раздался грохот — это потолок обрушился, завалив её навсегда. Из пещеры полетела пыль.

— Фу-ух, еле успели, — отдувался Усачёв.

— Да уж, — согласился Сидоров, глядя на облако пыли и тоже отдуваясь.

Муравьёв вертел в руках мобильный телефон, найденный в штольне.

— А ну-ка, — Пётр Иванович взял находку из рук старшего лейтенанта. — Да это же — телефон Григория Григорьевича!

Ура! Майор Синицын здесь был! Наверное, здесь был и Карпец. И, вот, Муравьёва сюда затащили…

Телефон был давно разряжен. Пётр Иванович и его тоже положил в пакетик для вещдоков.

— Нужно будет снять отпечатки пальцев. А теперь — к Батону!

Глава 60. Поимка Батона

Батон, действительно, хотел исправиться. Женился, пошёл работать. Он, и правда, больше ничего не воровал, не похищал машин, не дружил с другими ворами. Но его постигла неудача. Однажды Юрий «Батон» решил развлечься, зашёл в казино и проиграл там в три раза больше денег, чем имели он и его жена вместе взятые. Победитель — молодой человек, хорошо одетый и, судя по виду, любящий только себя, сказал, что простит долг, если Батон его отработает. Батону некуда было деться. Столько денег он никогда не заработает слесарем-сборщиком, а снова идти воровать — не хотелось. Батон согласился. Молодой человек, который назвался Колей, сказал, что Батон должен будет делать то, что он ему скажет по телефону, а «конспирацию он обеспечит».

И вот, этот Коля и приказал Батону сначала переехать и назваться Васей, а потом — притвориться сумасшедшим и попасть в психиатрическую больницу. Это Коля позаботился, чтобы «буйного» Батона посадили напротив Карпеца в палату без звукоизоляции. Батон втайне от всех держал у себя мобильный телефон, с помощью которого связывался с Колей. Сейчас Коля сказал ему сбежать. Батон выполнил приказ. Ночью он не лёг спать, а дождался, когда санитары, которые делают ночной обход, пройдут мимо его палаты. Когда послышались их шаги, Батон завыл:

— Заклинаю именем Хогвартса, откройся, дверь!

Санитары, конечно же, решили успокоить разбушевавшегося пациента, чтобы не перебудил остальных. Их было двое, но Батон был бандит, и умел напасть сзади и оглушить противника. Когда они зашли в тёмную палату и стали нашаривать выключатель, Батон из темноты стукнул стулом одного и второго. Закрыв дверь, он переоделся в форму санитара. На того, который был поменьше, Батон натянул свою пижаму и положил его в свою кровать, укрыв одеялом. Второго — затолкал под кровать так, чтобы его не было видно. Проделав всё это, Батон вышел из палаты и запер её на ключ. А потом прокрался к выходу и был таков. Когда врач делал утренний обход, он заглянул в палату Батона, увидел на кровати оглушённого санитара, и подумал, что пациент спит. Так вот Батон и убежал. Доложив о побеге Коле, он получил приказ «Прибыть на базу». «Базой» считалось то казино, где Батон впервые встретился с Колей. Но, прежде чем «прибыть на базу», Батон решил заскочить в ту квартиру, где он жил под именем Васи — переодеться и забрать заначку в виде двухсот гривен, которые он спрятал под матрас. Такой уж был Батон — жадный. Добравшись до своего «конспиративного жилища», Батон перешёл двор и вошёл в подъезд. Он не обратил внимания на припаркованную во дворе машину — мало ли кто там паркуется! И вот, Батон поднимается по ступенькам на свой этаж, и вдруг — видит возле своей квартиры четверых человек. Одного из них Батон сразу узнал: это был Серёгин. Бандит попятился назад, но милиционеры заметили его.

— Стой, Батон! — закричал Пётр Иванович, догоняя припустившего вниз по лестнице преступника.

Батон выскочил из подъезда и помчался со всех ног, куда глаза глядят. Он думал, что по дороге сможет украсть какую-нибудь машину и на ней оторваться от преследования. Оглядываясь, Батон видел, что четыре милиционера догоняют его. Преступник перескочил через низкий забор и помчался прямо по чьим-то клумбам под окнами очередного дома., топча цветы. Потом он выбежал на пятачок, где бабушки торгуют семечками, и побежал в сторону шахты мимо закрытых ларьков. Снова оглянувшись, Батон увидел, что хвост отстал, и остановился передохнуть. И тут, откуда ни возьмись, перед ним выпрыгивают трое преследователей, а сзади подходит Серёгин.

— Ну, всё, Батоша, ты попался, — сказал Пётр Иванович. — Руки вверх.

Батон увидел, что Сидоров целится в него из табельного пистолета.

— Упс… — простонал он, съёживаясь под дулом. — Не надо… Я больше не буду, — заныл бандит, как маленький мальчик. Батон боялся пистолетов. Однажды в перестрелке его задели за мягкое место, и он почти месяц не мог сесть. Поэтому, опасаясь новой перестрелки, Батон послушно протянул Петру Ивановичу свои руки, чтобы тот надел на них наручники.

Глава 61. Появление Додика

— Я… Я в карты проиграл… — мямлил Батон. — Я не хотел…

— Стыдно тебе должно быть, — покачал головой Пётр Иванович. — Такая жена у тебя хорошая, я ты такой вот прохвост.

— Ну, я же говорю, что в карты проиграл, — настаивал Батон. — Какому-то Коле, или Толе… Знаете, сколько продул?

— Нет, — сухо ответил Серёгин.

— Пятнадцать тысяч долларов! — взвыл Батон и схватился руками за взъерошенную голову.

— Ого! — изумился Серёгин. — Как это ты так ухитрился?

— Да, вот, — заныл Батон. Все играл, и играл… И проиграл. Этот Коля сказал мне, чтобы я отработал. И я работал.

— Это Коля сказал тебе прикинуться психом? — поинтересовался Пётр Иванович.

— Он, — затряс головой Батон. — Коля этот мерзкий. Я должен был ему из психушки звонить и говорить, что там тот ваш Карпец делает. А потом я украл у санитара ключи и ночью впустил Колю к Карпецу. Он его забрал куда-то, а я потом закрыл палату и вернул ключи санитару. Незаметно подложил.

— И куда Коля повёл Карпеца? — спросил Пётр Иванович.

— Понятия не имею, — пожал плечами Батон. — Он мне не говорил, куда кого ведёт. И, вообще, он мне велел помалкивать.

— Он всем велит, — фыркнул Сидоров. — Этот Коля? — сержант протянул Батону фоторобот.

— Да, он, окаянный! — зарыдал Батон. — Да чтоб он провалился куда-нибудь!

— И что, Карпец не сопротивлялся, когда этот твой Коля его повёл? — осведомился Пётр Иванович.

— Нет, — протянул Батон. — Карпец какой-то забацанный был. Я даже не знаю. Я сам обалдел, честно говоря. Он шёл, как овца.

— Гипноз, — проворчал Пётр Иванович. — Коля тот ещё фрукт. Ладно, Саня, отведи этого картёжника в изолятор. Глаза бы мои его не видели!

Батон состроил «бровки домиком» и заискивающе так заглянул Петру Ивановичу в глазки:

— А вы меня не отпустите? — виновато так улыбается!

— Нет уж, — отрезал Серёгин. — Придётся тебе отсидеть.

Сидоров схватил Батона под локотки и вывел в коридор.

— Ой! — ойкнул Батон. — Больно!

— Не развалишься! — буркнул Сидоров.

Сержант втолкнул Батона в камеру и запер за ним дверь. Бандит выл что-то про «чёрную несправедливость» и «звериное обращение». «Кто бы говорил про „чёрную несправедливость“!» — подумал Сидоров и повернулся, чтобы идти назад, к Петру Ивановичу. Но тут увидел, как по коридору идёт незнакомый полный и усатый милиционер. Новенький, что ли? Сержант собирался, было, пройти мимо, но присмотрелся к его щекастому лицу. «Это не милиционер. Это — Додик! И усы у него — фальшивые!» — внезапная догадка, как молния, стукнула Сидорова. Вот, Додик подходит к камере Ужа и, не спеша, достаёт пистолет… Сидоров напрыгнул на киллера, как лев. Ногой выбил пистолет.

— Пётр Иванович, — закричал сержант, пытаясь заломить Додику руки. — Тут Додик в изоляторе!

Додик был очень силён. Он отшвырнул от себя Сидорова и помчался прочь. Сидоров вскочил на ноги и ринулся за ним. Тут из-за поворота показался Пётр Иванович и подставил Додику подножку. На полном скаку бандит врезался в пол. Он попытался встать, но Пётр Иванович навалился на него и достал наручники. Додик вырывался, старался сбросить с себя Серёгина. Ему уже почти удалось это сделать, бандит высвободил одну руку, но тут подоспел Сидоров. Сержант заломил эту руку за спину Додика, и на запястьях преступника закрылись наручники.

— Му-у-у! — ныл Додик, слабо ворочаясь лицом вниз. Его накладные усы отклеились и валялись рядом.

Пётр Иванович схватил бандита за скованные руки, Сидоров — за шиворот. Подняв Додика таким образом, милиционеры повели его в кабинет Петра Ивановича — допрашивать.

Додик был какой-то весь перепуганный. У него даже подбородок дрожал, будто бы он сейчас расплачется. Он прятал своё побледневшее лицо в воротник милицейской формы.

— Что такое, Додик? — осведомился Пётр Иванович. — Раскаялся, что ли?

Додик продолжал смотреть в пол и ныть своё «Му-у-у…». Как корова, которую ведут на скотобойню.

— Молчишь? А недавно ты хотел помочь следствию, — напомнил Пётр Иванович.

— Я — труп… — хныкнул Додик. — Мне больше некуда деваться. После того, как вы меня замели тогда, на хате, это был мой последний шанс выслужиться перед шефом. Я должен был Ужа завалить, а… вы меня опять… Теперь меня самого завалят. Му-у-у…

— Прекрати мычать, — поморщился Пётр Иванович. — Ты такой здоровенный, а трусливый, как парнокопытное какое-то… Лучше скажи, где Карпец и Синицын. Мы знаем, что их где-то в катакомбах держат. А ты знаешь, где именно, потому что ты сам их туда вёл.

Додик икнул. Или это он чихнул так? В общем, издал какой-то звук — и побледнел ещё больше.

— Му-у-у…

— В «слоник» хочешь? — припугнул Сидоров. — Сейчас устроим! — и сделал вид, что разыскивает в тумбочке противогаз для «слоника».

Угроза подействовала. Додик бросил мычание и сказал:

— Не надо «слоника» у меня — клаустрофо́бия.

— Не «фо́бия», а «фоби́я», — поправил Сидоров.

— Не надо «слоника», — повторил Додик. — Я, честное слово, не знаю, где они. Да, я их отводил, но только туда, до пещеры. А потом приходили какие-то люди. Тогда я уходил, потому что они меня прогоняли. Я и сам дальше, в саму пещеру, не ходил.

— И что это за люди такие? — спросил Пётр Иванович.

— Не знаю, — выдохнул Додик. — Может быть, Сумчатый знает. А я, знаете, сам в ауте…

Глава 62. Спелеологи-профессионалы

Пётр Иванович договорился с начальником райотдела, чтобы тот выделил двоих часовых — чтобы охраняли изолятор и днём, проверяя документы у всех, кто пытается туда зайти. Серёгин не хотел потерять таких ценных свидетелей, как Уж и Додик. Да и Батона жалко, вернее, его жену: она не виновата, что её муженёк — картёжник и бывший вор…

Пётр Иванович пригласил группу настоящих спелеологов, чтобы снова спуститься в катакомбы под домом Гарика. Их было четверо. Руководитель группы, которого звали Афанасий, сказал Серёгину по телефону, чтобы он ехал туда, к дому, а они подъедут сами.

Пётр Иванович и Сидоров на служебной машине отправились к дому Гарика. Погода, наверное, испортилась до следующей весны. Воздух был холодный, как в декабре месяце, часто шёл дождь, и даже какой-то мокрый снег.

— Надо обязательно брать этого Сумчатого, — говорил по дороге Пётр Иванович. — Он, наверное, сейчас затаился. Его, небось, предупредили, что мы собирались накрыть его на Поляне Сказок.

— Да, уж, — согласился Сидоров. — Мы пять часов там проторчали… И как мы теперь его достанем?

— Выбьем у Додика его адрес. Он брешет, про то, что не знает его.

Пётр Иванович свернул с улицы Университетской во двор и остановил «Самару». Спелеологи уже приехали. Во дворе стоял их микроавтобус. Серёгин понял, что это — они, потому что на микроавтобусе было наклеено изображение человека в каске с фонариком и девиз: «Нам покорятся пещеры!». Спелеологи оказались разного возраста. Афанасий был самый старший: ему было лет тридцать. Остальным — от восемнадцати до двадцати пяти. Среди них была одна девушка, по имени Юля.

— Надо сначала просветить его, — сказал Афанасий, принеся из микроавтобуса эхолот. — И составить примерную карту ходов.

Афанасий установил прибор на крышке люка, потому что она была ровная, и включил его. На экране замигали какие-то чёрно-белые пятна и полоски. Афанасий водил высокочастотным излучателем из стороны в сторону.

— Так, — наконец сказал он. — Я вычислил путь к пещере. Но она глубиной всего метров двести. Вот тут — всё, глухо.

— Тут дверь, — сказал Пётр Иванович. — Мы с Сидоровым прошли тогда, точно, метров двести. А потом наткнулись на дверь.

— Надо спускаться, — заключил Афанасий.

— Подождите, — сказал Пётр Иванович. — Там могут быть бандиты. Надо сначала вызвать спецгруппу.

Люди проходили мимо и оглядывались: что это там за сборище такое? В масках даже приехали: убили кого-то в подвале, что ли?

Спускались по одному: по очереди протискивались в найденный милиционерами лаз. Шли тоже гуськом. Получилась довольно длинная цепочка. Но теперь они не наугад лезли, а по карте, составленной Афанасием. С помощью этой карты они быстро достигли ступенек и входа в пещеру. На головах спелеологов были каски с фонариками, как у человека на наклейке на их машине. Они ярко освещали путь. Сидоров вывел собственное правило нахождения в пещере: не смотреть на тень и в боковые ходы — и строго его придерживался. По ступенькам спускались осторожно, потому что они были покрыты скользким мхом. Сидоров таки заглянул случайно в один из боковых ходов. И, кажется, снова увидел там глаза. Но на этот раз они появились лишь на миг и быстро пропали. Вдруг впереди мелькнул какой-то человек и молниеносно шмыгнул в темноту.

— За ним! — скомандовал Пётр Иванович.

Бойцы спецназа вырвались вперёд и побежали за незнакомцем.

— Проверяйте боковые ходы! — кричал Пётр Иванович. — Он мог туда забиться! Осторожнее, у него может быть оружие.

Человек недолго скрывался. Его обнаружили довольно быстро и привели в наручниках. В свете фонарей Пётр Иванович разглядел его хорошенько и увидел, что это — не Сумчатый: у пойманного только начало расти брюшко, и не Интермеццо.

— Отпустите меня, — сказал человек.

— Вы задержаны, — ответил ему Пётр Иванович.

Когда добрались до металлической стены с дверью (сантехника, кстати, уже не было), послышались удивлённые присвисты и бормотание.

— Вот это — да! — выдохнул Афанасий, разглядывая сверкающий голубоватый металл. — Никогда не видел ничего подобного…

Афанасий попытался «прощупать» таинственную стену своим эхолотом. Но она не пропускала ультразвук.

— Что вы об этом знаете? — спросил Пётр Иванович у задержанного.

Тот пробурчал что-то.

— Чего? — переспросил Серёгин.

— Впервые вижу! — выплюнул человек.

— Да, ну? — не поверил Пётр Иванович. — Неужели?

— Выкладывайте, лучше, — надвинулся на пойманного Сидоров.

— Отойдите от меня! — возмутился тот. — Я сказал, не знаю, значит — не знаю!

Спелеологи внимательно изучали металлическую стену. Ощупывали её, фотографировали. Они ещё попробовали открыть дверь, но не смогли. Не помогла ни кирка, ни лом: створки оказались так плотно пригнаны, что под них нельзя было просунуть ни один инструмент.

— Я даже не пойму, из чего она сделана, — произнёс Афанасий, постучав по двери — послышался глухой звук, словно она была в метр толщиной. — Я не знаю, что с ней делать… Придётся исследовать боковые ходы. Они могут привести к тому, что скрыто за этой штуковиной.

Внезапно что-то произошло. За загадочной стеной раздалась серия громких хлопков. Потолок пещеры пошёл трещинами. Посыпался песок.

— Обвал! — перепугался Афанасий, уронив эхолот. — Все наверх!

Вся эта небольшая толпа, которая находилась в пещере, поспешила назад, к ступенькам. Сзади с грохотом и треском обрушался свод. На бегу Юля споткнулась и упала. Её бы накрыло массой земли, если бы не Сидоров. Сержант подхватил девушку на руки и вместе с ней по лестнице выскочил из пещеры в подвал.

— Спасибо, — сказала Юля. — Если бы не вы, я бы погибла.

Сидоров покраснел и еле выдавил слово «Пожалуйста».

Когда вылезли из подвала на улицу, все были в полной растерянности. Кажется, кто-то специально вызвал этот обвал. Уже второй обвал. Задержанный, весь в пыли, топтался рядом с Сидоровым, который его держал. Группа захвата уехала. Тротуар, который находился над пещерой, просел большой пологой ямой. Теперь тут обязательно будет лужа — непросыхайка, глубиной в полметра.

— Это — уникально, — говорил Афанасий. — Сколько пещер я исследовал, а такого ещё, честно, не видал. И то, что её засыпало — огромная потеря для Донецкого спелеологического общества.

Глава 63. Сумчатый

Сумчатый затаился. Он безвылазно сидел в своём коттедже. Не выходил даже во двор. Льву Львовичу казалось, что теперь все люди на свете знают его в лицо. И если он высунет нос за бронированную дверь коттеджа — его сейчас же схватят. Сумчатый позвонил своей секретарше Лерочке и сказал, чтобы она говорила, что он болен всем, кто вздумает навестить его на работе. Лев Львович усилил охрану своего коттеджа. Купил ещё четырёх ротвейлеров — чтобы никто, ни один посторонний, не смог пролезть. Сделку с бензином Лев Львович отменил, потому что он даже не знал, на какой день её переносить. Поставщик, конечно, долго ругался, кричал, что «бензин — без сертификата», «ждать не может» и что «его нужно немедленно сбыть». Но для Сумчатого свобода была дороже. Хотя, какая свобода, когда видишь её только по телевизору? У Сумчатого были говорящие попугаи. Так вот, с ними Лев Львович и разговаривал в последние дни.

Лев Львович подошёл к телефону и принялся набирать номер. Набрав, Сумчатый стал ждать ответа. Но в трубке слышались только монотонные гудки. Тот, кому звонил Лев Львович, не подходил к телефону.

— Чёрт! — ругнулся Сумчатый, сбросил этот номер и стал набирать другой.

— Да! — раздражённо выкрикнули на том конце.

— Чеснок, — залепетал Сумчатый. — Привет, это я.

— Я узнал, — проворчал Чеснок. — Только ты умеешь так мямлить.

— Чеснок, ты не знаешь, где Утюг? — спросил Сумчатый, садясь в кресло. — Он не подходит к телефону.

— Я это уже заметил, — фыркнул Чеснок. — Я уже звонил ему вчера вечером и сегодня утром. Хотел обсудить план, как нам тебя спасти…

— Без меня — обсудить?! — перебил Сумчатый. — Я тебе покажу, как обсуждать что-либо без меня! Помнишь, Кашалот обещал тебе взорвать твои заправки?

— Да…

— Так вот, слушай сюда! — воскликнул Сумчатый (Чеснок старался держать трубку подальше от уха). — Я́ это сделаю, если ты ещё что-нибудь будешь «обсуждать» без меня!! Понял, Чеснок?!

— Остынь, — примирительно сказал Чеснок. — Мы же — друзья…

— Какой ты мне друг? — пискнул Сумчатый. — Продал меня ментам… Какой ты всё-таки, Чеснок, трусливый и жадный!

— Может, Утюга схватили? — выпалил Чеснок, не потому что так думал, а чтобы отвлечь Сумчатого от своей персоны.

Сумчатый вздрогнул.

— Ты что? — сдавленно просипел он. — Схватили?

— Подожди…

— Ну, вот, что вы наделали! — завопил Сумчатый. — Нас уже хватают! А я — следующий! И… Додик про Ужа не отчитался…

— Про Утюга — это я так, сказал, — серьёзно начал Чеснок. — А вот Додик, да. Скорее всего, его замели. Он всегда отчитывался. Слушай, я сейчас подъеду…

— А я тебя не пущу! — пискнул Сумчатый. — А вдруг ты ментов наведёшь?!

— Постой…

— Не пущу! — повторил Сумчатый и швырнул трубку.

Из другой комнаты прилетел большой пёстрый попугай, который как-то выбрался из клетки, и уселся на стол Сумчатого, сбросив бумаги.

— Дуррак! Дуррак! — скрипуче крикнул попугай. — Ты — дуррак!

— Кыш! — Сумчатый схватил статуэтку — мини-Венеру — и замахнулся на птицу, вскочив с кресла.

— Дуррак! — бросил попугай, как-то даже сочувственно. И ретировался, прежде чем мини- Венера обрушилась на то место, где он сидел.

— Чёртова курица! — заплакал Сумчатый. Конечно, ведь он разбил статуэтку и пробил вмятину в кедровой, отполированной до блеска, крышке стола.

Лев Львович смахнул с помятой столешницы осколки статуэтки, поднял скинутые птицей бумаги и уселся за стол, подумав, что ещё не всё так плохо, и ему удастся отсидеться.

— Дуррак! — возразил попугай. Теперь он сидел на люстре.

Глава 64. Подземный житель

Пойманный в пещере человек провёл ночь в изоляторе, в отдельной камере. Он стучал в дверь, кричал, чтобы его немедленно выпустили. И ещё и извинились перед ним. Однако при этом «подземный житель» категорически отказывался назвать даже своё имя. Поэтому пришлось продержать его до утра, а утром выяснять, кто он такой.

Когда Сидоров привёл задержанного из изолятора, он дёргался, вырываясь от него, и говорил, что «никто не имеет права хватать просто так».

Выглядел этот человек лет на тридцать. На макушке уже проглядывала лысина, спереди висело небольшое брюшко. Одет он был в серый костюм и френч, тоже серый.

— Мне не нравится этот стул! — заявил он, когда Сидоров попытался его усадить.

— Почему? — удивился Пётр Иванович. — Стул, как стул.

— Он в заусенцах! Я себе затяжек на брюках понаделаю!

Сидоров принёс ему другой стул.

— Устраивает?

— Можно было и получше найти! — фыркнул задержанный, усаживаясь.

— Как вас зовут? — спросил у него Пётр Иванович.

— Я не обязан вам говорить, ни как меня зовут, ни как я попал в пещеру — ничего не обязан. У меня есть право хранить молчание, — «подземный житель» сложил руки на груди, как Наполеон, и отвернулся от Серёгина.

— Наглый какой, а? — вздохнул Пётр Иванович. — Саня, приведи-ка Ужа, а то придётся с этим «диггером» до вечера возиться.

— Какого ужа? — запротестовал в свою очередь «диггер». — Я боюсь змей!

Не обращая внимания на эти его выкрики, Сидоров пошёл в изолятор за Ужом.

Уж глянул на сидящего на стуле «обитателя пещеры» один раз.

— Утюг, — бросил Уж. — Он с Сумчатым в одной шайке ползает.

— Ужара! — заорал задержанный и замахал кулаками. — Ах, ты ж, аспид!

Он вскочил со стула и подбежал к Ужу, замахиваясь. Тот отпрянул в сторону. Сидоров схватил Утюга за руки и заковал в наручники. Усадив его на стул, сержант увёл Ужа назад, в камеру.

— Раз вы — Утюг, значит должны знать, куда Сумчатый отправляет похищенных и что скрывалось за дверью в пещере, — заключил Пётр Иванович. — Не хотите поделиться?

— Я — никакой не Утюг! — возразил Утюг. — Этот Уж клевещет! И, вообще, нашли, у кого спрашивать! У Ужа! Вы бы ещё моржа сюда притащили, и у него спросили бы!

— Какого моржа? — рассердился Пётр Иванович. — Вы — Утюг? Лучше говорите правду.

— Уберите эти наручники — мне неудобно!

— Развяжи его, — сказал Пётр Иванович вернувшемуся из изолятора Сидорову.

Сержант освободил руки Утюга. Тот начал тереть запястья так, словно провёл в наручниках не десять минут, а десять дней.

— Так, вы — Утюг, или нет? — повторил вопрос Пётр Иванович, ища скрепку среди груды листов.

— Никакой я не Утюг! — воскликнул «подземный житель». — И не знаю, зачем Тень ментов из ментуры таскает!.. Ой…

Утюг съёжился, зажав себе рот двумя руками: проболтался! От природы Утюг был холериком: вспыльчивым, «горячим». За это и назвали его «Утюг». В сердцах он мог ляпнуть, что угодно. Вот и сейчас — ляпнул.

Бандит виновато заморгал глазками, всё ещё держа руки у рта, выдавил:

— Я-а… совсем не это имел в виду.

— Ага, — съехидничал Сидоров. — Слово — не воробей. Продолжайте, пожалуйста, — вежливо добавил сержант.

— Я… ничего не знаю, — пискнул Утюг.

— Неправда, — заключил Пётр Иванович. — Это же по вашему приказу Щелкунчик рассказал Сидорову про Сумчатого, что он покупает «левый» бензин. Вы знаете Щелкунчика?

— Нет, не знаю я никакого Щелкунчика! — подпрыгнул Утюг. — И, вообще, его уже грохнули!.. Ой… — и опять осёкся.

— Ну, ведь знаете, же, — протянул Сидоров, поливая из бутылки цветущий кактус на окне. — Почему бы вам не рассказать всё нормально?

— Что ты делаешь, Саня? — Пётр Иванович встал и отобрал у сержанта бутылку. — Кактусы в октябре не поливают.

— А я всегда его поливал, — буркнул сержант, садясь на стул — на тот, который отверг Утюг.

Глава 65. Сумчатый — «Король ночного Донецка»

Утюг смотрел на Петра Ивановича и Сидорова виноватыми, извиняющимися глазами. Он уже проговорился два раза. Дальше молчать просто не имеет смысла. Поэтому Утюг набрал в лёгкие воздуха и начал:

— Да, я — Утюг, — сказал он. — Я знаю Сумчатого. Это — он спускает всех в подземелье. И меня спустил. Он сказал, что приберёт к рукам весь мой бизнес. А я пытался сопротивляться.

— А какой у вас бизнес? — поинтересовался Пётр Иванович, поставив бутылку под стол.

— У меня — сеть автозаправочных станций. И, кстати, я покупал бензин у Михаила Лукашевича. Пока Сумчатый его не замочил. Это он связался с американцами, и он устроил всю эту заварушку с подземельем.

— А что вы знаете про дверь в пещере? — Пётр Иванович подшил в папку «Дело № 37» несколько листов.

— Это — его, Сумчатого, — не задумываясь, ответил Утюг. — Сумчатый с Тенью договорился, и они вместе в подземелье неугодных морят.

— А как же Кашалот? Додик говорил, что это — Кашалот спускает кого-то в подземелье, — сказал Пётр Иванович, отложив папку.

— Кашалот тоже спускал, — согласился Утюг. — Пока Сумчатый не сказал ему, что спустит туда его самого.

— Так, значит, это Сумчатый во всём виноват? — уточнил Пётр Иванович.

— Он, Сумчатый, — закивал Утюг. — Он, вообще, такой кровавый, безжалостный. Вы знаете, что Сумчатый секретаршу свою к батарее привязал, а потом каждый день приходил и говорил ей, что она — мымра. И знаете, за что?

Пётр Иванович покачал головой.

— За то, что она в его кабинет заглянула, когда он документы сжигал, — ответил Утюг. — А потом освободил её и заставил работать за бесплатно. А если откажется — пригрозил, что тоже спустит в подземелье, как меня. Да если бы не вы, я бы погиб! Спасибо! Я могу вам сказать, где он скрывается, этот изверг. Да, я хотел вам его сдать, чтобы вы… избавили нас от него, — Утюг изобразил на лице выражение мученика. — Этот Сумчатый нас совсем достал. Он обещал нам с Чесноком, что взорвёт наши заправки. У меня уже одну взорвал.

— А что вам известно про банды под названием «Короли» и «Динозавры»? — поинтересовался Пётр Иванович.

— «Короли» полностью называются «Короли ночного Донецка». Это — как в песне — «Короли ночной Вероны». А у нас — Донецк, поэтому — Донецка, — объяснил Утюг. — А «Динозаврами» Кашалот командует. Кто-то сказал, что кашалот в природе — это такой динозавр, поэтому их и назвали — «Динозавры».

— Кашалот — это не динозавр, а морское млекопитающее, — поправил Серёгин. — Дальше?

— Ботанику не изучал, — буркнул Утюг и продолжил:

— Раньше они вместе были, а теперь воюют. Сумчатый — по-настоящему шеф «Королей», — прошептал Утюг. — Я это понял. А Тень — это у него так, для прикрытия. Его, наверное, и не существует даже. Сумчатый придумал его для отмазки. Сумчатого надо вам хватать. Его новый коттедж, — Утюг втянул голову в плечи и прохныкал:

— Только вы не говорите Сумчатому, что это я выдал его убежище, ладно? А то он и из тюрьмы может ко мне киллера подослать.

— Хорошо, не скажем, — пообещал Пётр Иванович.

— Так вот, его новый коттедж — за городом, в посёлке Пески.

— Ого! — присвистнул Сидоров.

— Это он специально так далеко завалил, чтобы не откопали, — сказал Утюг. — Номер дома — сорок четыре. А улица там одна — Советская, он на ней живёт.

Сегодня был четверг. Именно сегодня Кашалот едет в ту забегаловку под названием «Дом Кофе» — беседовать с пока ещё неизвестным милиционерам Тенью. А может — с Сумчатым?

— Пока не будем арестовывать Сумчатого — посмотрим, придёт ли он сегодня в этот «Дом Кофе», — сказал Пётр Иванович. — Раз «Тени» не существует — значит, за него должен прийти Сумчатый. Отведи Утюга в изолятор — только к Ужу не сажай.

Глава 66. Банда разбойников «Гроза»

Сегодня, в четверг, Коля должен был похитить Ярослава Семёнова, младшего брата Георгия Семёнова. Ярослав Семёнов собирался ехать за город, на дачу, где ждала его семья. А Коля рассчитывал, как только Семёнов выедет за черту города на автобан — столкнуть его машину в кювет и похитить его самого. Коля наблюдал за Ярославом Семёновым почти неделю. Он даже прокрался к нему во двор с пневматическим пистолетом. И выстрелил в стену его коттеджа специальной липкой пулей, которая несла на себе миниатюрный микрофон. Пуля прилепилась к стене под одним из окон. С её помощью Коля получил возможность прослушивать разговоры Ярослава Семёнова. Из этих разговоров он и узнал о том, что Ярослав Семёнов планирует поездку за город. Коля хорошо подготовился: отремонтировал пострадавший при побеге от милиции джип. Привинтил к нему новый «кенгурятник» — ещё больше прежнего, потому что у Ярослава Семёнова тоже был тяжёлый внедорожник, столкнуть такой с дороги — не так-то просто. В общем, Коля уже был готов выезжать, когда ему позвонила Аня.

— Привет, любимый, — пропела она в трубку. — Пошли сегодня гулять. Я покажу тебе своё любимое место, где мы с мамой в детстве гуляли.

Ярослав Семёнов сразу же выветрился из Колиной головы. Он забыл про свою работу и сказал:

— Конечно, милая. Я за тобой прямо сейчас заеду.

У Ани был младший брат Вадик, который учился в седьмом классе. Вадик был ужасный хулиган. Он всегда выкидывал какие-нибудь коники. Однажды залил клеем замочную скважину в учительской (когда клей счистили — нашли там ещё и пару спичек). А однажды прокрался в школьный подвал и выкрутил пробки, из-за чего во всей школе погас свет. В общем, вся школа рыдала от семиклассника Вадима Лютченко. Бабушка, конечно, наказывала внука, но плохо: жалела. Поставит в угол, а через пять минут уже пряниками кормит!

И вот, однажды Вадик решил из своих друзей — мальчишек сделать пиратов. И начал придумывать разные пакости, которые по его мнению, могли быть достойны настоящего пирата. Вадик после школы собрал своих друзей в беседке во дворе. Там они обсуждали очередную «пиратскую» шалость.

— Слушайте, а давайте во всём доме глазки маркерами замажем! — предложил Вадик. — Это будет по-пиратски.

— И ещё напишем: «Это сделал Фантомас»! — подхватил Вовка.

— Нет, лучше «Банда разбойников „Гроза“» — перебил Пашка. — Так круче будет!

— Слушайте, а может, лучше не будем замазывать глазки? — сказал всегда осторожный Стёпа. — Ведь, всё равно, на нас подумают, как бы мы не подписались…

— Слушай, Стёпа — Лёпа, — сказал ему Вадик. — Если ты боишься — можешь не замазывать. Только смотри, не настучи, а то — глаз подобью!

После таких «обещаний» Стёпа всегда начинал рюмсать, и всхлипывать, но сейчас сдержался и сказал:

— Я с вами не дружу, — и убежал домой.

— Без него — лучше, — сказал Вадик. — Итак, подписываемся: «Банда разбойников „Гроза“»…

— «Фантомас» — круче! — настаивал Вовка.

— «Фантомас» — это — по-детски, — отрезал Вадик. — А мы — пираты.

И вот, «пираты» постановили, что каждый из них принесёт из дому по восемнадцатилистовой тетради и ножницы. Писать «зловещие» записки они будут печатными буквами — чтобы не узнали их почерк.

— Действуем так, — говорил Вадик — «капитан». — Записки кидаем в почтовые ящики. Замазал — кинул. Поняли?

Мальчишки закивали и разбежались по домам — за тетрадями и ножницами.

— Маркеры не забудьте! — крикнул им вдогонку Вадик.

Через десять минут все снова собрались во дворе.

— Писать уходим в соседний двор, — распорядился Вадик.

— Зачем? У нас же тут — беседка со столиком…

— Для безопасности, дурак! А вдруг какая-нибудь бабка нас засечёт и выдаст?!

В соседнем дворе было пусто. Только какая-то девочка играла сама с собой в классики.

— Свидетель, — огорчился Вовка, показав на девочку пальцем.

— Ахь! — махнул рукой Вадик. — Эта малявка, наверное, и читать не умеет! И не поймёт ничего!

Мальчишки уселись в беседке на лавочки вокруг круглого самодельного столика. Ножкой ему служил высокий и толстый пень. С каждой тетрадки была снята обложка, и листы разрезаны напополам. На каждой половинке мальчишки написали: «Банда разбойников „Гроза“». Писать старались одинаковым почерком печатными буквами. Когда с этой работой было покончено, «капитан» Вадик сказал:

— В доме — три подъезда. Каждый возьмёт себе по подъезду. Начинаем с девятых этажей и спускаемся вниз. Поняли?

— Да, — хором ответили Пашка и Вовка.

А потом Пашка спросил:

— И в своих квартирах тоже, замазывать?

— А как же? Если мы в своих не замажем — нас сразу же вычислят!

— А если кто-то увидит? — спросил Вовка.

— Да сейчас все на работе! Всё, пошли.

Мальчишки разбежались по подъездам. Вадик «работал» в первом подъезде, Вовка — во втором, а Пашка — в третьем. Раньше все почтовые ящики находились в связке на первом этаже. Но жильцы сочли, что эта система неудобная (а вот, почтальону нравилась). Они сбросились и купили сто восемь одинаковых ящиков для каждой квартиры.

Вадик поднялся и решил закрасить глазок сразу в своей квартире. Бабушка была дома, и он боялся, что она может увидеть его. Бросив в свой ящик записку, он перешёл к следующей двери. И, так никем и незамеченный, добрался до первого этажа. Так же и Вовка. А вот, Пашке не повезло. На четвёртом этаже из одной квартиры вышел пенсионер и долго возился, запирая дверь, потому что никак не мог угодить ключом в замочную скважину. Пашке пришлось скрываться на площадке между этажами за мусоропроводом. Там было не очень чисто: вокруг мусоропровода лежала гречневая каша и ещё — квашеная капуста. И Пашка, убегая от пенсионера, вступил в эту кашу, поскользнулся и чуть не упал. Когда же пенсионер ушёл, Пашка закончил «дело».

Через полчаса с замазыванием глазков было покончено и члены «Банды разбойников „Гроза“», довольные своей пиратской выходкой, опять собрались в беседке.

— Меня чуть не застукал какой-то чувак, — рассказывал Пашка. — Я из-за него в гречку вступил.

Мальчишки засмеялись, глядя на перепачканный кашей Пашкин кроссовок.

— Где ты её нашёл? — давясь со смеху, спросил Вадик.

— Та, возле мусоропровода лежала…

Вовка и Вадик опять захохотали.

— А я стишок знаю, — сказал вдруг Пашка.

— Какой?

— А вот:

Вышел заяц на крыльцо —

Почесать своё яйцо.

Сунул лапу — нет яйца.

Так и шлёпнулся с крыльца.

— Суперский стих! — оценил Вадик.

— Да, класс, не то, что этот Пушкин со своей «Унылой порой»!.. Полный отстой! — подхватил Вовка. — А где ты его выучил?

— Да, у нас, на футболе, пацаны рассказали.

— Вот, смеху-то будет, когда все домой вернутся! — сказал Вовка. — А главное — на нас никто не подумает! Ведь мы и у себя глазки закрасили!

— И ещё — наши зловещие записки! — страшным голосом сказал Вадик, подняв руки со скрюченными пальцами.

— Ага, все, наверное, милицию вызовут! Перепугаются. Они ни за что не догадаются, что это — мы!

— Если Стёпка — Лёпка не проболтается, — буркнул Вадик. — Он такой — чуть что — сразу к мамочке бежит!

Глава 67. Во имя любви

Когда Коля подъехал к Аниному дому, там уже начался переполох. Жильцы высыпали из квартир, толпились в подъездах. Дом гудел, как улей. Потому что они все галдели.

— Ой, батюшки!

— Да что же это!

— Ух, хулиганьё!

И ещё много разных выкриков. Коля зашёл в Анин подъезд. На полу лежала бумажка, на которой корявыми буквами значилось: «Банда разбойников „Гроза“». Коля пожал плечами и прошёл к лифту. Поднялся на Анин этаж. Когда Коля выходил из лифта, его чуть не сшибла какая-то пожилая дама, весом, наверное килограммов сто. Она возникла из ниоткуда с криком:

— Надо Подклюймуху вызывать! — и забежала в лифт.

Коля вовремя успел отскочить, иначе бы она смяла бы его под собой, как каток.

Когда Аня открыла ему дверь, Коля спросил у неё:

— Что это у вас тут такое?

— Ой, — вздохнула Аня в ответ. — Это мой братец во всём доме глазки замазал. И ещё записок в почтовые ящики набросал…

Аня и Коля шли по набережной Кальмиуса, держась за ручки. Но они шли не по новой, а по старой набережной, где толстые ивы тянулись к самой воде, где ещё сохранилась природа. Асфальт на дорожке выкрошился, прямо сквозь него пробивалась трава. Сегодня был хороший день: солнечный, хоть и прохладный. Солнце, краснея, опускалось к ряду высотных домов на другом берегу. По речке плавали утки. Они даже на зиму не улетают отсюда. Так и сидят в полынье. Аня часто приходила сюда с мамой в детстве. Они собирали каштаны и бросали их с берега в воду. Каштаны смешно подпрыгивали на бетонных плитах набережной и катились вниз, плюхаясь в реку. Аня играла в «гонки», запуская сразу по нескольку каштанов. Она смеялась, когда маленький каштанчик обгонял большой. Она тогда сказала маме:

— Интересно, что будет, если каждый человек бросит в Кальмиус по каштану?

А мама ответила:

— Будет река из каштанов, и она впадёт в каштановое море.

— Тогда его нужно будет «Каштаниусом» назвать! — весело крикнула маленькая Аня.

А зимой папа построил тут огромного снеговика, который был выше Ани, чуть ли не в три раза. Аня раскрашивала его красками, сидя у папы на шее. А потом они все вместе: мама, папа и Аня — забросали снеговика снежками и развалили…

Родители Ани погибли в автокатастрофе, когда ей было десять лет, а Вадику — всего один годик. Бабушка говорила, что они уехали в «Атландию», и вернутся нескоро, через много лет, но обязательно — с подарками. Девочка всё время пыталась найти эту «Атландию» в атласах, на картах. А когда не находила, бабушка успокаивала её:

— Это — новая карта. А «Атландия» — очень старая страна, и очень-очень маленькая, поэтому они просто забыли её напечатать.

— А где она? — спрашивала Аня у бабушки.

— А вот тут, на острове, рядом с Африкой…

Тогда Аня не понимала ещё, что такое «погибли».

А потом девочка узнала, что такой страны, «Атландии», вообще, не бывает… Бывает Лапландия, Ютландия, Шотландия, а «Атландии» — не бывает…

Аня рассказывала всё это Коле, а он, казалось, слушал очень внимательно, даже сочувствовал. Хотя этот бандит и думать позабыл о собственной матери, которая все силы отдавала на то, чтобы прокормить его, когда он был маленьким! Даже не звонит домой!

Потом они перешли через мост, поднялись на площадь Ленина, пошли на бульвар Пушкина, в парк Щербакова…

И вот, в таком настроении Коля провёл весь вечер, и пропустил Ярослава Семёнова.

Когда Ярослав Семёнов выехал за черту города на автобан, с заднего сиденья к нему протянулась рука и легонько дотронулась до его шеи. Ярослав Семёнов обмяк за рулём. Машина завихлялась и выскочила на встречную полосу перед грузовиком. Однако тот, кто оглушил Семёнова, быстро перелез с заднего сиденья на переднее, оттолкнув Ярослава. Он схватил руль, и в последний момент свернул в сторону, избежав аварии. А потом уехал в неизвестном направлении, увезя с собой и Ярослава.

Глава 68. «Дом Кофе»

«Дом Кофе» представлял собой небольшой ресторанчик в полуподвале жилого дома. В зале было темновато и разрешалось курить. Ещё здесь по четвергам устраивались конкурсы караоке. Все желающие могли спеть песню.

Пётр Иванович и Сидоров замаскировались: Пётр Иванович натянул на голову фальшивую лысину и наклеил небольшую бородку, а Сидоров прицепил усы Додика и подложил подушку под рубашку, чтобы изобразить пузо.

Милиционеры сидели за столиком и пили кофе. Они хорошо видели широченную спину и жирный затылок Кашалота. Кашалот беспокоился. Он ёрзал на стуле, вытирал платком пот с лица, допивал шестую чашку кофе и, одну за другой, поглощал шоколадные конфеты. Тот, кого Щелкунчик и грузин Вахо называли «Тенью» пока не пришёл. Время шло, и Кашалот всё больше нервничал. Он уже раз пять сходил в уборную — но это больше кофе, чем нервы. И постоянно что-то кушал: к конфетам прибавился мясной салат, жареная картошка и отбивная. Ровно в полночь дверь открылась, и вошёл человек. О нём можно было сказать только то, что он выше среднего роста, и одет во всё чёрное. Сняв чёрное полупальто, он остался в чёрном костюме с чёрной рубашкой. На его руке сверкнули золотые часы. Человек сел напротив Кашалота, лицом к Петру Ивановичу и Сидорову. Лицо у него было обычное, безо всяких особых примет. Глаза — серые, волосы — тёмные, или это так свет падает, что волосы кажутся тёмными? И — всё. Такой пройдёт мимо — и не заметишь, и не запомнишь.

«Тень, и есть — тень» — подумал Сидоров.

Единственное, что милиционеры поняли, это был совсем не Сумчатый.

Говорили тихо, вернее, Тень говорил тихо. Кашалот же что-то булькал и мямлил. А так же, отдувался, будто бы пробежал кросс на два километра.

— Вы подумали над моим предложением? — начал Тень, не здороваясь. — И что же вы решили? — и посмотрел на визави в упор, словно пытался прочитать его мысли.

Кашалот икнул, сглотнул. С отбивной на вилке в левой руке, он молчал и потряхивал рыхлой массой жировых отложений.

— Так, что же вы решили?

— Я-а… попытаюсь сам… — булькнул Кашалот.

— Плохо, — покачал головой Тень. — Я советую вам передумать. И учтите, я не просто советую, а настоятельно рекомендую.

Кашалот вздрогнул, и отбивная свалилась с его вилки. Упав на тарелку, разбрызгала соус.

— Я не согласен… Я с вами не согласен. Я раньше обходился, и сейчас обойдусь.

Кашалот, хоть неуверенно, но верно отказывался от чего-то, что предлагал оппонент. Пётр Иванович перебирал в памяти известных ему воров в законе. Но перед ним было совершенно новое лицо, каким-то образом вдруг выплывшее из неизвестности. А главное, он говорил по-русски безо всякого акцента, как русский. Значит, этот Тень не мог быть американцем. Додик ошибся, или наврал…

— Я обойдусь, — повторил Кашалот, снова подцепив на вилку свою отбивную.

Тень посмотрел на собеседника с лёгкой коммуникабельной улыбкой, какая бывает у иностранных дипломатов.

— Для вас лучше будет, если вы всё-таки согласитесь, — спокойно произнёс он. — Я уже сказал, что настоятельно рекомендую вам это сделать. Вопросы есть?

— Я… согласен! — ответил вдруг Кашалот, как робот, снова уронив отбивную.

— Вопросов нет, — Тень протянул ему какие-то бумаги. — Распишитесь.

Кашалот принялся разыскивать в карманах ручку. Тень галантно протянул ему свою, продолжая так же улыбаться.

Кашалот расписался там, где ему показали. Тень забрал все бумаги, поблагодарил Кашалота «за оказанную любезность» и встал. Подошёл к вешалке для одежды, снял своё полупальто, оделся и ушёл. А Кашалот продолжал сидеть и ковырять вилкой остывшую отбивную. Когда он подцепил её в третий раз и собрался откусить, уже в одиночестве, отбивная опять свалилась. На этот раз — на пол…

— Тихо встаём и выходим за ним, — прошептал Пётр Иванович на ухо Сидорову.

Милиционеры поднялись и пошли вслед за Тенью вверх по лестнице. Сначала они видели перед собой его высокую и подтянутую фигуру, но когда вышли на улицу, то… больше не увидели. «Король ночного Донецка» исчез.

— Хм, куда же он пошёл? — пожал плечами Пётр Иванович, видя перед собой ярко освещённую фонарями, широкую улицу Университетскую.

И ни двора, ни подворотни! Ни единого местечка, где можно спрятаться…

Глава 69. Бунт на подлодке

— Где ты вчера весь вечер ходил?! — напустился Генрих Артерран на Колю.

— Я с девушкой гулял, — ответил Коля. — Я имею право на личную жизнь.

— Что?? — Артерран со злостью схватил Колю за воротник рубашки и встряхнул так, что воротник оторвался.

— Слушай сюда, Казанова, — прорычал он Коле в лицо. — Или ты сам сейчас же избавляешься от свидетеля, или я избавляюсь от тебя! И девчонку твою пристрелю, чтобы всю жизнь тебя совесть жрала!

Артерран швырнул Колю на пол. Потом прошёлся по кабинету и сел за стол. Коля уныло разглядывал оторванный воротник. Вот, кто для этого фрица Аня — «свидетель»!

— Как я от неё избавлюсь? — простонал Коля.

— Это твоё дело, — выплюнул Артерран. — Помаши ей ручкой, скажи, что завяли помидоры и т. д. и т. п. Тебе виднее. Даю тебе срок три дня. Не избавишься — всё. Запихну тебя в каталажку. С Косым посажу — будешь знать, а девчонку — грохну. Вопросы есть?

— Ты… — начал Коля.

— Вопросов нет, — перебил с усмешкой Артерран. — Выполнять!

— Но…

— Кругом! Шагом марш! — отрезал Артерран.

Нет, это — не человек! Это — «робокоп» какой-то! Он не родился, его, наверное, сделали где-то там, на заводе «Зингер»!

Коля очень не хотел садиться, тем более, с Косым. Потому что этот Косой был его давним приятелем. Ещё с детства они жили в одном доме, учились в одной школе. Потом вместе начали воровать. Но Косой, в отличие от Коли был слабовольным глуповатым трусом. Он попался сразу — на второй краже. И отсидел, правда, всего полгода вместо пяти, потому что его выпустили по амнистии. Косой любил ныть о том, что жизнь — «беспросветное и гадкое болото», и что «тюрьма — наш дом родной». Он всегда говорил Коле, что его рано, или поздно поймают, и что он всё равно попадёт в тюрьму. А Коля тогда ему поклялся, что не поймают, и сказал:

— Да, клянусь! А если поймают и сяду — буду в тюрьме и твою норму отрабатывать!

Чего Коля больше всего в жизни не любил — так это работать. Ещё и на этого Косого. И слушать постоянно его «камерную» философию.

А Косой хорошо запомнил Колину клятву. Один раз Коля встретил его на улице (на следующий день Косой снова сел). Он сказал Коле:

— Не попался? Ну, смотри, твоё обещание — за тобой!

Поэтому Коля был готов на всё — только чтобы не садиться с Косым. Но, бросить Аню он не мог. Ведь он даже Ярослава Семёнова прозевал ради прогулки с ней. Коля влюбился. Но, что поделаешь: роботам не доступно такое понятие, как любовь!

Вот тогда-то Коля и подумал: а почему бы ему ни пристрелить Генриха Артеррана так же, как Лукашевича, или Жорика того непутёвого? Схема — та же: одна пуля — в лоб, вторая — в глаз. И погибнет «фашист», и освободиться от него Коля. «Генрих — капут!» — так окончательно и бесповоротно решил для себя Николай.

Коля научился выслеживать жертву: выследил уже немало: и бизнесменов этих, и милиционеров. Теперь он принялся выслеживать и Генриха Артеррана. Новых заданий тот пока не давал, поэтому у Коли было много свободного времени, которое он посвятил именно этой слежке. А Генрих Артерран, похоже, и не замечал ничего. То ли он был так занят, что ему некогда было замечать, то ли — как все люди — был беспечным и не думал о плохом. А Коля чуть ли не попятам за ним ходил!

И вот, однажды, Генрих Артерран за чем-то поехал в казино под названием «Волна». Это казино находится на берегу Кальмиуса. Как раз на том, где «ивы тянулись к самой воде, и где ещё сохранилась природа». То есть, там было достаточно глухо и тихо, для того, чтобы застрелить «врага» без свидетелей. И ещё было болото, в котором можно утопить тело. В само казино Коля не заходил. Он топтался возле парковки, скрываясь за деревьями и кустами от охранников. Луна скрылась в тучах. Поднялся ветер. На улице было холодно, даже морозно. Коля замёрз. Он дышал на закоченевшие руки, выпуская изо рта пар, но от этого становилось ещё холоднее, потому что этот пар на руках превращался в капельки воды. От холода Коля даже подпрыгивать начал!

Коля караулил уже, наверное, часа четыре. Глянув на часы, он увидел, что время близится к полуночи. И что он там так долго торчит? В карты играется, что ли?! Коля уже хотел плюнуть и уехать домой — греться, а то ещё простудится, чего доброго! Он уже выбирался из своих кустов к машине, когда увидел, как по ступенькам кто-то спустился. И пошёл не на парковку, а свернул как раз, на набережную. Тут Коля понял, что это — не кто-нибудь, и именно — Генрих Артерран, которого он выслеживает. Коля бесшумно двинулся за ним, нащупав за пазухой рукоять пистолета. По земле, засыпанной опавшими жёлтыми листьями, стелился белый туман, в воздухе висела сырость. Артерран быстро шёл и громко разговаривал по телефону. Но Коля не понял ни слова, потому что он говорил по-немецки, а Коля этот язык не знал. Он, вообще, не дружил с языками. И немецкий — это такой язык, что, по словам и интонациям не поймёшь, что он там кричит — ругательства, или комплименты…

А Генрих Артерран, болтая по своему телефону, заходил всё дальше в глушь. Идя вдоль Кальмиуса мимо отсырелых ивовых стволов, он поравнялся с болотом, и остановился. Коля замер, отошёл за дерево. Болото затянуто тонким ледком. По берегам торчат засохшие камыши. За болотом начинаются густые и тёмные заросли. Артерран прервал разговор резким выкриком и спрятал телефон в карман. А потом принялся молча смотреть на медленно текущую речную воду. Вот, сейчас, как раз, и нужно прикончить его, раз и навсегда, чтобы не спекулировал более Колиной свободой. Из-за своего дерева Коля хорошо видел его, как он стоит там, на берегу, один, беззащитный и слабый против Колиного пистолета. И теперь Коля распоряжается, жить ему, или нет. Если Коля захочет, он проживёт ещё несколько минут, а если не захочет — умрёт сейчас же. Коля был милосерден: дал ему прожить на пять минут больше…

Коля достал пистолет. Долго и тщательно прицеливался, чтобы не промахнуться, выстрелить наверняка. Генрих Артерран продолжал неподвижно стоять у Коли на мушке. В ночном небе бесшумно плыли рваные тучи.

«Всё, эндшпиль!» — произнёс про себя Коля и нажал на ку…

Внезапно кто-то схватил Колю сзади за руку, вывернув её так, что затрещали кости. Коля бестолково выстрелил в воздух, заверещав от боли. Неожиданный противник ударил его так, что Коля, описав в воздухе немыслимый кульбит, плюхнулся в то самое болото, в холодную грязную воду. Николай нырнул с головой, хлебнув хорошенечко этой мутной, воняющей тиной и лягушками, воды. Хорошо ещё, что в холод лягушки спят, а то бы точно проглотил одну! Бедняга пошёл ко дну, потому что одежда быстро набрала воду. Коля пытался вынырнуть, но ноги завязли в иле на дне болота. Насилу ему удалось освободить их и всплыть на поверхность, поднимая брызги. Леденистая вода, как иголки, впивалась в тело. И рука болела ужасно, будто бы была вывихнута, или даже сломана. Гребя здоровой рукой, шумно отплёвываясь и кашляя, временами барахтаясь и скрываясь под водой, Коля добрался до берега. Когда горемыка очутился на мелководье, он пополз на четвереньках, прямо по липкой, мягкой грязи. А потом поскользнулся и шмякнулся в эту грязь лицом вниз.

— Ну что, червяк, нахлебался, да? Выпустил пар? — услышал Коля голос того самого Генриха Артеррана, которого собирался застрелить.

— Ы-ы-ы… — ответил Коля, слабо ворочаясь в грязи.

Генрих Артерран поднял Колю за шиворот и поставил на шаткие ноги.

— Фу, мне даже противно марать об тебя руки! — брезгливо фыркнул он, скривившись, вытирая пальцы о Колину куртку. — Почему тебя до сих пор не приучили к чистоте?

— Ы-ы-ы… — ответил Коля.

Генрих Артерран дёрнул Колю за вывихнутую руку. Сустав хрустнул, встав на место. Коля опять закричал.

— Небось, не будешь больше махать пистолетом? — осведомился Артерран. — До свадьбы заживёт.

Коля повалился на колени, держась за больную руку.

— Никуда тебе не деться с подводной лодки. Вопросы есть?

— Ы-ы-ы…

— Вопросов нет. Ползи теперь домой сам, как хочешь! — и Артерран удалился, оставив Колю сидеть на земле, стонать и мёрзнуть в промокшей одежде.

Да, Коля, конечно, предполагал, что Генрих Артерран быстро бегает, но не до такой же степени! Коля даже пикнуть не успел, как уже всё проиграл и искупался в болоте. Да и с какой силой нужно было стукнуть?! Ведь Коля пролетел по воздуху, наверное, метров десять, прежде чем обрушиться в воду! А на руку пришлось наложить гипс и месяц, вообще, не заниматься никаким спортом. А так же, сидеть дома тише мышки и врать Ане, что попал под машину…

Глава 70. Опять этот Зайцев!

Ярослав Семёнов пропал. Его жена Ирина написала заявление в прокуратуру. И дело это взял ни кто иной, как следователь Сергей Зайцев. Сергей Зайцев скрупулёзно опрашивал всех родственников и знакомых Ярослава Семёнова. Даже его брата Георгия, который делал вид, что безутешно скорбит. Зайцев аккуратно записывал все показания, подшивал их в аккуратную папочку. Он даже у Лукашевичей побывал.

А спустя несколько дней в кювете, на том самом автобане, по которому Ярослав Семёнов ехал на дачу, нашли его сгоревший «Ленд Ровер». На место сейчас же прибыл, конечно же, следователь прокуратуры капитан Зайцев. Он так же скрупулёзно осмотрел место аварии, обгоревшее тело, которое извлекли из-под обломков. А потом экспертиза быстренько признала это тело останками Ярослава Семёнова, а Зайцев откопал где-то каких-то свидетелей (или ему кто-то другой их откопал?). В общем, в тюрьме оказался водитель грузовика, перед которым тогда выскочила машина Семёнова. Как Зайцев разыскал его — тоже остаётся загадкой. Он, кажется, даже из кабинета своего не выходил! А обставил всё так, что будто бы, этот водитель своим грузовиком столкнул с дороги в кювет джип Семёнова и скрылся. Довольный своей работой, капитан Зайцев оформил дело в надлежащей форме — это было его любимое занятие — и передал в суд. «Ещё одна тайна раскрыта благодаря стараниям следователя прокуратуры капитана Зайцева С. П.!» Сергея Петровича даже поздравили с успешно раскрытым преступлением.

— Молодец, — сказал ему по телефону Таинственный Голос. — Продолжай работать. Только смотри — Серёгин тоже не спит.

— Да, хорошо, я буду внимателен, — ответил Зайцев. — А…

— Смотри мне, Зайчик-побегайчик, — перебил Таинственный Голос. — Действуй. Вопросы есть?

— Нет-нет! — поспешил заверить Зайцев.

— Вопросов нет, — произнёс Таинственный Голос, и растворился в гудках.

Пётр Иванович и Сидоров уже съездили в посёлок Пески — на разведку. Они сразу же разыскали сорок четвёртый дом, потому что это был не дом, а за́мок. Четыре этажа, три веранды, пять балконов. Ещё — башенка на крыше, и что-то, похожее на площадку для вертолётов… А забор — как вокруг крепости какой-то, которая должна выдерживать осаду за осадой! Да, и колючая проволока сверху! Когда милиционеры проходили мимо этого колоссального забора, со двора доносился громоподобный лай сторожевых псов. Их там — не меньше десятка! Ворота — тоже «противотанковые»: высокие, железные. Не распахиваются, а отъезжают в стороны. Колючей проволоки, кстати, над ними ещё больше, чем над самим забором.

— Да, — протянул Пётр Иванович, уныло разглядывая логово Сумчатого. — Это — не коттедж, это — цитадель какая-то…

— И как же мы туда прорвёмся? — спросил Сидоров.

— Не сможем мы туда прорваться, — вздохнул Пётр Иванович. — Придётся как-то выманить Сумчатого. А то он тут засел, как в бункере… Сюда, разве что, с вертолёта спуститься можно.

В Калининском райотделе милиции, конечно же, не было вертолёта. Его, наверное, ни в одном отделении не было, даже в областном! Это только — у МЧС арендовать придётся. Да ещё не известно, умеют ли бойцы обычного милицейского спецназа десантироваться с вертолёта? Может быть, и умеют (Пётр Иванович сам когда-то умел), да только вертолёта всё равно нету!

И вот, Пётр Иванович и Сидоров стали придумывать, как им всё-таки, выманить Сумчатого из его убежища. Потому что сокрушить такую твердыню, всё равно, не удастся! Да ещё и эти собаки. Ротвейлеры, наверное, съедят — и не подавятся! Вот тогда Петру Ивановичу и позвонил Андрей Лукашевич. И сказал, что погиб Ярослав Семёнов, а расследует эту гибель капитан Зайцев.

— Он и к нам приходил, — говорил Андрей Михайлович. — Выспрашивал у меня про дела компании, как будто бы это его больше всего интересует. А когда я спросил его, подозревает ли он кого-нибудь, Зайцев только плечами передёрнул… А Пупсик и его тоже укусил.

«Пупсик»! Это — не Пупсик, это — цербер! Он кого угодно укусит!

Опять этот Зайцев! Как только дело касается местного нефтебизнеса — появляется Зайцев! Наверное, уже раскрыл всё по горячим следам!

— Дело закрыто, — объявил Зайцев, когда Пётр Иванович позвонил ему. — Я уже нашёл виновного, и передал дело в суд. Я, в отличие от вас не трачу время зря! — самодовольно сообщил следователь прокуратуры. И тут же ляпнул:

— Вопросы есть? — это он за Таинственным Голосом повторил, который звонил ему по телефону.

— Нету, — быстро ответил Серёгин и положил трубку.

«Вопросы есть?» — Пётр Иванович уже слышал где-то эту поговорку. Ну, конечно, же! — это Тень у Кашалота так спрашивал!

— Саша! — выкрикнул Пётр Иванович, поражённый внезапной догадкой.

Сидоров вздрогнул, и выпустил из рук журнал кроссвордов и толстую, неважно пишущую ручку.

— А? — отозвался он.

— Саша, знаешь, что сказал мне Зайцев по телефону? — снова выкрикнул Пётр Иванович.

— Нет, а — что? — удивлённо пробормотал Сидоров.

— Он спросил у меня: «Вопросы есть?». А помнишь, как этот Тень в «Доме Кофе», тоже, у Кашалота так же спросил? А у Зайцева и интонация была такая же!

— Ну, я видел Зайцева, — сказал Сидоров. — Он не похож на того чувака — «Тень». Зайцев — рыжий…

— Нет, я не говорю, что Тень — это Зайцев, — замотал головой Серёгин. — Просто, я думаю, что они знакомы. И Зайцев случайно за ним повторил, понимаешь?

— Ага, — закивал Сидоров. — Надо разобраться ещё, кто он такой, этот Зайцев. И знаете, что я думаю?

— Что?

— Что Ярослав Семёнов не погиб, а его тоже похитили, а тело — не его, — Сидоров попробовал расписать на настольном календаре свою толстую ручку, но она писала через раз и царапала бумагу. Возможно, она когда-то упала «носом вниз» и шарик забился в стержень.

— Возможно, что ты прав, — согласился Пётр Иванович. — Только нужно это доказать. А тут только генетическая экспертиза поможет. У меня есть знакомый эксперт… Выкинь ты её! — вставил Серёгин, увидев, как сержант елозит ручкой по календарю (ручка-то была одноразовая; она Сидорову досталась в подарок от акции в магазине «Амстор»).

— Придётся, — вздохнул Сидоров и пошёл к мусорной корзине.

— Но, тело уже похоронили, наверное, раз дело — в суде, — сказал Сидоров, отправив свою ручку в мусор.

— Нет, тело тут не обязательно, — возразил Пётр Иванович, разглядывая не догаданный Сидоровым кроссворд. — Достаточно и автомобиля. На нём обязательно должны сохраниться частички генетического материала со сгоревшего тела. Если нам удастся выбить эту машину… Она, наверное, на свалке… Но нам нужно ещё что-то от настоящего Ярослава Семёнова. Волосы, например — они, тоже ДНК содержат. Нужно съездить к Семёновым.

Пётр Иванович бросил кроссворд на стол и встал.

— Едем прямо сейчас, — сказал он, выходя за дверь.

…В доме Семёновых было шумно, людно. Собралась вся семья — даже старенькие родители Георгия и Ярослава приехали из Новосибирска (а самого Георгия не было!). Настроение у Семёновых было никудышнее. Все — в шоке, в трансе, в ауте… Лопочут что-то про «безвременную кончину» и «бесчеловечного убийцу за рулём». Пётр Иванович старался разговаривать с ними как можно корректнее, чтобы не обидеть их чувства. Но Семёновы больше жаловались, чем отвечали на вопросы. Если они сейчас в таком состоянии, то чего смог от них Зайцев добиться тогда?!

— Нет, не осталось у нас его волос, — причитала Ирина Семёнова. — И рубашечки мы все уже постирали… А вы, правда, думаете, что Яричек живой?

— Вполне возможно, — кивнул Пётр Иванович. — Мы думаем, что тело в машине — не его. Только без генетической экспертизы это никак не докажешь…

На этот раз Пётр Иванович и Сидоров ушли от Семёновых не солоно хлебавши. Шли, хмуро, глядели в асфальт. Пётр Иванович угрюмо открыл дверцу служебной «Самары» и угрюмо уселся за руль. Сидоров был не менее угрюм.

— Да, здорово Зайцев всё подчистил, — ворчал Сидоров, разглядывая проносящиеся за окном деревья. — И не подгребёшь никак!

— Да, — вздохнул Пётр Иванович. — Если так и дальше пойдёт — придётся собирать все волосы в их доме, и сравнивать ДНК со всеми членами семьи и знакомыми, чтобы выбрать те, которые могли бы принадлежать Ярославу…

Глава 71. Личные интересы

Георгий Семёнов переживал, но не из-за гибели брата. Ведь жена Ярослава, Ирина, обалдевшая от горя, почти бесплатно передала ему его пакет акций «Триест» АТП. Ну и что, что выложил каких-то там триста тысяч долларов — это одинаково, что квартиру купил! А этой курице, всё равно, компания не нужна: у неё образование — торговое училище! Теперь Георгий Семёнов стал владельцем и второй доли компании. Ярослав при жизни назвал её «Триест» АТП — чтобы не иметь ничего общего с предприятием брата. Хотя, как — стал? Стал бы, если бы не передал все акции ЧП «Луч» и «Триест» АТП — совсем бесплатно — тому, кто называет себя Тенью. Георгий Никанорович «Кашалот» (именно, он и был Кашалотом) даже не помнит, как подписывал те злосчастные документы, но он лишился всех скважин «Луч», и всех заправочных станций «Триест», не получив за них ни копейки. Доходы Кашалота сразу же упали в десятки раз. Хорошо ещё, что сеть ресторанов «Наша кухня» осталась за ним! Хотя, наверное, этот Тень охотился только за «Лучом» и «Триестом». Однажды, проезжая мимо одной из своих бывших заправок, Кашалот увидел, что теперь она называется «Росси — Ойл». «Так вот, чьих это рук дело!» — догадался он и поехал прямо в Донецкое представительство корпорации. В холле до сих пор продолжался ремонт. Кашалот прошёл через этот развороченный холл, переступая через какие-то палки и камни, обходя ковыряющихся повсюду рабочих.

— Вы куда? — спросил его охранник.

— К директору! — злобно выплюнул Кашалот, оттолкнув его. — Пропустите!

— Вы записаны? — пискнул охранник, оставшись за толстой спиной Кашалота.

Но Кашалота не интересовал этот писк. Он двинулся к прозрачному лифту, который работал, не смотря на ремонт. Проигнорированный охранник вызвал подкрепление. Откуда ни возьмись, появились другие охранники — человек пять. Они быстренько догнали и скрутили Кашалота.

— Как ваша фамилия? — бесстрастно спросил первый охранник.

— Семёнов, — прохрипел толстый Кашалот. — Георгий Семёнов.

— Сейчас я о вас доложу.

Охранник вытащил из кармана служебный радиотелефон и позвонил Фёдору Поликарповичу.

— Семёнов? — переспросил тот. — Ладно, впустите его, а то, всё равно, не отстанет!

Кашалота отпустили.

— Ну, и сервис, — буркнул он, снова направившись к лифту.

— Сервис — в магазине, — заметил охранник. — А тут — международное предприятие.

Кашалот ворвался в кабинет Мезенцева, как ракета, едва не сокрушив дверь. Директор от неожиданности аж к стенке прижался. А Кашалот подскочил к столу Фёдора Поликарповича и принялся стучать по нему обоими кулаками, заставляя подпрыгивать монитор компьютера, и кричать:

— Я вам покажу, как облапошивать людей, вы, каталы!

— Простите… — пролепетал Мезенцев, ещё больше прижимаясь к своей стенке.

— Не прощу! — рявкнул Кашалот. — Вы украли у меня бизнес, ворюги! Подайте мне сюда этого вашего Теня́, я ему сейчас в лобешник накостыляю! По стенке размажу, ей-богу!

— Простите, — повторил Мезенцев. — Но у нас таких нет…

— Как это — нет?! — оскалился Кашалот. Казалось, что он вот-вот слопает Фёдора Поликарповича, как настоящий кашалот.

— Ну — нет… — прошептал Мезенцев. — Ничем не могу помочь…

Кашалот ещё раз стукнул по столу Мезенцева кулаком, а потом опёрся о столешницу своими ручищами и уставился на директора выпученными от ярости глазами.

— А такой, хитрющий, противный, как крокодилина?! Чёрный такой, как крот — разве, не у вас работает?! — гневно вопросил Кашалот, задыхаясь от своего гнева и лишнего веса.

— Простите, но вы описываете невразумительно, — Фёдор Поликарпович взял себя в руки и тоже надвинулся на наглого визитёра. — Имя, фамилия? Я должен знать, кого вызвать!

Кашалот скривился, будто выпил уксуса.

— Те-ень, — простонал он, опускаясь в кресло для посетителей. — Чтоб его пара́лич скрутил!..

— Давно бы так присели, — заметил Мезенцев. — Но у нас нет никого с фамилией «Тень», или с другой похожей фамилией. Вы, наверное, ошиблись, господин Семёнов.

— А мой бизнес? — не отставал Кашалот. — Вы стырили мой бизнес…

— Прошу не оскорблять нашу корпорацию, — бросил Мезенцев. — Что значит — «стырили»? Мы вам не «негробанк», чтоб «тырить»!

С этими словами Фёдор Поликарпович вызвал охранников. Те снова заломили Кашалоту руки и выпроводили — теперь уже, на улицу.

Кашалот уехал из «Росси — Ойл», униженный и оскорблённый. Ему заламывают руки, как шпане какой-то!

Кашалот заперся в своём особняке. И вот, сидя в своём любимом антикварном кресле с высокой спинкой и куря гаванскую сигару, Кашалот решил прихлопнуть этого «Теня́», «противного, как крокодилина» и «чёрного, как крот». Киллера он быстро нашёл. Этот человек пришёл к Кашалоту сам. Он стоял перед Георгием Семёновым, одетый в джинсы и поношенную зелёную куртку. У него на лбу был длинный поперечный шрам. Кашалот смерил его недоверчивым взглядом.

— А вы, хоть, стрелять умеете? — ядовито осведомился Семёнов. — А то мне тут мазилы не нужны!

Киллер ничего не ответил. Он только достал пистолет с глушителем и выстрелил куда-то над головой Кашалота. Тот обернулся и обалдел: сидевшая на стене бабочка — совка оказалась пробита насквозь пулей киллера.

— Вы приняты! — довольно крякнул Кашалот.

Глава 72. План Серёгина

— Нам придётся сделать вот, что, — говорил Пётр Иванович Сидорову, сидя в кабинете. — На время выпустить Утюга, и попросить его связаться с Сумчатым. А мы должны будем следовать за Утюгом попятам. Он выманит Сумчатого на улицу, в кафе какое-нибудь поведёт. А мы его там и схватим. Только надо Утюга хорошо проинструктировать, чтобы не выдал нас.

— А он согласиться? — спросил Сидоров.

— Ну, судя по тому, что он рассказал нам про Сумчатого — он будет только рад, если мы поймаем его, — ответил Пётр Иванович. — Хотя, он, наверное, и наврал больше половины.

Утюг испугался, когда Пётр Иванович объяснил ему, что от него требуется.

— А если я пострадаю? — пискнул он, съёжившись. — Если Сумчатый раскусит меня и завалит?

— Ну, во-первых, мы будем за вами наблюдать, и вмешаемся, если что-то пойдёт не так, — ответил Серёгин. — А во-вторых, вы, я вижу, — хороший артист и сможете сделать так, чтобы Сумчатый вас не раскусил. Вам обязательно смягчат наказание, если вы поможете задержать Сумчатого.

Утюг подумал, глядя в потолок, а потом сказал:

— Хорошо. Я попробую. Сумчатый этот так нам всем нагадил, что я постараюсь вам помочь. Мне станет легче, если он сядет.

И вот, Пётр Иванович отпустил Утюга на свободу. Они с Сидоровым решили, что следить за Утюгом будут вдвоём, но с разных сторон, по отдельности, чтобы Сумчатый не понял, что ведётся слежка.

Сначала Утюг потребовал, чтобы его отвезли в его гараж, где он возьмёт свою машину. Когда это было сделано, Пётр Иванович установил в «Фольксвагене» Утюга микрофон.

— Зачем это? — осведомился Утюг.

— Так нам будет легче наблюдать за вами, — объяснил Пётр Иванович. — Когда мы возьмём Сумчатого, я его сниму.

Утюг влез за руль «Фольксвагена» и отъехал. За ним отъехали «Москвич» Сидорова и «Самара» Серёгина.

Отъехав подальше от гаража, Утюг притормозил у обочины и вытащил мобильный телефон.

— Аллё, Лёва, привет, — сказал он в трубку, когда Сумчатый ответил.

Сумчатый всё ещё скрывался в своём укреплённом коттедже. Он даже на звонки отвечал с опаской. Ему казалось, что кто-нибудь бомбу подкинет через телефонную трубку!

— Утюг?! — вскричал Сумчатый. — А ты что, на свободе, что ли?!

— А где же ещё? — якобы удивился Утюг.

— А Чеснок сказал, что замели тебя! — не поверил Сумчатый, согнав попугая с компьютерного монитора.

— Брешет твой Чеснок, — обиделся Утюг. — Он, вообще, брехливый, как ящер!

— А чего к телефону не подходил? — осведомился Сумчатый.

— Я, вот так вот, решил отдохнуть чуток, забыть все эти дрязги, и махнул в Карелию. И там я придумал, как тебя спасти.

— Как? — оживился Сумчатый. — А ну, выкладывай давай!

— Ну, не по телефону же… — начал Утюг.

— А я тебя не пущу в дом! — отрезал Сумчатый. Его попугай кружил по комнате. Лев Львович так и не смог поймать его и загнать в клетку.

— А тебе и необязательно меня впускать, — сказал Утюг. — Пойдём с тобой, посидим где-нибудь, там и покалякаем. А то ты всё торчишь дома, как в камере. Ну чем твоя хата лучше тюряги?

Да, Сумчатый устал уже сидеть дома. Ему надоел плазменный телевизор с экраном «два на два», который включается по хлопку. Он не выносил более этого гадкого попугая, который кроме «Дуррака» ни одного слова не знает. Вырвался, зверюга, из клетки, летает теперь, где хочет! И гадит! Лев Львович даже кушать не мог дома: так опротивели ему все эти лобстеры да равиоли, которые готовит его личный повар! Даже дышать не хочется! И гольф этот на крытой площадке — тоже в печёнках! Сумчатый был бы рад выйти куда-нибудь! И вышел! Если тот попугай вылетел — почему бы ему самому не просвежиться?!

— Клюнул Сумчатый, — сообщил Утюг в микрофон, когда повесил трубку. — В «Ё-моё» поедем. Вы знаете, где это?

— Знаем, — согласился Пётр Иванович. — Следуем за вами.

Глава 73. «Ночной Донецк» остется без «Короля»

Ресторан «Ё-моё» называется «этнорестораном», потому что он оформлен в виде рубленной избы из толстых тёмных брёвен. Вокруг ресторана есть садик, украшенный валунами, которые привезли из крымских каньонов, и детская площадка. На площадке стоят аттракционы, так же, деревянные, сделанные, как традиционные ярмарочные качели и карусели. «Ё-моё» находится на проспекте Ильича, тоже рядом с речкой Кальмиус. Только, там, в глубине, подальше от дороги. К ресторану через садик ведут мощёные дорожки, по бокам которых, вместо бордюров, тоже торчат короткие брёвна. Ресторан «Ё-моё» имеет, так же, свой причал, с которого на прогулку по Кальмиусу отправляется диковинный корабль, больше похожий на этажерку какую-то, или мостик. А возле причала огорожена запруда, в которой плавают белые и чёрные лебеди.

В ресторане подают традиционные украинские кушанья, приготовленные по древним рецептам. Даже в настоящей русской печи готовят, в казанке!

Рассчитано это заведение, конечно же, на богачей. Провести здесь выходной (и на корабле покататься тоже) стоит почти что, пятьсот долларов.

Утюг развернул свой «Фольксваген» и поехал к этому этноресторану. За ним двинулись машины Петра Ивановича и Сидорова.

Сначала в этноресторан зашёл Утюг. Он выбрал себе столик, подальше, в уголочке, уселся и стал ждать Сумчатого. Пётр Иванович и Сидоров зашли за Утюгом по одному и сели за разными столиками. А потом ввалился Сумчатый. Лев Львович был бледный, осунувшийся, в помятом каком-то пиджаке. Сзади него топали два телохранителя. Сумчатый разыскал Утюга и подсел к нему. Телохранители остановились за стулом Льва Львовича.

— Ну вот, вылез, наконец-то, — похвалил его Утюг. — Сидеть дома — это не выход, сам знаешь.

— А что же мне делать? — промямлил Сумчатый.

— Сделай вот, что…

Пётр Иванович подмигнул Сидорову один раз левым глазом. Это означало: «Группа захвата не нужна. Его можно и так взять». Сидоров подмигнул правым глазом: «Понял». Пётр Иванович почесал нос: «Внимание!».

А потом Пётр Иванович встал и подошёл к столику Утюга и Сумчатого. Сидоров тоже встал и подошёл к входной двери: а вдруг Сумчатый сбежать вздумает?

— Лев Львович Сумской? — обратился Пётр Иванович к Сумчатому, вытащив удостоверение. — Милиция, капитан Серёгин.

Сумчатый ойкнул и задрожал весь крупной дрожью.

— Я-я-я-я… — протянул он, подняв перепуганное лицо.

— Вы задержаны.

— Не хочу! — пискнул Сумчатый.

А потом вдруг вскочил, схватил свой стул и с размаху запустил им в Серёгина. Пётр Иванович едва успел отскочить. Стул треснулся об пол и развалился на куски.

— Не поймаете, волчары позорные! — заорал Лев Львович и бросился к выходу, сбив официанта с полным подносом тарелок.

Сидоров сразу же поймал его и скрутил, потому что Сумчатый драться совсем не умел. Да и, вообще, пробежав всего мера четыре, он уже запыхался и отдувался, как после марш-броска на пятнадцать километров.

Охранники Сумчатого попятились подальше. Да, они могли набить морду хулигану, грабителю, киллеру, наконец. Но, связаться с милицией никто из них не решился. Утюг просто сидел и смотрел.

Сумчатый слабо дёргался в руках Сидорова, пока тот надевал на него наручники, и лепетал что-то.

— Кро!.. — икнул Сумчатый, пошевелив скованными руками. — Кро!.. Крот ты, Утюг! — выдавил он, наконец. — Сыграл на моих чувствах, выманил, сдал! Крот. Крот и мымр…

— Прости, Лёва, — виновато вздохнул Утюг. — Меня самого повязали. Я не хотел тебя закладывать.

Официант собирал с пола осколки тарелок.

Сидоров повёл Сумчатого на улицу и посадил в свой «Москвич».

— Знал же, знал, что я дома не могу сидеть! — плакал Сумчатый, — И — вот, как! Спасти меня хотел… Спас! Кротяра паршивая!

Утюг нехотя поплёлся к «Самаре» Петра Ивановича. Он ещё постоял немного рядом с ней, раздумывая, быть ли ему паинькой и полезать внутрь, или же, попробовать сбежать. Он решил быть паинькой, потому что всё равно его догонят и поймают. Ещё и побьют в придачу. А так — не побьют.

— Полезай уже! — буркнул Пётр Иванович, и Утюг послушно залез а «Самару»

Глава 74. Каша с Чесноком

— Льва Львовича арестовали сегодня, — говорила Лерочка по телефону. — И его друга, Утюга — тоже. Но его ещё раньше. Он просто выманил Льва Львовича из дома. В ресторан заманил, а там его арестовали.

— Хорошо, — ответил собеседник. — А что с Чесноком?

— Чеснок сейчас управляет делами Льва Львовича, — сказала Лерочка, насыпая своей кошке корм в мисочку. Муська тёрлась о её ноги. Лерочка погладила её.

— Ты — моё солнышко, — сказала она.

— Что? — удивился собеседник.

— Ой, простите, — сконфузилась Лерочка. — Я — кошке… Она, тут, возле меня крутиться, есть просит…

— Так, что вы там про Чеснока говорили? — спросил собеседник.

— А, про Чеснока, — Лерочка ушла в гостиную, чтобы Муська спокойно кушала и не мешала ей разговаривать. — Чеснок управляет делами Льва Львовича. Он меня не уволил, потому что я хорошо знаю всё его делопроизводство. Он со мной советуется пока, а потом — я не знаю. Он так хорошо ко мне относиться. Чеснок куда лучше Льва Львовича. И разговаривает вежливо, и не кричит. Даже подвёз меня.

— Внимание! — серьёзно сказал собеседник. — Лерочка, будьте начеку. Чеснок что-то заподозрил. Завтра у вас поменяется домашний номер телефона. А вы, пожалуйста, купите ещё один мобильный телефон и подключите его на новый номер. Даже на другой оператор подключите. За деньги не волнуйтесь, я вам потом компенсирую. Я завтра вам сам позвоню. И впредь буду сам звонить.

— Хорошо, хорошо, — закивала Лерочка. — Я всё сделаю. И компенсировать мне не нужно — я подержанный телефон куплю.

— Нет, — возразил собеседник. — Купите новый, в салоне. Телефон должен быть не засвеченный, понимаете?

— А, да, хорошо, — согласилась Лерочка. — Я не подумала… Я не разбираюсь в этом во всём. Я куплю новый телефон.

— И — ничего не бойтесь. Постарайтесь не выдать Чесноку, что вы волнуетесь.

— Я постараюсь.

— Всё, сообщайте мне новости и не волнуйтесь, хорошо?

— Да, до свидания…

А Чеснок, действительно, заподозрил Лерочку. Ему не понравилось то, что она слишком усердно занимается работой, с такой готовностью посвящает его в дела Сумчатого. Спрашивает, подсказывает. Вообще, Чеснок по натуре был очень ушлым и подозрительным человеком. Он замечал малейшие странности в поведении других людей. Мотал на ус и делал выводы. Поэтому Чеснок ещё никогда не засвечивался со своими нелегальными сделками. А Лерочка, кажется, его кому-то сдаёт. Уж, не Серёгину, ли? Что-то быстро он и Утюга прихватил, и Сумчатого — тоже… Не с её ли подачи? И вот, Чеснок решил набиться Лерочке в друзья, чтобы выяснить всё, как есть.

Лерочка приехала на работу. Прошла в свой закуток перед офисом директора, сняла куртку и убрала в специальный шкафчик. Села за стол, включила компьютер. И тут вдруг из директорского офиса выходит Чеснок с букетом цветов!

— Это — вам, — сказал он, с улыбкой протягивая цветы удивлённой Лерочке.

— Спа… спасибо… — выдавила Лерочка, взяв букет. — Надо его… в воду поставить…

Леночка стала разыскивать вазочку, но вспомнила, что разбила её ещё на прошлой неделе, и Лев Львович вычел её стоимость у неё из зарплаты.

— Я… разбила вазочку… — глуповато протянула Лерочка, уставившись на букет. Он состоял из гербер. Дорогие цветы, однако…

— Я вам свою отдам, — сказал Чеснок, скрывшись за дверью директорского офиса.

Появился он минут через десять, с паутиной какой-то на ушах и — с вазочкой.

— Вот, — сказал он, возьмите… Знаете, она там за шкаф завалилась. Пока нашёл…

— У вас паутина на ухе повисла, — улыбнулась Лерочка, беря у Чеснока вазочку. — Я — сейчас, наберу воды.

Лерочка убежала в туалет наполнять вазочку, а Чеснок снял с уха паутину и подумал: «Ага. Теперь птичка — в клетке!».

Лерочка вернулась со своей вазочкой, налив в неё воды. Засунула туда букет и поставила на стол, любуясь свежими, золотисто-розовыми герберами.

— Прекрасно! — улыбнулся Чеснок. — Эти цветы так подходят к вашим волосам!

Лерочка покраснела от смущения.

— Спасибо, Родион Робертович, — выдавила она, чувствуя, как горят её щёки.

Чеснок выдержал галантную паузу и сказал, не переставая улыбаться:

— Леночка, вот, вы всё дома сидите по вечерам. А почему бы нам с вами не сходить сегодня вечером в кафе, или ресторан? Я, кстати, знаю одно. Там так уютно.

— А… Муська? — пролепетала Лерочка. — Я… должна покормить её…

— Ну, покормите Муську, переоденетесь, а я заеду за вами. Я вас даже сегодня раньше с работы отпущу, чтобы вы успели всё поделать. Идёт?

— И… идёт, — пробормотала Лерочка, опустив голову, разглядывая бежевую плитку на полу.

Глава 75. Импичмент для «Короля»

Сумчатый ныл и повторял только одно слово: «Крот». Да, этот малодушный, рыхлый, как студень, толстяк совсем не похож на «короля преступности». Обычный делец, прогоревший на нечестном бизнесе. И не имеет ничего общего с тем высоким и стройным джентльменом, которого Пётр Иванович и Сидоров видели в «Доме Кофе». На все вопросы, которые задавал ему Серёгин, Сумчатый отвечал так:

— Утюжара — крот!

Или так:

— Ух, ехидная ехидна!.. Мерзкий попугай!

Когда Сидоров осведомился, не хочет ли Сумчатый «познакомиться» со «слоником», тот серьёзно так заявил:

— Мне негде его держать… Да и купить уже не за что!..

— Тронулся, — посочувствовал Сидоров. — Сидел там безвылазно, в своём этом коттедже — вот и поехал.

— Придуривается, — заключил Пётр Иванович, разглядывая жалкого, рюмсающего, как девчонка, Сумчатого. — Запахло палёным, вот и придуривается. Не станет же он сразу нам выкладывать, куда деваются те, кого он в подземелье спускает!

Сумчатый смотрел вокруг своими заплывшими жиром глазками с удивлением, словно всё ещё не мог понять, где находится.

— Утюжара — крот! — повторил он.

— Сумчатый, хватит ныть, — сказал ему Пётр Иванович. — Для вас будет лучше, если вы сами расскажете нам правду.

— Истина в вине! — изрёк вдруг Сумчатый.

Пётр Иванович решил, что его пока нужно в изолятор отвести, чтобы успокоился. А допросить потом, когда перестанет плакать.

— Только отдельно посади его, а то ещё подерётся с кем-нибудь.

Сидоров потащил Сумчатого в изолятор. Часовой, охранявший его, когда услышал, что Сидорову снова нужна свободная камера, произнёс:

— Не могу. Мне начальник сказал, чтобы вам отдельных камер больше не выделяли. Потому что у вас они — каждый по четыре места занимает.

Делать нечего: Сидоров пока посадил Сумчатого к Крекеру с Ведёркиным. А когда Пётр Иванович пошёл потом к начальнику отделения, сказать ему, что эти люди не могут друг с дружкой сидеть, начальник отрезал:

— Да на ваших этих… фигурантов и камер не напасёшься! Скоро весь изолятор ими заселите! И где это видано, чтобы в четырёхместной камере один человек сидел?!

Сумчатый ещё кричал в изоляторе, что его окружают одни кроты, да ехидны. И… «мерзкий попугай».

И тут зазвонил телефон.

— Здравствуйте, — произнёс на том конце грустный голос старушки. — Это я, мать Ярослава Семёнова. Я вспомнила, что Ярослав хранил свои молочные зубы. Он никому об этом не говорил, только мне. Ярик хранил их, потому что они у него выпадали именно в те дни, когда ему везло. Они у него где-то в доме спрятаны. Приезжайте, может, найдёте…

Глава 76. Бал Золушки

Лерочка прихорашивалась перед зеркалом, собираясь идти в ресторан с Чесноком. Она нашла в шкафу своё вечернее платье, которое не надевала ни разу с тех пор, как его купили. Платье была чёрное, шёлковое, украшенное настоящими жемчужинами. Лерочка выложила за него почти четыре свои месячные зарплаты, в надежде на то, что кто-нибудь когда-нибудь пригласит её в ресторан. И вот, появился, наконец, этот «кто-нибудь» и наступило это «когда-нибудь». Платье было очень маленького размера. Чтобы купить его, Лерочка откладывала каждую копеечку, отказывая себе даже в еде. Из-за этого она тогда сильно похудела, и продавщица едва смогла отыскать настолько маленький размерчик. Достав платье из шкафа, Лерочка испугалась, что вытолстилась из него, ведь она иногда грешила, всё-таки, булочками. Но дело оказалось не так уж плохо: платье налезло. Но сидело, всё же, по фигуре, а не болталось, как раньше. Уложив волосы, Лерочка принялась за макияж, когда зазвонил её новый мобильник. «Странно, — подумала Лерочка. — Я купила его только сегодня. И номер никому не давала…».

— Алё? — сказала Лерочка, не в силах побороть любопытство.

— Здравствуйте, Лерочка, — услышала она знакомый голос.

— А как вы узнали мой номер? — удивилась Лерочка. — Я же вам его ещё не говорила…

— В салоне я мог стоять в очереди за вами, — ответил собеседник.

Лерочка попыталась вспомнить, кто стоял за ней в очереди. Полная дама в рыжей шапке? Нет. Сутулый и худой гражданин с редкими усиками? Не хотелось бы… Девушка с выжженными осветлителем волосами? Тоже — нет.

— Родион Робертович пригласил меня в ресторан, — весело сообщила счастливая Лерочка собеседнику, подкрашивая реснички.

— Он вычислил вас, — заключил собеседник. — Никуда не ходите. Вообще, не выходите из дому. Заприте хорошо дверь и не отвечайте никому, кто бы к вам ни пришёл, или позвонил по телефону.

— Ну, для чего всё это? — недовольно протянула Лерочка. — Я просто понравилась Родиону Робертовичу, вот и всё. Да, и он мне нравится: он такой добрый…

— Он — бандит, — отрезал собеседник. — И, если…

Дверной звонок запел песню «Торреодор».

— Это — Родион Робертович! — обрадовалась Лерочка, бросив телефон на туалетный столик.

Она подбежала к двери и открыла её, не спрашивая даже, кто там. Это и, правда, был Родион Робертович «Чеснок». Этот элегантный дорогой костюм так ему подходит!

— Добрый вечер, Лерочка, — в который раз улыбнулся Чеснок. — Вы готовы?

— Да, да, — подтвердила Лерочка, натягивая плащик на своё превосходное платье.

— Вы великолепны! — оценил Чеснок.

Лерочка зарделась, потупившись.

Чеснок повёз Лерочку в самый дорогой ресторан в городе — «Донбасс Палас». А какая у Родиона Робертовича машина! «Мицубиси — Харизма». Лерочка такие только иногда видела на улице.

Припарковавшись на парковке рядом с белым лимузином, Чеснок подал Лерочке руку, помогая выйти из машины. Швейцар учтиво открыл перед ними дверь, и Лерочка в первый раз за свою жизнь окунулась в золотую с красным роскошь ресторана. Лерочка была восхищена и восторженна. Да это же — настоящий бал в королевском дворце! Все нарядные. На небольшой круглой сцене играет живой оркестр. По просторному залу, освещённому огромной хрустальной люстрой, кружатся танцующие пары. У стен стоят белые скульптуры под античность. Круглый свод зала поддерживают ионические колонны.

Чуть в стороне, в нежном полумраке, стоят столики. Родион Робертович повёл Лерочку к VIP-столику на две персоны. Они сели друг напротив друга. Тут же появился ловкий официант и подал им меню. Лерочка читала названия блюд. Многие из них она видела впервые.

— Я на диете, — сказала Лерочка, поборов робость. — В такое позднее время я могу позволить себе только капустный салат без заправки и минеральную воду без газа.

Насчёт капусты Родион Робертович не возражал. А вот, когда услышал про минералку, сказал:

— Лерочка, но почему же — минералку? Тут такие прекрасные вина. Попробуйте, например, «Божоле» семьдесят четвёртого года. Или…

— Я не пью, — перебила Лерочка. — Моя диета запрещает алкоголь.

Чеснок согласился с Лерочкой, сказав, что уважает её взгляды и не хочет навязывать ей ничего. Официант записал заказ в книжечку и растворился.

Беседуя с Родионом Робертовичем об искусстве и поэзии, Лерочка никакого внимания не обращала на тихого и незаметного человека, который сидел за соседним VIP-столиком и пил безалкогольный коктейль. Да она даже и не смотрела на эту серую личность! Ведь перед ней был блистательный Родион Робертович! Какой он образованный, начитанный! Сколько всего знает о поэтах и художниках! А Лерочка не знает ничего: в школе училась плоховато, институт закончила едва-едва…

А потом он пригласил её танцевать. Родион Робертович танцевал прекрасно. У него оказалось потрясающее чувство ритма и ловкость, как у настоящего танцора. А вот, Лерочка не дружила с танцами: она даже один раз на ногу наступила Родиону Робертовичу. Но он вежливо сделал вид, что ничего не произошло. Хотя про себя — дико заорал и покрыл всё матом, ведь Лерочка каблучком наступила!

Лерочка очень не хотела покидать бал. Но у неё был режим дня. Она жила по часам и уже и так нарушила все свои правила, пропустив вечернюю гимнастику и время ложиться спать.

— Простите, пожалуйста, Родион Робертович… — начала она.

— Можно просто — Родион, — перебил Чеснок. — И на «ты».

— Про… сти, но мне уже пора домой. У меня… режим дня…

— Я так не хочу расставаться с вами, — огорчился Родион Робертович. — Вы так прекрасны.

— В понедельник я приду на работу… — пролепетала Лерочка.

— Я обязан уважать желание дамы, — произнёс Чеснок, подозвав официанта.

Когда Родион Робертович и Лерочка выходили из «Донбасс — Паласа», серый и неприметный человек вышел за ними. Как только они отъехали с парковки, этот человек влез в стоявшую поодаль, у подземного перехода, старую «Ниву» и тоже выехал на дорогу.

Глава 77. Опасности и приключения

Серого и незаметного водителя старой «Нивы» звали Генрих Артерран. Он видел перед собой «Мицубиси» Чеснока и неотступно следовал за ним. Лерочка жила далеко от центра — в Пролетарском районе. Поэтому ехать пришлось довольно долго. «Мицубиси» свернул на короткую прямую дорогу, идущую мимо большого террикона через обширный незастроенный пустырь с маленьким озером в сторонке.

И вдруг старой «Ниве» преградил путь самосвал с полным кузовом камней. Генрих Артерран едва успел затормозить, а так бы врезался в этот самосвал. «Что за чёрт?» — удивился Артерран. И тут же увидел, как из кабины самосвала выпрыгнул человек и пошёл прямо к его «Ниве», вытащив пистолет. Пуля пробила лобовое стекло, пролетев у самой головы Артеррана. Артерран выскочил из машины на улицу. А незнакомец снова целился. Артерран перескочил через свою «Ниву», спрятавшись за ней. Вторая пуля незнакомца ударила в машину, пробив бензобак. Из дыры фонтаном хлынул бензин. Артерран неожиданно появился за спиной напавшего и стукнул его, швырнув на землю. Падая, незнакомец случайно выстрелил, роняя пистолет, и попал в лужу бензина. Бензин мгновенно вспыхнул, обдав жаром, а за ним загорелась и «Нива». Человек хорошенько треснулся об асфальт, разбив лицо, однако, оставался в сознании и тянулся к своему пистолету. Но Артерран оказался проворнее. Он схватил пистолет из-под носа незнакомца, и со словами:

— Не играй с огнём! — скрылся в самосвале, и рванул прочь.

Только он отъехал, как «Нива» с грохотом взорвалась, разбрасывая пылающие ошмётки. Камни в кузове замедляли движение, а ведь сейчас дорога каждая секунда, ведь в каждую из этих секунд могла погибнуть Лерочка! Поэтому пришлось свалить камни прямо на шоссе…

Чеснок проводил Лерочку до её квартиры. Прощаясь, он изысканно поклонился и поцеловал ей ручку.

— До свидания, Родион Ро… — начала Лерочка и осеклась. — Просто — Родион, — засмеялась она.

— Спокойной ночи, Лерочка, — сказал Чеснок.

Он уехал на лифте вниз, а Лерочка ещё долго смотрела ему вслед, прежде чем закрыть дверь.

Чеснок вышел на улицу, сел в свою машину и отъехал от подъезда Лерочки во двор. Там он вышел из машины, заперев дверцу. Забрался на детский турник и вытащил мобильный телефон.

— Вован, Ростик, подваливайте на хату к наседке! — распорядился Чеснок. Как, однако, изменились его манеры! И куда подевались образование и изысканность?!

А потом он позвонил по другому номеру:

— Тимур, подгоняй «Фаршированный».

Вован и Ростик — бывшие боксёры-тяжеловесы. Оба уже сидели по разу за разбой.

А «Фаршированным» назывался чёрный «Запорожец», в который заложена бомба, наполненная болтами и гайками. В «Запорожце» установлен фотоэлемент и сканер с мини-компьютером, который должен был выделить Лерочку и взорвать бомбу, как только она пройдёт мимо машины. Это был запасной вариант, если жертва как-то сбежит от боксёров и выскочит из подъезда. «Запорожец» специально сделали чёрным, чтобы Лерочка не заметила его в темноте…

Дома Лерочку ждал сюрприз: отключили свет. Ей пришлось разыскивать в темноте свечку и спички. Проделывая это, она несколько раз натыкалась на стенки и мебель. Даже наступила на хвост кошке Муське. Та взвизгнула, напугав Лерочку.

— Прости, — пробормотала девушка кошке, найдя спички и продолжая нащупывать в ящике кухонного стола свечку.

Наконец, ей это удалось. Вспыхнул весёлый огонёк, тускло осветив кухню. Тогда Лерочка начала искать подсвечник. И вдруг в дверь позвонили. «Кто бы это мог быть в так поздно?» — удивилась девушка и пошла к двери с горящей свечкой в руке… Лерочка жила в том же доме, что и Аня Лютченко. Глазок в её квартире был замазан «пиратом» Вадиком. А в почтовом ящике до сих пор валялась записка: «Банда разбойников „Гроза“». Глянув в глазок, Лерочка увидела тьму.

— Кто там? — с опаской спросила девушка.

И услышала за дверью тоненькое и жалобное мяуканье котёнка. Похоже, что у Муськи «родится» малыш! Лерочка обожала кошек. Да, она непременно возьмёт котёнка к себе. Лерочка, не задумываясь, открыла дверь.

Никакого котёнка не было. В её квартиру молча, вдвинулись Вован и Ростик.

— Гы-гы! — дебильно гоготнул Вован, захлопнув дверь.

— А! — закричала Лерочка, выронив свечку, отступая вглубь квартиры.

Свечка упала на ковёр и подожгла его. От ковра вспыхнули текстильные обои.

Лерочка споткнулась о ту же кошку Муську и упала. Боксёры, освещённые заревом пожара, наступали на бедняжку.

— Помогите!

Кошка Муська забилась под кровать.

Он появился внезапно. Проскочив через стену огня, Генрих Артерран саданул боксёра Вована ногой на бегу. Тот отлетел в сторону и стукнулся о стенку, отбив порядочный кусок штукатурки, который бухнулся ему на голову.

— Ай! — Вован потерял сознание и обмяк.

Ростик замахнулся кулачищем на съёжившуюся на полу Лерочку, и уже собирался бить. В тот же миг Артерран схватил его за занесенную руку, рывком развернул и, ударив ладонью в грудь, вышвырнул в подъезд. Ростик снёс дверь своей спиной и покатился кубарем вниз по ступенькам. Увидев, что огонь уже распространился по всей квартире, Артерран подхватил перепуганную, плачущую Лерочку на руки и вместе с ней выпрыгнул в окно, разбив стекло собой. Холодный, сырой ветер зашумел в ушах. Этаж был четвёртый — не высоко. Он приземлился на ноги, попав в лужу.

— Чёрт! — грязная жижа заляпала его ботинки и брюки.

Сверху сыпались стеклянные осколки. Из окна с шумом вырвалось пламя, озарив улицу. Артерран побежал во двор, прикрывая рукой голову Лерочки. И тут сработал фотоэлемент в «фаршированном» «Запорожце». Бомба рванула, оглушив на миг, раскидывая болты и гайки далеко в стороны. Они застучали о стену дома. Артерран бросился на землю, закрыв Лерочку своим телом. Бедняжка от страха потеряла сознание. И тут откуда-то прилетела пуля и ударила в грязь, рядом с его лицом.

Артерран вскочил, метнулся прочь, на ходу выхватив из-за пазухи пистолет незнакомца. Мимо его виска просвистела ещё одна пуля. Тогда он выстрелил в ответ, продолжая бежать. Из темноты послышался сдавленный крик: попал. Добежав до первой попавшейся машины, Артерран открыл дверцу универсальным электронным ключом и забросил в кабину Лерочку. Потом запрыгнул сам и нажал на газ. Машина развернулась, выбрасывая из-под колёс комья грязи, и умчалась. По иронии судьбы это был «Мицубиси» Чеснока.

Глава 78. После драки кулаками не машут

1.

Утра в ноябре холодные. И это утро тоже — не исключение. Небо затянуто серыми слоистыми облаками, из которых сыплет дождик. Ветерок несёт эту водяную пыль в глаза прохожих. Под окнами девятиэтажного дома ходит и громко мяукает серая персидская кошка. Её шерсть намокла и свисает сосульками.

У подъезда валяется обгоревшая груда металлолома. Она вся покрыта пожарной пеной. Пожарная пена, так же, клочьями лежит на окне одной из квартир на четвёртом этаже. Даже с улицы видно, что стенки этой квартиры обугленные, чёрные. Тут же, возле сгоревшей машины стоит большая толпа. Здесь жильцы дома, которые проснулись среди ночи от страшного грохота и от того, что кто-то крикнул: «Пожар!». Они высыпали из квартир, в чём попало, не обращая внимания на холод, и до сих пор тут торчат. Тут много милиционеров и карета «Скорой помощи». Все они галдят, как галки, из-за чего не разберёшь, что они говорят.

— А я видел…

— Да, не бреши! Ты с пьяных глаз, что угодно увидишь!

— Не пил я вчера, ей-богу! Я курить выходил и своими глазами видел, как из квартиры той, сгоревшей, мужик какой-то с девчонкой на руках сиганул! С четвёртого этажа!

— Ага, в прошлый раз ты так же божился, что дедулю — покойничка на футболе видел!

— Заткнись!

— Ага, и не на трибуне, а в команде! Да, и божился, что это он гол решающий забил… в свои ворота!

— Да, я сейчас тебе наваляю!

— Так! — разнял скандалистов участковый Подклюймуха. — Без рук. Расскажите, что вы видели! — обратился он к тому, который выходил курить.

— Так, я и говорю, что мужика видел, который из окошка сиганул!

— С четвёртого этажа? — не поверил Подклюймуха.

— С четвёртого! — подтвердил свидетель. — И не пил я, пусть этот меринос не брешет!

— Сам ты меринос: гляди, какой курдюк висит! — завопил оппонент, тыкая пальцем в небольшой животик свидетеля.

— Так! — оттолкнул его Подклюймуха. — Продолжайте, свидетель.

— Он сиганул и побёг, туда, во двор. А потом тот «Запор» у подъезда как бахнет!

2.

Пётр Иванович с Сидоровым возвращались в райотдел на служебной машине. Они уже успели побывать у Семёновых и разыскать в хаосе вещей молочные зубы Ярослава. Пётр Иванович и Сидоров уже сдали зубы на экспертизу. Теперь нужно было только дожидаться результата. Серёгин решил ещё раз попытаться допросить Сумчатого, а после этого, они с Сидоровым поедут на кладбище машин за «Лэнд Ровером» Ярослава Семёнова. В служебной «Самаре» работал радиоприёмник. Шла передача «Крепкий орешек». Суть её заключается в том, что радиодиджей звонит на какое-нибудь предприятие и бесстрастным голосом начинает задавать ответившему одни и те же вопросы. И задаёт их до тех пор, пока собеседник в гневе не бросает трубку. Когда «Крепкий орешек» закончился, пошли новости. И в новостях сказали, что в доме номер тридцать два по улице Коммунистической произошло ЧП. Диктор рассказал и про пожар в квартире, и про взрыв припаркованного у подъезда автомобиля.

— Коммунистическая… — сказал Пётр Иванович. — Это же «владения» Подклюймухи. Надо бы поговорить с Дмитрием Станиславовичем.

За рулём «Самары» сидел Сидоров. А Пётр Иванович вытащил свой мобильный телефон и позвонил участковому Подклюймухе.

— А, Пётр Иванович! — крикнул в трубку участковый, стараясь перекричать гвалт голосов. — Да, тут история какая-то приключилась. У меня уже и свидетели объявились. Один говорит, что там мужик какой-то из окошка сиганул… А под подъездом… чёрный «Запорожец» стоял. И это, якобы, он и взорвался. Чёрный. Ну где же вы видели чёрный «Запорожец»?

— Да, странно, — согласился Пётр Иванович. — Скажите, Дмитрий Станиславович, какой-нибудь следователь приезжал?

— А, да-да, приезжал, — закивал Подклюймуха. — Только, почему-то из Калининской прокуратуры. Звериная фамилия… Волков, или Белкин…

— Зайцев? — догадался Пётр Иванович.

— А, да, точно — Зайцев, Зайцев, — подтвердил Подклюймуха. — Так этот Зайцев даже и не расследовал ничего толком. Только так, глазом кинул, и укатил.

— Дмитрий Станиславович, — сказал Серёгин. — Мы сейчас подъедем.

3.

Лерочка пришла в себя. Открыв глаза, она увидела, что находится в большой белоснежной комнате, где всё белое: стенки, потолок, диван, на котором она лежит. Перед диваном стоит низенький столик из прозрачного стекла. Посреди комнаты — круглый бассейн, в котором плещется вода.

Где она? «Умерла?!» — пронеслось в Лерочкиной голове. Да, да. Конечно же, это — рай. Только рай может быть настолько белым! И воздух тут такой чистый и тёплый!

— Проснулась? — спросил кто-то сзади.

— Да, — ответила Лерочка в пустоту. — Вы — бог? — догадалась девушка.

— Да нет, — хихикнул этот кто-то. — Ещё не дослужился.

Лерочка повернула голову и увидела, как из-за дивана вышел какой-то человек в халате и в спортивных брюках. На его лице было несколько царапин, и он что-то держал в руке.

— Гайка, — сказал он, положив на прозрачный столик большую металлическую гайку. Она была диаметром сантиметра полтора.

— Что? — не поняла Лерочка.

Человек присел на краешек дивана, рядом с Лерочкой.

— Гайка, — повторил он. — Она могла в вас угодить, но, к счастью, попала в меня…

— Ой! — испугалась Лерочка, покосившись на эту страшную гайку. — Больно, наверное… Здоровенная такая.

— Да, ничего, ерунда, — отшутился человек. — Как говорится, до свадьбы заживёт.

Лерочка уселась на диване, подобрав под себя ноги, внимательно разглядывая незнакомца.

— А кто вы? — поинтересовалась девушка, вспоминая всех, с кем каким-то образом была знакома.

— А это я вам звонил. Неужели вы меня по голосу не узнали? — он схватил свою гайку и принялся подбрасывать её на ладони.

— Ой, точно! — воскликнула Лерочка. — А вы, наверное, в милиции служите?

— Ага, — кивнул человек. — Знаете, кто на вас наслал этих мордоворотов?

Лерочка молча, покачала головой. Она не могла и предположить — кто.

— Ваш глубокоуважаемый Родион Робертович. Я же вас предупреждал. А вы, вот, не послушались меня, пошли с ним в ресторан. А он вас — бомбой.

— Простите… — пробормотала Лерочка, опустив глаза. — Я и подумать не могла… А вы из-за меня гайку получили… А вы мне не можете сказать, как вас зовут, а?

— Ну, полное имя моё вы не запомните, — улыбнулся человек. — Фамилию, вообще, не произнесёте… Называйте меня просто — Гена, идёт?

— А… а, — замялась Лерочка. — Геннадий… а отчество?

— Зачем нам это отчество, — махнул рукой «Гена», — Мы же не пенсионеры… И зачем вы дверь открыли?

— Я услышала, как там котёночек мяучет… — всхлипнула Лерочка, обхватив коленки руками. — А я люблю кошечек… Ой, Мусенька… потерялась, маленькая. Она, наверное, сгорела, бедняжечка, — девушка разрыдалась, уткнувшись носом в ладошки.

— Ну, не плачьте. Кошки — существа живучие. Выскочила, наверное, бродит где-то во дворе.

— Правда? — оживилась Лерочка.

— Правда. Я сейчас завтрак приготовлю, вы покушаете, а потом пойдём, поищем вашу кошку.

— А я не смогу в таком виде выйти… — Лерочка пыталась разгладить своё помятое вечернее платье. Она так и не успела снять его вчера.

— Да, прохладно вам будет… — «Гена» схватился за подбородок, размышляя. — Вы пока моё что-нибудь наденьте, а потом поедем в бутик и купим вам что-нибудь, — пообещал он. — Что вы любите на завтрак?

— Я… на диете… Мне можно только творог нежирный, без сметаны. Я, вообще, такая жуткая толстуха… — вздохнула Лерочка, оглядывая себя настолько уж критично, будто бы весила тонну.

— Толстуха? Да в вас не больше пятидесяти кило… Я по сравнению с вами — ужасный толстяк. Мне, прямо, стыдно, ей-богу! — «Гена» встал и похлопал себя по животу. — Во, какое пузо, — и снова плюхнулся, как слоник.

Лерочка удивилась. И нету у него никакого пуза! Мог бы быть и потолще…

— Вы — толстяк? — засмеялась она. — Разве? А мне кажется, что вам нужно больше кушать — конфет, пирожков… Я сама люблю пирожки. Особенно — жареные, со сгущёнкой.

— Ну, вот, уже смеёмся, — улыбнулся «Геннадий без отчества», подскочив с дивана. — Попробую разыскать вам этот нежирный творог. И… пирожки со сгущёнкой. А ты пока телик посмотри.

Только сейчас Лерочка заметила, что на противоположной стене комнаты висит плазменная панель. Милиционер «Гена» включил её и отдал дистанционный пульт Лерочке.

— Там много каналов, — сказал он, выходя. — Тысяча… хотя, я сам не считал.

Глава 79. Новые тайны

— Я ожидал, что вы справитесь с первого раза, — разочарованно буркнул Кашалот, презрительно воззрившись на стоящего перед ним киллера.

— Вы понимаете, — оправдывался тот. К шраму на его лбу прибавились ещё и ожоги на щеках. — Тут — не простое дело. Этот Тень…

— Так! — перебил Кашалот, закуривая от волнения уже третью сигару, — Вы мне тут не мямлите оправдания! Вы так себя представили, а оказалось, что не можете убить какого-то дохлого салагу!

Киллер переминался с ноги на ногу, глядя в пол.

— Понимаете, Георгий Никанорович, — начал он. — Если вы обзываете этого человека «дохлым салагой», то вы о нём ничего не знаете…

— Я всё знаю! — рявкнул Кашалот. — И знаю то, что вы, уважаемый, способны только по бабочкам стрелять! За это я дам вам прозвище — Муравьед. Поверьте, вы его заслуживаете!

Киллер оторвал глаза от пола и посмотрел на толстяка-Кашалота, как он курит, развалившись в кресле. До чего же он рыхлый, тупой и эгоистичный! Как… кашалот.

— В следующий раз я не промахнусь, — заверил киллер «Муравьед» Георгия Никаноровича.

— Хотелось бы! — фыркнул тот. — И пистолет не потеряйте — не напасёшься!

Киллер ничего не ответил. Он молча повернулся и вышел. А про себя подумал: «Вот пойди и сам застрели его, если ты такой умный!».

Чеснок был сам не рад, что затеял всю эту заварушку с Лерочкой. Родион Робертович кружил по своему кабинету и размышлял, как это так получилось, что его тщательно продуманный план мог так бесславно провалиться?! У «наседки» не было никаких шансов против Вована и Ростика. А тем более — против «Фаршированного». А тут вдруг буквально из ниоткуда выползает какой-то, извините за выражение, скунс и выхватывает Лерочку прямо у них из-под носа! Да ещё и выстрелил в самого Чеснока, попав, куда не следует! Чеснок был в ярости. К тому же, он не мог сесть. И потерял машину, потому что тот чувак на ней уехал!! По гороскопу, как и Батон, Чеснок являлся Овном. А Овнам не везёт по пятницам. Да и по субботам — тоже.

Ростик, весь в синяках и ранах, сидел перед ним в кресле. Он тупо пялился на бегающего мимо него Чеснока и бубнил какие-то невразумительные отговорки. Что якобы «этот чувак оказался здоровенный, как паровозина» и «на терминатора похожий».

— Хватит! — воскликнул Чеснок, не в силах более переносить это слабовольное нытьё. — Ты ни на что не способен! Ты только называешься боксёром, а сам — просто трусливый слабак! Глист!

Какой же «глист», когда Ростик весит все сто пятьдесят кило, имеет рост в двести один сантиметр и огромные квадратные мускулы?!

— Вован угорел, — прогнусавил Ростик, вытерев нос рукавом.

— Значит, он был ещё тупее и хуже тебя! — выплюнул Чеснок. — Катись отсюда, пока цел. Хоть, грузчиком работай! Мне такие, как ты, не нужны!

Ростик тяжело поднялся с кресла и заковылял к двери, сильно хромая на левую ногу.

Когда Пётр Иванович и Сидоров подъехали к дому, в котором случилось это загадочное происшествие, толпа не только не рассосалась, а даже увеличилась. Потому что к милиционерам, врачам и жильцам дома добавились ещё и посторонние зеваки. Серёгин еле пробился в центр этого пёстрого плотного круга из самых разных людей, где находился Подклюймуха. Сидорова, вообще, затёрли, и он оказался выброшен за пределы круга.

— А, приехали, наконец-то! — оживился участковый, заметив в толпе Петра Ивановича. — Посмотрите-ка на это — он указал на остатки взорвавшегося «Запорожца». — Тут и гайки с болтами разбросаны. Эксперты, вот, сказали, что они из бомбы выскочили! Представляете, в машине бомба была!

— А где тот свидетель? — поинтересовался Серёгин, разглядывая шумную толпу зевак.

— Вот он! — Подклюймуха выволок из общей массы пьющего неспортивного мужичка.

— Вы свидетель? — спросил его Пётр Иванович.

— Я, я! — с готовностью согласился тот. — Поливаев моя фамилия.

Пётр Иванович узнал его. Это был тот самый Поливаев, который ёлку выбросил в июне-месяце. Поливаев с большим количеством подробностей в который раз пересказывал свою полуфантастическую историю про «мужика», который будто бы выпрыгнул с четвёртого этажа, держа ещё на руках кого-то, а потом с этой ношей «во двор шмыганул».

Сидоров, оттёртый толпой в дальнюю сторону, топтался у толстой берёзы, разглядывая почему-то пушистую серую кошку, которая пристроилась на тёплой крышке люка. И тут к этой кошке подбежала девушка, и подхватила животное на руки, словно это была не кошка, а её родная дочь, которую она не видела несколько лет.

— Мусенька, ты жива! — воскликнула девушка и с кошкой на руках убежала к припаркованному в стороне джипу.

Девушку сержант видел впервые. А вот выглянувший из джипа мужчина показался Сидорову знакомым. Да, почти половину его лица скрывали тёмные очки, но всё же, Сидоров его уже где-то видел. Сидоров хотел рассмотреть его получше, но мужчина быстро скрылся за тонированным стеклом, и автомобиль уехал, как только девушка с кошкой залезла в салон.

Пётр Иванович не слишком верил свидетелю Поливаеву. Хотя бы потому, что невозможно удержаться на ногах, спрыгнув с четвёртого этажа. Даже одному. Спрыгнув с такой высоты — почти пятнадцать метров — человек просто раздробил бы себе ноги. А загадочный «мужик» Поливаева ещё и на руках кого-то нёс!

— Да я видел его, как сейчас вас вижу! — уверял Поливаев. — Вот вам крест!

Да, Пётр Иванович слышал когда-то по телевизору, что ли, про агентов особого назначения, которых учат прыгать, не чувствовать боль, бить как-то по особому, так, что удар задевает не того, кого бьёшь, а того, кто стоит за ним… Но Пётр Иванович всегда считал всё это дутой сенсацией и обманом народа. Да и что будет делать такой вот, особый агент тут, в Донецке?!

Нет, не поверил Серёгин Поливаеву. Тем более тот имел репутацию буйного пьяницы.

— Скажите, пожалуйста, а кто жил в этой квартире? — спросил Пётр Иванович у участкового.

— Девушка жила, — неуверенно ответил Подклюймуха. — Приводов не имела. Я и не знаю её толком.

— За то, я знаю! — скрипучим голосом выкрикнула пышная дама в термобигуди.

Она пропихалась к Петру Ивановичу, оттеснив всех, кто вздумал оказаться на её пути.

— Валерией звали. Работала секретаршей. Я — матери её подруга. Так родители за город жить уехали, а квартиру ей оставили. Она тихоня была. А потом вдруг квартиру спалила…

— В квартире, кстати, тело нашли, — вставил Подклюймуха. — Тоже — мужик, угорел…

— У неё не было мужа! — выкрикнула дама. — И хахаля не было. Не могли вы там мужика найти!

— А где она, Валерия? — поинтересовался Серёгин.

— А нету её! — сказала дама. — Пропала. Ходила куда-то вечером. Домой пришла — и пропала.

— Да её мужик тот унёс! — вмешался Поливаев. — Я же видел, почему вы мне не верите?

— Цыц! — оборвала его дама.

— Скажите, а где именно Валерия работала секретаршей? — спросил у неё Пётр Иванович.

— В частной фирме… «Казак», что ли?

«Казак»! Это же — лавочка Сумчатого! Уж не Сумчатый ли прислал за ней кого-то? Хоть он в камере, но Утюг сказал, что он и из тюрьмы способен…

— А кто забрал того угоревшего? — осведомился Серёгин.

— А, Заяц тот и забрал, — ответил Подклюймуха. — Он только это и сделал, что забрал его. И — всё.

Раз «Заяц» забрал — значит, уплыло с концами…

Пётр Иванович схватил бесцельно топтавшегося Сидорова и рванул с ним в райотдел — Сумчатого допрашивать.

Лев Львович немного успокоился, не обзывал более никого «кротом», И, вообще, вёл себя более адекватно, чем в первый раз.

— Я тут не причём, — горячо убеждал Сумчатый Серёгина. — Это Утюг наврал вам. Он — мой конкурент, и ему выгодно, если меня в клетку упрячут. В подземелье я никого не спускаю. И не знаю, где держат ваших ментов. Я, да, я разговаривал там с одним — Тенью себя обзывает — новенький какой-то, требовал, чтобы я отдал ему свои заправки. А я — не отдал. Тогда он взорвал одну. А потом — вторую взорвал. А потом — Утюг с Чесноком придумали засыпать меня и подставить, чтобы с дороги убрать. Тогда Тени достанутся мои заправки, и он не будет пока ничего взрывать. Они боялись, что Тень на них переключится. И это Тень похитил всех. Больше — не кому. А заправляет всем этим — Чеснок. Это он всё придумал — засыпать меня. Только Утюг раньше меня попался.

— И вы не спускали Утюга в подземелье? — уточнил Серёгин.

— Да, нет! — воскликнул Лев Львович. — Он сам лазит! Он с Тенью в товарищах. И сам лазит. А кто вам сказал, что Утюга спустили?

— Утюг и сказал, — ответил Сидоров. — И сказал, что это вы его туда спустили.

— Брехло! — пискнул Сумчатый, подскочив, как мячик со стула. — Ух, брехло кротовое! Как попадётся мне — накостыляю! — он так разбушевался, что Сидоров еле успокоил его.

Боже мой, что это за бандит такой ужасный — Тень?! И то взорвал, и этого убил! Прямо — «коза — ностра», честное слово!

— У вас была секретарша? — спросил Пётр Иванович. — Вы её ещё к батарее привязывали, да?

— Да, была, — согласился Сумчатый. — Но к батарее я её не привязывал. Это — Утюжара вам опять набрехал. Леркой её звали. А что?

— А вы, часом, не знаете, кто её квартиру вчера сжёг? И похитил её саму? — осведомился Серёгин, в упор глянув на Сумчатого. Тот съёжился.

— Нет, — пролепетал Лев Львович. — Точно уж, не я. Я сидел… Может, Чеснок? Он сейчас, наверное, моими делами управляет, потому что я на него доверенность написал, пока скрывался. У него тоже левого бензина полно. И, поверьте, он куда больше знает про подземелье, чем я. А Утюг — и того больше. Только вы его не расколете. Это ещё то брехло.

— Знаете их? — Пётр Иванович дал Сумчатому фотографии Додика и Коли.

— Это — Додик, — признался Сумчатый. — Он у меня работал. А вот этот вот, — он показал Колю. — Работает на Тень. Он Зубра завалил. Я знаю. Там у нас был такой шпион, Дантистом «погоняли». Так вот, он следил за ними и узнал, что Тень будет Зубра валить. Он ещё что-то узнал, но Тень его в подземелье спустил. Он так и не успел нам сказать.

— А как насчёт Кашалота? — Пётр Иванович забрал у Сумчатого обе фотографии и положил в ящик стола. Нечего мацать — они и так захватаны!

— Разорился Кашалот, — буркнул Сумчатый. — У него Тень всё поотбирал. Кашалот даже ездил ко мне — денег занять. Но я не пустил его в дом. Кашалот на мели теперь. Вы, лучше, Чеснока хватайте. Он знает больше, чем тот Кашалот.

Серёгин решил, что нужно не хватать Чеснока, а установить за ним слежку. Потому что если схватить — он тоже врать начнёт, как Утюг и Сумчатый. А так Чеснок может привести к Тени. Пётр Иванович выбил у Сумчатого адрес Чеснока. Хотя у него могла оказаться такая же крепость, как и у Сумчатого. А Чеснок осторожен. Не выпрется в кафешку!

Глава 80. Срывы и провалы

Кладбище машин представляло собой огромную стоянку, на которой чуть ли, не грудами были свалены покорёженные автомобили. Покупали их очень редко. Они годами тут валялись, никому не нужные, ржавели под дождём, парились под солнцем, обдувались ветром. Некоторые, недавно прибывшие, ещё напоминали автомобили. Остальные являлись просто бесформенными кучами, уже вросшими в асфальт. У входа торчал толстый и низкий бетонный постамент, на котором красовалась донельзя побитая машина и надпись: «Осторожнее за рулём!». В сторонке, в углу стоянки, возвышалась сторожка. Пётр Иванович и Сидоров пролезли через металлические завалы, и подошли к этой сторожке. Возле неё был огороженный решёткой закуток, в котором сидела пребольшая псина и, рыча, грызла пребольшую кость. Как будто тут есть, что охранять! Зря кормят только тушу такую!

В сторожке за двумя отдельными столами сидели два человека. Один был молодой и накачанный, а второй — постарше, с животиком. Этот, с животиком, и был директором стоянки. Когда Пётр Иванович спросил его про «Лэнд Ровер» Семёнова, он ответил:

— А его купили.

— Кто?? — изумился Пётр Иванович.

— А такой, высокий, с усами рыжими. Только не с усищами, а с маленькими усами. Он ещё на той неделе его купил. Сразу после того, как его доставили.

Зайцев купил! Опять этот Зайцев! Хоть заваливай к нему в прокуратуру и силой вытряхивай правду!

— Я вот, что думаю, — сказал Пётр Иванович Сидорову, когда они покинули кладбище машин. — Нам просто необходимо съездить в эту «Росси — Ойл». Всё упирается именно в эту компанию. Зубр туда влился? Туда. Этих «Адамса и Смита» они поглотили? Они. Так что, едем!

Милиционеры быстро разыскали Донецкое представительство корпорации «Росси — Ойл». Это здание просто невозможно не заметить, потому, что оно сразу же бросается в глаза своим необычным дизайном, огромной неоновой вывеской и мини-парком на крыше. Пётр Иванович и Сидоров поднялись по широкой мраморной лестнице. Стеклянная тонированная дверь разъехалась в стороны перед ними.

— Вау, круто! Техника на грани фантастики! — заметил Сидоров.

— А как же? — кивнул Пётр Иванович. — Это — уже территория Америки.

Но, когда милиционеры зашли на эту «территорию Америки», начались приключения. Сначала их захлестнула волна ужасающего шума, прямо, грома какого-то! А потом пошла полоса препятствий. Пётр Иванович споткнулся о кирпич, а Сидоров поскользнулся на чём-то, похожем на клей. Они насилу устояли на ногах! Выручила милицейская сноровка. Холл оказался просторным, но буквально всё в нём находилось в состоянии, просто, какой-то большой стройки. Стены — серые, ободранные, пол — голый, заваленный обломками кирпичей и плитки, кусками какого-то кабеля. Повсюду — каменщики, штукатуры, шлифовщики, плиточники, сварщики. Где-то в глубине холла отделочник с грохотом сверлит стену электродрелью. Рабочие перекрикиваются между собой, пытаясь прорваться сквозь этот всезаглушающий гул.

— Что здесь творится! — изумлённо выкрикнул Серёгин и его слова потонули в грохоте дрели и кувалды.

— Ремонт! — лаконично сообщил вынырнувший из клубов белой пыли коренастый рабочий, и принялся долбить пол отбойным молотком.

Сидоров заткнул уши, чтобы не слышать, как ревёт этот отбойный молоток. А Пётр Иванович насилу расслышал голос подкравшегося к нему охранника.

— Куда вы идёте?! — кричал этот охранник, наверное, во всё горло, но казалось, что он только открывает и закрывает рот.

— Мы из милиции!! — крикнул в ответ Серёгин, показав удостоверение. — Нам надо поговорить с директором!

— Сейчас я ему сообщу, а вы тут постойте! — крикнул охранник и хотел, было удалиться.

— Но… — начал Сидоров.

— Ладно, идёмте со мной!

Лифт был отключён, и его шахта зияла чёрной пропастью. Охранник повёл милиционеров к лестнице. Лестницу тоже ремонтировали. Рабочий укладывал на ступеньки плиты из стукко. Сидоров чуть было, не оступился и не покатился вниз, обходя этого рабочего и его инструменты.

Они поднялись на четвёртый этаж. Однако, там оказалось ничем не лучше, чем в холле. Стенки тоже — ободраны, штукатур намазывает на одну из них свежий раствор. Окно в конце коридора было вытащено. Из дыры с улицы дул ветер и слышался шум машин.

— Подождите, пожалуйста, я скажу директору, — охранник исчез за обтянутой полиэтиленовым мешком дверью.

Наконец, он появился вновь и сообщил:

— Фёдор Поликарпович готов вас принять.

Милиционеры зашли в кабинет директора. Он тоже был весь разворочен, и там возились рабочие. Посреди кабинета стоял покрытый плёнкой стол, за которым сидел грузный человек. Рабочий сверлил потолок прямо над его головой.

— Здравствуйте, Фёдор Поликарпович, — поздоровался Серёгин. — Мы бы хотели…

— Мне уже сообщили, — произнёс Мезенцев, смотря не на Серёгина, а на рабочих. — Задавайте свои вопросы, если они у вас есть… А то, видите, какой бедлам?

Рабочий закончил сверлить потолок и вытащил сверло из проделанной дыры. Цементная пыль посыпалась на Фёдора Поликарповича. Тот промолчал: привык уже.

— Я точно не осведомлён об интегрированных в нашу корпорацию компаниях, — ответил он, когда Пётр Иванович спросил про Лукашевича — Зубра. — Но у нас сейчас находится господин Мильтон, доверенное лицо генерального директора. Он занимается расширением корпорации и… вот этим ремонтом. Пойдёмте, — Мезенцев встал и повёл милиционеров по тому же ободранному коридору к другому кабинету. Дверь его тоже была затянута в плёнку.

Мезенцев постучался, но за дверью было тихо. Тогда директор подёргал дверь. Она оказалась заперта.

— Хм… Нету, — буркнул Мезенцев. — А, он, наверное, в конференц-зале! — оживился он. — Там новый интерьер представляют. Пойдёмте.

Фёдор Поликарпович спустился на второй этаж. Дверь с надписью «Конференц-зал» распахнулась и вышла бледная и заплаканная девушка с папкой.

— Он уволил меня, — всхлипнула она. — Ему не понравилось! — с этими словами бедняжка заковыляла вниз по лестнице.

— Семнадцатая, — пробормотал себе под нос Мезенцев.

— А? — переспросил Сидоров.

— Господин Мильтон уволил семнадцатого дизайнера, — пояснил Фёдор Поликарпович.

Пётр Иванович открыл дверь конференц-зала. Там тоже всё ободрано, отбито, сломано. Посреди зала расположились макеты интерьеров. Авторы стояли около них и по очереди объясняли свои задумки высокому энергичному молодому человеку в костюме-тройке и в узких прямоугольных очках. Тот задавал им по несколько вопросов, а потом начинал громко, с английским акцентом перечислять недостатки проектов. Когда очередной отвергнутый макет был собран, и его автор вышел в коридор, Фёдор Поликарпович приблизился к этому молодому человеку и что-то тихо сказал ему. Тот пожал плечами, оставил на время дизайнеров и макеты, и подошёл к милиционерам. Это и был Мартин Мильтон.

— Да, мы приобрели компании «Луч» и «Триест» в рамках расширения корпорации, — сказал американец. — Все документы составлены в соответствующей форме, никаких нарушений нет. Бывшие владельцы добровольно реализовали свои предприятия. Если хотите, мы можем пройти в мой кабинет, и вы проверите. Господин Лукашевич добровольно интегрировался в нашу корпорацию. После его смерти все активы перешли к нам в соответствии с условиями контракта, который мы составили совместно с господином Лукашевичем и тремя пассивными совладельцами его компании. Все они добровольно отказались от своих прав и передали их нам, «Росси — Ойл».

— И все были убиты, — заметил Сидров.

— После передачи компаний мы прекратили отношения с их бывшими владельцами, — спокойно сказал Мартин Мильтон. — И их дальнейшая судьба мне не известна.

— Пожалуйста, — произнёс Пётр Иванович, — вы можете показать нам документы о передаче компаний?

— Разумеется, — согласился господин Мильтон. — Пойдёмте.

С этими словами американец вышел из конференц-зала, оставив всех дизайнеров и проекты, и направился к своему кабинету. Отперев дверь, он пропустил Серёгина и Сидорова, а потом зашёл сам. Как ни странно, кабинета господина Мильтона не коснулся этот, можно сказать, «генеральный» ремонт. Там было чисто и уютно. Ничего не разбросано, не облуплено, никто ничего не сверлит.

— Присаживайтесь, — американец вежливо показал на глубокие бордовые кресла.

— Спасибо, — сказал Пётр Иванович, усаживаясь.

Сидоров примостился в соседнем кресле. Мартин Мильтон снял со стеллажа толстую чёрную папку и подал Серёгину.

— Здесь оригиналы договоров. Можете просмотреть их и убедиться, что все документы подлинные.

Пётр Иванович раскрыл папку и начал листать толстые, хрустящие листы. Каждый договор был составлен на нескольких языках, подробно оговаривал все условия, занимая чуть ли не по двадцати листов. Серёгин увидел множество подписей, голографические и простые печати. Договор Лукашевича и Семёнова даже на просвет посмотрел. Да, бумага содержала водяные знаки в виде волнистых линий и эмблемы корпорации «Росси — Ойл»: буровой вышки на фоне восходящего солнца. Серёгин, конечно, не разбирался в документах. Но, судя по их солидному виду, договора были настоящими.

— Спасибо, господин Мильтон, — пробормотал Серёгин, возвращая папку американцу.

— Не за что, — Мильтон поставил папку обратно, на стеллаж. — Рад был вам помочь. Чем я ещё могу быть вам полезен?

— Боюсь, что больше ничем, — ответил Пётр Иванович, поднимаясь из мягкого, удобного кресла. — Благодарю вас, господин Мильтон, до свидания.

— До свидания, Пётр Иванович, — вежливо попрощался американец. — Если возникнут вопросы — звоните по этому телефону, — он протянул Серёгину пластиковую визитную карточку. — А теперь, прошу прощения. Я должен вернуться к делам.

Пётр Иванович и Сидоров покинули кабинет Мильтона. Американец вышел за ними, заперев дверь, и пошёл на второй этаж в конференц-зал — забраковывать очередной проект.

— Он ни один не одобрит, вот увидите, — это появился Фёдор Поликарпович.

И, как бы в подтверждение его слов, из конференц-зала вышел ещё один унылый дизайнер. И послышался недовольный голос Мартина Мильтона:

— Я выделял средства на натуральные материалы. Почему ступеньки обшиваются стукко? Вы уволены.

Пётр Иванович и Сидоров преодолели ремонтирующийся холл, и вышли на улицу.

— Эти монополисты на всё пойдут, чтобы захватить монополию на рынке, — сказал Пётр Иванович Сидорову. — Возможно, они и знают что-то но, ни за что не скажут.

— Этот американец чем-то на Тень похож, — заметил Сидоров. — Такой же, понимаете, как робот заведённый, вежливый. И лицом смахивает. Если бы не эти очки…

— Он, скорее немец, чем американец, — сказал Пётр Иванович, заводя мотор «Самары». — Мы на юридическом изучали физиогномику различных рас… Но, дело не в этом. Дело в том, что Тень по-русски разговаривал, как русский. И артикуляция у него была — тоже русская. А у этого Мильтона — сильный акцент, который подделать нельзя даже артисту. А так же — полностью английская артикуляция. Он просто не в состоянии произнести русские слова, как следует. И никогда не научится.

Глава 81. Капитан Зайцев — гениальный следователь

Капитан Зайцев раскрыл таинственное происшествие в тридцать втором доме на Коммунистической улице всего за четыре дня. Согласно его версии, квартиру секретарши Сумчатого Лерочки по ошибке сожгли террористы-расисты, которые хотели уничтожить негра, живущего на этаж ниже. И «фаршированный» «Запорожец» они тоже для негра подготовили. И, выстроив цепочку довольно странных умозаключений, следователь прокуратуры совершил «набег» на местный скинхедский клуб, и арестовал всех его членов. Хотя это был довольно мирный клуб. Подростки, которые в него входили, ограничивались лишь рисованием свастик на своих бритых головах и прослушиванием тяжёлой музыки. Глупые мальчишки оказались на скамье подсудимых, а капитан Зайцев С. П. получил государственную награду за оперативность и повышение раскрываемости преступлений. Его даже по телевизору показали, как мэр вручает ему эту самую премию и новую служебную машину — «Опель». Сидоров аж зубами скрежетал, когда увидел его «довольную рожу» в кабине этого «Опеля».

Да, — вздохнул Пётр Иванович. — Зайцев у нас — специалист, рекордсмен по… «заминанию». И это его: «Вопросы есть?»… Вот, только, не докажешь ничего. Надо за Чесноком следить. Подключать к этому делу Муравьёва и — следить.

Старший лейтенант Муравьёв придумал дерзкий план: внедриться в окружение Чеснока.

— Ну, смотри, осторожнее, «Шарапов», — предупредил его Пётр Иванович. — Да, и как ты это сделаешь?

— Я слежу за Чесноком, — сказал Муравьёв. — И узнал, что он ищет водителя. Я решил, что замаскируюсь, и попробую к нему устроиться.

— Ну, дерзай, — разрешил Пётр Иванович. — Только, я уже сказал — будь осторожен!

Капитан Зайцев неспроста купил тот сгоревший «Лэнд Ровер» на кладбище машин. Ему опять звонил Таинственный Голос и сказал, что «уроет» Зайцева, если тот не помешает Серёгину доказать, что тело, которое выдали за останки Ярослава Семёнова — вовсе не его тело. «Гений» испугался и помчался на это самое кладбище. И купил там бывшую машину за свои деньги. Две тысячи гривен — можно было бы телек приличный прикупить! Зайцев поместил «Лэнд Ровер» в свой гараж на две машины, рядом с подаренным мэром «Опелем». Что с ним делать дальше — Зайцев не знал. Зато Таинственный Голос похвалил его.

Вообще, карьера Зайцева стремительно шла в гору. Начальник прокуратуры уже подал ходатайство о том, чтобы ему дали майора. Все — от коллег до мэра — видели в нём гениального следователя, с отличной логикой и железным знанием законов. В личном деле Сергея Петровича появлялись новые и новые благодарности, ему повысили зарплату, выплачивали премии. Даже приглашали на лекции по правоведению в университеты. Сергей Петрович купил двухкомнатную квартиру в новом доме, и, вообще, жил припеваючи. Однако был этому не рад. Потому что все свои «гениальные» расследования он проводил под руководством Таинственного Голоса, и с его подачи. Зайцев боялся, что рано или поздно раскроется тайна его гениальности, и пытался как-то освободиться от этого «Голоса», просился, чтобы тот отпустил его. Когда он снова позвонил, Зайцев сказал ему:

— Да, вы мне всю жизнь сломали!

— Да, кто тебе жизнь ломал?! — удивился Таинственный Голос. — У тебя — что, семеро внебрачных детей по лавкам плачут? Нет. Так, что, никто тебе ничего не ломал. Продолжай работать, как работал.

— Они роют — и накроют меня, — заныл «гений от следствия». — И тогда мне в тюрьму только дорога!

— Мы с тобой не в том положении, чтобы ныть! — оборвал Зайцева Голос. — Так что, не разводи мне тут нюни, а выполняй… мои поручения. Вопросы есть?

— Да! — крикнул Зайцев.

Но, Таинственный Голос не внял.

— Вопросов нет, — хохотнул он. — Вперёд! — и повесил трубку.

Вот так, и приходилось следователю прокуратуры сажать невиновных, в угоду этому «Голосу».

Глава 82. Западня бе входа и без выхода

Лерочка вышла из джипа и пошла к дому своих родителей. Дом оказался небольшой, каменный, с невысоким деревянным забором. В руке Лерочка держала пластмассовую клетку, в которой сидела её кошка. Девушка подошла к калитке. Генрих Артерран сначала наблюдал за Лерочкой, сидя в машине, но, посмотрев на дом, тоже вышел и последовал за ней.

Во дворе тихо. Шторы на окнах — задёрнуты. Дым из трубы не идёт. Калитка — приоткрыта. В углу двора торчит собачья будка, но собаки не видно. «В дом, наверное, забрали», — подумала Лерочка, взявшись за ручку калитки.

— Спасибо вам большое, — сказала Лерочка, повернувшись к своему другу. — До свидания.

Она открыла калитку и беспечно зашла во двор.

— Подождите, — остановил её Артерран. — Мне это не нравится.

Лерочка насторожилась. Обернулась. Но всё-таки, решила, что опасаться нечего, и пошла дальше, по тропиночке, к дому.

— Но, здесь же никого нет, — сказала она. — Спокойно…

— В том-то и дело, — сказал Артерран и зашёл во двор вслед за Лерочкой. — Стойте, я, пожалуй, первым пойду. И — тихо.

Лерочка пожала плечами и хотела, было, сделать ещё один шаг. Однако Артерран поймал её за руку.

— Стой. Я же говорю, что первый пойду.

Лерочка недовольно надулась, но осталась на месте. Муська в клетке плаксиво мяукнула: мол, выпусти меня.

Артерран медленно и тихо приблизился к синей, обитой жестью двери дома. Какая-то там странная возня в прихожей. Будто кто-то крадётся. Тихо крадётся, чтобы с улицы не услышали… Артерран выбил дверь ногой. Там, действительно, кто-то был. Вылетев, дверь стукнула его в лоб, швырнула на пол. Пистолет незнакомца отлетел в сторону. Тут же из прихожей выскочили ещё двое, набросившись на незваного гостя. Один выстрелил. Артерран мгновенно нырнул вниз, одновременно выбив у бандита пистолет. Пуля пролетела над головой Лерочки. Девушка вскрикнула, бросила клетку с кошкой и выскочила за забор.

Второй бандит тоже полез за пистолетом, но не успел его вытащить. Артерран дал ему подсечку, сразу же заехал кулаком в челюсть. Бандит опрокинулся и сбил товарища. Они забарахтались на полу. Третий ворочался под дверью. Артерран прошёлся по этой двери и зашёл в прихожую. Бандит взвизгнул и затих. А победитель поднял двух других за шиворот, выволок во двор.

— Это — твоя мама, — сказал он выглянувшей из-за забора Лерочке, встряхнув одного бандита. — А это — папа, — и встряхнул другого. — Не уверен.

Муська в клетке громко мяукала.

— Охранники Чеснока… Как вы узнали? — изумилась девушка, моргая испуганными глазами.

— Такая работа, — хихикнул Артерран. — Верёвка есть?

Лерочка кивнула. Бандиты слабо шевелились, ныли.

— Связывай. Не бойся, они мирные.

Он бросил обоих бандитов на каменистую тропиночку. Они лишь застонали. У одного была сломана рука, у другого — вывихнута челюсть. Они корчились в грязи и даже не пытались бежать. Лерочка принесла из сарая крепкую верёвку. Артерран отшвырнул в сторону выбитую дверь и поднял за воротник лежавшего под ней бандита. Это был Ростик.

— Опять ты? — они сказали это вдвоём, одновременно.

— Мало, значит, получил, — заключил Артерран, выкинув его на улицу, к двоим остальным. — Этого — тоже свяжи!

Он прошёл дальше, в дом. В комнате сидели, привязанные к стульям, пожилые родители Лерочки. Их рты были заклеены полосками широкого скотча.

— Ну и напутали! — проворчал Артерран, пытаясь развязать узлы. Но ему это не удалось, и он разрезал верёвки ножом.

Рты старичкам он отклеил в последнюю очередь, когда справился с верёвками.

— Я связала, — это Лерочка появилась на пороге комнаты. — Мама! Папа! — она подбежала к обалдевшим от испуга родителям. Принялась обнимать их, целовать.

Те бормотали:

— Доченька, милая…

— Какой ужас… Бандиты… Ворвались, схватили. Мы и крикнуть-то толком не смогли.

Генрих Артерран стоял на пороге комнаты и терпеливо ждал, когда они закончат обниматься.

— Вы знаете, что вам нельзя оставаться в этом доме? — осведомился он, когда они успокоились настолько, чтобы что-нибудь понять.

— Ой, а что же нам делать-то, сынок? — закудахтала мать Лерочки. — Как…

— Ты сначала женись на нашей дочери, — выступил вперёд отец, коренастый такой, усатый. — А потом указывай, кому что следует делать! Откуда я знаю, что ты — не с этими бандитами? А то сейчас ружьё достану!

«Да, очень оно вам помогло!» — скривился про себя Артерран, однако Лерочкиному отцу ответил очень вежливо:

— Простите, пожалуйста, но вас выследила преступная организация. А я работаю в милиции, — он даже удостоверение вытащил из кармана. Но не своё, а как говорится, «условно настоящее» то есть, напечатанное на фабрике, по технологии, но не содержащее правдивых сведений.

— Ой… Милиционер… — Лерочкин отец отодвинулся на шаг. — Извините, ради бога… Преступники, говорите?

— Вот именно, — подтвердил Артерран. — И вам придётся сменить место жительства.

— Но, куда? — прошептал Лерочкин отец.

Мать спряталась за Лерочкину спину.

— Хотя бы, в соседний посёлок, — протянул Артерран. — А ты, Лерочка, наверное, сказала Чесноку, где твои родители живут, да?

— Я в анкете написала… — призналась Лерочка. — Ещё когда ко Льву Львовичу устраивалась… Я же не знала…

— Но, куда нам переезжать? — не унимался отец, собирая с пола куски разрезанных верёвок. — К колодцу привязать хотел, так испортили, гады! — проворчал он.

— Тут, рядом с вами — Кременец. Туда и поменяйтесь. Только безо всяких риелторов, чтобы не знал никто.

— Ой! — всполошилась вдруг Лерочкина мать. — Чего же это мы стоим тут просто так, а?! Я сейчас, на стол накрою. Я же пирог испекла, и курочка уже изжарилась… остыла только.

— Да, некогда мне, — отказался Артерран. — Надо ещё бандитов забирать. А то они у вас тут, во дворе валяются…

Он повернулся и вышел из комнаты.

— Лерочка! Кошку свою забери! Она тут, в клетке лежит до сих пор! — крикнул он с улицы.

Глава 83. Секретные агенты

Старший лейтенант Муравьёв хорошо замаскировался, прежде чем устраиваться водителем к Чесноку. Во-первых, он покрасил волосы, во-вторых, отрастил усы. И ещё — похудел на семь кило. Идя к Чесноку, Муравьёв нахлобучил фуражку, которую никогда не носил и куртку кожаную, которую тоже — не носил. Ещё Муравьёву соорудили фальшивый паспорт и трудовую книжку, в которой написали, что он — Соловьёв Эдуард Юрьевич, и работал в таксопарке таксистом. Муравьёв взял свою старую машину, которую из отпуска в отпуск ремонтировал в гараже, но она всё равно, барахлила, и на ней поехал в офис компании «Казак», которой теперь единолично управлял Чеснок. К пиджаку Муравьёва прикрепили мини-передатчик в виде пуговицы — его сам начальник райотдела выпросил в СБУ. С помощью этой хитрой штуковины «разведчик» и будет «телеграфировать на базу».

Муравьёв поехал к Чесноку, а Пётр Иванович с Сидоровым остались в райотделе — принимать передачу.

Муравьёв поднялся по лестнице на третий этаж. Подошёл к кабинету с надписью «Директор».

— Вы записаны? — спросила немолодая секретарша: это Чеснок свою тётушку устроил — для надёжности.

— Нет, я — по объявлению, — ответил старший лейтенант. — Тут у вас, кажется, водитель требуется, на фирму, да?

— Да, Родион Робертович ищет водителя, — согласилась секретарша. — Заполните анкету.

Она подала Муравьёву скрепленные между собой степлером опросные листы.

— Вон, за столик садитесь и пишите!

Муравьёв пошёл за столик, уселся в кресло, достал ручку.

Сначала шли типичные и простые вопросы: ФИО, адрес, телефон… Но потом начались какие-то странные, например, такой: «Как вы считаете, почему мы должны взять вас на работу?». Или, такой: «Что вам больше всего нравится в этой жизни?» — прямо, как в секте какой-то… Старший лейтенант не знал, что нужно отвечать на подобные вопросы, но всё же, взял себя в руки и, как альпинист достигает вершины горы, достиг конца этой титанической анкеты.

Закончив сей странный труд, он подал её секретарше.

— Идите, вам позвонят, — бесстрастно изрекла она, запихнув анкету в ящик своего стола.

Она так запихнула, что Муравьёв подумал, что они её, вообще, читать не будут! А в жеватель отправят — и дело с концом!

Постояв немного, Муравьёв ушёл.

Он уже потерял всякую надежду на то, что его кандидатуру рассмотрят, когда зазвонил его телефон.

— Гражданин Соловьёв? — раздалось в трубке.

Старший лейтенант уже забыл о Соловьёве. Он хотел сказать: «Извините, вы не туда попали», но вовремя спохватился и ответил:

— Да, это — я.

— Эдуард Юрьевич, — это говорила та же немолодая секретарша. — Ваша кандидатура подошла. Вы приняты на должность водителя. Сегодня в десять часов Родион Робертович ждёт вас для личной беседы.

«Ура, клюнул!» — обрадовался старший лейтенант и, позвонив Петру Ивановичу, отправился в офис «Казака».

Пётр Иванович тоже обрадовался и подключил свой приёмник и магнитофон.

Чеснок сидел за столом Сумчатого и нетерпеливо стучал пальцами по папке с накладными. Родин Робертович ждал звонка от Ростика, а тот всё не звонил. Неужели эта гадкая секретарша до сих пор не объявилась?! Ей же, кроме родителей и идти-то некуда! Чеснок сам позвонил Ростику. Но тот как-то странно, глухо молчал. «Что такое, в самом-то деле?!» — разозлился Чеснок. Родин Робертович уже выздоравливал: мог сесть, и ходить стало не так больно. Но резких движений, он, всё же, избегал. Он, конечно, пытался найти того, кто выкрал Лерочку: у Чеснока были некоторые связи и в милиции, и в прокуратуре. Но никто ничего не знал. По крайней мере, нигде не было сотрудника, способного прыгнуть и четвёртого этажа…

— Войдите! — уныло бросил Чеснок, услышав стук в дверь.

Это пришёл Муравьёв.

— Простите, — сказал старший лейтенант. — Мне тут, позвонили и пригласили прийти. Я хотел водителем устроиться…

— А, да-да, — закивал Чеснок. — Вы — единственный, кто ответил на все вопросы анкеты. Наш соционик совсем зарвался… Я и то не смог на всё это ответить.

Муравьёв делал вид, что мнётся в нерешительности. Он топтался с ноги на ногу у двери и крутил в руках свою фуражку.

— Присаживайтесь, — предложил ему Чеснок.

Муравьёв прошёл и сел в кресло напротив стола Родиона Робертовича.

Чеснок почти не задавал ему вопросов. Сразу сказал:

— Проходите медкомиссию, а завтра — к восьми утра на работу.

Муравьёв, конечно, не ожидал, что всегда подозрительный и осторожный Чеснок так проколется и возьмёт на работу именно его. Но Чеснок, наверное, купился на то, что Муравьёв единственный из всех кандидатов, «победил» хитрого соционика, ответив на все его вопросы. Хотя старший лейтенант даже плохо представлял себе, кто он такой, этот «соционик».

Глава 84. Кашалот и «китобойный сейнер»

У Кашалота была горничная по имени Эммочка. Она ходила, всегда такая чистенькая, опрятненькая, вежливая. Эммочка ненавязчиво делала вид, что убирает, или вытирает пыль, или застилает постель. А по настоящему внимательно наблюдала за Георгием Никаноровичем. Она успела полазить во всех столах, шкафах и сейфах Кашалота. Даже кое-что стащила. Но уже давно вернула назад, так как ознакомилась с содержанием украденных документов, нужное скопировала и передала, кому надо. Кашалот даже и подумать ничего не мог про свою горничную. Она была неброская, трудолюбивая, в меру кокетливая, не болтала и кофе варила отлично.

Когда Кашалот в очередной раз отчитывал киллера за очередную промашку, Эммочка подслушивала под дверью и записывала слова Георгия Никаноровича на портативный диктофон. Она, вообще, с диктофоном никогда не расставалась и не упускала возможности записать на плёнку что-нибудь интересное. А так же — продать это интересное куда-нибудь налево, в обход своего начальства. Эта хитрюга даже с Бен-Ладеном торговала, правда, едва не попалась.

— Ещё раз вы промахнётесь — я вас вышвырну обратно, на ту помойку с которой вы явились! — гаркнул за дверью Кашалот.

Киллер залепетал какие-то отговорки и обещания. Эммочка тихо хихикнула и подумала про себя: «Да, этот дурак и слизняка не выследит!».

Когда раздосадованный и обиженный киллер вышел из кабинета Кашалота, Эммочка, естественно, давно убежала в гостиную и смахивала пыль со скульптуры упитанного купидончика. Кашалот угрюмо засел в кабинете, звонил кому-то, бурчал что-то недовольным голосом. Эммочка не подслушивала: в телефоне Кашалота уже почти, что целый год стоял её жучок. Она случайно зацепила тряпкой стрелу, которую держал тот самый гипсовый купидончик, и тут произошло что-то необычное. Статуя повернулась, сдвинувшись с места, и под ней обнаружился некий тайник, закрытый, как сейф, на кодовый замок.

— Ух ты, а это уже интересно! — обрадовалась Эммочка, открывая этот самый кодовый замок. Она с ним быстро справилась: она уже много таких открыла. Сняв тяжёлую металлическую крышку, Эммочка увидела стопку старых, пожелтевших бумаг. На них были нарисованы гербы СССР, портреты Ленина, красные звёзды. Эммочка прочитала заголовок одной из бумаг: «Донецкая область, секретная база № 4, „Наташенька“. Описание эксперимента „Густые облака“ …».

«Ну, наконец-то!» — обрадовалась горничная и, не задумываясь, вытащила все бумаги и закрыла тайник так, как он был закрыт.

Принеся документы к себе в комнатку, Эммочка скопировала их, все до одного, а потом отнесла обратно, в гостиную и спрятала под того же купидончика. Кашалот всё ещё разговаривал с кем-то по-английски, ругался, кажется. Эммочка немного поелозила тряпкой по постаменту купидончика, а потом вернулась в свою комнатку.

Ей было ужасно интересно, о чём же, это таком говорит по телефону Кашалот. Да ещё и по-английски! Эммочка включила магнитофон, на который записывались телефонные разговоры Кашалота.

— Здравствуйте, господин Росси, — по-английски произнёс голос Кашалота. — Всё готово, я собрал все нужные бумаги.

— Прекрасно, — довольно крякнул пожилой и тучный господин Росси. (Эммочка знала, что он — пожилой и тучный). — Завтра вы передадите их господину Мильтону в девять часов утра в холле представительства корпорации. Тогда мы вернём вам ваши компании.

«Господину Мильтону! — фыркнула про себя Эммочка. — Знаю я, что там за Мильтон! Ну уж, нет! Этот гадёныш ничего не получит!».

Сначала Эммочка хотела сдать этого поддельного «Мильтона» господину Росси. Но потом решила, что лучше ей не делать этого, ведь тот, кто занимает сейчас место доверенного лица Росси — далеко не дурак. И, если она перейдёт ему дорогу — он всё сразу же поймёт и из-под земли её достанет! А тогда Эммочка будет — ух, как бита!

Глава 85. Сбитый спутник

— Неделю назад мы уже сообщали о падении спутника «Ричард Никсон». На спутнике произошёл взрыв. Он сошёл с орбиты, опустился слишком низко, и был притянут Землёй. Падая, спутник пронёсся над архипелагом Каргадос — Карахос, и обрушился в Индийский океан, подняв огромную приливную волну. Сегодня утром его разыскали и подняли на поверхность. Спутник сильно обгорел в атмосфере, но экспертам, всё-таки, удалось установить причину взрыва. Ею оказалось попадание в спутник снаряда неизвестного происхождения. Снаряд так и не нашли. Эксперты ломают головы над этой загадкой. Напомним, что на острове Мадагаскар нет никаких стратегически важных объектов. Спутник «Ричард Никсон» снимал подземные галереи пещеры Цируаномандиди…

Это показывали в шестичасовых новостях. Новости смотрели почти что, все. Но кто-то смотрел просто так, а кто-то делал выводы. Киллер, которого Кашалот прозвал Муравьедом — точно, делал.

Этот человек никогда не являлся киллером. Кашалоту он сказал, что его зовут Руслан, но он соврал. Кашалот оказался прав, что «Руслан Муравьед» умеет стрелять только по бабочкам. Да, по сути, он являлся неудачником. Его настоящее имя было — Грегор Филлипс, и его часто обзывали «Жуком», по аналогии с Грегором Замзой. «Жук», «Муравьед» — эти «насекомые» клички до чёртиков надоели бедняге — Филлипсу. Тем более, что он знал гораздо больше о спутнике «Ричард Никсон», чем кто-либо ещё. Филлипс даже догадывался, кто его сбил. И сам выяснил, что пушка, из которой стреляли по спутнику, стояла на Мадагаскаре. Сразу же после выстрела она взорвалась. Хитроумный изобретатель этой самой пушки поставил её в заповедной зоне. И из-за этого президент Мадагаскара Раваламанана запретил Филлипсу и его людям приезжать туда и что-либо там разыскивать.

Филлипс подсмотрел, как Эммочка прятала назад, под статую, документы с базы «Наташенька», и выкрал их, когда горничная ушла. Вообще-то говоря, за этим он и устроился на работу к Георгию Семёнову — чтобы узнать, где он эти документы прячет.

И вот, теперь секретные бумаги с советской базы «Наташенька» лежали на столе перед довольным Филлипсом. И он надеялся, что они приведут его на саму базу.

Пётр Иванович тоже смотрел эти новости, но больше размышлял о том, справится ли Муравьёв со своим заданием. Серёгин даже подумывал, что Чеснок специально взял именно его, чтобы потом — разделаться со «шпионом». Когда Пётр Иванович сказал об этом Муравьёву, храбрец пожал плечами и ответил:

— Поживём — увидим!

Но, Пётр Иванович, всё же, дал Муравьёву в помощь лейтенанта Усачёва. Тот должен будет всё время находиться неподалёку от «разведчика» и, если что — выручить его самостоятельно, или же сообщить в райотдел, куда его повезли.

Глава 86. Проблемы начинаются

Разъярённый Кашалот бегал по всему своему коттеджу. Заглядывал во все щели, а именно — под диваны, под технику, даже, в мусорное ведро на кухне. Статую Купидона в гостиной он, вообще, отодрал от постамента. Теперь она, наполовину разбитая, валялась на полу. Кашалот искал документы, которые выкрал у него Грегор Филлипс. Они были нужны ему как воздух, ведь если он не отдаст их сегодня Мартину Мильтону, Росси не вернёт ему «Луч» и «Триест». А тогда Георгий Семёнов совсем обнищает, и «Динозавры» перестанут ему служить. А ведь уже ходили слухи о том, что эти самые «Динозавры» собираются взять своим главарём Чеснока…

Эммочка подкралась к Кашалоту тихо и незаметно.

— Георгий Никанорович, — промурлыкала она елейным голоском. — Я вчера видела, как тот человек, который вышел из вашего кабинета, лазил, чего-то вот, под статуей…

Кашалот рыкнул, как тигр, испугав Эммочку, и сжал кулаки. Он догадался, кто вор. Кашалот начал названивать «Руслану Муравьеду», но он почему-то не отвечал, а оператор рассказывал, что «такой номер не существует».

Чеснок тем временем ехал в представительство корпорации «Росси — Ойл». За рулём его новенькой «Альфа — Ромео» сидел водитель Соловьёв. А Пётр Иванович и Сидоров сидели в райотделе и ловили каждый звук, который передавала его пуговица — передатчик. Как оказалось, Чеснок тоже каким-то образом связан с «Росси — Ойл», и собирается передать им какие-то «важные бумаги» — это он так по телефону говорил.

Чеснок оставил водителя в машине, а сам направился к зданию «Росси — Ойл». В руках у него была толстая папка, из которой торчали какие-то странно жёлтые листы. Чеснок поднялся по ступенькам. Вот, створки автоматической двери сомкнулись за его спиной. Муравьёв тихо подкрался к окну и заглянул в холл. Ремонт там уже почти закончили. Рабочие привешивали подвесной потолок. Чеснок остановился у мини-фонтанчика и стал задумчиво смотреть на его весёлые струйки. И тут к нему подошёл молодой человек в элегантном костюме. Они, кажется, поздоровались — Муравьёв не слышал, что они там говорят. Потом Чеснок отдал ему свою папку. Незнакомец что-то произнёс — поблагодарил, наверное. А после Чеснок быстро пошёл назад. Муравьёв едва успел ретироваться от окна и забиться обратно, в машину. Чеснок чуть не накрыл шпиона, честное слово!

— Поехали обратно! — недовольно буркнул Чеснок, развалившись на заднем сиденье новенькой машины.

Видимо, его не устроили результаты беседы с Мартином Мильтоном — именно он взял у Чеснока папку с бумагами.

«Соловьёв» без лишних слов отъехал с парковки и выехал на шоссе.

Кашалот так и не смог разыскать ни документов, ни киллера. Он звонил господину Мильтону. Пытался объяснить ему, что документы украли. Но тот лишь вздохнул в трубку и спокойно сказал:

— Вам известны условия. Пока вы не передадите нам бумаги, ваши компании останутся у нас. Думайте.

Кашалот чуть не разрыдался от безнадёги.

Глава 87. Чеснок попал на мушку

Колину руку уже освободили от гипса. Он даже начал потихоньку заниматься в спортзале. Коля продолжал встречаться с Аней, несмотря на то, что Артерран грозился застрелить её. Они опять гуляли вдвоём по парку. Катались на аттракционах, кушали сладкую вату и мороженое. Аня не очень-то заботилась об идеальной фигуре. Она была сладкоежкой и не скрывала этого. Листья с деревьев почти облетели. Они лежали на сырой земле коричневым пожухлым ковром. Даже не шуршали, потому что промокли. Сегодня выдался тёплый день — один из последних тёплых дней, которые дарит осень перед наступлением зимних холодов.

Аня отыскала где-то кленовый лист, золотой, чистенький. Она крутила его в тоненьких пальчиках и серьёзно, сдвинув бровки, рассказывала Коле о пожаре в квартире соседки, о взрыве автомобиля возле их подъезда. А так же — о таинственном исчезновении самой соседки. Слушая Анин рассказ, Коля всё больше хмурился, мрачнел. Когда Аня сказала, что другой её сосед, пьющий грузчик Поливаев, видел «мужика, который с четвёртого этажа скакал», Коля похолодел.

— Правда? — переспросил он, стараясь ничем не выдать своё беспокойство.

— Ну, — пожала плечами Аня. — Это тот Поливаев рассказывал. Сначала — участковому. Потом — следователю… Он клялся, что видел. Но у него такая слава, что, скорее всего, ему почудилось. Он же пьёт… И одеколон даже — пьёт. У этого Поливаева — «белочка». И ему уже зелёные чёртики мерещатся — так бабушка сказала… Да я и сама вижу…

Аня засмеялась. А Коля ещё сильней нахмурился. Поливаев не врёт. У него — не белая горячка. Он видел не «зелёного чёртика». Он видел Генриха Артеррана.

После того, как Аня закончила рассказывать, Коля серьёзно сказал ей:

— Я предлагаю тебе переехать жить ко мне. У меня — большой дом, там нет никаких соседей. Там ты будешь в полной безопасности.

Аня покраснела от смущения и ответила ему, что подумает, потому что ей действительно, страшно. Тем более, что следователь говорил, что квартиру той девушки по ошибке сожгли, вместо негра. А от взрыва бомбы в машине мог пострадать кто угодно.

— Я должна как-то рассказать бабушке, — мялась Аня. — Ты, лучше, не ходи, а то она выгонит тебя.

И, сколько Коля ни настаивал на том, что поговорит с Аниной бабушкой, Аня всё же, отправила Колю восвояси. Коля стоял у дороги и смотрел, как его любимая подходит к своему подъезду. Вот, она встретила подружку, остановилась…

— Так, значит, это и есть твоя пассия! — услышал Коля сзади знакомый голос.

Коля обернулся. Артерран вышел из джипа «Лексус» и подошёл к Коле.

— Не смей её трогать! — прошипел Коля.

— Спокойно! — оборвал Артерран. — Кстати, кхе-кхе, совсем неплохо. Такую даже стрелять жалко. Но ты всё равно от неё избавишься. Иначе её тоже могут, хи-хи, упечь в кутузку, как подельницу.

Коля стиснул зубы и сжал кулаки. Артерран ухмылялся.

— Совсем неплохо, — повторил он. — Видно, что вкус у тебя хороший. Не зря кулаками махал.

— Ты ей ничего не сделаешь! — Коля окинул Артеррана испепеляющим взглядом. Он бы врезал ему обязательно, не будь этот чёртов Артерран сильнее его раз в десять…

— Садись, и поехали, — выплюнул Артерран. — Делу — время, а потехе — час, — он запихнул Колю в «Лексус».

— Я больше не буду на тебя пахать! — просипел Коля. — Сажай меня, если сможешь, а ведь не сможешь — я сбегу, как и раньше сбегал!

— Смогу, — заключил Артерран, заводя мотор. — Не работать — это твоё право. Но девочка — вон она, — он показал пальцем на Аню, которая стояла во дворе дома и разговаривала с подружкой. — Пистолет у меня есть, и я хорошо стреляю. Как бы мне ни было жаль её, придётся с ней расстаться.

— Я тебя ненавижу!.. — Коля взбоднул головой, растрепав волосы.

— Хм, это твоё дело. Тебя никто не просит меня любить. Вопросы есть?

Коля смотрел вниз, на свои коленки.

— Вопросов нет! Так что, слушай сюда. Вижу, что ты уже барахтаешься. Поэтому пора выходить на работу, — Артерран свернул в тихий двор и остановил машину.

Во дворе никого не было. Только один раз прошла, видимо, из пекарни, очень упитанная, прямо, как облако, женщина с полным пакетом трубочек и слоёных язычков.

Коля продолжал разглядывать свои коленки и молчать.

— И ты даже не хочешь спросить, что тебе придётся сделать? — ухмыльнулся Артерран, повернувшись к Коле.

— Мне всё равно, — буркнул тот.

— Прекрасно. Тогда на тебе — Чеснок. Он слишком много знает. Поэтому придётся и с ним расстаться.

Коля оторвался от своих коленок и глянул в упор на этого гадкого, ухмыляющегося «недополицейского». Какая же всё-таки противная у него улыбочка!

— Я ничего не буду делать, — с расстановкой произнёс Коля. — С меня хватит. Хочешь — сам избавляйся от своего Чеснока.

Артерран расхохотался, услышав от Коли эти слова. Прямо, до слёз расхохотался!

— Слушай, — выдавил он, поборов смех. — За этот цирк я тебе штуку-другую накину…

— Это — не цирк, — серьёзно перебил Коля. — Если ты меня не отпустишь, я расскажу, кто ты на самом деле — «обратившийся» мент! И тогда ты сидеть будешь, а не я!

— И где ты это расскажешь? — спокойно осведомился Артерран. Надо же, он даже не испугался!

— Там, где ты служишь, — ответил Коля.

— Ты даже не знаешь, где я служу, — вздохнул Артерран.

— В гестапо… — буркнул Коля себе под нос.

— Тебе, наверное, ещё понадобятся руки, — весело продолжил Артерран, пропустив мимо ушей Колины слова. — Так что, не пыли мне тут, а выполняй приказы. Вопросы есть?

Да. Коле понадобятся руки. Он хорошо запомнил свой «заплыв» в холодном и топком болоте. Он хорошо запомнил, как тащился потом домой пешком, потому что кондуктор вышвырнула его из троллейбуса! И Коля хорошо запомнил, что значит, вывихнутая рука. Придётся ему заняться Чесноком!

— У меня нету вопросов, — покорно пробормотал Коля.

— Вопросов нет, — хохотнул Артерран. — К работе приступить, и — вылазь с машины.

Коля молча открыл сверкающую чёрную дверцу и вылез из джипа, глядя на сырой серый асфальт. Он так и побрёл, глядя вниз, под грустным осенним солнышком, пиная мелкие камешки, отколовшиеся от бордюра. Мимо него пронёсся джип Артеррана и выскочил на Коммунистическую улицу. Проезжая, джип попал колесом в лужу, забрызгав немного Колины брюки и плащ. Коля, конечно, рассердился, хотя какой в этом смысл? Он же просто раб…

Глава 88. Заговор

Чеснок, конечно же, ничего не знал о том, что с ним кто-либо желает «расстаться». Да, он был не доволен своей короткой беседой с Мартином Мильтоном. В свой офис он вернулся подавленным, расстроенным. Мильтон ничего не заплатил ему за бумаги, которые он в своё время купил за несколько тысяч долларов у одного бывшего КГБ-шника. Смысл их Чеснок так и не понял, речь в них шла о некоем веществе под кодовым названием «Густые облака», которое якобы синтезировали советские учёные в какой-то секретной лаборатории, и вещество это как будто бы повышает физические возможности человека. Но Чеснок отлично понял, что они достаточно ценные, чтобы за ними кто-либо охотился. Например, этот Мильтон со своим Росси. Чеснок давно осознал, что тут что-то затевается. Он связался с лысым поставщиком Сумчатого, так тот за эти же документы обещал десять партий левого бензина. Но Мильтон давал дороже. Поэтому Чеснок отдал всё Мильтону. То, что этот аферист оставил его с носом, Родион Робертович понял только оказавшись в машине. К тому же ещё договор купли — продажи бумаг, составленный по форме, подписанный, заверенный печатью, лежал у Чеснока в кармане. Юридически он получил все деньги, и теперь никакой суд не отсудит у этого Мильтона ни одной копейки в его пользу! А Тень взорвал у Родиона Робертовича ещё одну заправку. Тоже — проценты требует…

Чеснок взял телефонную трубку и позвонил Кашалоту.

Кашалот в это время сидел на полу у той самой статуи Купидона и тихо ойкал. Горничная Эммочка принесла ему валерьянки. Георгий Никанорович осушил стакан залпом и застонал от горя.

— Я не хочу ни с кем разговаривать! — проныл он, когда Эммочка, подняв телефонную трубку, узнала, что его просят к телефону.

— Какой-то Родион Робертович звонит. Он сказал, чтобы я позвала вас «в любом случае», «обязательно», и так далее.

Кашалот оживился. Он заставил себя встать и подойти к телефону.

— Да? — булькнул он в трубку.

— Слушай, Кашалот, — затараторил Чеснок. — Тебя ведь, тоже в «Росси — Ойл» обули?

Муравьёв нашёл тот лаз, через который Жорик пролезал к кабинету Сумчатого и подслушивал его разговоры. Старший лейтенант тоже залез в этот лаз и слушал разговоры Чеснока, который обосновался теперь в кабинете своего бывшего партнёра.

— Тень работает на «Росси — Ойл», — говорил Чеснок. — Я это понял. Слушай, Кашалот. Я вот, что предлагаю тебе. Давай вызовем его на стрелку в «Ленинский комсомол», на Поляну Сказок. А в «Росси — Ойл» бомбу подложим.

Что отвечал Чесноку Кашалот, Муравьёв, естественно, не слышал, но судя по тому, что говорил Чеснок, Кашалот соглашался с ним.

— Там, на стрелке, — говорил Чеснок. — Мы грохнем его, а потом — взорвётся наша бомба. Тогда мы сможем потребовать у «Росси — Ойл» всё обратно…

Эммочка слушала разговор Кашалота и улыбалась, что называется, в усы. Да, такой заговор ей на руку. Теперь у неё появился хороший козырь против её врага. Только бы этот дурачок Филлипс не вмешался!

— Прекрасно! — радовался Кашалот. Да он прямо танцует! Да так, что пол дрожит: вес-то килограмм сто, не меньше!..

Когда Чеснок закончил свой разговор с Кашалотом, Муравьёв выбрался из лаза и сразу же позвонил Петру Ивановичу.

— Да, я предполагал, что Тень может работать на «Росси — Ойл». Я уже заметил, что заправки «Триест» — теперь «Росси — Ойл». Можно будет подкатить на эту самую «стрелку» и схватить всех троих. Ты, Муравьёв, слушай, нам очень важно знать, когда она состоится. И — осторожнее, чтобы не накрыли, как Жорика.

— Понял, — ответил Муравьёв. — Чеснок пока не разобрался, что я слежу. Он обязательно будет ещё разговаривать с Кашалотом. Я подслушаю и сообщу.

Глава 89. Аня

До Коли у Ани было ещё два парня. С первым, Димой, она училась в одном классе. Приглашая её на свидание, он сказал:

— Встречаемся на мосту через Кальмиус в три часа дня, о’кей?

Аня за свои деньги проехала в маршрутке до набережной. Потом ещё ждала его на том самом мосту. Гад Димка опоздал на целых полчаса! Отмазался так: искал цветы. Искал! Сунул ей букетик дешёвеньких астрочек, которые сейчас, осенью, бабули на каждом шагу продают за гривну!

Тот день был холодный и дождливый, улицы — грязные. Дул холодный ветер и даже начинался снег. Они проболтались у Кальмиуса до темноты. Поднялись на площадь. Там болтались ещё часа два. Димка даже в «Макдональдз» Аню не повёл, потому что у него не было денег. Он только семечки на площади купил. И сам же их и слопал все! А потом Дима вдруг сказал: «Пока», и удалился. А Ане пришлось одной, в темноте, по ухабам и лужам, добираться до дома. После этого «свидания» Аня рассталась со своим первым парнем.

Второго звали Павлом. Это был Анин сосед по этажу. Он пригласил её на дискотеку. За цветы тогда сошли три лежалые розочки. А у двух из них, как потом выяснилось, головки оказались приклеены скотчем.

На дискотеке было, как обычно, бывает: танцульки под какой-то жуткий вой и грохот, кажется, там даже «Слипнот» включали. Точно, это был он, «Слипнот». Потом — курево и выпивка. А Аня не курила и не пила. Она уговорила Павла уйти. Сначала он вызвался проводить её домой. Но потом вдруг вспомнил какое-то своё «важное дело» и — тоже упорхнул мотылёчком. Ане снова пришлось идти одной. После этого Аня даже здороваться с Павлом перестала! В университете за Аней пытался ухаживать какой-то пятикурсник Руслан Вяземцев. Но Аня даже и не собиралась знакомиться с этим носатым заморышем! Ну и что, что у него богатый папа?! Сам-то он и гроша ломаного не стоит! Уже сейчас в рюмку заглядывает. А потом — вообще, сопьётся, как Поливаев!..

Конечно же, Коля по сравнению с этими охламонами был настоящим принцем! Аня согласилась переехать к нему. Вопреки ожиданиям, бабушка не возражала против Аниного переезда. Она даже обрадовалась, что внучка нашла себе кого-то «путёвого», как она сказала.

Аня собирала свои вещи, укладывая их в сумку. С минуты на минуту приедет Коля и увезёт её «в сказку»…

А тем временем к дому подходил Пётр Иванович. Оставив Сидорова за старшего — слушать передачи Муравьёва, Серёгин приехал сюда, чтобы ещё раз опросить жильцов и узнать, не объявилась ли секретарша Сумчатого.

Переходя через двор, Пётр Иванович заметил припаркованный у подъезда джип. Чем-то он знаком Петру Ивановичу… И тут же из того самого подъезда вышел ни кто иной, как Николай Светленко с какой-то девушкой! Пётр Иванович притаился за углом. Девушку он раньше тоже видел. Она живёт тут же, в доме, кажется, на восьмом, или на девятом этаже…

Можно было бы подойти к ним прямо сейчас, но Серёгин не был уверен, что задержит Николая сам. А если упустит — то спугнёт. Нужно побольше узнать о девушке. Серёгин подождал, пока джип Светленко скроется за поворотом — чтобы не заметил — и заскочил в подъезд. Сначала Пётр Иванович поднялся на восьмой этаж. Позвонил в первую попавшуюся дверь. Портрет Коли Серёгин всегда имел при себе — на всякий случай. Женщина, которая открыла ему дверь, посмотрела на портрет и сказала:

— По-моему, он на девятый ходил… Да, да, когда у нас лифт сломался, он с девятого спускался, с девушкой из тридцать третьей. Это — её парень.

— Спасибо, — протараторил Серёгин и с прямо-таки, спринтерской скоростью взлетел на девятый этаж. Позвонил в ту самую тридцать третью квартиру.

— Сейчас, сейчас, — произнёс за дверью старческий голос.

Это — бабушка. Пётр Иванович уже заходил в эту квартиру. Там живёт бабушка.

Бабушка глянула в глазок. Она запомнила Серёгина и знала, что он — из милиции. Поэтому открыла сразу.

— Здравствуйте, — произнесла она с некоторой опаской, и удивлённо уставилась на гостя сквозь свои толстые очки.

Пётр Иванович поздоровался с ней и показал Колин портрет.

— Знаю, — кивнула бабушка. — Это — Анин жених. Колей звать. А что? — старушка немного побледнела.

— Он… не платит алименты бывшей жене, — выкрутился Серёгин. Не будет же он вываливать этой старой и, наверняка, больной женщине, что жених её внучки — вор и киллер?!

Бабушка покраснела и сжала кулаки.

— Ах он, негодник! — воскликнула она. — Я думала, что он — хороший такой… В гости к нам приходил. А он — вон, как! Сейчас же звоню Аньке…

— Не нужно, — перебил Пётр Иванович. — Спугнёте. Так мы его по-тихому накроем. А если вы позвоните — он снова сбежит.

— А, ага, ага, — закивала бабушка. — Вы проходите, не стойте тут, как истукан… Я, вот, эклеров наделала…

Старушка отодвинулась в сторону, пропуская Петра Ивановича в прихожую. Там было чисто убрано, пол вымыт. Пётр Иванович аккуратно снял свои ботинки и сунул ноги в предложенные тапочки. Только тогда он решился ступить на выметенную ковровую дорожку. Бабушка потащила Серёгина на кухню и усадила на мягкий стул с самодельной цветастой обивкой. Старушка принялась хлопотать у плиты, наливая чай, одновременно ворча что-то про неверных мужей. Она поставила перед Серёгиным чашку на блюдце и тарелку с эклерами. Она целых четыре штуки ему положила! А ведь эклеры были большие. Посмотрев на них, Пётр Иванович подумал, что сможет осилить максимум два.

— А когда я смогу поговорить с Анной? — поинтересовался Пётр Иванович, запивая чаем первый эклер.

— Ой, — вздохнула бабушка. — Она только что к этому супостату Николаю уехала жить. Может, появится ещё…

— А где он живёт? — осведомился Пётр Иванович.

— Ой, не знаю, — покачала головой бабушка и тоже взяла себе из жёлтой миски эклер. — Она говорила, что у него — свой коттедж, а где — не говорила. Только телефон её у меня остался. Сейчас. Подождите минутку.

Бабушка встала и, прямо с эклером в руке, убежала куда-то в прихожую, кусая на ходу.

Пётр Иванович разглядывал кухню. Обычная кухня, чистая, убранная как говорится, по бабушкиному. Вся посуда — на своих местах. Холодильник старый — «Донбасс». Печка — «Электа» газовая, тоже не новая уже. Ну, тарелки в сушке, миска эта, с эклерами, на кухонном столе. Пётр Иванович уже после первого почувствовал удавью сытость — ведь он позавтракал дома, а бабушка ещё и заполнила эклеры масляным кремом. Поэтому Пётр Иванович в тайне от бабушки отложил два пирожных обратно, в миску, и снова накрыл салфеткой, как было.

Через несколько минут бабушка вернулась с синей записной книжкой с надписью «Добруш».

— Вот, — сказала она, открыв её на букве «А» и положила блокнот перед Петром Ивановичем.

«Анна Лютченко, внучка моя любимая», — прочитал Пётр Иванович, и переписал длинный мобильный номер.

Бабушка внимательно наблюдала за Серёгиным, а потом вдруг всплеснула руками:

— Ой, милый… Скушал уже, голодненький, наверное… Сейчас, сейчас.

С этими словами бабушка выхватила из жёлтой миски два отложенных Петром Ивановичем эклера и вернула обратно, в его тарелку.

— Кушай на здоровье, сынок. А то совсем осунулся.

Бабушка рассказывала, что Аня учится в Медуниверситете. Уже на третий курс перешла. Что у них со следующего года начинается специализация, а она ещё не знает, на кого пойти.

— И ведь был же у неё в университете поклонник, — сетовала бабушка, с фантастической лёгкостью уплетая третий эклер, в то время, как Серёгин вяло запихивал в себя только второй. — И папа у него — с деньгой, и сам вежливый. Вышла бы за него — так и помогли бы ей на работу хорошо устроиться. Нет, не нравился он ей. То нос не нравился, то рост… На этого супостата клюнула. А он, оказывается, с «хвостом»!

— А можно я посмотрю на комнату Анны? — Пётр Иванович, наконец, нашёл, как спастись от этих эклеров.

— Да, да, — поспешно разрешила бабушка, доставая из миски уже пятое пирожное (вот это — аппетит! И где только та больная поджелудочная, которая бывает у всех старушек?!)

Она повела Петра Ивановича по коридору и указала на белую дверь.

— Вот.

Серёгин вошёл. Ничего особенного. В глаза ничто не бросается: просто письменный стол, кровать, пианино «Беларусь», чёрное, блестящее, карта мира на стене… Пётр Иванович подошёл к столу. На столе стояла настольная лампа. А к ней была прикреплена небольшая фотография. На ней Аня стояла, обнявшись с Николаем Светленко так, будто у них была любовь до гроба. Серёгин перевернул фотографию. С другой стороны красной ручкой большими буквами выведено: «Аня + Коля = Любовь». Пётр Иванович решил забрать фотографию в райотдел, чтобы там увеличили эту Аню, и сделали отдельный портрет.

— Сынок, чай стынет! — напомнила бабушка, когда Пётр Иванович вышел из Аниной комнаты.

— Я… спешу, — пробормотал Серёгин, направляясь к двери. — Извините, пожалуйста, но мне уже пора…

И тут Пётр Иванович вспомнил одну важную вещь.

— Ой, — он остановился. — Скажите, пожалуйста, Анна не общалась с девушкой из пятнадцатой квартиры?

— А, это та, что сгорела? — переспросила бабушка.

Серёгин кивнул.

— Дружила она с Валерией. Одногодками были, — быстро ответила старушка и тут же убежала на кухню.

Вернулась с пакетиком, наполненным всё теми же эклерами.

— Вот тебе, сынок на дорожку, — бабушка подала пакетик Петру Ивановичу. Сама она жевала уже шестой, или, даже, седьмой.

Пётр Иванович взял пакетик без особого энтузиазма, но поблагодарил.

— А, Валерия, — продолжала бабушка. — Как тогда квартира её погорела, и пропала совсем. Этот алкоголик Поливаев, вы его видели, пропитой такой, уже всем уши прожужжал со своим этим «мужиком летающим»! Как ни попадётся во дворе, или в подъезде — так давай травить про него! Вчера сказал, что он был с рогами и с чёрными крыльями! Это ему по пьяни черти грезятся! Если хотите, я могу дать вам адрес её родителей, они за город перебрались, — бабушка опять ушла за своим блокнотом и — за очередным эклером.

— Вот, гляньте, — она подсунула блокнот под нос Петра Ивановича.

«Вероника Александровна и Валерий Брониславович Ершовы. Посёлок Александровка. Дом 3» — Серёгин тщательно записал этот адрес. Надо будет обязательно съездить к ним, решил он.

Пётр Иванович вышел из подъезда с пакетиком эклеров, с фотографией Анны Лютченко в кармане и с тяжестью — в желудке. Во дворе, за доминошным столом, сгрудились мужички. Они забивали козла, оживлённо беседуя друг с другом. «Руководил» беседой знакомый Серёгину Поливаев. Он снова рассказывал про своего «мужика», правда, «вспомнив» новые подробности.

— И ка-ак вдарит хвостом по асфальту! — с лёгкой руки Поливаева «мужик» уже успел превратиться чуть ли не в демона.

— Слушай, Игорёша, — басом прогудел другой мужик. — Пойди-ка проспись. Знаем мы, что тебе черти мерещатся!

— Ах ты!.. — взвился худенький Поливаев.

Обладатель гнусавого баса поднялся из-за стола. Он был раза в полтора шире Поливаева и ростом выше его на целую голову. Поливаев стушевался и поспешил сделать ноги, спешно попрощавшись с товарищами по игре.

— Простите, — остановил Поливаева Пётр Иванович, когда тот собрался пробежать мимо него в подъезд.

— А? — удивился тот, подняв на следователя покрасневшие от выпивки глаза.

— Я хочу попросить вас ещё раз, подробно рассказать мне о том, что вы видели, — сказал Пётр Иванович.

— Ага, гражданин начальник! — обрадовался выпивоха. — Поверили-таки!

— Ну, поверили, — кивнул Серёгин. — Посмотрите внимательно, это тот мужик?

Поливаев долго и внимательно разглядывал предложенный ему портрет Николая Светленко, а потом сунул его в руки Петра Ивановича.

— Не, не этот, — отрезал он. — Этот — сопливый ещё. А тот — не сопливый… Там, правда, темно было, и сбежал он шибко, но всё равно, не он. Как хотите!

Потом Поливаев принялся пересказывать уже знакомую Серёгину историю.

— И я был не пьяный! — добавил он в конце.

Да, Пётр Иванович действительно, готов был поверить в загадочного «мужика». Кем бы он ни был — бандитом, суперагентом, чёртом… Всё как-то нелепо получалось. Окно Валерии разбито, квартира сожжена. В ней ещё одного «мужика» нашли… Правда, Зайцев опередил их с Сидоровым. Но, вероятно, что это — Чеснок послал кого-то, чтобы устранить эту самую Валерию. Возможно, что она была лазутчиком. Надо бы найти того, кому она передавала информацию. А для этого надо найти её саму… И интересно, что там Муравьёв нарыл про Чеснока?

Глава 90. Страсти накаляются

Чеснок разговаривал с тем самым лысым поставщиком левого бензина, который работал с Сумчатым. Он сидел напротив Родиона Робертовича и пристально смотрел на него своими колючими чёрными глазами. Чеснок даже слегка ёжился под таким вот нагловатым взглядом. Этот человек был американцем. Он назвался Альфредом Мэлмэном, хотя, не показал ни одного документа. Да, это было странное имя: человек — однофамилец жирафа из мультика «Мадагаскар»…

Однако Чеснок не видел этот мультик. Поэтому ему было всё равно, как зовут этого субъекта, главное, чтобы он помог ему уничтожить Тень и расквитаться с «Росси — Ойл». Оказалось, что Альфред Мэлмэн знал, как незаметно пронести бомбу в здание «Росси — Ойл», и куда её там можно спрятать.

— Там у них — камеры слежения и сканеры на входе, — говорил Мэлмэн с едва заметным акцентом. — Но я выявил «слепую зону». Камера, когда поворачивается, не достаёт в тот угол, поэтому его не видно. Ещё я могу продать вам экранированный корпус для бомбы, в котором сканеры не смогут идентифицировать её.

— Прекрасно, — ответил Чеснок с чуть заметным дрожанием в голосе. — А кто пронесёт туда эту бомбу?

— Я сам, — сказал американец. — У них там — до сих пор ремонт. Утром я переоденусь рабочим и войду туда. Потом — пристрою бомбу в «слепой зоне» и так же незаметно выйду. Но это всё — не бесплатно. Три тысячи евро — это задаток.

Чеснок икнул и выпучил глаза: такие расходы были ему не по карману. Но если «Росси — Ойл» уберётся восвояси хотя бы на время, он выиграет куда больше евро, чем сейчас потратит! И Кашалот, наверное, поможет…

Старший лейтенант Муравьёв сидел в замурованной комнатке, где раньше сидел Жорик, и слушал этот сверхсекретный разговор. Чеснок, естественно, ничего не подозревал. А вот Мэлмэн забеспокоился.

— Вы уверены, что нас никто не подслушивает? — осведомился он.

— Уверен, — подтвердил Чеснок. — Дверь и окна — со звукоизоляцией, секретаршу я отпустил… Нас просто некому подслушивать…

Мэлмэн подошёл к стене, за которой как раз сидел Муравьёв и прислушался.

— Что за ней? — спросил он.

— Ничего. Улица, — ответил Чеснок.

— Не уверен, — протянул Мэлмэн, снова прислушавшись.

Чеснок пожал плечами. Ведь там, определённо никого не может быть…

Муравьёв понял, что этот американский «дружок» Чеснока каким-то образом вычислил его. Он быстро вылез из той комнатки и хотел было спуститься вниз, но не успел. Мэлмэн дёрнул за полочку для цветка и выдрал гипсокартонный лист, который загораживал эту потайную комнатку.

— Шпион?! — изумился Чеснок, заметив сверкнувшие в узком лазе пятки Муравьёва.

Мэлмэн неожиданно быстро и ловко прыгнул в этот лаз, вслед за Муравьёвым, целясь схватить его сзади за шиворот. Старший лейтенант проворно увернулся от руки американца и выпрыгнул на улицу, на задний, глухой двор. Мэлмэн тоже выскочил, набросился на старшего лейтенанта. Муравьёв стукнул его кулаком и шмыгнул в узкую дыру в заборе. Старший лейтенант выскочил на улицу и помчался прочь. Солнце уже закатилось за горизонт, редкие уцелевшие фонари отражались в бензиновых лужах. Но американец не отстал. Оглянувшись, Муравьёв увидел, что он гонится за ним. И догоняет. «Какой быстрый» — подумал Муравьёв, ныряя в очередной двор.

Толик Усачёв уже среагировал на его призыв, и во всю прыть мчался на помощь. Муравьёв попал в тупик и застрял, прижавшись спиной к сырому грязноватому забору. Мэлмэн догнал его и медленно подходил всё ближе и ближе. Старший лейтенант приготовился драться. Но американец драться не собирался. Он медленно вытащил из-за пазухи пистолет с глушителем.

— Гуд бай, наседка, — прошипел Мэлмэн на смеси английского языка с воровским. И прицелился.

Муравьёв приготовился к смерти: кто же сможет потягаться с пистолетом?! Но тут из темноты выскочил Усачёв. На бегу он сбил бандита на мокрый асфальт, отшвырнув ногой его пистолет. Мэлмэн тут же вскочил и навернул Усачёва ногой с разворота. Лейтенант отлетел в сторону и ударился о ствол дерева. Мэлмэн подбежал к своему пистолету, собираясь поднять его, но тут же получил от Муравьёва удар в челюсть. Отброшенный в сторону, бандит врезался в землю, разбив нос о какой-то камень. Муравьёв метнулся к нему и заломил его руки за спину. Потом принялся разыскивать наручники в кармане. «Далековато же я их забил!» — досадовал старший лейтенант. Мэлмэн сделал вид, что потерял сознание и не шевелился, дожидаясь, пока Муравьёв ослабит на время хватку.

— Блин! — выругался старший лейтенант. Он действительно, немного выпустил преступника, роясь в карманах.

Тогда Мэлмэн мгновенно «очнулся», вскочил и ринулся прочь.

— Стой! — Муравьёв побежал следом.

Но не догнал: Мэлмэн с лёгкостью птички перемахнул через забор, который не мог преодолеть старший лейтенант, и исчез. Усачёв потирал ушибленный затылок. Визжа тормозами, появилась «Самара» Петра Ивановича.

— Ушёл, — прокряхтел Усачёв, отойдя от своего дерева — это была старая, раскидистая липа.

Сидоров нашёл в луже пистолет Мэлмэна и поднял его пакетиком. Муравьёв рассказывал Петру Ивановичу об этом новом преступнике.

— Он через вон тот забор перепрыгнул, — сказал старший лейтенант, указав на забор высотой метра под три.

— Высоковато, — заметил Серёгин. — Говоришь, американец?

— Ага, — кивнул Муравьёв. — Альфред какой-то, как Хичкок. Фамилию прослушал. Одно ясно, — вздохнул старший лейтенант. — «Миссия» моя накрылась…

Глава 91. Новые обстоятельства старого дела

Да, конечно, «миссия» Муравьёва действительно, накрылась. Он рассекречен и теперь ему даже на глаза Чесноку попадаться опасно. Но что же это за «Альфред» такой прыгучий? Уж не он ли секретаршу Сумчатого выкрал?

— Они там с Чесноком говорили, что он ещё Сумчатому левый бензин поставлял, — говорил Муравьёв.

И тут Пётр Иванович вспомнил про видеокассету, которую Сидорову подарил Щелкунчик. Серёгин отыскал её в ящике стола и сказал:

— Пойду с Зоей Егоровной про телевизор договариваться.

Зоя Егоровна вышла в магазинчик. Сейчас, она накупит сладеньких булочек, шоколадочек, мороженого порции две и будет жевать всё это часа два. В её закутке Пётр Иванович нашёл дворника Карпухина.

— Слушай, Федоша, — сказал ему Пётр Иванович, — Дай-ка ключи от телевизора, я Зое Егоровне не скажу. Не бойся.

Карпухин подумал минутку-другую. А потом махнул рукой:

— А, берите, я на эту квочку и не смотрю давно!

Пётр Иванович поблагодарил дворника, взял ключи и пошёл открывать телевизор.

Муравьёву достаточно было одного взгляда на поставщика Сумчатого, чтобы узнать в нём «своего» Альфреда. Даже чёрная полоска не помешала!

— Он! — выкрикнул старший лейтенант, посмотрев запись, — Точно, один в один — и лысина такая же!

— Нужно распечатать! — решил Пётр Иванович. — Кажется объявился «мужик» Поливаева!

Пётр Иванович остановил кадр, в котором Альфред получился лучше всего и перенёс изображение на компьютер. Распечатав его, Серёгин выключил телевизор и забрал свою кассету.

— Надо ключи побыстрее вернуть, — сказал он, закрывая дверь телекомнаты. — Я их у Карпухина добыл.

— О, да, — хихикнул Сидоров. — Достанется Федоту Евсеичу!

— Неохота подставлять старика, — Пётр Иванович умчался вниз, на первый этаж, чтобы отдать ключ.

Но не успел: Зоя Егоровна вернулась раньше. Она, правда, накупила море вкусностей. На её столе лежали три плюшки, плитка молочного шоколада, пачка печенья «Пчёлка» и порция мороженого. А в углу съёжился несчастный Карпухин. Зоя Егоровна надвинулась на дворника со шваброй наперевес, оскалившись, и почти что, рычала.

— Где ключи от телезала? — вопрошала она, потрясая своей шваброй.

Карпухин бормотал что-то и трясся, как осиновый листик.

— Ты хочешь, чтобы опять телевизер стянули?!

— Простите, Зоя Егоровна, — осторожно вмешался Серёгин.

— А? — обернулась техничка, опустив швабру.

— Представляете, Пётр Иванович, — захныкала она. — Карпухин снова ключ от телезала посеял…

— Это я взял, — сказал Пётр Иванович, протягивая ключи техничке.

— Что?! — подпрыгнула она, а потом вдруг обрадовалась:

— Ой, как хорошо, что это вы… А то я думала, он опять телевизер пропьёт…

— Тьфу! — буркнул Карпухин, вылезая из своего угла. — У меня уже пять лет, как язва — ни капли не можно! И потом — в милиции служу, где же мне воровать-то?

Пётр Иванович поднялся обратно, в свой кабинет, где его ждали Сидоров, Муравьёв и Усачёв.

— Я вот, что решил, — начал Пётр Иванович, разглядывая портрет того Альфреда, — Во-первых, нужно показать этого голубца нашему Поливаеву — может, узнает. А во-вторых нам необходимо съездить в Алексеевку к родителям Валерии, вдруг она у них? Я бы хотел узнать, кому она передавала информацию, может, с ним связаться можно. Ну и надо предупредить, всё-таки, этого Мильтона, что Чеснок ему бомбу подсунуть хочет! А сейчас, Саня, приведи-ка Сумчатого, — сказал Пётр Иванович Сидорову.

Лев Львович похудел. Его щёки не висели более, как два мешка. Живот подтянулся. Сумчатый был совсем грустный, уныло смотрел перед собой. Сидоров даже наручники на него не надевал: настолько он был смирный и вялый.

— Кроты, — прохныкал Сумчатый своё любимое слово.

— Хорошо, кроты, — согласился Серёгин и дал Сумчатому портрет лысого Альфреда.

Тот выхватил, уставился на него и фыркнул:

— Крот!

— Вы его знаете? — осведомился Пётр Иванович.

Сумчатый шмыгнул носом и пригладил редкие бесцветные волосики на макушке.

— Ага, — булькнул он. — Этот кореш мне бензин продавал за полцены. Он тоже америкашка, как и эти все «Росси — Ойлы» и так далее. Мэлмэном его звали, Альфредом. Он привозил мне бензин без налогов. И я знаю, что этот субчик как-то с Тенью связан, — заговорщицки прошептал Сумчатый, сощурив правый глаз. — Он тоже в подземелье лазил. Я случайно подсмотрел! И с Утюжарой болтал, как старый друг! Я спрятался, чтобы не заметили, и слушал. Так вот, он сказал, что даст Утюжаре бабки, чтобы он Тень замочил, вы представляете? Замочил! А Утюг не замочил! Он и снайпера подсылал. И козла какого-то на самосвале, но нет, не замочил! Тень как-то снайпера засёк и первым выстрелил, прикиньте? А самосвал ему только тачку помял. А сам он целёхонек!

Муравьёв и Усачёв тихо сидели в сторонке, внимательно слушая рассказ свергнутого «короля преступности», Сидоров снова поливал цветущий кактус.

— Скажите, — обратился к Сумчатому Серёгин. — А этот Мэлмэн не мог стащить вашу секретаршу?

— Неа, — замотал Сумчатый своей плешивой головой. — Он бы её не стаскивал, а просто замочил. Я, вообще, думаю, что это кто-то из ваших ментов стащил. Слишком уж это по-ментовски как-то. Братки так не делают.

Из «наших ментов» никто не стаскивал — это Пётр Иванович точно знал. Сейчас они с Сидоровым отправились к Поливаеву, а потом — пока светло — смотаются в Александровку.

Дворники счищали с лобового стекла налипающий мокрый снег. В такую погоду обычно никто не хочет выходить из тёплой квартиры. Предпочитают валяться на диванчике с бутербродом, или с пачкой чипсов — кому что нравится (только не с эклерами!). А вот, для милиции — непозволительная роскошь валяться на диванчике!

Поливаев тоже сидел дома, как и все нормальные люди в этот сырой и холодный субботний день. Поливаев лежал на диване, кусая бутерброд с колбасой, и смотрел футбольный матч. Ещё пред ним стояла на журнальном столике банка шпрот. Он, время от времени, вынимал из неё за хвостик по рыбке и отправлял в рот. «Шахтёр» играл против московского «Спартака». Пока что играли вничью «ноль — ноль». И вот, наступил «опасный» голевой момент. Джулиус Агахова отобрал мяч у москвича и уверенно повёл его к воротам соперника. Поливаев застыл на своём диване прямо со шпротой в руке, не донеся её до рта.

— Агахова прорывается вперёд! Обводит защитника, приближается к воротам… — вещал с экрана комментатор. — И… бьёт мяч выше ворот! Какая досада!

— Дурак! — Поливаев аж подпрыгнул на диване, задел ногой журнальный столик, вывернув на себя ту самую банку шпрот.

— Чёрт! — ругнулся он, счищая масло и рыбу со своих штанов на диванную обивку.

А потом зазвонил дверной звонок.

«И кого это чёрт принёс?!» — удивился Поливаев и пошёл к двери, напялив на ноги очень растоптанные домашние тапочки.

— Хто? — вопросил Поливаев, приблизившись к двери.

Когда Поливаев услышал голос Петра Ивановича, он сразу же открыл.

— Именные часы вручите? — поинтересовался он, глядя на зашедших в прихожую милиционеров.

— Да, нет пока, — ответил Серёгин. — Вот, опознайте.

Сидоров тихо хихикнул: он сразу заметил пятно от шпрот на штанах Поливаева. В комнате кричал телевизор: кажется, там снова кто-то пытался забить кому-то гол…

— Ой, — скривился Поливаев, глянув на портрет Альфреда Мэлмэна. — Тот мужик — ух! — какой был, а вы мне всё гавриков каких-то показываете. Этот чумик — лысый, как коленка. А у того мужика волосы были.

Когда милиционеры ушли, Поливаев поплёлся обратно, к своему телевизору. Он досадовал на то, что ему не подарили часы и на то, что последние шпроты вывернул на диван. К тому же, оказалось, что московский вратарь успел прозевать один мяч, и счёт теперь стал «ноль — один» в пользу «Шахтёра».

— Ну, вот, как всегда, — пробурчал Поливаев. — Так и не увидел, кто забил, когда забил! Ну, что это за футбол?!

— А почему к бабушке Лютченко не зашли? — спросил Сидоров, когда они с Петром Ивановичем вышли из подъезда на улицу.

— А зачем? — удивился Пётр Иванович. — Я уже у неё всё узнал…

— У неё такие классные эклеры! — облизнулся Сидоров. Он уже опустошил весь пакетик, который бабушка Лютченко дала тогда Петру Ивановичу.

Красная служебная «Самара» притормозила на пригорке, у указателя, на котором чёрными официальными буквами было написано: «Александровка».

— Большой посёлок, — заметил Сидоров, глянув вниз на расстилающиеся пред ними кварталы частных домов.

— Ничего, — сказал Серёгин — Они живут в третьем доме. Будем ехать по нечётной стороне — думаю, быстро отыщем.

«Самара» соскользнула с пригорка по раскисшей от таящего тут же снега грунтовой дороге и въехала в Александровку. Вместо ожидаемого первого дома на самом въезде находился почему-то стодевятнадцатый. Это был маленький домишко, с почернелым шифером на крыше и облупившимся фасадом. Ставни на его окнах оказались закрыты. И вообще, выглядел он так, словно в нём никто не жил уже лет пятнадцать.

— Не с того края, наверное, въехали… — пробормотал Серёгин, направляя «Самару» в переулок между этим самым домишкой и его соседом на чётной стороне улицы — роскошным богатырём-особняком с новенькой красной крышей.

— Пётр Иванович! — сказал вдруг Сидоров, тыча пальцем в раскрасивый особняк. — А на нём — четвёртый номер!

— Четвёртый? — удивился Серёгин, присмотревшись к особняку — а номер и правда, четвёртый! — Ишь, ты! Новая застройка, наверное… Придётся попетлять.

Александровку начинали строить самозахватом — первые домики вырастали в степи где придётся, как грибы. И нумеровались эти «шампиньоны» по мере постройки. Александровка расширяется и по сей день, то тут, то там вырастают современные «шампиньоны» — роскошные дорогие коттеджи и виллы — и так же нумеруются по мере постройки.

Премерзкая погода, кажется, ещё больше ухудшилась. Мокрый снег налипал на стекло служебной «Самары», пытаясь залепить его совсем, чтобы Пётр Иванович не видел, куда едет, и сошёл с дистанции, остановленный забором. Серёгин рулил по неким кривым улочкам между низкими старыми избушками, Сидоров зорким глазом выхватывал их номера, но оставался недоволен: нужный третий он так и не зафиксировал. Колёса «Самары» часто увязали в мягкой и глинистой грязище. Машина начинала отчаянно буксовать, расшвыривая грязищу в стороны. Иногда она выбиралась сама, но случалось и так, что Сидорову приходилось вылезать наружу и толкать «грязевую пленницу» сзади. А Пётр Иванович сидел за рулём и буксовал, буксовал, силой мотора помогая Сидорову выцарапать застрявшую машину из очередной ловушки. Одежда Сидорова уже покрылась грязными плюхами, но, что поделаешь — если не толкать — загрязшую в размокшей глине «Самару» не выволочь.

На этот раз машина застряла особенно прочно. Заднее колесо попало в какую-то особо глубокую яму, застопорив «Самару» посреди грязно-глинного коричневого озера-болота. Сидоров выбрался из машины, стал под грязные плюхи, летящие из-под буксующих колёс, упёр руки в крышку багажника и в который раз начал пихать. Серёгин за рулём буксовал, буксовал, ревел мотором, крутил колёсами, заляпав Сидорова с головы до ног. Но ловушка не выпускала.

— Всё, — сдался Сидоров.

Сержант прекратил толкать и отошёл подальше от летящих из-под прокручивающихся колёс служебной машины лепёшек глины. Пётр Иванович выпростался из кабины и сразу же угодил обеими ногами в грязную зыбь.

ЧВЯК! — «сказала» грязь, и ноги Серёгина моментально утонули в ней по щиколотку.

— Чёрт! — ругнулся Пётр Иванович, выковыривая из плена глины ногу за ногой и вновь увязая, набирая в туфли грязную воду. Он ещё хотел проворчать, что заляпался, но, заметив Сидорова, промолчал.

Сидоров тёр одну руку о другую, размазывая грязь. Мокрый снег вылетал из серой низкой тучи и мягко налипал на плечи и на голову.

Серёгин обошёл «Самару» вокруг и обнаружил предательскую ловушку. Это была не просто яма, а открытый колодец, заваленный массами мусора, но достаточно глубокий, чтобы надолго пленить машину.

— Придётся вызывать эвакуатор, — заключил Пётр Иванович, узрев западню.

Промокший Сидоров только топтался и бурчал:

— Дыы… Может, вернёмся домой? Кажется, сегодня мы их не найдём…

Серёгин уже и сам отчаялся разыскать дом Ершовых. Очень уж бесповоротно он был затерян среди других домов, да и машина обездвижена, да и погода… шепчет…

— Эй, робято! — вдруг раздалось из-за ближайшего забора, разорвав мокрую тишь. Наверное, хозяин дома услышал, как они тут буксуют в грязи и выглянул в окошко.

Мобильный телефон Серёгина в Александровке не находил сети и жаловался, что может дотянуться лишь до номера «112». У Сидорова наблюдалась та же история. Поэтому, по обоюдному согласию милиционеры решили отозваться на призыв «аборигена».

Серёгин подошёл к воротам. Во дворе стоял пожилой человек под зонтиком и с сочувствием взирал на тонущую в грязи служебную машину.

— Застряли? — осведомился он, отпирая ворота.

— Застряли, — кивнул Пётр Иванович.

— И чего вы здесь разыскивали в такую-то погоду? — пробурчал человек под зонтиком, выйдя со двора на раскисшую улицу. На ногах у него красовались высокие резиновые рыбацкие ботфорты. Он-то уж не наберёт воды!

— Третий дом! — пискнул из-за спины Серёгина мокрый и обляпанный Сидоров. Снег лежал у него на плечах, напоминая белый воротник Деда Мороза.

— Так у меня ж третий! — сообщил человек под зонтиком и тут же поинтересовался: — А зачем вам?

Серёгин проверил свой карман на наличие милицейского удостоверения. Убедившись, что оно там есть, следователь извлёк его на свет и предъявил обитателю третьего дома.

— Мы из милиции, — объяснил он. — Ищем Ершова Валерия Брониславовича и…

— Ну, я — Ершов! — перебил обитатель третьего дома. А потом, подумав, добавил почти что шёпотом:

— А, вы, наверное, насчёт дочки… — идёмте, — Ершов повернулся и повёл промокших и мёрзнущих гостей в свой сухой и тёплый дом.

На пороге возникла пожилая женщина в тёплом халате — неверное, это была жена хозяина.

— Валерик, кто это? — вопросила она, всплеснув руками, едва увидала перепачканных гостей.

Ершов коротко объяснил, кто пожаловал, а Ершова потребовала, чтобы они оставили в сенях свои куртки и ботинки.

Получив вместо ботинок тапки, Пётр Иванович и Сидоров получили пропуск в дом. Планировка дома была не совсем удачна: из сеней попадали сразу на кухню. Из огромной проходной кухни куда-то в неизвестную глубь дома вели четыре белые сплошные двери. Но хозяева не пожелали отворять ни одну из них, и оставили гостей в кухне, усадив их за обширный обеденный стол. У печки хлопотала девушка в спортивном костюме — она что-то там варила в огромной белой кастрюле. Судя по несъедобному химическому запаху, в кастрюле кипела не еда, а бельё. У ног девушки вертелась серая персидская кошка. Едва Сидоров заметил это лохматое животное, его словно током ударило — именно эту кошку он видел у дома Валерии Ершовой. А девушка, которая её унесла — была Валерия, и никто другой. Именно она стояла у плиты и вываривала в кастрюле бельё.

— Лялька, — сказал Ершов дочери. — Вот, пришли к нам из милиции.

Валерия Ершова обернулась, смущённо поздоровалась и присела за стол. Пётр Иванович решил сразу действовать.

— Скажите пожалуйста, — начал он, доставая из внутреннего кармана распечатку с фотографией загадочного лысого Альфреда. — Вы работали у Льва Львовича Сумского?

— Да, — утвердительно кивнула Валерия. — Я была его секретарём. А потом, когда вы арестовали Льва Львовича — его место занял его компаньон, Родион Робертович Чесноков. — Ершова-младшая уверенно рассказывала Серёгину и Сидорову всё, что знала. — У него есть кличка, он — Чеснок. Родион Робертович оставил меня на фирме, потому что я знала о делах Льва Львовича. А потом — ко мне каких-то этих… качков подослали, наверное, Родион Робертович заподозрил, что я с милицией связалась, — Валерия поджала под себя ноги в серых толстых носках. — Спасибо, вы спасли меня, а то бы они меня растерзали… Я звонила вашему сотруднику, Геннадию… Он мне фамилию не назвал.

Слушая рассказ Валерии Ершовой, Пётр Иванович напряжённо раздумывал, кто бы у них в райотделе мог быть Геннадием. Кажется, у них нет Геннадия… По крайней мере, Серёгин не припомнил. Может быть, он в Ворошиловском работает? Надо будет у Сидорова спросить.

— Этот Геннадий, — вмешался Ершов. — Предлагал нам поменяться на Кременец. Нет, не предлагал, а настаивал. К нам тоже какие-то бандюки заявились, связали нас с женой… Едва этот Геннадий нас отбил! Но я пока не нашёл обмена… Мне самому страшно, куда это дочурка моя непутёвая ввязалась-то!

— Скажите, это — Геннадий? — спросил Серёгин и протянул Валерии фотографию загадочного лысого Альфреда.

— Ой, нет, что вы, — отказалась Валерия, едва взглянув на этого Альфреда и сразу отодвинув его в сторону. — Это не он. Геннадий не такой был.

— Не такой, — подтвердил Ершов. — Тот Геннадий был такой… солидный и представительный. Не старый, но такой, серьёзный, как следователь. А этот больше на «братана» смахивает — лысый, как яйцо.

Значит, Альфред не похож на загадочного Геннадия, которого нет у них в райотделе.

— Но я его видела, — продолжала Валерия. — Он заходил и ко Льву Львовичу и к Родиону Робертовичу. Они там в кабинете обсуждали поставки незаконного бензина. Этот человек был поставщиком сначала у Льва Львовича, а потом — у Родиона Робертовича.

Валерия Ершова пересказала все разговоры её шефов про «левые» сделки, рассказала про тот план, который Утюг с Чесноком придумали, чтобы засыпать Сумчатого.

— Кто такой Тень я не знаю, — говорила Валерия, не замечая, что съедает уже седьмое печенье. — Но они все его действительно боятся… И я боюсь, — прошептала она, и запихнула восьмое печенье в рот целиком. — Как они там про него говорят, этот Тень просто убийца и вымогатель: заправки взрывает, спускает всех в какое-то подземелье… Всё требует деньги и у Льва Львовича, и у Чеснока…

— Скажите, а Лев Львович сам не спускает никого в подземелье? — спросил Сидоров и тоже от голода схватил печенье.

— Нет, — Валерия не говорила, а шептала. — Они подземелья, как огня боятся — говорят, там люди пропадают… Они и сами не знают там ничего. Говорили, что там то ли клад какой-то зарыт, то ли монстры живут… Я не знаю, где подземелье, говорят, что под каким-то домом. Я всё это Геннадию рассказывала, вы у него спросите, он наверное, уже что-то узнал…

Ну, да, как же — спросите. Если бы ещё найти того Геннадия! Валерия не узнала таинственного «милиционера» ни в Светленко, ни в Додике, ни в Батоне. Казалось, что этот Геннадий просто прилетел из космоса. А как же — настоящий уфонавт — и с четвертого этажа спрыгнул и бандитов всех уложил баиньки, и бегает, как Соник Икс, и исчезает, как Фантомас… А тем временем бельё в кастрюле булькало в воде, парило, издавая химический запах отбеливателя. Что-то отбеливатель как-то уже очень распахся, прямо на всю кухню. И вдруг из сеней прибежала хозяйка с визгом:

— Лера! Бельё-оо! — она спринтером подлетела к кастрюле, схватила щипцы и подцепила ими простыню. Она была белая, но на белом красовалась чёрное прогоревшее пятно. Оказывается, пока Валерия рассказывала про тайны «Королей ночного Донецка», вода в кастрюле вся испарилась, а простыня прижарилась ко дну кастрюли. Хорошо ещё, что не загорелась!

Валерия тоже перепугалась, глядя на эту дымящуюся простыню.

— Мам… — пискнула она.

— Горюшко, — протянула хозяйка. — И когда я тебя чему научу? Придётся выкидывать… — а потом она со всех сторон осмотрела непострадавшие части простыни и бросила: — Всё равно она уже посерела — вываривай, не вываривай!

— Мяу! — подтвердила кошка. Она сидела, окружив себя пушистым серым хвостом, и осмысленными человечьими глазами взирала на хозяйку, как она размахивает перед собой белым флагом-простынёй.

Пётр Иванович позвонил от Ершовых в автосервис и вызвал эвакуатор, чтобы спас затонувшую в грязи служебную «Самару». А Сидоров пошёл на риск и обман. Он сказал, Ершовым, что если к ним придёт человек по фамилии Зайцев и представится следователем прокуратуры, то они не должны рассказывать ему правду, а поскорее выпроводить, потому что он «оборотень в погонах».

Глава 92. Страшная месть

Чеснок согласился отстегнуть американцу Альфреду Мэлмэну три тысячи евро за то, что тот поможет спихнуть с его криминально-делового пути того, кто называет себя Тенью. Американец сделал бомбу в экранированном корпусе и сегодня понесёт её в «Росси — Ойл». Чеснок был дома. Он посмотрел на антикварные часы, которые он купил с аукциона и увидел, что всего четыре часа утра. Чеснок не мог больше спать — сегодня для ненавистной «Росси — Ойл» наступает «час икс». Осталось только договориться с Кашалотом, о том, когда он вызовет на стрелку Тень.

Рабочие, которые делали ремонт в офисе «Росси — Ойл» начинали работу в семь часов утра. В полседьмого к зданию компании подобрался незаметный неновый «Фольксваген». Машина не заезжала на парковку, а проехала чуть дальше и притормозила в тихом непроходном дворе. Из «Фольксвагена» пока никто не выходил. Альфред Мэлмэн, переодетый в рабочую робу ждал. Подсунуть бомбу в здание «Росси — Ойл» он решил сам, никого не нанимая, чтобы не создавать лишних свидетелей. Альфред Мэлмэн покинул машину только в без четверти семь и обыкновенной мужицкой походкой зашагал к зданию «Росси — Ойл». В руках он держал чемоданчик для инструментов и походил на простого рабочего, который просто идёт на работу. Но в чемоданчике Альфреда Мэлмэна не было не одного инструмента — там покоилась специальная бомба. Альфред Мэлмэн смешался с другими рабочими и слился с их массой. Вместе с ними зашёл в здание «Росси — Ойл». Да, в вестибюле сидел охранник, но он привык, что каждое утро приходят рабочие и начинают здесь всё терзать, и поэтому — просто разгадывал кроссворд в журнале «Ярмарка кроссвордов». Сразу же вестибюль наполнился шумом и гамом — рабочие начинали работу. Мэлмэн шмыгнул в тот угол, где была «слепая зона» камеры слежения и как бы невзначай поставил туда свой чемоданчик с бомбой. А потом — схватил рулетку и принялся измерять длину стены вместе с другим, настоящим рабочим. Он немножко поработает, чтобы не привлекать к себе внимание — а как наступит обеденный перерыв — «выскочит в магазин за пирожком», нажмёт на красную кнопку и — исчезнет.

Кашалот сидел, подавленный и угрюмый. На полу под его ногами валялись какие-то осколки. Похоже, Тени мало его «Луча» и «Триеста». Только что по электронной почте пришло наглое до ехидства сообщение:

«Как здоровье, Кашалот? Я знаю, чем ты олухов кормишь в своих гадюшниках. Просрочкой и отходами. У вас в пойле — напитками не назовёшь — микробов больше, чем в унитазе, а одноразовую посуду моют и опять подают на стол. Объедки собирают с тарелок и готовят снова. Если котлета упала на пол — её подбирают и несут клиентам. И, накормив бедняжек этим ядом, вы ещё и обсчитываете их. Это ли — НАША кухня?! Подумай о продаже ресторанов. Все видеозаписи из твоих забегаловок имеются, химический анализ жрачки и пойла проведён и запротоколирован. В случае отказа всё появится в СМИ. Вопросы есть? Тень».

Кашалот взвыл, как дикий волк, когда прочитал сие послание. Он сразу же наклацал и отправил очень некорректный, преисполненный бранных слов и угроз, свирепый ответ. Буквально, через минуту Тень, не смущаясь, написал: «Вопросов нет. Когда сделка?». Кашалот со злости так трахнул по бедному своему ноутбуку, что смахнул его со стола, как букашку. Ноутбук брякнулся на пол и нашёл там свою кончину.

— Муравьед, — сказал Кашалот своему киллеру. — Чтобы сегодня же этот козёл зажмурился! А не то я зажмурю тебя!!!

Грегору Филлипсу пришлось опять вернуться на работу к Кашалоту. Перечитав стащенные из-под носа горничной Эммочки документы, он понял, что это далеко не все бумаги с базы «Наташенька» и того, что он сейчас имеет, катастрофически не хватает для того, чтобы разыскать эту секретную базу. Выслушав лживые объяснения Грегора Филлипса, Кашалот поверил и сделал только то, что выгнал Эммочку на улицу и пригрозил, что зажмурит, если она не уберётся из города. Кашалот не очень его ругал — он был рад тому, что Муравьед возвратился и согласился работать за ту плату, которую он ему предложил. Для того, чтобы нанять кого-нибудь другого, у Георгия Семёнова просто не хватало денег — он был на грани абсолютного банкротства.

Муравьед промямлил, что это очень трудное дело, и зажмурить Тень «сегодня же» он не сможет, что нужно начинать какую-то долгоиграющую слежку…

— Да кому нужна твоя слежка?! — закипел и забурлил кипятком Кашалот, щёлкнув челюстями на пятящегося Муравьеда. — Мне нужно немедленно…

И тут Георгий Семенов вспомнил свой недавний разговор с Чесноком. Чеснок предлагал назначить Тени стрелку в укромном местечке и там его просто по бандитски грохнуть в стиле «лихих девяностых». Ждать, тянуть время и выдумывать некие хитрости Кашалот не мог — у него на это не хватало ни времени, ни денег. И поэтому он решился на отчаянный шаг — поймать Тень на самого себя.

Кашалот пригласит его на стрелку туда, где точно не будет свидетелей. А потом появится Муравьед и тихо пристрелит Тень.

— Только в меня не запуляй! — предупредил он Грегора Филлипса. — А то морду набью.

Кашалот распаковал другой ноутбук: у него их много было, потому что он часто их ломал.

«Я согласен, я продам вам сеть „Наша кухня“. Встретимся сегодня в шесть вечера в ресторане „Дубок“. Кашалот» — такое письмо написал Кашалот своему врагу.

Ответ пришёл незамедлительно: «Вопросов нет» — написал Тень. Как считал Кашалот — этот голубчик подписал себе смертный приговор.

Едва Тень ответил на его согласие, Кашалот схватил мобильный телефон и позвонил Чесноку.

Чеснок сидел в офисе Сумчатого и дожидался, когда в здании «Росси — Ойл» рванёт бомба Альфреда Мэлмэна. В ожидании Родион Робертович нервно мусолил настольный отрывной календарь. Он уже семь листов замусолил и оторвал, швырнув на пол. Теперь пострадавший календарь дезинформировал всех, показывая на неделю вперёд. Когда зазвонил его телефон, он подумал, что звонит Мэлмэн и ответил вот так:

— Ну, что?? — Чеснок не сказал, не спросил, а выдохнул вопрос в телефонную трубку, оглушив Кашалота на правое ухо.

— Чеснок, — сказал Кашалот, поднеся трубку к здоровому левому уху и потирая правое, в котором теперь звенели соборные колокола. — Я заставил Тень выползти на стрелку. Он придёт в «Дубок» сегодня в шесть вечера.

— А, это ты… — разочарованно протянул Чеснок, услышав на том конце не Мэлмэна, а всего лишь нищающего банкрота-Кашалота.

— Ты понял, что я тебе сказал? — не унимался Кашалот, услышав, что Чеснок абсолютно не обрадовался его звонку, а только что-то там мычит.

— А что ты сказал? — раздражённо фыркнул Чеснок. — Давай быстрее, Кашалот, я жду важного звонка!

— Ты — жираф, а не Чеснок! — рассердился Кашалот. — Я сказал, что мне удалось выковырять Тень на стрелку. Он сегодня в «Дубок» припрётся, а там его мой «жук» и зажмурит, усекаешь, Родиоша, или снова не врубон?!

Наконец-то Чеснок вылез из «собственного пупка» и внял словам Кашалота.

— Усекаю! — обрадовался он. — Чего же ты сразу не сказал-то?! Мэлмэн бомбу в «Росси — Ойл» уже подсунул. А если ты Тень зажмуришь — они там сдрейфят и сразу же нам всё назад отдадут, чтобы мы их больше не трогали! Молодец!

— Наконец-то дошло! — пробормотал Кашалот и повесил трубку.

Глава 93. И страшный прокол

«Превратившись» в рабочего, Альфред Мэлмэн вынужден был работать. Сначала его заставили вбивать какие-то огромные гвозди в стену вестибюля, потом обязали штукатурить потолок на втором этаже в коридоре, а затем — вынудили клеить плитку на пол в конференц-зале. Она работал, словно какой-то рабочий вол, выполняя все эти задания, испачкался весь и устал не на шутку. Завозившись с этой плиткой на полу, он и не увидел, как в вестибюль со второго этажа спустился американец Мартин Мильтон и пошёл прямо в тот угол, где стоял чемоданчик с бомбой. Окинув скептическим и недоверчивым взглядом пустой серый угол, Мильтон развернул толстый журнал «Архитектура и строительство», который до этого держал в руках свёрнутым в трубку, поглазел на его глянцевые страницы и изрёк:

— Вместо этой стены необходимо установить аквариум по этому проекту, — он показал бригадиру рабочих и новому дизайнеру интерьеров разворот, где изображался огромных размеров стеклянный аквариум, занимающий всю стену в комнате на фотографии. — Вопросы есть?

Дизайнер интерьеров заспорил с бригадиром рабочих, а потом вынес вердикт:

— Прошу прощения, господин Мильтон, но это весьма проблематично. Стена…

— Вопросов нет! — отменил вердикт дизайнера Мартин Мильтон и вынес новый, свой вердикт: — Приступайте!

Делать было нечего, пришлось приступать, иначе вредный иностранный директор мог просто взять и уволить. Стена была разрушена, и чемоданчик Альфреда Мэлмэна случайно угодил в кучу строительного мусора, предназначенного для того, чтобы его вынесли на свалку. Мусор погрузили на носилки и вынесли на свалку незамедлительно, потому что Мартин Мильтон не терпел никакого мусора и распорядился все отходы незамедлительно выносить и отправлять на свалку.

Альфред Мэлмэн едва дождался обеденного перерыва. Покрытый цементной пылью и потом, он «выскочил за пирожком» и поскакал к себе в «Фольксваген». Забившись за руль и перепачкав цементной пылью сиденье, он поспешил убраться подальше от этой жуткой, каторжной работы, которую он должен был делать, скрываясь под маской рабочего. Мэлмэн поехал напрямик, мимо домов, а потом — через небольшой замусоренный пустырь, превращённый «Росси — Ойл» в свалку строительных отходов. Поравнявшись с этой масштабной и пёстрой свалкой, автомобиль Альфреда Мэлмэна сбавил ход и завернул за большую груду битого кирпича. Мэлмэн заглушил мотор и выглянул в окно. Отсюда он видел два верхних этажа здания корпорации «Росси — Ойл». Два нижних этажа скрывали деревья. Убедившись, что вокруг нет ни души — только одна беспородная собака присоседилась у чёрного пакета с некими обрезками — Мэлмэн вытащил из бардачка тонкое чёрное устройство с одной кнопкой — пульт от бомбы. Всё, сейчас он подпортит настроение наглым захватчикам, которые «тырят» чужой бизнес! Большой палец Альфреда Мэлмэна с силой вдавил красную кнопку.

Взрыв прогремел неожиданно сильно и… в метре от «Фольксвагена» взрывателя. Груда битого кирпича взлетела на воздух, плюясь кирпичными осколками и огнём. Осколки застучали по машине, разбивая стёкла, огонь перекинулся на капот и съедал краску. Опешивший, оглушённый Мэлмэн сделал скачок, высадив дверцу, упал и покатился по каменистой земле, закрывая руками лысую башку.

«Фольксваген» полыхал, а Альфред Мэлмэн, не понимая, что это такое произошло, отползал от него подальше, зная о полном бензобаке. Не дожидаясь, пока бензин взорвётся, он вскочил на ноги и припустил прочь бегом.

Чеснок ждал-ждал, когда же Мэлмэн позвонит и скажет, что их «подарок» «развеселил» американцев, но дождаться не смог. Схватив двумя руками мобильный телефон, он кое-как, ошибаясь и сбрасывая, набрал номер и придвинул трубку к уху в ожидании ответа.

— Зараз, нажаль, відсутній зв’язок з вашим абонентом, зателефонуйте, будь ласка, пізніше! — отчитался за Мэлмэна женский голос оператора.

— Что за чёрт?! — зашипел Чеснок и швырнул мобильник в мусорную корзину, не зная, что телефон Мэлмэна взорвался вместе с его машиной.

Глава 94. Движение вперед

Сабина Леопольдовна до сих пор жила в квартире Петра Ивановича. К себе домой она возвращаться боялась: а вдруг муж снова кому-нибудь её продаст? Или те бандиты за ней вернутся? Сабина Леопольдовна практически не выходила на улицу — тоже боялась. Пётр Иванович не знал уже, что с ней делать. Хорошо ещё, что квартира двухкомнатная — он может спать на диване. У Сабины Леопольдовны было хобби — выпечка. Всё свободное время, а у неё теперь всё время было свободным, Сабина Леопольдовна посвящала именно этому занятию, заваливая буфет и холодильник Серёгина пирожками, печеньем, тортами, пирожными и булочками. Печка выключалась только на ночь — но пару раз случалось и так, что Сабина Леопольдовна пекла и ночью. На кухне у Петра Ивановича было жарко и душно, словно в кокой-то кочегарке, а духовка напоминала паровозный котёл — до такой степени она была раскалена, что не успевала и остыть. Серёгин в этом месяце заплатил за газ в два раза больше, чем в предыдущем. А сколько маргарина надо на её «творчество»?! Услышав любой намёк на то, что пора перебираться домой, Сабина Леопольдовна пугалась и пищала, что:

— Мой муж, он уже отпетый… отпитый алкаш. За бутылку он готов продать всё и жену, и мать родную, и родных детей. Не хочу я снова к нечисти этой да к мазурикам в шахту… Погубит меня ирод непутёвый!

Однажды Серёгин позвонил домой к Сабине Леопольдовне — хотел поговорить с её мужем. Трубку никто не снял — Пётр Иванович слышал только монотонные, скучные и однообразные гудки. Гу-гу-гу… — неизменно «отвечала» пустота в квартире Сабины Леопольдовны. Серёгину даже как-то жутко сделалось от этой гудящей пустоты. Но, возможно, что ничего жуткого и нет — просто её муж вышел за чем-то из дома: устроился на работу например, надо же на что-то жить?!

Когда Серёгин собирался утром на работу — Сабина Леопольдовна внезапно материализовалась перед ним, покинув на кухне дрожжевое тесто, и стала слёзно умолять:

— Пётр Иванович, заклинаю, не уходите из квартиры…

— Это ещё почему? — изумился Серёгин, застыв на одной ножке и с ботинком у руке.

Сабина Леопольдовна сделала такое жалостливое лицо, словно потеряла всю зарплату на базаре.

— А я как ночью спала — так в окно кто-то стукнул — бух! — я, прямо, проснулась. Это они, мазурики, меня ищут…

Серёгин прекрасно знал, что перед окном спальни у него растёт не в меру раскидистый каштан, и его ветки иногда задевают стекло. ЖЭК спиливает их постоянно, но дерево всё разрастается и разрастается.

— Это ветка была, — прагматично пояснил Пётр Иванович, надвинув ботинок на носок. — Там дерево перед окном — завтра отпиливать ему будут лишние ветки, оно и стукнуло. Нету никаких мазуриков, Сабина Леопольдовна.

Но Сабина Леопольдовна продолжала не пускать Серёгина на работу.

— Телефон среди ночи зазвонил, — причитала она. — Я трубку сняла, а там: «Ууууууу!» — и всё. Нечисть мне звонит, о смерти воет. Убьют…

— Плохое соединение, — буркнул Серёгин, надевая куртку — Вот и вся «нечисть»! Не бойтесь, Сабина Леопольдовна, здесь вас никакая нечисть не тронет.

Кажется, у неё там что-то уже подгорает… какие-то подозрительные флюиды вылетают из кухни… К счастью Серёгина Сабина Леопольдовна обратила на них внимание и побежала спасать свои пирожные от пригорания. Воспользовавшись этим, Серёгин выскользнул из дома.

Пётр Иванович созвал совещание. В его кабинете вокруг стола расположились Сидоров, Муравьёв, Усачёв и Казаченко. А на столе лежали бумаги: результаты экспертизы зубов Ярослава Семенова и разводного ключа погибшего в катакомбах сантехника, протокол вчерашней беседы с Валерией Ершовой и фоторобот Альфреда Мэлмэна.

— Я считаю, — говорил Пётр Иванович, — что в первую очередь нам нужно поймать Светленко, и — параллельно с этим — разыскивать «Геннадия» Ершовой.

Ершова должна была подъехать сегодня к ним, в райотдел и помочь составить фоторобот таинственного Геннадия.

— Чеснока тоже можно взять, — предложил Муравьёв. — Одного того, что он сжёг квартиру Ершовой достаточно, чтобы упрятать его.

— Рано пока хватать Чеснока, — возразил Серёгин. — Он ещё не навёл нас на Кашалота. А сейчас мы сделаем вот что — выпустим Батона и заставим его связаться со Светленко. Пускай наш «Гарри Поттер» выманит его из логова — тогда мы сможем его накрыть.

Казаченко притащил из изолятора Батона. Батон был грустен и угрюм. Он сидел, глядя в пол и рюмсал, что бедная его жена «останется вдовой при живом муже».

— Не бойся, Батон, не останется, — заверил Серёгин. — Если поможешь следствию, тебе, может быть, условно дадут.

— То есть, выпустят? — произнёс Батон и взглянул на Петра Ивановича полными надежды большими глазами.

— Можно и так сказать, — кивнул Серёгин, складывая валяющиеся в беспорядке бумаги в аккуратную стопку. — Выпустят.

— А что я должен сделать? — казалось, Батон согласен проявить отвагу матроса Железняка и прыгнуть на любую амбразуру, лишь бы его не сажали, и «бедная жена» не приходила на позорный суд.

Пётр Иванович объяснил Батону его задачу. Батон задумался и стал похож на Софокла, или на Эммануила Канта — до того интеллектуальное лицо имел этот рецидивист и закоренелый картёжник.

— Это — как Штирлиц, что ли? — изрёк он, закончив скрипеть мозгом. — Значит, я, как бы, на «папашу Мюллера» работаю, а сам — на вас?

— Ну, в общем, да, — согласился Пётр Иванович. — Ты должен будешь дозвониться до своего Коли и договориться о встрече, а потом — сообщить мне.

— Я-а попытаюсь… — протянул Батон. — Бежать не буду, — заверил он после паузы. — Мне семья дороже нар.

— Вот и хорошо, — одобрил Серёгин. — Приступаешь сейчас же.

А потом Пётр Иванович, взяв с собою Сидорова, отправился на квартиру Сабины Леопольдовны. Очень уж Серёгин хотел поговорить с её мужем и добиться от него, кому он сдал жену — наверняка, похитителям Синицына.

Первое, что бросилось в глаза ещё на улице — это то, что окно в нужной квартире до сих пор оставалось выбитым — как Светленко разбил его, когда бежал — так никто стекло и не заменил.

— Странно, — пожал плечами Серёгин.

Но они с Сидоровым, всё же, поднялись на второй этаж и… Дверь до сих пор оставалась сломанной и валялась в прихожей кучкой досок. Квартира была абсолютно пуста. Сидоров хотел сделать шаг и переступить порог, но Пётр Иванович его остановил и присел на корточки.

— Смотри, — сказал он, показав на коричневый пол прихожей.

— А? — удивился Сидоров и тоже присел.

— Пыль собралась ровным слоем, — объяснил Серёгин. — Значит, сюда не заходят. Муж Сабины Леопольдовны не возвращается домой уже достаточно давно.

— У друзей, наверное, завис, — пробормотал Сидоров, разглядывая эту сломанную дверь и пыльный пол. — А может… Всё равно они свою пещеру закопали. Спускать теперь некуда.

Пётр Иванович постучался в соседние квартиры. Двери в них были такие же плохие, как и в этой. Скорее всего, соседи такие же пьяницы, как и муж Сабины Леопольдовны. В двух квартирах висела ватная тишина, словно там все вымерли ещё в эпоху динозавров, а из третьей выпростался худой мужичок в какой-то непомерно огромной жёлтой футболке с надписью «Sun kid». Почесав щетинистый подбородок, он ответил на вопрос Серёгина так:

— Лёха? Так вин як с окошка скакал, так и не явилси… С бомжём Васей наверное, торчит.

— А где живёт этот бомж Вася? — поинтересовался Серёгин.

— «Мой адрес — не дом и не улица, мой адрес — планета Земля»! — пьяно и бухтяще пропел сосед и добавил: — Всюду.

Понятное дело, раз бомж — значит и живёт «всюду». Квартира Сабины Леопольдовны пока не пригодна для жилья, а значит, она продолжит жить у Петра Ивановича, пугаться каштана в спальне и раскочегаривать плиту на кухне.

Сидоров считал, что разыскивать бомжа Васю бесполезно — где там его найдёшь? Но Пётр Иванович всё-таки, решил искать. Первым делом они с Сидоровым отправились в опорный пункт к участковому. Опорный пункт «поселили» на первом этаже девятиэтажного дома. Снаружи он выглядел так: металлическая дверь неопределённого сизого цвета, к которой ведёт невысокая лестничка из восьми металлических ступенек — тоже неопределённого сизого цвета. Рядом с дверью к серой стене дома привинтили табличку — тоже сизую — а на ней белыми буквами сообщалось: «Опорный пункт милиции № 23».

— Приехали, — сказал Серёгин, довольный тем, что опорный пункт он нашёл быстрее, нежели жилище Ершовых в Александровке, и вылез из кабины под нетёплое осеннее солнышко.

Сидоров вышел из служебной «Самары» в след за Петром Ивановичем и так же, за ним, поднялся на высоту восьми ступенек к сизой металлической двери. Пётр Иванович взялся за ручку двери, собираясь открыть её, как дверь распахнулась сама собой, и оттуда выскочила некая дородная пожилая дама в балахонистом, мешковатом платье, цвета «вырви глаз». Серёгин едва успел отпрыгнуть назад, иначе был бы стёрт и размазан по земле тяжестью двери и дамы. Испуская слово «Ох!», дама усеменила во двор, шаркая по лужам растоптанными галошами. Огорошенный её появлением Пётр Иванович медленно подполз к болтающейся на петлях открытой двери и осторожно заглянул за неё, опасаясь новых сюрпризов. Из-за его спины выглядывал не менее огорошенный Сидоров. Не заметив опасности, Серёгин решился на первый шаг и переступил порог. Сидоров немного потоптался на металлической площадочке перед дверью, но, увидев, что Пётр Иванович углубился в темноватый и сырой коридор, поспешил сделать то же самое. Оказалось, что пожилая дама, выскочившая из опорного пункта, была там далеко не одна. Все стулья вдоль стены коридора заполняли разногабаритные и разноцветные старушки, которые галдели, словно на птичьем базаре, и даже замахивались друг на дружку посошками и котомками. А иногда — пытались без очереди ворваться в кабинет, крайний слева.

— Штурмуют, — заметил Сидоров, наблюдая, как пышнотелая и высокая мадам, отпихнув парнишку с повязкой дружинника на рукаве куртки, рывком устранила со своего пути серую дверь и проникла в тот самый кабинет.

— Что-то у них уже случилось, — констатировал Пётр Иванович, слыша, как она там орёт писклявым голоском:

— Та, до каких пор это будет продолжаться?!

— Кажется, мы не вовремя пришли, — заметил Сидоров, когда у того же кабинета плотной толпой сгрудились остальные старушки и разгалделись так, что могли заглушить старт ракеты, где громкость звука 190 децибел.

Пётр Иванович пошёл на прорыв. Вытащив из кармана своё удостоверение, он вклинился в эту шумную ораву, внеся в её ряды существенное замешательство. Крики становились всё тише, и, наконец, смолкли. Старушки очистили пространство перед дверью в кабинет участкового, заняли стулья, взяли на колени котомки и придвинули поближе посошки, чтобы не выпирали в проход. Когда Пётр Иванович «рассёк» агрессивную толпу и добрался, наконец, до нужного кабинета — вслед за ним «в струе» двинулся и Сидоров.

Участкового нашли взъерошенным. Он ёрзал, сидя за своим неновым столом и, нервничая, размашисто и коряво выписывал на листке принтерной бумаги некий текст. Едва узрев Серёгина, он устало поднял унылое лицо, выкруглил глазки и простонал:

— И у вас черти?

— Что? — удивился Пётр Иванович и тоже, в свою очередь выкруглил глазки.

— Они ко мне с самого утра выстроились и жалуются, что у них по ночам черти в домах возникают, — плакался участковый, калякая на своём листке ужасные каракули и перечёркивая написанный текст. — И вчера, и позавчера, и… С того момента, как обвалилась штольня — никак не успокою…

Едва услышав слово «штольня», Серёгин встрепенулся. Встрепенулся и Сидоров, который до этого топтался у двери и разглядывал постер группы «Любе» на стенке, рядом с коричневым стареньким шкафом.

— Вы сказали: «Штольня?!» — шумно выкрикнул Сидоров и подбежал к столу участкового, заставив его испугаться и чиркнуть через весь свой текст жирную прямую линию.

Пётр Иванович шикнул на несдержанного сержанта, а потом объяснил изумлённому участковому, кто они такие и назвал цель визита.

— А, — облегчённо выдохнул участковый, скомкав испорченную бумагу и достав новую. — Как только штольня в шахте Кона обвалилась, так все с улицы Грабовского приходят и талдычат, что у них в домах какие-то черти возникают. Я уже не знаю, что с ними делать… Только что одна ворвалась и начала костылём по столу стучать…

— Фью-ить! — присвистнул Сидоров, разглядев отчётливые вмятины на столешнице.

— А бомжи, — продолжал участковый, переписывая всё, что написал на испорченной бумаге в чистую. — Они в каждом подвале торчат. И почти все они — Васи, хотя по паспорту и не Васи никакие — им так удобно, Васями быть. Хотя, можно в заброшенный дом сходить, — участковый снова что-то напортачил в своих записях и теперь осторожненько срезал ошибку бритвочкой. — Они там себе тюленью лёжку организовали. Сколько раз уже вышибали и заколачивали, нет, всё равно, возвращаются…

У участкового была очень гуманная фамилия — Мирный. И выглядел он тоже гуманно — невысокого роста и нетолстый — не то, что здоровяк Подклюймуха. Он оставил свои записи в кабинете и поехал вместе с Петром Ивановичем и Сидоровым в заброшенный дом. Старушки на стульях у стены недовольно роптали, когда он проходил через их «строй», но Мирный им гуманно соврал:

— Мы едем осматривать штольню и выгонять чертей.

Заброшенный дом присоседился около самой шахты имени Кона. Вернее — через дорогу от неё, напротив забора, которым шахта была обнесена. Выглядел он, как и все заброшенные дома — ободранный, выщербленный временем и непогодой двухэтажный домишко с грубо заколоченными окнами и чёрными, замшелыми подтёками под дырявой крышей.

Оказавшись у логова бомжей, Мирный спрятал гуманизм подальше и занялся работой. Сначала он громогласно забухал в зелёную облезлую дверь, а потом — распахнул её и ворвался внутрь. Потревоженные бомжи недовольно бухтели, поднимаясь с вонючих драных тулупов — другой мебели тут не водилось.

— У, гражданин начальник… — вырвался из темноты дрожащий, перепуганный взвизг, и бухтение тут же прекратилось, водворив под прохудившуюся крышу развалюхи гробовую тишину.

— Фу… — Сидоров заткнул нос и дышал ртом.

Пётр Иванович тоже решил дышать ртом: витающие в этом воздухе ароматы бедности просто сводили с ума и лишали сознания.

Тут, во чреве покинутого строения, было сумрачно, словно в склепе, и поэтому Мирный выхватил фонарик и включил его, явив из темноты колоритного бомжару — заскорузлого такого, всего в бородище и в грязи. Освещенный, он барахтался на тряпках, как выловленный тритон, и одичало мычал.

— А ну, Грибок, колись, где Вася?! — напёр на бомжару Мирный, направив фонарик прямо в его оглупевшую физиономию, «украшенную» громадным фингалом.

— Бэээ, — заблеял Грибок, закрывая пропитые глазки чёрной от грязюки горилльей ладонью.

— Давай, давай, рассказывай! — поторопил его Мирный, пихнув ботинком в бок.

— На рыбалку умотылял, мутантов ловить! — выдохнул вместе с перегаром Грибок, отползая в темноту от фонаря участкового. — Жрать ему нечего, да и никому из нас — жрать нечего, вот и жрём мутантов. А сегодня его очередь мутантов ловить! И — если мало наловит — мы ему всей бражкой навешаем «медалей» в глаз и в рыло, и по уху впаяем, и буцать будем булками в печень, и накостыляем по почкам … Я дрын возьму, а Куздря́ — камень!.. Грызло начистим так, чо хлебало не раззявит, чо зенки не размылит…

— Цыц! — остановил разговорившегося Грибка Мирный, не давая ему уползти в темноту. — На каком берегу сидит?

— На «нижнее-еем»! — взвыл бомж, словно шакал, которому отдавили хвост.

Грибок, отползая от слепящего луча яркого фонарика участкового, забился в угол и скукожился там, влипнув в сырую, почерневшую стенку. Тут, в углу, он был в ловушке — Мирный прочно захватил бомжа в круг света и теперь допрашивал с пристрастием о «чертях», которые возникают в домах добропорядочных граждан. Пётр Иванович и Сидоров просто молчали, стоя поближе к забитому гнилыми досками окошку, откуда сочился спасительный свежий воздух. А обложенный Грибок завывал, что ничего не знает ни про каких чертей и мотал руками, словно перевёрнутый жучок мотает лапками.

— Э-э, гражданин начальник, — выплыл из сумерек ещё один голос, хрипатый такой, похожий на женский.

Мирный моментально среагировал, снял осаду с Грибка и направил фонарик куда-то влево, обнаружив там некое существо в серой рубахе, с торчащими пегими космами и с рыбьими глазами.

— А ну, Куздря, выкладывай, что там у тебя! — строго потребовал от существа Мирный, а по его виду было понятно, что он сам хочет отсюда поскорее убраться.

— Э-э, гражданин начальник, — провыло существо по имени Куздря, пытаясь сделать самокрутку из куска газеты и нескольких подмокших окурков. — Зямыч вчерася пропал. Он к шахте за чем-то ходил, и всё — с концами. Черти твои схавали… Мы тут все на рогах стоим — авось и нас схавают? Чи учудят чегось — все кверх копытами попереворачиваемся?

Глава 95. «Мутант» Вася и «черти» из штольни

Закончив трясти бомжей, Мирный повёл Петра Ивановича и Сидорова к небольшому и загрязнённому водоёмчику, что плескался позади закрытой шахты, за железной дорогой, и пестрел на солнышке бензиновой плёнкой. По берегам живописно раскинулись… пустые бутылки — стеклянные и пластиковые; разнообразные обёртки — от всего на свете: от мороженого и игрушечного китайского робота «Exterminator» до коробок от компьютера. У самой воды чинно возлежали автомобильные покрышки, а чуть поодаль — покоился наполовину в воде трёхногий пластиковый стул вульгарного красного цвета. Вот здесь-то и рыбачили местные «человеки без адреса», а выловленную рыбу величали «мутантами».

Над ядовитой водой, каркая, носились вороны — «донецкие чайки» — а под неказистой ивой расположился неказистый человечек с неказистой самодельной удочкой в правой руке.

— Вот он, — Мирный показал рукой на рыбака. — Ловит.

Когда к нему подошли целых три «гражданина начальника», Вася стушевался и выронил удочку. Она упала в водоёмчик, а в это время клюнул «мутант» и утащил Васину удочку под мутную воду.

— Ээээ!! — заревел Вася, не успев схватить руками украденную удочку, и плюхнувшись животом и носом на раскисший грязный берег.

— Уууу!! — разочарованно протянул Вася, поднявшись, глядя вниз, на свои древние рваные кеды.

— Послушай, Вася, — обратился к бомжу Мирный, не дав ему сбежать и усадив железной рукой на торчавший неподалёку пень.

— Аааа? — откликнулся пойманный Вася, глазея на собравшихся вокруг себя детскими голубенькими глазками.

«Интересно, он согласные буквы знает?!» — подумал про себя Сидоров, услышав, каким образом общается с окружающими бомж Вася. А Мирный подошёл к «ловцу мутантов» вплотную и вопрошал:

— Ты знаешь такого Алексея Алексеевича Кубарева? — так звали мужа надоевшей Петру Ивановичу Сабины Леопольдовны.

— Это вам Грибок выбазарил, шо я мутантов подсекаю?! — пьяно изрёк Вася, показав, сколько букв он знает кроме «Э», «У», и «А». — Ну, я ему, кажись, развалю лобешник… Репу расшибу, тыкву разнесу, мухомору! — заревел он, стиснув испачканные кулаки, поднявшись с пня, чтобы идти колотить Грибка.

— Ты мне тут не реви, а то упрячу за ограбление пятого дома по улице Радужной! — свирепо пригрозил Васе участковый, и снова усадил агрессора на пень. — Знаешь Алексея Алексеевича Кубарева, или нет?

Похоже, что Вася испугался. Он сразу же утопил свою наглость в мутной водичке безымянного водоёмчика, умыв ею небритое лицо, и признался:

— Знаю, в собутыльниках.

— А где он сейчас, знаешь? — осведомился Мирный, нависая над съёжившимся под угрозой срока за чужой «глухарь» Васей.

— Я его с Шубиным познакомил, — пробухтел Вася. — Он его и свистнул.

«Похитили! — догадался про себя Сидоров. — Этот „мутант“ Вася связан со Светленко и его бандой похитителей! Уж не Светленко ли этот „Шубин“?!».

— Имя, адрес Шубина давай! — требовал в это время Мирный, тряся Васю за плечо.

— Нет у него имени, — нехотя буркнул Вася. — А живёт он в штольне. По крайней мере, жил, пока её не засыпало!

Сидоров подбежал к Васе бегом, едва не поскользнувшись на грязюке и не рухнув в воду. Пётр Иванович тоже подбежал и сразу же обратился к Васе:

— А ну-ка, поподробнее, кто это у тебя в штольне проживает?

Вася поведал некий фантастический рассказ, что в штольне, якобы, жил «один чувак», у которого имени нет, но ему дали кличку Шубин — окрестили, как шахтного призрака. Иногда Шубин приходил из штольни и «давил бутылку» вместе с бомжами. Бутылку Шубин приносил сам, за что и прослыл у бомжей благодетелем. Однажды он подошёл к Васе, притащив с собой целую тысячу гривен, и потребовал отдать ему жену Кубарева Сабину Леопольдовну. Половину суммы Вася отстегнул Кубареву, а Кубарев за пятьсот гривен продал свою жену Шубину. Но потом Шубин принёс две тысячи гривен и потребовал самого Кубарева. И Вася заманил собутыльника на территорию шахты под предлогом «задавим на троих с одним корешем?». «Корешем» оказался Шубин. У Шубина было с собой целых три квадратных бутылки «Старки Патриаршей» и одна — овальная, с белым червячком на синей этикетке — «Мягкова». После первой бутылки — «Мягкова» — Вася незаметно удалился, оставив Кубарева наедине с Шубиным глушить «Старку». И всё, больше он ничего не знает.

Васю под конвоем сопроводили к штольне, чтобы он показал, где именно они тогда пили с таинственным «Шубиным». Вася показал — это было около входа в заваленную пещеру, и сейчас там лежала солидная масса земли.

— Да уж, негусто, — пробурчал Пётр Иванович, глядя на наваленный перед ним «террикон». — Эксперты тут уже ничего не установят. Придётся, наверное, и этого голубца на базу, к Карандашу тащить — пускай фоторобот составляют «Шубина» этого.

Глава 96. Движение назад

Вернувшись в райотдел, Пётр Иванович и Сидоров привезли с собою бомжа Васю и Мирного. Участковый был нужен для того, чтобы опознал по фотороботу таинственного Шубина и сказал, появлялся ли он у него на участке. А Карандаш в своей «изостудии» уже вовсю пыхтел над портретом «милиционера Геннадия». Около его стола сидела на стуле Валерия Ершова и… не могла вспомнить, какое у её «Геннадия» было лицо. Она держалась двумя руками за голову и пыжилась, пыжилась… Но образ загадочного «Геннадия» из её памяти полностью улетучился, не оставив ни единого шанса на фоторобот. Карандаш пускал в ход и компьютер, и бумагу с ручкой, делал наброски, показывал их Валерии. Но она никак не могла разобраться, похоже ли нарисованное лицо на лицо её недавнего знакомца, или нет. Карандаш изменял компьютерный портрет и так, и эдак: то пристраивал к нему лупатые «анимешные» глазищи, то свинячьи глазки, двигал носы и уши, то надстраивал шевелюру, то оставлял лысым. Однако Ершова так и не сообразила, получился её «Геннадий», или нет. Даже когда Карандаш надвинул на предполагаемого «Геннадия» шнобель, такой, как был у Гарика, и подрисовал дурацкие «гитлеровские» усики, Ершова сказала:

— Может быть и так…

На столе Карандаша уже прудился пруд замаранных листов, а сам он был достаточно взъерошен. Увидав такое положение вещей, Пётр Иванович предложил Ершовой пока вспомнить получше лицо Геннадия, а на её место посадил бомжа Васю — описывать Шубина. Вася достаточно быстро пояснил Карандашу портретные особенности Шубина, а Карандаш сотворил фоторобот.

— Он! — радостно прогудел Вася. — Вылитый!

Шубин оказался неказист и неопрятен — обычный бомж, как все другие бомжи. Глазки пропитые, щёки небритые, нос немного подвёрнут на сторону — ломали, наверное. Такой может жить хоть в штольне, хоть на свалке, хоть в жерле вулкана — и ничего ему не будет.

— Он вам встречался? — осведомился Серёгин у Мирного.

А Мирный лишь плечами пожал.

— Наших бомжей я практически всех знаю… Но этого, «Шубина», впервые вижу…

Выходит, что Шубин скрывался от милиции. Жил в штольне, к другим бомжам приходил редко… Присмотревшись к фотороботу, Пётр Иванович понял, что сам видит его впервые.

— Саня? — обратился он к Сидорову. Сержант глянул и покачал головой:

— Неа…

И тогда Серёгин решил спросить о Шубине у обитателей изолятора. Сидоров и Казаченко приводили их по очереди. Кинув глазом на предложенный портрет, они отвечали:

Ведёркин:

— Не знаю.

Крекер:

— Не тусовался.

Додик:

— Алкаш. По катакомбам не ползал, у Сумчатого не вертелся. Не знаю, наверное, Кашалотова «наседка».

Уж:

— Да не вешайте вы на меня мокруху, я не убивал этого типа́!!

Утюг:

— Чего вы мне бомжей пихаете?! Я приличный человек!

Сумчатый:

— Крот!

Ответ Сумчатого заинтересовал Серёгина больше других. Пётр Иванович даже достал бланк протокола и отыскал в ящике стола пишущую ручку, отбросив три непишущих.

— Крот? — переспросил он, приготовившись записывать показания.

— Все — кроты, все — кроты, — запыхтел Сумчатый, трясясь, словно медуза. — Все кроты, ехидные, как мымры… Все кроты в ихнем кротовом кротовнике… мерзкий попугай!

— Хватит притворяться! — рассердился Серёгин, начёркав в протоколе. — Вы его знаете, или нет?!

— Крот! — пискнул Сумчатый.

— Всё ясно, — вздохнул Серёгин и скомкал испорченный бланк. — Саня, спрячь этого «крота» с глаз долой…

Сидоров потащил Сумчатого обратно, в изолятор, и из коридора слышались вопли:

— Кроты-ыы! Мымры все, ехидные!! Ехидны кротовые!.. Мерзкий попугай!

Мирный уволок бомжа Васю обратно, на Гладковку — наверное, будут разыскивать там пропавшего Зямыча, да изгонять чертей из частного сектора. Не клеилось только с Валерией Ершовой. Едва она отходила от стола Карандаша и садилась на диванчик для посетителей — в памяти начинали проступать кое-какие черты Геннадия. Но едва она пыталась начать его описывать — всё сразу же улетучивалось, и она не могла назвать ни единой приметы своего знакомого.

— Вот, когда я не говорю о нём — я вспоминаю, каким он был, — жаловалась Ершова Серёгину после очередной неудачной попытки составить фоторобот «Геннадия». — А как только мы начинаем его рисовать — всё забывается, и я не могу ничего сказать…

«Как такое может быть? — удивлялся про себя Серёгин, беседуя с заплаканной Ершовой. — „Когда отхожу — вспоминаю, начинаю описывать — забываю“…». И тут Петру Ивановичу вспомнился Карпец. Так он вёл себя нормально, но едва его начинали спрашивать о пропавшем деле Светленко — он проваливался в некий транс. В тот же миг с высоты небес явилась догадка, стукнув Петра Ивановича по голове. Выборочный гипноз! Такой же, как был у Карпеца, только уровень, пожалуй, повыше, потому что Ершова не впадала в транс и не глупела, а просто забывала. И, если у Ершовой тоже — выборочный гипноз — значит, её Геннадий каким-то образом связан со Светленко и… с Тенью! Они с Сидоровым уже рисовали фоторобот Тени. Получилось, конечно, не «да Винчи», но узнать можно. Серёгин нашёл этот фоторобот в ящике стола и предъявил Валерии со словами:

— Это — Геннадий?

Да, этот тип был больше всех похож на Геннадия. Валерия Ершова узнала в нарисованном лице черты того странного человека, который победил двоих крепышей-киллеров, который прыгнул вместе с ней с четвертого этажа, и который получил из-за неё гайку… Но едва Ершова раскрыла рот, чтобы ответить утвердительно, её рот сам по себе изрёк:

— Нет, я его не знаю.

И при этом Валерия выглядела совершенно спокойной, будто бы она просто — не знает. Хотя по-настоящему она изо всех сил старалась заставить себя сказать правду, или подать хоть какой-нибудь знак о том, что она врёт не по своей воле. Но «не своя» воля оказалась настолько сильна, что Ершова не могла справиться с собственным туловищем, и оно позволяло себе только те движения, которые позволил ему таинственный гипнотизёр.

И только выйдя из милиции на улицу, Валерия Ершова почувствовала, что «не своя» воля сошла на нет, и она может управлять собой. Она хотела броситься к первому встречному, рассказать ему всё, а потом — уговорить его пойти за неё к Серёгину. Она даже подбежала какому-то парню с прямоугольной коробкой, которую тот тащил в жёлтом пакете.

— Извините! — крикнула она, и незнакомый человек остановился, уставившись на Ершову с удивлением.

Но едва Валерия собралась сказать ему всё, что хотела, её язык сам по себе выговорил:

— Извините, я перепутала вас с одним своим знакомым.

Парень с коробкой пожал плечами и двинулся дальше, а Валерия Ершова просто осталась стоять посреди дороги.

Глава 97. Всплытие Кашалота

Кашалот хорошо подготовился к предстоящей смертельной стрелке с Тенью. Сначала он долго стоял перед зеркалом и внушал себе, что не должен подписывать ничего, что будет подсовывать ему Тень. Потом нашёл в ящике своего стола пистолет, почистил его, зарядил и — засунул в карман — для верности, если Муравьед промажет. Вообще, Кашалот пожалел о том, что выгнал Эммочку — без неё его обширный особняк начал потихоньку зарастать серой грязью и аллергенной пылью. У Кашалота даже начался аллергический насморк…

Муравьеда Кашалот взял с собой под маской охранника. Если Тень спросит — он ответит, что боится сам куда-либо выезжать из-за Чеснока. Кашалот приехал в ресторан «Дубок» первым. Его золотые часы показывали, что до шести вечера, до «часа икс» остаётся десять минут. Кашалот сразу же поднялся на второй этаж, в пустынный VIP-зал и уселся там на просторный красный диван, за самый дальний столик. Муравьед взял Кашалотово пальто и отнёс к вешалке. По вечерам в VIP-зале всегда дежурил директор и приветствовал всех VIP-клиентов. Перед Кашалотом он тоже раскланялся, узнав его в лицо, пропел:

— Добрый вечер, Георгий Никанорович!

— Привет, — буркнул Кашалот, потому что в этот момент думал о том, как бы неуклюжий Муравьед не промахнулся в Тень.

Муравьед тихим серым призраком пристроился за спинкой Кашалотового стула. А у Кашалота от волнения не на шутку разбушевался аппетит. Разом почувствовав себя оголодавшим волком, хотя дома сгрыз полкило песочного печенья и закусил его окороком, Кашалот подозвал официанта, выхватил у него меню и заказал сразу шесть наименований блюд. Дожидаясь, пока всё это приготовят, ведь в VIP-зале всегда подают всё с пылу с жару, Кашалот вынимал из кармана и потихоньку трескал прихваченное из дома печенье.

Тень явился точно в тот момент, когда секундная стрелка тикнула на цифре «12» и часы показали ровно шесть вечера. Выглядел он так же, как и тогда, когда Кашалот видел его в «Доме Кофе» — одет во всё чёрное, волосы зачёсаны назад, лицо ничего не выражает. Посмотрев, как Кашалот выгрызает наваленные перед ним пищевые излишества, Тень брезгливо сморщился, но секунду спустя вновь превратился в бесстрастного робота. Директор и перед ним подхалимски залепетал приветствия, а Тень просто свалил с себя пальто, и велел директору унести его и повесить. Не желая навлечь на себя гнев «сильных мира», директор проблеял:

— Разумеется, господин Тень, — и растворился в изысканном полумраке VIP-зала.

Тень не спеша подошёл к столику Кашалота и уселся напротив него. Бросив быстрый взгляд на «призрака»-Муравьеда, он криво ухмыльнулся и осведомился:

— Ваш секретарь?

Кашалот застыл с полной ложкой супа «Минестра».

— Да, — пискнул он, пролив суп на столик. — Секретарь! Вы больше у меня ничего не стырите!

Тень сдержанно промолчал, а потом так же сдержанно произнёс:

— Ну что ж, думаю, господин Семёнов, вы излили эмоции. Теперь пора перейти к делу.

Так же, как и в прошлый раз, в «Доме Кофе», Тень достал из кожаного кейса бумаги и дорогую ручку «Паркер» с золотым пёрышком вместо простого шарикового стержня.

Других посетителей в VIP-зале не было. Тень и Кашалот были здесь вдвоём, если не считать незаметного и молчаливого Муравьеда. Где-то в глубине зала, скрытый полумраком, живой оркестр играл Ференца Листа.

Если Кашалоту меню подавал официант, то Тени — принёс сам директор. Подав ему чёрную папку, директор застыл за спинкой его стула и ждал, пока Тень сделает заказ. Тень не спешил. Он медленно перелистывал глянцевые страницы меню, изучая содержание, и изредка косился на Кашалота равнодушным, недобрым глазом. По спине Кашалота гарцевали обжигающие мурашки, в желудке засел страх и требовал себе новые и новые порции пищи, от чего толстяк, не переставая, лопал и заказал вторую порцию супа «Минестра». «Когда же этот Муравьед снесётся?!» — нетерпеливо размышлял Кашалот, волнуясь, почему же Муравьед не стреляет. Он дёргал плечом, подавая своему горе-киллеру знаки стрелять. Наверное, Муравьед опасается этого запуганного «авторитетами» директора — думает, что он свидетель. Нет, директор не свидетель — он никогда не заложит милиции своих VIP-клиентов…

Тень ел мало — наверное, он не был подвержен стрессам — он заказал чашечку кофе-латте и всё. Директор мигом испарился, проявив невиданную проворность — он был рад тому, что можно, наконец, убраться со страшных глаз того, кто называет себя Тенью.

— Ну что ж, — сказал Тень, проводив взглядом сбежавшего директора. — Вы согласились передать нам сеть ресторанов «Наша кухня». Все бумаги готовы, и вам остаётся только подписаться в графе, которая отмечена галочкой. Вопросы есть?

Кашалот впихнул в рот целую котлету по-донбасски. С набитыми круглыми щеками он охлопал свои карманы и промямлил, не прожевав:

— У меня нету ручки…

Тень снисходительно улыбнулся и подал ему свою.

— Снова вы забыли ручку, Георгий Никанорович, хорошо, что у меня всегда наготове запасная! Так что, вопросов нет! — сказал он, наблюдая за тем, как Кашалот, с трудом жуя котлету, подносит золотое пёрышко «Паркера» к договору купли-продажи сети ресторанов, собираясь продать их бесплатно.

Едва пёрышко Кашалотовой ручки коснулось плотного белоснежного листа бумаги, киллер Муравьед выхватил из-под пиджака пистолет и два раза нажал на курок. Навинченный на ствол глушитель почему-то не сработал и в VIP-зале ресторана «Дубок» прогрохотали два выстрела. Кашалот вздрогнул и уронил с пера кляксу. Оркестр сразу же замолк. Послышался писклявый визг и звон разбитого стекла. Тень скрылся — никто даже и не заметил, как, когда и куда он спрятался. Застреленный директор повалился навзничь, отброшенный назад двумя пулями, и разбил чашечку кофе-латте для Тени.

— Ты-ы!!. - взвыл Кашалот, перепугавшись того, что наделал его киллер.

Муравьед стоял в неком ступоре и держал в руке пистолет, с дула которого слетал лёгкий дымок. Со всех сторон уже слышались шаги — это сбегались те, кто услышал гром выстрелов. Сообразив, что сейчас в VIP-зале соберётся добрая толпа, Кашалот вскочил, сбросив столик, бросился наутёк и потащил за шкирку замешкавшегося Муравьеда. Столик треснулся об пол и развалился на куски. Стоявшие на нём тарелки превратилась в груду осколков.

— Бежим, тупица! — шипел Кашалот, скрываясь в VIP-полумраке и спеша к лестнице.

Муравьед топал за боссом, спотыкаясь на ступеньках. Пистолет он не выбросил, а забил назад, в кобуру под пиджаком. Кашалот вылетел из ресторана во двор с той скоростью, которую только позволяли развить короткие ноги и лишние килограммы. Муравьед его обогнал и первым забивался в «Мерседес» Кашалота. Отпихнув Муравьеда, Кашалот втиснулся за руль. Муравьед нашел лазейку за раздавшейся вширь спиной босса и сумел втиснуться на заднее сиденье уже на ходу. Кашалот изо всех сил вжал в пол газовую педаль и повернул ключ зажигания. «Мерседес» взревел своим немецким мотором и стремительно ретировался с ресторанной парковки, оставляя позади себя демонический серый хвост выхлопов. Кашалоту из-за отсутствия средств приходилось ездить на девяносто втором бензине. Один раз его «Мерседес» едва не расцеловал забор, потому что его занесло на скользкой мокрой дороге. Кашалот насилу выровнял железного своего коня и вернул обратно, на шоссе. И лишь приехав домой, Кашалот охлопал свои карманы, опасаясь, что потерял некую свою вещь на месте преступления. Во внутреннем кармане пиджака Кашалот обнаружил подписанный им договор купли-продажи, согласно которого сеть ресторанов «Наша кухня» переходила в собственность корпорации «Росси — Ойл». И ни копейки денег.

Парковщик «Дубка» убирал на парковке. Услышав выстрел на втором этаже ресторана, он испугался и съёжился на миг. Потом же, когда мимо него пробежал взъерошенный Георгий Семенов, он понял, что «авторитет» Кашалот там уже кого-то зажмурил и теперь — делает ноги. У парковщика сохранилась визитка Серёгина. Едва машина Кашалота скрылась — он разыскал её у себя в кармане, расчехлил мобильник и, не мешкая, позвонил по указанному в карточке следователя номеру.

Глава 98. Необъяснимо, но факт!

Пётр Иванович разослал ориентировку на «дух штольни» Шубина по всем отделениям милиции. Теперь он сидел за столом, и перед ним лежали те варианты фоторобота «Геннадия», которые удалось составить с выборочно загипнотизированной Ершовой. Всё это были разные лица — семь абсолютно непохожих друг на друга людей. Кто из них «Геннадий»?! Да, никто, наверное!

Серёгин вздохнул и смахнул все «портреты» в ящик стола. Нет, кажется, с ними сейчас ничего не выйдет. Пётр Иванович придумал другой план: поехать в Медицинский университет и добыть там адрес Анны Лютченко. Студенты обязаны информировать деканат в случае, если у них изменится адрес. Серёгин надеялся на то, что Лютченко это сделала и дала адрес коттеджа Николая Светленко. Только они с Сидоровым собрались покинуть кабинет, сержант уже распахнул скрипучую дверь, как навязчивый телефон снова стал требовать внимание к своей неновой персоне.

— Ну, чего? — недовольно пробормотал Сидоров, вздрогнув от неожиданного и громкого звонка.

— Звонит кто-то… — Пётр Иванович вернулся к столу и почтил, наконец, вниманием телефонный аппарат, сняв трубку и сказав:

— Алё?

На том конце послышался некий дрожащий в страхе лепет, срывающийся на таинственный шёпот.

— П-приезжайте, пожалуйста… Только, быстрее… — некто отчаянно хныкал там, в таинственной неизвестности, запинался, заикался. — В «Дубок»… Там Кашалот… убил…

— Кашалот?! — выкрикнул удивлённый Серёгин, заставив хнычущего собеседника икнуть в телефонную трубку. — Едем!

Швырнув трубку на рычаг и получив от вредного телефона недовольное «Дзынь!», Серёгин потащил Сидорова в коридор бегом.

— Что случилось, Пётр Иванович? — вопросил изумлённый Сидоров.

— Там в их «Дубке» снова что-то стряслось. Он сказал, что там Кашалот убил кого-то, — на ходу ответил Серёгин.

Застреленный директор ресторана «Дубок» лежал посередине VIP-зала, раскинув ручки и ножки в стороны, словно гигантская морская звезда, которую вышвырнуло на берег приливной волной. Его даже не догадались ничем накрыть, и он лежал так, на виду, облитый кофе. VIP-полумрак разогнали, включив свет на всю мощность. Вокруг тела, освещённые этим ярким светом, толпились ошарашенные официанты, музыканты из оркестра, охранники и парковщик. Едва Пётр Иванович и Сидоров переступили порог VIP-зала, парковщик отскочил от толпы и стрелой подлетел к ним.

— Нашего директора застрелил Кашалот, — прошептал он и показал на пёструю толпу вокруг тела. — Он там лежит.

— Кто, Кашалот? — не понял Сидоров, косясь на парковщика, переступая через разбросанные по полу осколки посуды и куски разрушенного Кашалотом столика.

— Да нет же, директор! — возразил парковщик и поскользнулся на валяющейся на полу котлете, едва не бухнувшись носом. — Я понял, что его убил Кашалот, потому что он выскочил от нас, как угорелый, и сразу же уехал! — продолжил он, выровнявшись на ногах.

Пётр Иванович насилу протолкался через толпу собравшихся к телу застреленного директора. Толпа вокруг галдела, Сидоров даже заткнул уши, чтобы как-то смягчить для своих ушей пронзительные вскрики. А Серёгин сразу же начал выискивать из толпы непосредственных свидетелей случившегося. Музыканты отнекивались.

— Вообще-то в VIP-зале темно, — сказал один. — Поэтому я никого не разглядел.

— Их там было трое, но я не понял, кто там кого застрелил, — сказал второй.

Разобравшись, что с «деятелями искусства» разговора не получится, Пётр Иванович разыскал охранника, который сидел за монитором видеонаблюдения. Охранник топтался позади толпы, около парковщика и Сидорова.

— Покажите мне, пожалуйста, съёмку камер видеонаблюдения, — потребовал от него Серёгин, налетев, как ураган.

Оглушённый напором, охранник молча согласился, повернулся и потопал в свой закуток.

По-машинному равнодушной камере видеонаблюдения было всё равно, светло в зале, или темно. Она просто беспристрастно снимала всё происходящее и надёжно фиксировала на плёнку.

Увиденный «боевик» озадачил Петра Ивановича. Он пересмотрел его три раза и сейчас смотрел в четвёртый. Сначала Кашалот — да это был тот же толстый Кашалот, который приходил в «Дом Кофе» — сидел за столиком один и наворачивал за обе щеки деликатесы. За спинкой его стула просматривался некий долговязый и совсем нетолстый субъект, который взирал на кушающего Кашалота, казалось, безучастно, словно креветка. Серёгин попросил распечатать ему этого «креветочного» субъекта, а потом стал смотреть дальше. И увидел, как к тому же столику подходит ещё одна личность — некий высокий и тоже нетолстый гражданин с кейсом — и присаживается напротив Кашалота.

— Это же Тень! — подсказал из-за спины Петра Ивановича Сидоров.

И верно, Тень — Серёгин тоже его узнал. Сам директор протянул Тени меню. Сделав заказ и отправив директора, словно какого-то «гарсона», Тень вытащил из кейса некие бумаги и пихает их под нос кушающему Кашалоту. Кашалот прекращает кушать, ищет что-то по карманам… Ах, да, он ищет ручку. Тень ему протянул свою. Кашалот собрался что-то там написать… И тут же «креветочный» тип, что до этого неподвижно стоял и не ел, вдруг вытаскивает пистолет и…

— Остановите! — крикнул Серёгин в тот момент, когда Кашалотова «креветка» собралась стрелять.

Охранник тыкнул в кнопку «стоп» и чёрно-белая картинка замерла на экране монитора. Наконец-то Пётр Иванович догадался, в чём дело. Директор был ни в чём не виноват. Человек Кашалота целился в Тень. Но потом произошло что-то странное.

— Вот тут покажите, пожалуйста, по кадрам, — попросил Серёгин охранника, и они с Сидоровым внимательно уставились в монитор, чтобы не пропустить ни одной маленькой детальки. Итак, человек Кашалота стреляет в Тень. Поднял руку, нажимает на курок… А потом — Тень внезапно и загадочно исчезает из кадра, а пуля убийцы попадает в директора. Именно — Тень исчезает! В одном кадре он сидит за столиком, а в следующем — его уже нет!

— Что за чертовщина… — пробормотал Серёгин и попросил охранника перемотать плёнку назад. — Неужели успели смонтировать?! Но как? За такой короткий срок это невозможно…

— Я отсюда не выходил… — пролепетал охранник и тут же осёкся: он вышел, когда директор был уже застрелен, и глазел на него вместе с остальными.

Но сколько он там простоял? Минут десять. Нет, за это время никто бы не успел ничего тут смонтировать. Пётр Иванович разыскал на плёнке самый удачный кадр, где Тень виден лучше всего, и тоже получил от охранника и его принтера распечатку.

Ещё Серёгин изъял видеокассету с «фантастическим фильмом», чтобы отдать её на экспертизу и обнаружить монтаж. Положив её аккуратненько в пакетик, чтобы не испортить отпечатки пальцев, Пётр Иванович покинул охранника и решил ещё раз допросить парковщика: его интересовала машина Тени.

Но парковщик загадал очередную загадку. Оказывается, Тень, вообще, на машине не приезжал.

— Моя работа, — говорил парковщик. — Принять автомобиль у хозяина и отогнать на стоянку, а потом — вернуть. У Кашалота был чёрный «Мерседес» — я запомнил, потому что отгонял его на стоянку. А вот, как приехал Тень — я вообще, не видел…

Слушая «ребусы» парковщика, Сидоров вдруг припомнил слова бесследно исчезнувшего из психбольницы Карпеца: «Он даже не зашёл, а просто появился в палате…».

— Как уезжал Тень я тоже не видел, — продолжал парковщик. — Я, вообще, не видел, как он выходил.

«А потом — пропал не вышел, а именно — пропал…» — вот так рассказывал исчезнувший старший лейтенант милиции Борис Карпец. Сидоров всё больше убеждался в правдивости слов Карпеца, а Пётр Иванович даже был готов поверить в «Поливаевского мужика» — настолько озадачили милиционеров рассказ парковщика и видеосъёмка из VIP-зала «Дубка». Вызванные Серёгиным врачи Скорой помощи вывозили по ступенькам носилки, где покоилось тело «безвинно убиенного» директора, закрытое белой простынёй.

По дороге обратно в райотдел Сидоров рассказал Петру Ивановичу о том, что говорил ему Карпец про загадочного «чувака» в палате.

— Я думаю, что это как-то связано с Тенью и с «Геннадием» Ершовой, — заключил сержант.

Но Серёгин не был склонен к верованиям в «очевидное — невероятное». Он пытался найти рациональное объяснение как истории с директором, так и фантастическому рассказу Карпеца. Однако ни тому, ни другому рационального объяснения не находилось. Что-то тут было не так и единственный способ узнать, что именно — это схватить Николая Светленко.

Глава 99. Внедрение «разведчика»

Трамвай номер десять остановился на остановке «Набережная». И вместе с другими людьми из салона вышел человек в коричневой кожаной куртке и в клетчатой фуражке. Подняв воротник, он немного спустился вниз, к речке Кальмиус, и пошёл вдоль сырого песчаного берега около самой холодной речной воды. Пройдя дальше, он поравнялся со старым, давно списанным кораблём, в котором устроили ресторан под названием «Летучий Голландец». Коло него он остановился и огляделся па сторонам. Вроде, тихо, людей нигде не видно. Корабль-«пенсионер» стоял на вечном приколе одиноко и сиротливо, скучая по морям и странствиям. Навязанные на его мачты разноцветные пёстрые флажки трепетали на промозглом ветерке и мокли под мелким дождиком. Человек в коричневой куртке не стал долго задерживаться у «Летучего Голландца», а быстро зашагал ещё дальше, ко дворцу спорта «Динамо». Подойдя к его зданию, обшитому синим сайдингом, человек запрятался за угол, ещё раз огляделся и извлёк из внутреннего кармана коричневой куртки мобильный телефон модели «Моторола Л-6» и набрал чей-то номер. Когда на том конце из гудков выплыло бесстрастное и безликое:

— Слушаю! — он снова огляделся и полушёпотом заговорил:

— Алё, это я, Батон…

— Где ты столько времени торчал?! — недовольно осведомились из трубки.

— Ну, надо же было к семье наведаться, — оправдывался Батон, зорко прослеживая обстановку вокруг себя.

— Какая семья? — раздражённо фыркнул собеседник. — Отрабатывание долга для тебя сейчас должно быть важнее, чем твоя собственная голова, Батон!

Батон постарался обидеться.

— Понимаете, Коля, — начал он, нахмурившись. — У вас нету семьи, вот вы и бухтите! А у меня жена. Что она подумает?

— Пускай думает, что хочет! — отрубил Коля. — Сейчас же приезжай. Только не на «базу», а в парк Ленинского комсомола! Я буду ждать тебя под монументом!

— Далековато… — протянул Батон, не спуская глаз с набережной.

— Одна нога — здесь, вторая — там! — рыкнул Коля и вновь утонул в гудках.

«Клюнул!» — обрадовался Батон.

Он спрятал «Моторолу» обратно в карман и достал другой мобильник — неновый ободранный кое-где «Сименс А-52». И начал опять кому-то звонить.

Пётр Иванович сидел за компьютером. Он просматривал милицейскую базу данных, выясняя, нет ли случайно «креветочного» киллера Кашалота среди рецидивистов. Распечатка его лица из «Дубка» была не лучшего качества и темновата, да и стоял он к камере вполоборота. Серёгин зорко всматривался в эту распечатку, стараясь заметить у «Кашалотовой креветки» хотя бы одну особую примету. И заметил — шрам на лбу. Теперь просматривать картотеку «засветившихся» стало куда легче: вместо того, чтобы разглядывать каждую бандитскую физиономию и сличать её с лицом таинственного незнакомца, Серёгин просто ввёл в графу «Поиск» слова «шрам на лбу» и нажал «Найти». Программа-поисковик сразу же выдала несколько вариантов. Пётр Иванович посмотрел первый. Да, личико не из приятных — таково было мнение Серёгина, стоило ему взглянуть на возникшую на мониторе фотографию. Глаза бешеные, зубы оскаленные, уши оттопыренные, волосы всклокоченные. Нос крючковатый и свёрнут на левую сторону, шрам на лбу — рваный, будто бы битой бутылкой кто-то полоснул. Звали сие страшилище Антон Антонович Цветиков по кличке «Чикатилло». А пояснение под его живописным портретом гласило: «Серийный убийца. Задушил 27 девушек и 1 бомжа. Характерная особенность — на лбу жертв вырезает букву „Ч“. Арестован 16.05.2004, осуждён на пожизненное заключение. Сбежал 03.11.2006». Нет, кажется, этот не годится.

— Да, не катит, — подтвердил Сидоров, заглянув через плечо следователя и увидав «Чикатилло» своими глазами. — Страшенный слишком — настоящий Шредер.

— Кто? — удивился Пётр Иванович, для которого слово «Шредер» ассоциировалось с аппаратом для уничтожения документов.

— Это такой злодей из мультика, — объяснил Сидоров. — Он вот такой был, — сержант свирепо сдвинул брови, сморщился и закрыл руками нос и рот.

— А-а, — протянул Пётр Иванович, не припоминая такого мультика, где бы показали кого-либо, похожего на Цветикова — «Чикатилло».

Серёгин открыл следующий файл. Только собрался познакомиться со вторым «кандидатом в креветки», как вдруг ожил мобильный телефон и принялся громогласно напевать замысловатую заливистую трель.

— Алё? — Пётр Иванович снял трубку.

Звонил ему Батон.

— Я внедрился к Коле, — прошептал Батон таинственно, словно Штирлиц. — Он заставил меня приехать в парк Ленинского комсомола под Монумент Освободителям. Мне приезжать?

— Приезжай, — ответил Серёгин. — И постарайся выведать как можно больше. А главное — адрес Коли, понял?

— Алекс — Юстасу: понял! — «доложил» Батон, продолжая игру в Штирлица. — Выполняю.

Услышав такой доклад, Пётр Иванович не удержался и хихикнул, закрыв рукой микрофон мобильника.

— Если так, — сказал он Батону. — То тогда я — «Алекс», а ты — «Юстас»: «Алекс» у них в центре сидел. Но, это не важно. Главное, чтобы ты достал его адрес и не допустил нового убийства.

— Юстас — Алексу, — «поправился» Батон. — Сделаю всё возможное. Отбой?

— Отбой, — кивнул Серёгин.

Сидоров тем временем приехал на вертящемся офисном кресле ближе к компьютеру и разглядывал второго рецидивиста со шрамом на лбу — по имени Эммануил Викторович Голубко, а по кличке «Эмо». Этому молодчику от роду стукнуло всего девятнадцать, но он уже успел загреметь на пятнадцать лет за разбой с тяжкими телесными повреждениями и — тоже сбежать.

— Батон отзвонился, — сказал Пётр Иванович, оторвав Сидорова от созерцания бандита «Эмо». — «Штирлиц» наш, сумел-таки навязаться к Светленко.

— Клёво! — обрадовался Сидоров.

— Теперь будем ждать, что из этого выйдет, — заключил Пётр Иванович и тоже глянул на Голубко — «Эмо». — Нет, этот «зелёный» какой-то, — забраковал он Эммануила Викторовича. — Давай листать дальше.

Дальше явился некий лысеющий пожилой тип с картошечным носиком и с выражением глухой тоски на немужественном личике. Это был не рецидивист, а бухгалтер, который не свёл дебет с кредитом и попался на «чёрном нале», получив пятак в колонии общего режима и конфискацию всего, что «настриг». Бухгалтер был забракован и отметен, а Пётр Иванович принялся листать дальше.

Коля топтался около Вечного огня под Монументом Освободителям в ожидании Батона. Он не случайно принял этого ворюгу и плохого картёжника так радушно: у Коли было к нему дельце. Светленко не хотел связываться с Чесноком — и так уже едва не попался Пончику. «Как хорошо, что этот Батон подвернулся! — размышлял Коля — Интермеццо, прячась от противного дождика под чёрным зонтом. — Будет на кого свалить „зажмуривание“ Чеснока».

Батон добирался очень медленно и долго, потому что пожадничал тратить деньги на маршрутку и поехал на трамвае — сначала на десятом, а потом пересел на первый. Коле уже порядком надоело «плясать» под противным и холодным дождиком, но он всё же, дождался, пока этот «черепаший» Батон наконец, приползёт. Когда Батон подполз поближе, Коля не стал костерить его за «улиточный ход», а обнял рукою за плечи, словно старого друга и повёл в дорогое кафе «Виктория», что стоит на ухоженной детской площадке и украшено фонтаном с искусственной речкой. Узнав о новом задании от Коли Батон на секундочку сдрейфил. Но, вспомнив о том, что он теперь — «Штирлиц» — постарался ничем не выдать возникший в его душе животный страх, а только молча согласился выполнить то, что повелел ему Коля — то бишь, устранить Чеснока.

Глава 100. «Операция „Кооперация“»

Кашалот тащил за собой неудачника — Муравьеда только потому что не желал, чтобы этот лопух угодил в лапы милиции. Когда же Георгий Семенов наконец-то очутился в безопасности, под крышей своего добротного коттеджа, окружённого высоким забором, охраняемого свирепейшими волкодавами, он устроил Муравьеду сокрушительный разнос.

— Ты ни на что не способен! — ревел Кашалот, как горбатый кит, бу́хая заплывшим кулачищем по деревянной крышке своего стола. — Ты даже не муравьед — ты дизентерийная амёба, зелёная эвглена… Нет — зелёная сопля! Убирайся с глаз моих и больше не возвращайся! — он так орал, что казалось, сейчас начнёт громко рыдать и извиваться в истерике.

Муравьед не знал, куда бы задевать своё несчастное существо. Он опять напортачил — и даже, кажется, серьёзно: застрелил того, кого не нужно. Оглушаемый воем Кашалота, Грегор Филлипс пытался мямлить оправдания, но куда там оправдываться — из-за собственного рёва Георгий Семенов сейчас не слышит ничего — даже самого себя. Филлипс решил просто переждать, когда этот мощнейший фонтан ругательств и оскорблений иссякнет. И тогда — предлагать новый план устранения Тени.

— Я тебе говорил, что если ты запорешь дело — я тебя зажмурю?! — громогласно напомнил Кашалот, свирепо вращая взбесившимися покрасневшими глазами. — Так вот, Муравьедка, я это сделаю, и я не шучу!!!

Дело приняло серьёзнейший из оборотов: Кашалот выхватил из-за пазухи приготовленный для Тени пистолет и в сердцах стал палить по Грегору Филлипсу. Тот испугался и рванул прочь, спасаясь от летящих в него пуль. Кашалот не переставал нажимать на курок — и портил вазы, картины, мебель и ремонт. Муравьед выскочил во двор, и под ногами у него свистели пули, рикошетя о тротуарную плитку. Кашалот грузно скакал позади, размахивая пистолетом. Пробежав мимо бассейна, проворный Грегор Филлипс прыгнул, перелез через забор и был таков. Кашалот всё терзал курок, хотя обойма у него давно уже опустела и пистолет лишь бесполезно щёлкал. Поравнявшись с бассейном, Кашалот споткнулся о бордюр, не удержался на ногах и свалился в воду. Он плюхнулся подобно пухлому мешку, полному тяжёлых камней, и вода перехлестнула за бортик бассейна и подмочила шезлонг.

— Ааа-буль-буль-буль!! — забулькал Кашалот, погрузившись на обложенное белым кафелем дно.

Бросив пистолет, Георгий Семенов стал выплывать и грести к металлической лестничке, чтобы выбраться на сушу. Когда удалось выползти из воды на постриженный приходящим садовником газончик, Кашалот повалился на ухоженную траву и принялся тяжело и шумно хватать ртом огромные порции воздуха и заглатывать их. Отдышавшись, Кашалот сел. Что ему теперь делать? Весь бизнес потерян, киллера прогнал… Застрелиться что ли? И то — нечем — пистолет утонул и покоится ныне на дне бассейна. Чистильщику бассейнов теперь платить нечем — скоро «мини-Каспий» Кашалота зарастёт тиной и превратится в «мутно-зелёную реку Лимпопо». Садовник тоже больше не придёт — отказался работать бесплатно — и газон разрастётся, превратившись в джунгли. Кашалот среди всего этого одичает и станет в джунглях газона огромным, жирным, косматым приматом… Нет! Надо всё менять — нельзя становиться приматом, а надо налаживать дела.

Поэтому Георгий Семенов быстренько переоделся в чистый и сухой костюм и отправился к Чесноку.

Чеснок был дома и готовился лечь спать пораньше, чтобы завтра пораньше встать. Неудача Альфреда Мэлмэна с бомбой для «Росси — Ойл» очень огорчила Родиона Робертовича, он пригласил Мэлмэна к себе в офис на завтра — придумывать новый план мести. Чеснок надеялся на то, что Кашалот не оплошает и сумеет застрелить Тень на стрелке в «Дубке». Часы показывали восемь часов вечера — наверное, Тень уже мёртв. Как хорошо!.. И тут радость Чеснока прервал звонок домофона. «Ну, кого там нелёгкая притащила?!» — недовольно подумал Чеснок и двинулся к домофону, чтобы узнать. Сняв трубку, Родион Робертович фыркнул:

— Кто там?!

А там, за воротами, кто-то заплакал в микрофон домофона:

— Чесно-о-о-ок!

— Что? — изумился Чеснок, чувствуя, как холодеют пальцы у него на ногах.

— Это я-а!! — снова раздался тот же плач.

— Кто — я?! — изумился Чеснок, не узнавая этот перекошенный обидой и отчаянием молящий голос.

— Кашало-от! — хныкнули на том конце, и Чеснок едва не хлопнулся на пол.

— Т-ты чего? — пролепетал Родион Робертович.

Кашалот принялся долго и слёзно повествовать о своих неудачах и бедах, а потом вдруг принялся проситься:

— Впусти меня, а, Родиоша?

Чеснок не хотел впускать к себе Кашалота. Ну и что, что срезался с Тенью? От этого ещё никто не умирал — можно другого киллера найти, свет клином не сошёлся. Взяв себя в руки, Чеснок холодно ответил:

— Да зачем ты мне здесь нужен? Ныть будешь, как мокрая курица? — и тут Чеснока поразила новая догадка насчёт Кашалота: «А вдруг с ним уже пожаловали менты по его „чесночную“ душу?!». — Тащись домой! — посоветовал униженному и оскорблённому Кашалоту Чеснок. — Я спать хочу.

— Спать? — взревел Кашалот. — Кто же спит в такую рань?! Не гони меня, а помоги лучше!

— Одалживать деньги не буду и не проси! — отрезал Чеснок и собрался швырнуть трубку на рычаг.

— Эта гадюка тебя валить намылилась! — пискнул Кашалот, желая хоть чем-нибудь застращать несговорчивого Чеснока.

Чеснок замер и едва снова не хлопнулся на пол.

— Чего-чего? — пролепетал он Кашалоту.

— Валить, — ответил Кашалот. — Так и сказал мне в «Дубке»: «Чеснока зажмурю, и его заправки отберу».

Напуганный Чеснок велел охранникам запереть собак и открыть калитку. Набросив на домашний халат пальто, он выскочил встречать Кашалота собственной персоной — прямо в домашних тапках.

Приведя гостя домой, Чеснок забрал его промокшее пальто, усадил в мягкое кресло у камина и отдал распоряжение кухарке приготовить чай «мате». бухая запдывшим кулачищем по ельный разнос. джа, окружённого высоким забором.

Продрогший под промозглой моросью Кашалот стучал зубами, согреваясь. А когда кухарка подала на подносе готовый чай «мате», Георгий Семенов схватил двумя руками калебас, словно какую-то пивную кружку, и принялся глотать экзотический чай, щедро приправленный горьким ромом, громадными глотками.

Чеснок терпеливо ждал, когда Кашалот, наконец, справится со стрессом, и включил успокаивающую музыку — «Левантис». Георгий Семенов опустошил калебас, выхлебав весь чай и отставил его на прозрачный стеклянный столик.

— Тень тебя зажмурит, — сказал он Чесноку в упор.

— Предлагаю объединить наши активы и вместе бороться с ним, — заключил Чеснок, хотя чай «мате» уже застрял у него поперёк горла.

В другое время Чеснок никогда бы не объединился с этим гадким ехидным Кашалотом. Но сейчас, когда невиданный и мощный противник Тень почти всех их уже задавил, Чеснок был согласен на всё, чтобы только остаться в живых и оставить в живых свой бизнес.

— Лысый американец завтра придумает новый план устранения Тени, — сказал Чеснок Кашалоту. — Поедешь завтра со мной в мой офис, и, может быть, тоже кое-какую идейку подкинешь.

Вышибленный Кашалотом Грегор Филлипс вернулся к себе домой. Жил он небогато и неброско — в простой двухкомнатной квартире на третьем этаже пятиэтажного дома на улице Восточной в Калининском районе. Перед окнами у Филлипса торчала шумная девяносто пятая школа, а над головой жила многодетная соседка, чьи дети постоянно прыгали ему «по мозгам». Подходя к подъезду, Грегор Филлипс заметил, что около него крутится некая личность, смахивающая на побитую драную лисицу. Присмотревшись, Филлипс узнал «драную лисицу» — Эммочка, завёрнутая в коротенькую подмокшую косматую шубку. Он не хотел встречаться с этой не в меру нахальной и меркантильной особой — поэтому решил погулять пока по магазинам, дождаться, когда она уйдёт. Но Эммочка заметила Филлипса до того, как он успел свернуть за угол. Она поскакала к нему, колотя тротуар острыми высокими каблучками.

— Стой! — пискляво потребовала она, заставив Филлипса застопориться в грязном газоне.

— Чего? — недовольно буркнул Грегор Филлипс, смерив сырую Эммочку с испорченной причёской презрительным и недовольным взглядом.

— На улице я тебе не скажу! — зашипела Эммочка в лицо Филлипсу. — Смотри, сколько тут микроцефалов ползает! — она имела в виду обычных прохожих, которые иногда проходили по проходному двору Филлипса. — Пошли к тебе в квартиру.

— Ещё чего! — отказался Филлипс, отодвигаясь, чтобы не задохнуться в удушливом облаке тяжёлых, «вечерних» духов.

— Пошли! — настаивала Эммочка, тряся своим подмокшим мехом и брызгая в лицо Филлипса дождевой водой. — Я уже не прошу, чтобы ты придвинул ко мне зонтик.

— Растворись! — буркнул Филлипс, желая лишь одного — чтобы Эммочка провалилась в преисподнюю.

— Нет! — огрызнулась Эммочка, не собираясь никуда проваливаться. — Я смогу помочь тебе провернуть дело!

— Да-а? — саркастически протянул Филлипс, отойдя от Эммочки, которая упрямо и нагло лезла под его одноместный зонтик.

— Да, — кивнула Эммочка, не переставая пристраиваться под зонтиком Филлипса. — Мы же оба хотели прибрать Генриха Артеррана, ты забыл? — прошептала она Филлипсу прямо в лицо, обдав «морозной свежестью» «Дирола».

— Брысь! — буркнул Филлипс, убирая зонтик в сторону и не давая нахалке присоседиться под ним.

— Один ты с ним не справишься, как и я, — настаивала Эммочка и всё же присоседилась под зонтиком, загнав Филлипса в угол между стеной дома и низким серым гаражом. — У него кое-какой фокус в кармане. А я даже знаю, как он его получил, но тебе не скажу.

Филлипс подумал. Да, он не справится с Генрихом Артерраном в одиночку — слишком уж этот лис хитёр, силён, изворотлив, а так же — имеет слишком много связей для того, чтобы устроить ему, Филлипсу, «сокращение с работы». А Эммочка, несмотря на всю свою гадючью продажность, кажется, сможет ему помочь в его нелёгком деле.

— Ладно, — согласился Филлипс, разрешив «драной лисице» пребывать под своим зонтиком. — Идём, постелю тебе на… коврике у двери!

— Фырр! — обиженно фыркнула Эммочка и посеменила за Филлипсом, вытолкнутая из-под его зонтика на милость мокрой природы.

Глава 101. Возвращение при невыясненных обстоятельствах

Пётр Иванович и Сидоров ездили в Медицинский университет — добывать там новый адрес Анны Лютченко. С этим делом у них не выгорело: в деканате её факультета до сих пор пылился старый, бабушкин адрес — Лютченко не поставила никого в известность о своём переезде. Тогда Серёгин решил изменить тактику — пообщаться с подружками и одногруппниками Анны. Пётр Иванович тщательно изучил расписание занятий группы Лютченко и вместе с Сидоровым подкараулил всех нужных студиозусов, когда те возвращались в главный корпус университета с хирургической практики в больнице Калинина. Узнав, что в их ряды вклинился настоящий следователь из настоящей милиции, весёлые студенты оборвали все разговорчики и все разом состроили «рыбьи» глаза, мол, ничего не знаю, не спрашивайте. Лютченко среди них не было — Серёгин узнал бы её по фотографии. И тогда он стал спрашивать. Оказалось, что Анна не особо дружила с другими студентами. Личную жизнь она держала в тайне. О Светленко, вообще, не распространялась. И кроме всего прочего — уже неделю не приходила на занятия. Домашнего телефона у неё (вернее, у её бабушки) не было, а когда звонили на мобильник, то приятный голос автоответчика повторял:

— Набранный вами номер не существует.

Услышав это, Серёгин опешил. Сидоров над его ухом пробормотал:

— Похитили…

И тогда Серёгин похолодел. Неужели и Лютченко перешла дорогу ихним «Шубиным» и «Теням»?! Но куда они её-то заграбастали?! Штольня и страшная пещера засыпаны… У них, наверное, есть другие потайные места, о которых Серёгин, к сожалению, не знает. Пётр Иванович сам звонил на мобильный номер Анны Лютченко. Но в ответ услышал только:

— Набранный вами номер не существует, — механическим и бесцветным голосом повторяла не Анна.

«НЕ существует»!

У старшего лейтенанта Муравьева сегодня был выходной. Жена ушла на работу, сын — поплёлся в школу за двойками. Поэтому Муравьев мог спокойненько лежать на диванчике, просматривать телик и заниматься ничегонеделаньем. По телевизору показывали передачу «Постфактум» — про жуткие убийства и необычные ограбления. Муравьёв смотрел её одним глазом — на убийства и ограбления он успел насмотреться на работе. Другим глазом он пытался читать «Братьев Карамазовых» — жена-филолог сказала ему, что у него недостаточный уровень образования, и ему необходимо читать больше классики. Она специально достала ему в библиотеке произведения классических авторов и каждый вечер заставляла пересказывать содержание прочитанного. «Братья Карамазовы» наскучили Муравьеву уже на пятой странице. Слишком уж там всё медленно — современный человек не приспособлен к мышлению в таком затянутом темпе. Отложив «Братьев» на журнальный столик, Муравьёв свесился с дивана и выволок из-под него «Сумеречный дозор».

— Неделю назад на сто двадцатом километре Красноармейского шоссе водитель-дальнобойщик обнаружил неизвестного человека… — вещал телевизор голосом Михаила Пореченкова.

А в интересной и динамичной книжке Муравьева Антон Городецкий в сумраке пытался победить злобного Завулона с помощью огненных шаров и «боевых» заклинаний. Старший лейтенант глянул на экран телевизора случайно, а когда глянул — не смог оторваться. Там показывали того «найдёныша» — его отправили в милицейский приёмник-распределитель. Найдёныш что-то невнятно гундосил про то, что ничего не помнит, и «родился» там, на шоссе, как только «взошло солнышко». Но это был не простой «найдёныш» — не бандит и не бомж — это был старший лейтенант милиции Борис Карпец.

— Карпец! — выкрикнул Муравьёв, уронив книжку.

Он забегал по квартире в поисках ручки, чтобы записать адрес приёмника распределителя и номер его телефона. Все целые ручки почему-то куда-то запрятались. На полу в комнате сына около рогатки лежала одна — разломанная и развинченная. Муравьёв кое-как сгрёб эти куски в руку, соединил, и огромными шаткими валкими буквищами и цифрищами нацарапал на форзаце «Сумеречного дозора» адрес и телефон приёмника-распределителя, в который упрятали беднягу-Карпеца.

Пётр Иванович и Сидоров по сигналу Муравьёва примчались по указанному адресу быстрее ветра. Они опознали «найдёныша» Карпеца сразу же, как только увидели его, сидящего возле двух бомжей. Карпец же не узнал ни Серёгина, ни Сидорова. Он взирал на них тупо, как кальмар, и гугнявил, гугнявил себе под нос непонятные слова:

— Му-му-му, бу-бу-бу…

— Карпец? — Сидоров приблизился к Карпецу, игнорируя запах двух бомжей, и тронул его за плечо. — Борик?

— Агу-у, — провыл Карпец, как большой, но годовалый ребёнок. — Бы-ыы…

Пётр Иванович и Сидоров забрали «забацанного» Карпеца и отвезли к себе в райотдел. Но и там ему лучше не стало: он продолжал неподвижно сидеть, пялиться в одну точку и бубнить то «бу», то «му». Не добившись от несчастного Карпеца ни одного человечьего слова, Серёгин принял решение водворить его обратно в психбольницу, из которой его украли.

— А если его опять стащат? — спросил Сидоров — Что мы будем делать?

Но Пётр Иванович добился для Карпеца палаты с видеокамерой. И, прежде чем поместить его туда — сам ходил и смотрел на всех соседей, которые находились рядом с палатой Карпеца. Не заметив среди них симулянтов и преступников, Серёгин разрешил привести больного Карпеца и оставить его в палате под наблюдением пяти милиционеров-охранников и врача Ивана Давыдовича.

Врач Иван Давыдович, осмотрев Карпеца, вынес достаточно оптимистичный диагноз:

— Вылечим.

— Гы-гы! — сказал Карпец.

Утром Чеснок поехал к себе в офис — на встречу с Альфредом Мэлмэном, и повёз с собой Кашалота. Кашалот сменил внешность: сбрил усы. Ещё он яростно решил худеть, чтобы его не смогли опознать по лишнему весу. Он за ночь каким-то образом ухитрился отыскать принадлежащий Чесноку пояс для похудения «Ап жимник». И даже как-то изловчился надеть на себя. Чеснок, конечно, возмутился, попытался вернуть назад украденный «мини-спортзал», но Кашалот заныл, что пояс не снимается, и Чеснок махнул рукой:

— Ладно, таскай, всё равно уже растянул мне его на три кило́метра!

Альфред Мэлмэн ещё не приезжал. Перед своим кабинетом Чеснок обнаружил лишь свою немолодую секретаршу — она всегда является на работу ни свет, ни заря и начинает работать. Сначала она красится. Потом она завтракает принесёнными из дома печёночными котлетами и овсяной кашей. А потом — берёт вязание и вяжет, вяжет, вяжет… что-то длинное и полосатое.

Сейчас Чеснок застал секретаршу на стадии макияжа: она выщипала под ноль собственные брови, а потом — схватила чёрный-чёрный карандаш и принялась рисовать на перепудренном лице другие — на сантиметр выше настоящих и тонюсенькие, словно две ниточки. Чеснок держал её только потому, что она была его двоюродная тётка. Секретарша выкруглила свои густо подведенные глазки: Родион Робертович никогда не являлся в офис в такую рань. Закованный в пояс для похудения Кашалот только хмыкнул при виде того, что сия немолодая особа сотворила со своими бровями, и посеменил в кабинет Чеснока. Едва они с Чесноком зашли в кабинет, как внезапно раздался взрыв — несильный — хлопок, да и всё. Стол Чеснока подбросило вверх, треснуло об пол и развалило на части. На полу осталось чёрное пятно. Перепуганный Чеснок упал на пол, закрывая руками все части тела, какие мог закрыть. Кашалот — тоже упал, и забился за шкаф. Тут же раздался писклявый вопль секретарши и звон разбитого стекла: она уже принялась завтракать и от неожиданности уронила тарелку, размазав кашу по ламинату. На том месте, куда попала горячая и редкая овсянка, моментально вздулся солидных размеров бесформенный пузырь.

Чеснок открыл один глаз и медленно поднял голову, стараясь оценить размеры бедствия. Пострадал один только стол — он лежал посреди роскошного кабинета кучкой чёрных обломков. И компьютер — он стоял на столе, а теперь — тоже лежал кучкой таких же чёрных обломков. Кабинет заволокла мутная пелена беловатого, едкого и противного дымка.

— Тю, блин! — рассвирепел Чеснок, вскочив на ноги и сжав кулаки. Он понял, что это — «подарок» «Росси — Ойл» в отместку за бомбу Мэлмэна. Они, наверное, как-то заметили её и специально вынесли на свалку вместе со строительным мусором.

В дверях топталась перепуганная секретарша. Её редкие и жёсткие волосы поднялись на голове дыбарком, словно у мавра. Она ничего не могла выговорить, а только пискляво охала, хватаясь рукой то за рот, то за сердце, размазывая по лицу и по блузке овсяную кашу. На левом плече секретарши, как погон, пристроилась печёночная котлета.

Глава 102. «Добрый» Шубин

Квартира Сабины Леопольдовны, наконец-то, получила новую дверь. Средства выделило Областное отделение внутренних дел, как потерпевшей от нападения опасного преступника.

Сабина Леопольдовна запаковывала свои нехитрые пожитки в два огромных клетчатых баула, а Пётр Иванович ликовал. Наконец-то его перестанут будить по ночам с заявлениями типа:

— Вставайте быстрее, за мною уже мазурики ползут!

Или:

— Спасите, в окно ломятся, слышите, как бухают?! — хотя стучит всего лишь длинная ветка каштана.

Печка тоже наконец-то отдохнёт, кот Барсик вылезет из-под дивана и сходит в туалет куда положено, а не в тапочки Сабины Леопольдовны. Сам Пётр Иванович, наконец-то отплюётся от переслащенной и жирной выпечки, и на работу сможет уходить тогда, когда ему нужно. А вот, сама Сабина Леопольдовна, кажется, вовсе и не радовалась возвращению в «родные пенаты». Она собиралась медленно, носила по одной вещи и долго складывала в сумку. Вытаскивала и опять складывала. Потом она отрывалась и пыталась напичкать Серёгина только что испечёнными пряниками. Пётр Иванович отказывался и подвизался помогать Сабине Леопольдовне собираться.

Выпроводить её удалось часа через три, а то и больше — через три с половиной. Серёгин погрузил два её баула в багажник служебной «Самары». Первый баул влез без проблем, а вот второй пришлось уминать чуть ли, не ногами. Машина марки «Лада-Самара» имеет кузов «хетчбэк», а это значит, что второй баул Сабины Леопольдовны довлеющей массой нависал над задним сиденьем.

Сабина Леопольдовна ехала в машине и выглядела так, словно едет не домой, а на виселицу. Неужели она так боится своего выпивоху-Кубарева? Серёгин, оценив комплекцию Кубарева и Сабины Леопольдовны, пришёл к выводу, что она будет пошире его раза в два. А если не в два — то в полтора — это уж точно. Сабина Леопольдовна оживилась, только когда увидела свою новую дверь — железную, блестященькую, новенькую.

— Ой, какая куколка! — умилилась она, окинув новую дверь довольными глазами.

— Через такую дверь к вам никакие мазурики теперь не пролезут! — заверил Серёгин, пыхтя и поднимая вверх по лестнице сразу оба баула.

Сабина Леопольдовна отомкнула три замка своими ключами. Пётр Иванович занёс её сумки в квартиру, попрощался, взял из вежливости большой пакет, доверху набитый выпечкой Сабины Леопольдовны и ушёл, считая, что его невыполнимая миссия выполнена.

Оказавшись дома, Сабина Леопольдовна Кубарева принялась за уборку и стирку. Первым делом она замочила все вещи, которые считала грязными, и у неё оказалась полная ванна и два больших таза. Потом Сабина Леопольдовна отскребла от кухонного пола присохший рассольник и вымыла заскорузлую без хозяйки посуду. Покончив с этой работой, Кубарева пролезла в узкую щель между стенкой и книжным шкафом и попала в чулан. Там, в тёмном и сыроватом чулане, она прятала пылесос «Шмель». Кубарев не знал про чулан — женившись на Сабине Леопольдовне, он переехал жить к ней в квартиру, а чулан уже был загорожен. Сабина Леопольдовна скрывала пылесос не от «нечисти» и не от «мазуриков», а от самого Кубарева — чтобы не пропил.

Закончив пылесосить, Сабина Леопольдовна решила выйти на улицу, к мусорным бакам и вытряхнуть «Шмеля», потому что, вычистив ковры, маленький пылесосик переполнился мусором.

Мусорные баки стояли далеко от дома — в маленьком глухом закоулочке между подстанцией и старинным каменным забором. Сабина Леопольдовна понесла туда пылевой мешок. Только стала вытряхивать, как услышала за спиной некие таинственные шаги. Сабина Леопольдовна являлась пуганой вороной, и поэтому сразу же резко обернулась, заслышав этот подозрительный топот. Сзади к ней подходили два бомжа. Один был весь покрыт клочковатой спутанной бородищей, а второй — зарос щетиной, и нос у него был немного кривой, будто бы сломанный.

— Мазурики! — взвизгнула Сабина Леопольдовна и попятилась назад.

Один бомж прыгнул прямо к ней и попытался схватить. Сабина Леопольдовна отпрянула в сторону, грязная ручища бомжа просвистела у неё перед носом, но схватить не смогла — не дотянулась.

— Помогите!! — заверещала Сабина Леопольдовна на всю улицу и побежала прочь так быстро, как только могла, размахивая на бегу пылевым мешком «Шмеля».

Бомжи оказались на редкость быстроноги, они быстро настигли выбившуюся из сил женщину и загнали её в клещи: спереди возник бородатый, сзади путь к отступлению перекрыл бомж со сломанным носом. Сабина Леопольдовна металась между ними, кричала, а они медленно, методично и молча приближались. Едва ручища бородатого снова потянулась к ней — Сабина Леопольдовна, что было сил, хлопнула ладонью по пылевому мешку от пылесоса, выбив густое серое облако удушливой пыли. Бомжи, ослеплённые, заметались в этой непрозрачной пелене, а Сабина Леопольдовна снова бросилась бежать, вопя во весь голос, привлекая к себе внимание прохожих.

А в это время мимо, по параллельной улице проходил участковый Мирный. Услышав за домами вопли страха и призывы о помощи, участковый ринулся на них, приготовившись спасать. Проскочив двор, Мирный увидел такую картину: по узкой дорожке прямо в глухой тупик неуклюже бежит Сабина Леопольдовна Кубарева, а за ней громадными скачками несутся двое чумазых замшелых бродяг.

— Стоять, ни с места! — Мирный засвистел в свисток и устремился наперерез бомжам. Одного он сбил, бомж забарахтался на щербатом асфальте лицом вниз.

Второй бомж резко изменил направление, прибавил скорости и нырнул куда-то за дома. Насев на пойманного бродягу, Мирный заковал его в наручники, а потом — достал мобильный телефон и позвонил Серёгину.

— Кажется, я поймал «Шубина»! — быстро сказал он в трубку. — Их там двое было — один закован, второй, гад, сбежал! Они едва не схватили Кубареву.

Пётр Иванович был совсем недалеко — он сидел в опорном пункте и дожидался Мирного, чтобы побеседовать с ним о «чертях» в домах по улице Грабовского. Услышав, что участковому удалось захватить Шубина, Серёгин подпрыгнул на стуле, переполошив собравшихся на очередной «фольксштурм» старушек. А как только Мирный сказал ему, где находится, Пётр Иванович вприпрыжку выскочил из опорного пункта, забился за руль «Самары» и рванул туда. Вдруг он увидел, как на дорогу прямо перед «Самарой» выскочил некий незнакомец бездомного вида и, отдуваясь, шмыгнул куда-то в сторону. Серёгин сразу же сообразил, что это один из сбежавших от Мирного «Шубиных». Развернув машину на полном скаку, взвизгнув тормозами, Пётр Иванович пустился догонять беглеца. «Самару» немного занесло в сторону, левое заднее колесо выскочило на бордюр, но Серёгин успел повернуть руль, и машина вернулась на дорогу, не успев перевернуться. Беглец вспрыгнул на припаркованный у обочины неказистый синенький мотороллер и, заведя его, покатил куда-то в сторону шахты Кона. Сейчас, ещё чуть-чуть, и он выскочит во-он на ту узкую тропинку, и Пётр Иванович не сможет проехать за ним на машине, потому что деревья там растут слишком близко друг к другу. Тогда Серёгин решился на опасный и запрещённый ход: поддав газу, он обогнал на своей машине мотороллер беглеца и легонько зацепил крылом, столкнув с дороги на газон. Скутер упал на бок, его колёса крутились, разбрасывая в стороны комья бурой земли с остатками пожухлой травы. Седок вылетел из седла и покатился в мягкую грязь. Ему повезло ни обо что не удариться, беглец вскочил на ноги и собрался бежать прочь — туда, где высились густые деревья. Если добежит — Серёгин не сможет протиснуться туда на машине и придётся разыскивать этого «пещерного духа», чуть ли, не способом Мухтара, вынюхивая след. Пётр Иванович выскочил из кабины и бегом бросился вдогонку за убегающим бродягой. Тот оглядывался и, видя погоню, пытался бежать быстрее и ругался. Едва бомж хотел шмыгнуть в кусты и в них раствориться, Серёгин напрыгнул на него, словно бы ловил голубя, повалил и прижал к грязной земле, уткнув носом в лужу.

— Пусти-и-и! — булькал в лужу пойманный бродяга и пытался ворочаться.

Но Серёгин насел на него верхом и не выпускал. Убедившись, что копошащийся под ним бомжик не может вырваться, Пётр Иванович позвонил Мирному и сказал:

— Схватил я второго Шубина. Тащим их к тебе в ОПОП.

Бродяга, которого поймал Мирный, оказался уже знакомым Серёгину Грибком. Бородатый, замаранный и ободранный Грибок качался на стуле, куда усадил его Мирный, и по-обезьяньи ревел дебильные угрозы в адрес отсутствующего Васи. Если бы Грибок когда-нибудь воплотил все свои обещания в жизнь, Вася, наверное, был бы уже разложен на атомы и распылён по вселенной. Мирный даже надел на него наручники, чтобы не вздумал никуда податься из ОПОПа.

А вот дружок Грибка заинтересовал и Мирного, и Серёгина. Мирного — потому что он раньше у себя на участке такого бездомного не видел, а вот Серёгин заинтересовался этим «новичком», потому что это был Шубин. Дружок Грибка был поразительно похож на фоторобот, который составил бомж Вася и назвал «Шубиным».

Сабина Леопольдовна Кубарева сидела тут же, в кабинете, на дальнем стуле у самой стены и перебирала в руках подол своего толстого фланелевого халата.

— Вот, видите! — скрипнула она, сердито косясь на Серёгина. — Вы прогнали меня в это логово нечисти, а ко мне мазурики сразу же пожаловали! Это они! Да, они хотели меня сцапать! Я из-за них мешок от пылесоса потеряла! Я прятала своего «Шмелёнка» от Кубарева, чтобы не пропил, а разве он может теперь без мешка пылесосить?! На, забери его теперь и отдай Кубареву, паразит! — Сабина Леопольдовна внезапно подскочила и, прежде чем Серёгин и Мирный успели сказать: «Пи», запустила нижней частью пылесоса в Грибка.

Тяжёлый кусок коричневой пластмассы едва не разбил бродяге голову. Грибку повезло, что Сабина Леопольдовна промазала на сантиметр и угодила в стенку, расколотив деталь «Шмеля» на две части.

Мирный хотел как-то успокоить разбушевавшуюся Кубареву, но она разошлась так, что чуть ли не лезла в драку, и её пришлось, вообще, выпроводить за дверь — пускай остынет, и тогда зайдёт.

Грибок был дик, словно вырос в джунглях Амазонки. Он только гнусавил невнятным пропитым голосом, что ему «Шубин бутылку поставил, и надо было отблагодарить» — поэтому он согласился ловить у мусорника Сабину Леопольдовну. А вот Шубин был какой-то непростой. Да, он повторял все действия Грибка, пытался выглядеть таким же диким и так же гугнявить. Но Серегин видел, что он только пытается, как Батон пытался казаться психом. Но как же его разговорить? Серёгин почесал затылок, глянул на Мирного — участковый всё возился с Грибком, желая добиться от него членораздельной человечьей речи. Но одичавший в подвалах и на свалках каменных джунглей Грибок лишь ухал, словно был гориллой и сидел посреди тропического леса, а не в опорном пункте милиции.

Шубин сидел, глядел в пол и молчал по-партизаньи. И тогда Пётр Иванович пошёл ва-банк.

— Шубин, — сказал он, изображая ледяное спокойствие инспектора Фроста, и прошёлся взад-вперёд мимо стула задержанного, как лейтенант Коломбо. — Вчера вечером мы арестовали Николая Светленко по прозвищу Интермеццо, — Серёгин врал не спеша и с расстановкой, как делают сыщики в американских детективах. — Он уже дал все необходимые показания и то, что скажешь ты, в принципе уже не важно.

По мере того, как Пётр Иванович всё это говорил, Шубин съёживался в комочек. Бомж втянул в сутулые неспортивные плечики растрёпанную башку, а взгляд его становился всё более затравленным, как у загнанной в угол лисицы, к которой со всех сторон подступают гончие псы. Мирный отстал от Грибка и наблюдал за «театром Серёгина» широко раскрытыми глазами.

— Но, твои показания могут спасти тебя самого — если ты напишешь чистосердечное признание, суд тебе, может быть, смягчит приговор. Если же не напишешь — то впаяют на всю катушку за похищения людей, — закончил Пётр Иванович, внешне оставаясь «инспектором Фростом», а про себя посмеиваясь над побледневшим и скукожившимся на стуле Шубиным. — Так кто тебя подослал?

— А-ааээ, — протянул Шубин, но уже не дико, а испуганно. — Меня подослал Кашалот, — выдавил он, совершив усилие титана Гиппериона, а Серёгин, услышав сие заявление, просто округлил глаза и едва не отвалил челюсть: бродяга какой-то — и знает Кашалота! — Да, он, Георгий Семенов, Кашалот, — продолжал в свою очередь Шубин. Бомжик внезапно взбодрился и прекратил гудеть и мямлить. Теперь он изрекал свои показания уверенно и со знанием дела, всё больше удивляя Серёгина.

Георгий Семенов и есть — Кашалот?! Когда Серёгин приезжал к Семеновым и расспрашивал про Ярослава — там у них в доме было множество всяких родственников. Кроме старшего брата Георгия. Он всегда отсутствовал — потому что был Кашалотом!

— Кашалот? — переспросил Серёгин, не выдавая волнения и сохраняя маску инспектора Фроста.

— Он, он, — с готовностью подтвердил Шубин, кивая головой. — Толстый, усатый и волосы на затылке растут белым пятном! Кашалот спускал всех в подземелье. А кого ему для этого подсылать? Конечно же, нас, бомжей!

Шубин не гугнявил, как Грибок — он разговаривал чётко и внятно и, кажется, даже был трезвым. Он с удовольствием и взахлёб изобличал Кашалота, и то, что он о нём рассказывал, было похоже на рассказ Утюга про «кровавого и безжалостного» Сумчатого. Интересно, откуда он всё это знает — бомж?! При всём при этом Шубин наотрез отказывался назвать свою настоящую фамилию, утверждая, что он, и по паспорту Шубин. Никакого паспорта у сего субъекта не оказалось. Отсутствие документа «дух штольни» объяснил так:

— Да продал гусю́ одному за бухалку. Выпить хотелось — прямо черти жрали, убил бы кого, а бабла ни копейки: раньше пропил. Хотел уже грабить идти — так выпить хотел, гражданин начальник! А тут вдруг мужик подвернулся и продал мне три бутылки за ксиву мою!

— И что же это был за мужик? — поинтересовался Пётр Иванович, окончательно расставшись с образом «инспектора Фроста».

— Интермеццо! — не раздумывая, выпалил Шубин.

— А что, он прямо так тебе и сказал: «Я — Интермеццо»? — не поверил Серёгин.

— Не, — замотал головой Шубин. — Мне потом Кашалот так сказал, то есть, он ему сказал: «Интермеццо», а я запомнил, бо раньше никогда не слышал такого словечка.

«Надо бы с ним в отделении поработать» — решил Серёгин, наслушавшись весьма странных показаний этого не менее странного «человека без адреса».

Грибок остался в опорном пункте у Мирного, а закованный в наручники Шубин, пройдя под конвоем Петра Ивановича через строй сидящих на стульях старушек, был посажен в служебную «Ладу-Самару» и отвезен в Калининский райотдел.

Глава 103. Небольшая тайна капитана Зайцева

Недавно Сидоров получил письмо из Киева в большом красивом конверте. Его прислало издательство «Ридерз Дайджест» с взлетающим Пегасом на эмблеме. В письме говорилось, что он, Сидоров А. А., прошёл конкурсный отбор среди всех жителей Украины, получил шесть шансов на выигрыш суммы в сто тысяч гривен и является их лучшим подписчиком. Хотя, как Сидоров мог быть лучшим подписчиком, когда он только из этого письма впервые узнал о существовании издательства «Ридерз Дайджест»? Сержант внимательно прочитал всё, что было напечатано на красивых и дорогих глянцевых листах. Красочные картинки рисовали заманчивые перспективы выиграть ещё и круиз по Средиземному морю, золотые часы, плазменный телевизор, автомобиль «Шкода-Октавия» и трёхкомнатную квартиру в Киеве. Для этого нужно было только заказать книгу из приложенного каталога, приклеить к купону заказа несколько наклеек, и расписаться там, где было отмечено. В письме лежало ещё два конверта. На одном чёрным шрифтом — почти что траурно — значилось: «Конверт для ответа „НЕТ“. Нам искренне жаль, что вы упускаете такой шанс!» На другом — весёленьким красным: «Конверт для ответа „ДА“. Спасибо, что согласились на наши условия!»

Сержант понимал, что это всё — обман народа, чтобы народ покупал книги (в каталоге цена самой дешёвой книги равнялась ста двадцати гривнам), но такой выигрыш… При его милицейской зарплате сто тысяч — целый капитал, да ещё и квартира в Киеве… Сидоров недолго думая, заказал книгу «Тайны исчезнувших цивилизаций» (сто пятьдесят гривен), наклеил все наклейки, расписался, сложил купон заказа пополам и запихал его в «Конверт для ответа „ДА“». Сержант вышел из дому на час раньше, чтобы по дороге на работу заскочить на почту и отправить свой «Конверт…» в Киев.

На почте было всего два человека. Один — какой-то незнакомый старичок в белой матерчатой фуражке. Старичок стоял в кассе у закрытого окошка с надписью «Выплата пенсий» и что-то бормотал себе под нос. Второй посетитель сидел за столом и выводил адрес на конверте «По Украине». Сидоров присмотрелся и узнал в этом втором… следователя прокуратуры Зайцева. Сержант на цыпочках подкрался к Зайцеву и украдкой глянул через его плечо. Тот дописывал адрес: «Семиручко К. Н., ул. Революционная, д. 10, д. Верхние Лягуши, Краснянский р-н, Донецкая область, Украина, 83197». Сидоров выхватил из кармана ручку. На обратной стороне «Конверта для ответа „ДА“» он быстренько, на весу, нацарапал имя и адрес получателя Зайцевского письма. Так, чтобы следователь прокуратуры его не заметил, сержант покинул почтамт и выбежал на улицу. До райотдела было всего два квартала, но Сидоров поймал маршрутку и заплатил за проезд гривну пятьдесят. Выскочив на «Черёмушках», сержант бегом помчался по короткой дороге, через дворы. Примчавшись в райотдел, Сидоров разыскал Петра Ивановича. Серёгин возился с Шубиным. Казаченко по очереди приводил обитателей изолятора, а Пётр Иванович заставлял их опознавать Шубина. Никто из них — даже Крекер с Додиком его не узнали. Утюг по своему обыкновению заявил, что он — «приличный человек», Уж буркнул, что «не мочил такого, и вообще, вы мне его уже толкали, я не знаю». А Сумчатый пискляво взвизгнул:

— Крот!

— Сам ты крот! — огрызнулся в ответ Шубин.

Серёгин сделал вывод, что «дух штольни» не знает Сумчатого, раз так ему заявил. Сумчатый тоже, скорее всего, не знает Шубина, он всех обзывает «кротами» — просто так, потому что озлобился.

— Смотрите, ехидный какой! — подал голос Сумчатый, тыкая пальцем в сидящего напротив него Шубина. — Настоящий крот!

— Да, сам ты ехидный! — не выдержал Шубин. — Вон, толстый какой — не пахал, наверное, никогда! А я раньше…

Шубин внезапно замолк и застыл, будто бы его выключили, как робота. Серёгин взглянул на него и понял: выборочный гипноз! Глаза у него сделались такими же оглупевшими, как у Карпеца, когда его спрашивали о похищенном деле Светленко. Вот откуда такое «исключительное знание» Кашалота — ему внушили, что он должен его изобличить. Пётр Иванович вчера снова вызвал из Киева гипнотизёра — спасать Карпеца. Вот гипнотизёр и Шубина этого расколет, а так с ним бесполезно говорить.

Замученный перипетиями и баталиями, Пётр Иванович решил пока немножко отдохнуть и попить кофе. Он отправил Шубина в изолятор — пришлось и его подселить к Ведёркину, Крекеру и Сумчатому — и опустил кипятильник в керамическую кружку белого цвета с весёлым жёлтым смайликом. Пока кипятильник нагревал воду, Пётр Иванович полил из бутылки растения на подоконнике, подшил в распухшую папку «Дело № 37» протокол допроса Шубина и стал ждать, когда приготовится кофе. В коридоре слышались чьи-то бегущие и топающие шаги.

— Я кое-что нарыл! — выпалил Сидоров, неожиданно возникнув на пороге кабинета. — Вот! — и сунул под нос Серёгину свой конверт.

— «Конверт для ответа „ДА“. Спаси…» — начал читать Пётр Иванович.

— Да нет, вот тут, — Сидоров показал пальцем на свои записи.

— Да тут ничего не разберёшь… — сказал Серёгин, пытаясь прочитать каракули Сидорова.

Сержант рассказал Петру Ивановичу про то, как он видел Зайцева на почте.

— Так, значит, как называется эта деревня? — переспросил Серёгин.

— Верхние Лягу́ши, или Ля́гуши. Краснянский какой-то район. Вообще, странное название… Там что, лягушек полно? — хихикнул Сидоров.

— Хм… — хмыкнул Пётр Иванович. — Может, и полно. Надо бы навести справки об этом голубчике. Не нравится он мне всё больше и больше. Тут было дело о заказном убийстве, а он просто так взял его и захлопнул.

Сидоров сел за компьютер.

— Я попробую влезть в картотеку Калининской прокуратуры по Интернету, — сказал он.

— Зачем влезать? — опешил Пётр Иванович. — Ты же не хакер, в конце-то концов! Можно просто послать запрос. Они ответят!

— Тогда Зайцев обо всём узнает! — настаивал Сидоров. — А если тайно влезть, то они не разберутся ни в чём!

— Ладно, влезай, — согласился Пётр Иванович. — Только смотри, там первый пароль — «собака» — «Красное» «собака» — «дерево» — «собака», а второй — три амперсанта и «Первое июня». — Серёгин даже записал оба пароля на бумажке. Вот так: «@Красное@дерево@» и «Первое июня».

— А откуда вы знаете? — удивился Сидоров.

— Да, работал я с ними, и подсмотрел, — сказал Серёгин.

— Здорово!

Сидоров зашёл в Интернет. Пробрался в картотеку. Нашёл в списке нужную фамилию.

— Копируй быстрее! — подогнал сержанта Пётр Иванович. — У них время обнаружения — три минуты.

Сидоров выделил фамилию Зайцева и нажал «Копировать». Скопировав данные, сержант «выскочил» из сайта прокуратуры и закрыл Интернет Эксплорер.

— Фу-ух, — выдохнул он, откинувшись на спинку стула. — Шесть секунд осталось.

— Молодец! — похвалил Сидорова Пётр Иванович. — А теперь посмотрим, что там есть.

Сидоров открыл появившуюся на рабочем столе папку «Зайцев». Данные нового следователя прокуратуры были такие: кроме года рождения, мамы, папы и т. д. оказалось, что Зайцев Сергей Петрович родился в Киеве, всю жизнь прожил в Киеве, все родные и близкие — в Киеве, закончил с отличием юридический факультет Киево-Могилянской академии, а потом был направлен на работу в Донецк. Про «д. Верхние Лягуши, Краснянский р-н» ни слова.

— Интересно, — сказал Пётр Иванович, перечитывая электронное досье. — Надо бы послать запрос в Генпрокуратуру Донецкой области. Что-то мне это досье не нравится.

Серёгин послал запрос. Через пятнадцать минут пришёл факс. Прочитали — то же самое.

Пётр Иванович позвонил в справку. И выяснил, что название Краснянский район, куда входят Верхние Лягуши, происходит от названия села — Красное. Ещё Серёгин попросил диспетчера дать ему номер телефона и факса Краснянского райотдела милиции. И только записав услышанные по телефону цифры, Серёгин понял, что абсолютно забыл про свой кофе. Бросив быстрый и опасливый взгляд на кружку, Пётр Иванович увидел, что вода в ней выкипела больше, чем на три четверти: только на донышке ещё плещется. Хорошо, что кружка была керамическая, а не железная. Иначе, нагревшись, она бы уже подожгла стол.

— Шубина мы с Мирным утром поймали, — сказал Пётр Иванович, выдернув кипятильник из розетки и предотвратив пожар.

— Правда? — удивился Сидоров, комкая в руках «Конверт для ответа „ДА“». — А?..

— Забацанный, как и Карпец, — вздохнул Серёгин, залив раскалившийся кипятильник порцией холодной воды. — Хорошо они защищаются своим этим выборочным гипнозом! Допрашиваешь его, а он всё на Кашалота спихивает. И не понятно, врёт, или не врёт… Гипнотизёр завтра приедет — вот пускай он и разговаривает.

— А может, схватим Кашалота? — предложил Сидоров. — За убийство директора «Дубка»?

Пётр Иванович сделал вторую попытку сделать кофе — налил в кружку чистой воды и снова опустил в неё кипятильник.

— Эх, — вздохнул он и поставил кружку на стол прямо у себя перед носом — чтобы не прозевать. — Прежде чем хватать Кашалота — нужно изловить его киллера, он должен показать, что работает именно на Кашалота, а не просто так присоседился.

В картотеке «креветочного» типа так и не нашли — его там не было. Перебрав всех, у кого был шрам на лбу, Серёгин сделал вывод, что все они — не он.

Глава 104. Двойной агент

Николай Светленко заставлял Батона расправиться с Чесноком. Но Батон, естественно, делать этого не собирался и, чтобы как-то выкрутиться, решил тянуть время до тех пор, пока Серёгин не арестует Николая. Чтобы обмануть Колю и заставить его подумать, что выполняет задание, Батон устроился уборщиком в компанию «Казак». Коле он объяснил свою новую должность так:

— Теперь мне будет легче за ним следить и выбрать подходящее время.

Светленко, кажется, не уличил «киллера» во лжи, согласился с его планом и даже выдал Батону поддельный паспорт.

Выследить Чеснока оказалось совсем не просто. Он, после того, как ему подсунули под стол бомбу, спрятался в свой коттедж, как делал Сумчатый. Делами «Казака» руководил Кашалот. Георгий Семенов так страстно желал отомстить Тени за своё разорение, что презрел всякий страх и согласился на то, чтобы испуганный Чеснок выписал на него доверенность. Сам Чеснок в офисе практически не показывался, а из своего коттеджа выезжал раз в неделю, по четвергам — в гипермаркет «Амстор», чтобы закупить продукты. Чеснок был гурман и очень придирался к продуктам. Он даже сейчас никому не доверял их закупку, не заказывал готовых ресторанных блюд, а всё — от соли до мяса — покупал лично собственной персоной. Обо всех своих действиях Батон непрерывно докладывал Серёгину.

Пётр Иванович был даже рад тому, что его агент прокрался и к Кашалоту с Чесноком — будет и за ними следить, только чтобы не срезался, как Муравьёв. А Муравьёв объяснил Батону, где в офисном здании компании «Казак» потайной лаз к директорскому кабинету. Батон попробовал туда проникнуть — но не вышло: после обнаружения Мэлмэном Муравьёва лаз уничтожили, а вход в него с улицы надёжно забетонировали. Но Батон приспособился подслушивать под кабинетом. Клушу-секретаршу он обманывал так: дарил ей конфетки с цветочками, говорил комплиментики, она развешивала уши, а хитрый Батон в это время вслушивался во все разговоры, что велись за дверью директорского кабинета. И всё, что услышал, передавал Серёгину. Пётр Иванович всё ожидал, что к Кашалоту зайдёт его «креветочный» товарищ, но Батон о нём не заикнулся — киллер растворился в некой неизвестности. Скорее всего, Кашалот «положил» его на дно — чтобы не попался и не выдал шефа.

Единственное, чего Батон никак не мог добиться — это узнать адрес Николая Светленко. Светленко вызывал его на «явки» то в казино, то в парк Ленинского комсомола, то в некую древнюю, вросшую в землю лачугу на самой окраине посёлка Калинкино. Батон, конечно, передал Серёгину адрес этой развалюшной избы. Батон понимал, что богатый и имеющий некие связи Светленко живёт совсем не здесь, а где-то ещё, но упрямо не желает выдавать своей настоящей берлоги.

С морозного ночного неба слетали хлопья холодного снега и падали вниз, освещаемые светом уличных фонарей. Земля побелела, припорошенная снегом, который, ложась, уже не таял. Повсюду было тихо — трамваи и троллейбусы «заснули» до четырёх утра, автомобили не попадались, да и люди не ходили — спали. Батон тоже спал в своей новой конспиративной квартире, которую ему выделил опять же, Николай Светленко. Батону снился сон, что он опять ворует и украл из банка сейф, который по габаритам был больше его самого. Выходя из «виртуального» банка, Батон нёс во сне этот сейф так же легко, как порцию сахарной ваты. Внезапно в банке заверещала сигнализация, сейф сделался тяжеленным и упал, придавив Батона своей тяжестью. Батон вскочил, разбуженный кошмарным сном и… сигнализацией, которая и наяву продолжала трезвонить. Батон сел на постели, продрал глаза и уставился в пространство, не понимая спросонья, как это «виртуальная» сигнализация из воровских грёз перекочевала в реальную жизнь. Батон помотал головой, силясь прогнать задержавшийся сон, но это не помогло: сигнализация пищала и пищала… сейчас копы понаедут и схватят… Проснувшись окончательно, Батон, наконец, сообразил, что тишину нарушает на «виртуальная» сигнализация, а вполне реальный домашний телефон.

— Блин, кто это ошибся номером-то среди ночи?! — угрюмо пробормотал Батон, сползая с кровати и ползя на кухню, где поселился его шумный и беспардонный телефон.

А возмутитель спокойствия и гонитель сна никак не желал успокаиваться и замолкать, а всё орал и орал, требуя от Батона немедленного разговора.

Добравшись в потёмках до кухни, Батон сорвал с голосистого наглеца трубку, собираясь наорать на того, кто вздумал ему позвонить.

— Послушай, Батон, — послышался на том конце страшный и могильный голос Николая Светленко.

С Батона мигом слетела вся спесь, он выпустил набранный воздух и превратился в кроткого и смирного «бычка на привязи».

— Да, — сказал он, изображая безвольный голосок раба.

— Батоха, — леденящий голос Светленко, казалось, ну о-очень не доволен. — Приезжай сейчас же на «пункт четыре».

Батон глянул на светящиеся в темноте электронные часы на микроволновой печке.

— Ты что? — протянул он. — Три часа ночи! Даже трамваи ещё не ходят!

Николай хмыкнул, помолчал и немного сжалился:

— Выезжай в четыре, когда ходить начнут, и ползи на «четвёртый пункт»! Жду!

КЛАЦ! — Светленко повесил трубку.

— Гадюка! — буркнул Батон, удалившись от своего телефона в спальню. — Такой сон хиповый снился, а досмотреть не дал!

«Четвёртым пунктом» у них называлась та халупка на Калинкино. Её так назвал Светленко — для конспирации, а Батон — просто согласился.

Глава 105. Ошибка резидента

Батон избавился от пижамы и принялся одеваться, готовясь ехать и получать от Светленко очередной нагоняй. Натягивая штаны, Батон вдруг замер: небеса послали ему озарение: не надо ехать и получать нагоняй, а нужно доложить Серёгину, что Светленко будет в избушке! Тогда Серёгин приедет и схватит бандита, а Батон получит вожделенную свободу!

Со штанами на одной ноге, путаясь в них, Батон поскакал назад на кухню и начал названивать Серёгину домой.

Пётр Иванович тоже спал. Наконец-то ему можно поспать спокойно: после того, как поймали Шубина, Сабина Леопольдовна осталась у себя дома и не будила Серёгина среди ночи из-за того, что ветка каштана стукнула в окно. Кот Барсик тоже спал спокойно — в ногах Петра Ивановича, а не за холодильником.

Разбуженный телефонным звонком, Серёгин притащился в прихожую к телефону, отодрал трубку от рычага и промямлил сквозь сидевшую в голове ватную полудрёму:

— Эээээ?

Батон решил, что на линии помехи и поэтому закричал погромче:

— Пётр Иванович! Светленко потребовал от меня приехать на Калинкино прямо сейчас! Вы можете его поймать, потому что он тоже там будет!!

— А! — испугался Серёгин вырвавшегося из телефонной трубки страшного вопля и отпрянул от телефона. — Щево? — пробормотал он после недолгой паузы.

Батон решил, что его не слышно и прокричал всё ещё громче. Насилу Серёгин поборол накопившийся недосып и сумел понять, кто ему звонит, и что он ему говорит.

— Батон! — закричал он в трубку, разобравшись, наконец, что подвернулся шанс схватить Светленко. — Едь туда же — будешь показывать дорогу!

Теперь испугался Батон, крикнул:

— А! — и отдёрнул трубку от уха.

— Троллейбусы ещё не ходят, — прохныкал он. — Как я приеду?

— Ладно, жди у своего подъезда, мы заедем за тобой! — сказал Серёгин, вспомнив, что у Батона нет машины.

Кот Барсик проснулся от криков в прихожей и сидел теперь на пороге кухни, недвусмысленно глядя на хозяина и предъявляя немое кошачье требование:

— Есть давай!

Но Петру Ивановичу было некогда заниматься котом. Он оделся, как солдат — наверное, и спичка не успела бы догореть, как он уже выскочил из дома, одновременно названивая Сидорову, а потом — Самохвалову.

Батон натянул штаны, съел из холодильника куриную ножку, потом — подумал и съел ещё одну, оставив курицу без ног. Жуя на ходу, он не спеша пошёл в комнату и продолжил одеваться, думая, что пока Серёгин за ним приедет, он успеет не только одеться, но ещё съесть и куриные крылышки. Но не успел Батон натянуть и майки, как под окнами раздался рёв автомобильного клаксона. «Оперативно!» — подумал про себя Батон, выскочил в прихожую и надвинул пуховик прямо на майку.

— Чего так долго копаешься? — фыркнул на Батона Серёгин, когда тот залез в служебную «Самару» и устроился на заднем сиденье около сонного Сидорова.

— Ну-ы, — неопределённо ответил Батон. — Дела…

А «Самара» уже мчала по забросанной снежком ночной дороге в направлении посёлка Калинкино, рассекая сыплющуюся с неба снежную крупку. За ней, «в струе», поспевала «Газель» Самохвалова. Теперь Светленко уж точно не открутится — будет схвачен и водворён на законные нары.

На полном ходу машина Серёгина ворвалась в спящий посёлок, разбросав комья рыхлого снега. Батон показывал Петру Ивановичу, куда следует ехать, «Самара» петляла по извилистым и узким улочкам посёлка, словно заяц. За ней заворачивала и «Газель», похожая на зайца побольше. Серёгин держал руль, чтобы не поскользнуться на снегу и не совершить «жёсткую посадку» возле чьего-нибудь забора. А Сидоров — просто спал, и во сне постоянно опускался Батону на плечо.

— А теперь — направо, — сказал Батон, в который раз отодвинув от себя сопящего в две дырочки Сидорова.

Серёгин повернул в некий закоулок. Фары «Самары» являли из ночной мглы неказистые низкие избухи, в которых обычно проживают алкоголики, да покосившиеся щербатые заборы. Батон уверенно вёл в самый «не престижный» район Калинкино — избухи стояли всё реже и выглядели всё неказистей. И вот, наконец, Батон сказал:

— Стоп!

Пётр Иванович нажал на тормоз и выключил фары, служебная машина застопорилась и затерялась в темноте, притаившись у какого-то низкого кособокого домика. То же самое сделала и «Газель» позади неё. Как только перестали двигаться — Сидоров мгновенно встрепенулся и шумно вопросил:

— Уже всё?

— Всё, всё, — закивал Батон и показал вперёд. — Вон она.

Серёгин посмотрел, куда указывал Батон и увидел одинокую, щербатую лачужку, темнеющую на фоне белого снега. Вокруг этого убогого подобия жилища и забора-то не было — так, торчали кое-где какие-то кривые палки, ничем не соединённые между собой. В единственном малюсеньком окошке различался тусклый свет, а в тени лачужки, у самой стены, присоседился джип. Светленко был внутри. Пора!

— Запускаем Самохвалова! — решил Серёгин. — Давай, Вовик!

Едва «Газель» спецназа объехала «Самару» и направилась к избушке, как из этой ветхой постройки выскочил человек. Он проворно запрыгнул в джип, и джип, взревев мотором, сорвался с места и рванул прочь прямо по ухабистому бездорожью.

— В погоню! — скомандовал по рации Пётр Иванович и тоже нажал на газ, заставив служебную машину сорваться с «низкого старта» и припустить механическим «галопом».

Батон не ожидал от неновой машины такого рывка и едва не навернулся головой о переднее сиденье.

— Пристегнись, — посоветовал ему пристёгнутый Сидоров.

Батон собрался, было огрызнуться, мол, не учи учёного. Но подумав, внял совету и молча, пристегнул себя к креслу ремнём безопасности. «Самара» соскочила с дороги и понеслась по ухабам и кочкам, преследуя внедорожник преступника. В свете фар мелькала корма «Газели» спецназа, которая тоже уселась Светленко на хвост. Серёгин дал команду стрелять по колёсам, и из «Газели» палили, уничтожая спокойную ночную тишину резкими хлопками выстрелов. Батон держался за сиденье всеми конечностями, которые у него были, чувствовал, что даёт о себе знать морская болезнь, и жалел о своём обжорстве куриными ножками.

— Ребя-я-ята! — заблеял он, не выдерживая полосу ландшафтных препятствий. — Сейчас вы увидите всё, что я сегодня съел!

— Крепись, — вздохнул Сидоров. — Выпустить тебя мы всё равно не сможем. Считай, что катаешься на американских горках.

— Бы-ы, — икнул в ответ Батон, в который раз заглатывая свои куриные ножки обратно в желудок.

Убегающий преступник ловко лавировал джипом, не давая прострелить себе колёса, и мчался всё дальше, мимо редких деревьев, желая выехать на Макеевское шоссе. Пётр Иванович старался срезать путь и зайти Светленко спереди, но неприспособленная к езде по бездорожью «Лада-Самара» то и дело ныряла в выбоины и застревала в них, отставая всё больше и больше. Выскочив из очередной ямы, Серёгин увидел, что джип Светленко и «Газель» спецназа умчались далеко вперёд, и беспомощная без асфальта «Самара» ни за что их не догонит.

— Всё, — сказал Пётр Иванович и нажал на тормоз. — Самохвалов его поймает. А мы вернёмся и осмотрим пока его хижину.

Служебная «Самара» повернула назад и направилась к покосившемуся и разваливающемуся «четвёртому пункту». На фоне белого снега, среди искрящихся в свете фар снежинок лачужка Светленко казалась хижиной сказочного деда Коковани. Вот, сейчас на её крыше появится олень Серебряное Копытце…

Машина ещё не успела приблизиться к избушке, как громыхнул взрыв, и маленький домик исчез в волнах огня.

— Упс! — выдохнул Сидоров, в который раз просыпаясь.

А хижина Светленко превратилась в гигантский пионерский костёр. Батон, просто молча, смотрел, схватившись руками за спинку переднего сиденья, а Серёгин по мобильному телефону вызвал пожарную команду — надо же потушить.

— Как же он узнал-то? — удивлялся Батон, наблюдая за тем, как пожарники заливают бушующее пламя. — Я же ничего ему не говорил…

Серёгин подумал и спросил:

— Батон, как тебе досталась та квартира, в которой ты сейчас живёшь?

— Ну, Коля подкинул, а что? — ответил Батон и пожал плечами.

— А то, — сказал Пётр Иванович. — Что Коля тебе в телефон, скорее всего, забил жучка и слушает, что и кому ты говоришь. Я же тебе сказал, чтобы ты с нами по мобильному телефону связывался. А ты? Забыл?

— Денег жалко, — признался Батон, сообразив, в чём была его ошибка.

— Эх, ты! — вздохнул Серёгин. — «Юстас — Алексу»! Хтирлиц ты, Батон, вот и всё!

Коля уже выехал на Макеевское шоссе, но всё никак не мог сбросить с хвоста настырную «Газель». «Газель» уже не раз пыталась прижать Колин джип к обочине, однако сообразительный и быстрый Коля ухитрялся увернуться. Хорошо ещё, что как только выехали на шоссе — преследователи прекратили палить по колёсам — а то бы точно пробили, и «безлошадный» Коля был бы неминуемо схвачен. Переехав мост, Колин джип выпрыгнул на проспект Ильича с односторонним движением. Проспект был пустынным — ни одной машины — только светят ровным оранжевым светом безучастные одинаковые фонари. Коля не реагировал на дидактические сигналы светофора и игнорировал наставительные дорожные знаки. Он то и дело жал на педаль газа и улетал по ночному проспекту, словно на ракетомобиле. Сирена преследователей приближалась, а датчик горючего в Колином джипе показывал, что железный конь в скором времени запросит овса. Колей уже овладевала лёгкая паника: на пустынном проспекте было решительно негде спрятаться, и для преследователей он был, как на ладони. Стрелять по ним Коля не решился: мог не справиться с управлением и почить не в бозе, а в траншее, недавно вырытой у самой дороги. Здесь меняли канализационные трубы, вокруг траншеи валялись ржавые толстые патрубки и лежали горы земли. И тут Коля, глянув в зеркало заднего вида, заметил, что по параллельной полосе «плывёт» «Титаник» — тягач «КаМАЗ» с длиной синей фурой. Вот он обгоняет Колин джип и вырывается вперёд «на полкорпуса»… Сзади, ревя оглушительной сиреной, сверкая страшной мигалкой, скачками приближается «Газель» спецназа. Увидев, что расстояние между этой «Газелью» и его джипом неумолимо сокращается, Коля презрел страх, поддал газу, обогнал тягач и выпрыгнул прямо перед его носом. Не желая смять легковушку, водитель тягача вывернул руль, отворачивая в сторону. Тяжёлый «Титаник» повело, он завертелся и поехал боком, расшвыривая патрубки, сшибая земляные горы. А потом — попал передним колесом в траншею и застопорился, перекрыв проспект собой и своей длинной фурой. Один заржавленный и дырявый патрубок катился по дороге, гудя и лязгая на асфальте.

Выскочив из-под надвигающегося на него «КаМАЗа», увёртываясь от катящихся под колёса патрубков, Коля рванул вперёд. Оглянувшись, он с удовольствием увидел, что преследователи отстали, пойманные в ловушку между фурой и траншеей.

Уезжая всё дальше, к центру, Коля со злостью думал о том, что следует проучить предателя Батона. Вообще, Коля догадывался, что этого горе-картёжника могла «завербовать» милиция. Поэтому он не оставил Батона без присмотра, а снабдил его домашний телефон надёжным «жучком». Прослушав его последний разговор с Серёгиным, Светленко понял, что следователь обязательно нагрянет к нему на «четвёртый пункт», и решил замести следы — сжечь хижину. Коля соорудил посредине её единственной комнатёнки некое подобие очага, разжёг в нём костёр и поставил прямо над открытым огнём баллон с газом. Когда баллон нагрелся — газ взорвался, оставив от ветхого жилища лишь одну-единственную закопченную стенку.

Вот эту единственную стенку и обнаружил Пётр Иванович, когда пожарники, наконец, загнали «жареного петуха» в «клетку» из воды и пены.

Глава 106. Спасение утопающих

Утро выдалось солнечным и, даже можно было сказать, что тёплым. Солнечные лучи заставляли таять выпавший ночью снег, превращая его в коричневую мокрую слякоть. Светленко ускользнул из-под самого носа, а обнаруженная «агентом Батоном» «явка» превратилась в черное пепелище.

Понурый Серёгин сидел за столом у себя в кабинете и пытался систематизировать другие сведения о Николае, полученные от Батона. Сидоров пытался дозвониться до Краснянского райотдела милиции, но там почему-то никто не брал трубку. Сидоров пытался дозвониться в Красное каждый день по нескольку раз — с утра до вечера, но в ответ постоянно слышал длинные воющие гудки.

Накрытый Батон «фон Хтирлиц» сидел тут же, на стуле для посетителей, перед Петром Ивановичем и комкал в руках некую бумажку, взятую со стола следователя. Он оставался в пуховике, потому что стыдно было показаться чужим людям в запятнанной и прорванной домашней майке. Батон наблюдал, как Пётр Иванович что-то пишет на тетрадном листке, а потом тихо и осторожно пролепетал:

— Э-э, мне можно идти, да? — и хотел, было встать и направиться «на выход с вещами».

Серёгин оторвался от листка, глянул на привставшего со стула Батона и сказал:

— Хтирлиц, а вас я попрошу остаться!

— Это ещё зачем? — недовольно протянул Батон. — Я думал, что я вам больше не нужен… Или вы меня снова… туда? — он имел в виду изолятор.

— Придётся — «туда», — кивнул Серёгин, хлопнув ручкой о столешницу. — Ради твоей же безопасности. Светленко у нас голубец не простой — он будет пытаться избавиться от тебя, потому что ты знаешь о его планах насчёт Чеснока.

— Оп-паа, — присвистнул Батон. — Вот это я и влип… — он съёжился на стуле, который так и не успел покинуть и наставил на Серёгина перепуганные глазки. — Где же мне теперь пересидеть-то?

Сидоров всё вращал и вращал диск телефона, пытаясь обратить на себя внимание работников Краснянского отделения, но они никак не хотели внимать и молчали, молчали…

— Что, никак? — осведомился у него Серёгин, встав из-за стола.

— Глухо, — пробормотал Сидоров, воюя с телефонным диском. — Семь часов уже. А мне даже дежурный не ответил…

Пётр Иванович обошёл свой стол и потянулся к пластиковой бутылке с отстоянной позеленевшей водой — чтобы полить цветы. Батон повернулся вместе со стулом, не спуская с Серёгина умоляющих больших глаз.

— Как же мне быть? — пискнул он.

— Придётся у нас в изоляторе жить, — лаконично ответил Серёгин, поливая кактус, который не поливают осенью и зимой. — До тех пор, пока Светленко не будет схвачен…

— Но?.. — вставил Батон.

— Ты говорил, что Чеснок по четвергам вылезает из «подполья»? — продолжал Серёгин, проигнорировав это плаксивое «но». — Светленко не оставит попыток уничтожить Чеснока, и поэтому придётся нам в «Амсторе» по четвергам выставлять «почётный караул». Подключим Муравьева — пускай формирует отряд — и пускай каждый четверг переодеваются в гражданское и ходят по торговому залу.

Сидоров стоял у телефона с лицом Сократа и держал трубку у уха, ожидая ответа от далёких Краснянских коллег. Но те продолжали упорно молчать, не желая связываться с телефонными разговорами.

— Да что там у них?! — не выдержал Сидоров и хлопнул трубку на рычаг.

— Никак? — поинтересовался Серёгин, полив все цветы и убрав бутылку под стол.

— Никак, — вздохнул Сидоров, покинув не желающий сотрудничать телефон.

— Саня, уведи Батона в изолятор, — сказал Пётр Иванович, натягивая куртку. — А потом поедем, посетим психушку. Интересно, смог ли гипнотизёр чего-нибудь добиться от Карпеца и Шубина?

Глава 107. «Дух штольни» приоткрывает тайны бытия

С Карпецом гипнотизёр работал недолго — уже на второй день Карпец вспомнил, кто он, как его зовут, где он живёт и где работает. Всего за два сеанса Борис Карпец вышел из «младенческого» периода и сделался вполне нормальным, словно бы полностью излечился. Только вот осталась у него одна беда: про пропавшее дело Светленко он так и не вспомнил. А когда Сидоров попросил его рассказать про таинственного «исчезающего чувака», что посещал его в палате — Карпец установил на него выкругленные глазки и выдал следующее:

— Ты чего, Санчо, за психа меня держишь? Не видал я никакого «чувака»!

Гипнотизёр уже много раз погружал Бориса Карпеца в транс, желая выведать, где же он пропадал. Но, даже в гипнотическом полусне, Карпец молчал — его память оказалась будто бы полностью стёртой, и ни одно ухищрение опытного столичного «врача-оккультиста» не дало результата.

С Шубиным дела обстояли и того сложнее: за две недели работы бедный «врач-оккультист» абсолютно ничего от него не добился и зашёл в абсолютный тупик. Да, он определил, что Шубин под гипнозом, но снять установленный неизвестно, кем барьер никак не мог. Мучаясь с Шубиным, гипнотизёр даже похудел на пять кило и перестал спать, выискивая новые методы «раскола» молчаливого бомжика.

Пётр Иванович разыскал гипнотизёра в больничной столовой: пыхтя над Шубиным, он растерял все калории и стремился восполнить запасы «бензина», уплетая рассольник и добрый шмат подового хлеба. Гипнотизёр обладал иссиня-чёрной шевелюрой, бакенбардами, ассирийским носом и «демонической» бородкой, напоминая некоего обитателя преисподней. Сидорову казалось, что этот «бес» — родня древнеегипетским жрецам Анубиса, и сержант даже нарёк его про себя «Мефистофель Фаустович Воланд». Однако, несмотря на адскую внешность и колдовскую профессию, сия «демоническая личность» имела достаточно простенькое ФИО: Дмитрий Валентинович Лисичкин.

Едва увидав Серёгина, гипнотизёр Лисичкин прервал обед, состроил «бровки домиком» и принялся эмоционально и многословно объяснять, что Шубин совсем не поддаётся его «колдовству», а Карпец каким-то образом заработал стойкую амнезию и напрочь позабыл всё, что происходило с ним за последние несколько месяцев.

— Я погружаю его в сон, задаю вопросы, а он только блеет, как овца, а иногда — кукарекает, — оправдывался гипнотизёр Лисичкин, описывая состояние Карпеца. — Но, когда я командую ему проснуться — он просыпается и становится абсолютно адекватным… Домой просится…

Раньше Карпец и Шубин «жили» через этаж друг от друга. Но потом, дабы не гонять по ступенькам тощающего на глазах Лисичкина, их поселили в соседние палаты.

Сначала Пётр Иванович решил посетить Карпеца. Старший лейтенант был под надёжной охраной. Стоявший около двери сержант Борисюк долго проверял документы и Серёгина, и Сидорова, и Лисичкина. Сержанту Борисюку уже надоело проверять одни и те же документы, он давно зазубрил наизусть их содержание и прекрасно знал в лицо тех, кто их предъявлял. Но Борисюк боялся, что некий таинственный «Тришка» снова наложит на него тёмные чары, умыкнёт Карпеца, а Соколов — снова выскочит и набьёт ему шишку дверью…

Лисичкин удалился: у него по расписанию были занятия с Шубиным. Карпец сидел на кровати по-турецки и читал толстую газету «Комсомольская Правда».

— Ребята, ну, сколько можно?! — вопросил он, отбросив «Правду», и воззрился на пришедших к нему Петра Ивановича и Сидорова. — Мне этот «Кашпировский» совсем уже плешь проклевал. Колдует и колдует! Не пойму, чего он от меня хочет-то?! Не крал я дела вашего Светленко! Сколько можно меня с «Наполеонами» держать?!

Карпец вскочил, забегал по палате взад-вперёд. А, набегавшись, застопорился напротив Серёгина, заискивающе заглядывая ему в глаза, излучая немую мольбу:

— Выпустите…

Только Пётр Иванович собрался открыть рот, чтобы ответить на эту мольбу, как вдруг распахнулась дверь, и на пороге палаты нарисовался гипнотизёр Лисичкин.

— Ребята! — выдохнул он, приглаживая всклокоченные волосы.

— А? — все обернулись и уставились на взъерошенного «врача-оккультиста» — даже Карпец.

— Шубин говорит! — чуть ли не крикнул Лисичкин. — У меня получилось убрать барьер!

— Да? Срочно ведите меня к нему! — встрепенулся Серёгин, выталкивая Лисичкина за дверь, подпихивая его к палате Шубина.

Лисичкин перешёл коридор и отворил дверь. Пётр Иванович залетел внутрь, словно ураган торнадо, за ним впрыгнул Сидоров, а уж потом, когда оба урагана пронеслись, заполз ошарашенный Лисичкин.

Шубин лежал на кровати в состоянии гипнотического сна, неподвижный, словно манекен. Лисичкин пролез мимо Серёгина и приблизился к нему, безучастному и безвольному.

— Вот, смотрите, — сказал он и «могильным» голосом жреца вопросил у «подопытного»:

— Как тебя зову-ут?

Серёгин и Сидоров внимательно смотрели на загипнотизированного Шубина, а тот вдруг ожил, подвигал руками и сказал:

— Свиреев Максим Максимович.

Пётр Иванович вытащил из кармана свой мобильный телефон и включил его на режим диктофона. Свиреев — Шубин продолжал отвечать на вопросы гипнотизёра Лисичкина, вещая при этом следующее:

— Мне тридцать семь лет, работаю на комбайне, живу в Верхних Лягушах…

— Вот это мы приплы-ыли… — пробормотал Пётр Иванович, схватившись пальцами за подбородок.

Оказывается, что Шубина по настоящему зовут Максим Свиреев и живёт он «В Верхних Лягушах»!! Именно там, а не в какой не в штольне!

— Вот это — да! — выдохнул Сидоров. — Это же — деревня Зайцева!

Да, да, «Шубин» сказал, что он живёт в … Верхних Лягушах! Выходит, что он и правда — земляк Зайцева!

— Дмитрий Валентинович, — обратился Серёгин к Лисичкину, едва услышал от «Шубина» слова «Верхние Лягуши». — Спросите его, не знает ли он человека по фамилии Зайцев.

— Ладно, — с готовностью согласился Лисичкин.

«Мефистофель» Лисичкин прочно установился напротив сомнамбуличного лица загипнотизированного Шубина и начал пытать его на предмет знакомства с Зайцевым. Но Шубин почему-то не отреагировал — он молчал.

— Чёрт! — рассердился Лисичкин, отвернувшись от безразличного к его вопросам Шубина. — Чего это его снова запёрло-то?!

Сидоров пожал плечами — он не умел гипнотизировать и не знал, чего это Шубина вдруг «запёрло».

— Возможно, на Зайцева у него стоит какой-то другой, более сильный барьер, — предположил Серёгин, глядя на мятущегося в негодовании Лисичкина.

— Вроде бы уже и базарить начал… — бурчал «на своей волне» Лисичкин. Наверное, этот Шубин — Свиреев уже успел довести его до белого каления.

— Простите, — извинился, наконец «Мефистофель Фаустович», плохо скрывая раздражение. — Мне нужно выпить кофе!

— П-пожалуйста, — пробормотал Пётр Иванович, жалея про себя донельзя уставшего «врача-оккультиста». Должно быть, работа гипнотизёра чрезвычайно нервная, раз он такой взвинченный.

— Проснись! — щёлкнул пальцами Лисичкин и удалился.

Свиреев распахнул глазки, оторвался от подушки и уселся, поджав под себя коротенькие кривоватые ножки.

— Здорово, граждане начальники, — пробухтел он Серёгину и Сидорову, вытаращившись на них, как на двух клоунов.

— Привет, Шубин, — сказал ему Серёгин, усаживаясь на деревянный твёрдый стул для посетителей. — Так значит, тебя по-настоящему зовут Максим Свиреев? — спросил Пётр Иванович, внимательно глядя на своего подследственного.

— Нет, не зовут, — отказался разгипнотизированный Шубин. — Шубин моя фамилия. Вы меня, наверное, с кем-то перепутали!

— И ты ничего не знаешь про Верхние Лягуши? — вмешался Сидоров.

— Какие лягушки? — буркнул Шубин — Свиреев. — Не ем я лягушек! Я мутантов ем из лужи!

Серёгин надеялся, что избавившись от гипноза, «дух штольни» сделается сговорчивее. Но, похоже, ошибся — выбравшись из-под волеизъявления «Мефистофеля Фаустовича» Лисичкина, Шубин снова превратился в молчащего партизана. И теперь, что бы ни спросил у него Серёгин — Свиреев продолжал «партизанить» и врать. Слушая нелепые ответы Шубина, Пётр Иванович почувствовал, что сам начинает потихоньку свирепеть. Тогда он решил бросить этот бесполезный допрос. Да, работа с такими субцами и, правда, очень нервная. Тут и «Мыслитель» Родена взвинтится, не то, что живой человек!

— Пошли, Саня, — сказал Пётр Иванович Сидорову. — Я думаю, что пора выпустить отсюда нашего Карпеца, а то он тут и правда тронется. А вот с этим Свиреевым пускай Лисичкин ещё поработает.

Оставив Шубина — Свиреева на попечение рослого санитара, Серёгин и Сидоров отправились к главврачу договариваться о выписке Карпеца.

Глава 108. Миссия невыполнима

После освобождения из «психиатрического плена» Карпец уехал в Крым — подлечиться в санатории. Какие благодарные у него были глаза, когда, договорившись с главврачом, Серёгин зашёл к нему в палату и сказал, что Карпец может собираться! Пускай теперь там отдохнёт — может быть, и припомнит чего-нибудь.

Накануне Петру Ивановичу удалось-таки дозвониться до Краснянского райотдела. Оказывается, у села Красного поменялся код — поэтому Сидоров и не мог никак пробиться туда. А Серёгин случайно догадался позвонить в справочную по кодам. Однажды у них в доме сменили код замка на двери в подъезд. Пётр Иванович не знал об этом, и пришлось ему куковать под дверью с полной сумкой продуктов до тех пор, пока не пришла соседка — пышная Изольда Макаровна — и не открыла хитрый замок. И тогда, впихнув в квартиру раздутую сумку, Серёгин и предположил, что в Красном тоже могли сменить код. Серёгину ответил дежурный. А когда Пётр Иванович объяснил цель своего звонка — его сразу же соединили с начальником Краснянского РОВД полковником Соболевым.

— Полковник Соболев у аппарата! — вынырнул из потрескивающей трубки густейший бас.

И этот же густейший бас, не спеша и основательно рассказал, что:

1) Да, у них работал такой Зайцев Сергей Петрович.

2) Он был участковым в деревне Верхние Лягуши.

3) Год назад он уволился из органов и уехал из Краснянского района.

4) Судьба его не известна.

И, наконец:

5) Человек по фамилии Семиручко работает в Верхнелягушинском сельсовете заместителем председателя.

Пётр Иванович всё это тщательно записал на «Конверте для ответа „ДА“», который принёс Сидоров. Выходит, что Зайцев не утратил связи с родными Лягушами, раз пишет Семиручко письма. А вся его «интеллигентная» биография с окончанием Киево-Могилянской академии — всего лишь, как сейчас говорят, «пиар». Теперь же остаётся выяснить, каким образом он затесался в ряды следователей прокуратуры и как состряпал себе вышеуказанную биографию.

Серёгин снова созвал совещание — на этот раз обсуждали, что у них имеется против вездесущего следователя Зайцева, который упрятывает невиновных и, оказывается, пишет письма Верхние Лягуши. Сидоров, Казаченко, Муравьёв и Усачёв снова собрались в кабинете следователя, заселив все стулья и потеснив большой столетник в кадке на полу, что стоял около стола Серёгина.

— Итак, что у нас есть по Зайцеву? — говорил Пётр Иванович, исписывая своими рассуждениями лист за листом. — Во-первых, свидетельство Ершовой. Мы доказали, что сжечь собирались именно её квартиру, а не негра. Во-вторых — свидетельство Дарьи Максимовой: Зубра застрелил Интермеццо Светленко, а не друг парковщика, которого наш «Заяц-побегаец» запрятал в каталажку. Однако на нас с вами ещё висит Ярослав Семенов. Мы не имеем доступа к его автомобилю, потому что его купил Зайцев. Если мы как-нибудь получим к нему доступ и докажем, что ДНК погибшего в нём человека не принадлежит Ярославу Семенову — то можно будет смело предъявлять ему обвинение в том, что он сажает невиновных, покрывая настоящих преступников.

— А как же мы автомобиль-то достанем? — поинтересовался Усачёв, разглядывая лежащий на столе Серёгина фоторобот Тени. — Наверное, Зайцев его к себе в гараж запрятал…

«В гараж запрятал»! Серёгин думал, что Зайцев выбросил его где-нибудь, взорвал, разобрал… в общем, уничтожил. То, что Зайцев мог держать остатки внедорожника Кашалотового братца у себя в гараже, как-то не приходило Петру Ивановичу в голову.

— Постой-ка, Толик, — Серёгин отложил ручку, встал со стула и принялся разгуливать по кабинету, выписывая неровные круги, чтобы легче думалось. — Раз Зайцев не уничтожил его, то мы сможем к нему пробраться.

— Как? — спросил Сидоров, следя глазами за движущимся из угла в угол Серёгиным.

Пётр Иванович застопорился около кадки со столетником и схватил свой подбородок.

— Где живёт Зайцев — знает весь Донецк, потому что его по телевизору показывали. Гараж у него возле дома — я сам видел, по тому же телевизору… А вот, как пролезть… я и сам не знаю, — выкладывая все свои соображения на уши и мозги собравшихся, Серёгин не замечал, как мусолит рукой мясистый сочный лист большого столетника. — Но, возможно, что мы сможем обойтись и без этого. Ярослав Семенов — это родной брат Георгия Семенова, а Георгий Семенов это у нас Кашалот. У него с Ярославом был конфликт из-за бизнеса, и он мог запросто избавиться от братца сам. Если Кашалот попадётся — мы сможем от него узнать, за что и каким образом он устроил исчезновение Ярослава. Но Кашалота нужно как-то взять с поличным, потому что кроме весьма путаных рассказов наших «Сумчатых Утюгов» у нас ничего против Кашалота нету. Но у нас есть Батон.

— Батон? — удивился Сидоров — Но он же провалил…

— Светленко провалил, — согласился Пётр Иванович, отойдя от столетника и вернувшись обратно, к себе за стол. — Но он всё ещё числится уборщиком в «Казаке». И поэтому мы снова выпустим его, и пускай наблюдает за Кашалотом и дальше.

Кашалот немного разбогател. Заведуя «Казаком» вместо забившегося в крепость Чеснока, Георгий Семенов умудрился наладить деловой контакт с Альфредом Мэлмэном, получить от него партию «левого» бензина и продать её в обход бухгалтерии и положить прибыль к себе в карман. Чеснок от последней сделки компании «Казак» получил только постный кукиш. Да, какая разница — ведь он всё равно об этом не знает!

А сам Георгий Семенов не знал о том, что тихий, серый и незаметный уборщик Василич неусыпно следит за каждым его шажочком и не забывает поделиться своими наблюдениями с «Алексом» Серёгиным. Пётр Иванович восстановил Батона «фон Хтирлица» в должности «супершпиона», и Батон продолжал, как ни в чём не бывало выходить на свою неприметную низкооплачевамую работу уборщика, завешивать центнерами лапши уши немолодой и одинокой секретарши и — зорким глазом и чутким ухом улавливать все действия Кашалота. Батон старался — не желал завалить новую «миссию», а желал обрести, наконец-то вожделенную свободу.

Агент Батон шёл по длинному коридору, подталкивая перед собой тяжелый жёлтый полотёр. Поравнявшись с приёмной директора, он толкнул полотёром дверь и вместе со своей машиной вдвинулся внутрь, оторвав секретаршу от длинного полосатого вязания. Она, наверняка уже успела влюбиться в достаточно интеллигентного для уборщика Батона. Секретарша живо забросила вязание в дальний ящик стола и уставилась на вошедшего в компании полотёра «Василича», часто-часто заморгав густо накрашенными глазками, захлопав накладными ресницами.

— Вы сегодня просто ослепительны, Пелагея Викентиевна! — пропел Батон, сразу же зациклив внимание «пожилой девы» на своей персоне.

К тому же «агент» пришёл не с пустыми руками — он принёс с собой гламурный и кокетливый букетик розочек с большими головками и с короткими стебельками. Протянув их зардевшейся Пелагее Чесноковой, он прислушался к тому, что творилось за дверью кабинета директора. Кашалот явно с кем-то беседовал и на весьма повышенных тонах. Воркуя с Пелагеей Чесноковой, «Хтирлиц» во все уши пытался расслышать слова, которые яростно выкрикивал толстый Кашалот.

Георгий Семенов разговаривал по телефону. Да, он был зол, как тридцать три голодных волка, и даже что-то крокодилье в нём временами проступало. Кашалот стучал кулачищем по новому столу, заставляя подпрыгивать монитор нового компьютера, и иногда выплёвывал некрасивые, но крепкие слова.

— Вы меня просто уже достали! — слышал Батон сквозь болтовню секретарши. — До каких пор вы будете ко мне приставать?!

СТУК! — тяжёлый кулачище Кашалота опустился на исстрадавшуюся под богатырскими ударами столешницу.

— Неужели вам мало того, что вы отобрали у меня всё до последней копейки?! Я совсем, совсем банкрот! — СТУК!! — Я скоро буду жить на свалке, и просить милостыню, а вы ещё смеете что-то от меня требовать!! — СТУК!! — Как только у вас на это совести хватает?! А?! — СТУК!! — Кашалот ревел медведем-гризли, и болтовня влюблённой Пелагеи не могла заглушить его свирепейших восклицаний, представлявших для Батона исключительную ценность. «Агент Ноль-Ноль Хтирлиц», утопая в выкриках Кашалота, был так же счастлив, словно бы утопал в золотых монетах.

— Вот, что я вам скажу! — тигром взрычал Кашалот. — В воскресенье в семь часов вечера на «нижнем» берегу Кальмиуса я с вами встречусь и выскажу всё, что о вас думаю! — СТУК!! — Что? Вы спросили «Что?»?! Куриное капшто! Я назначаю вам стрелку, и останется только один! — СТУК!! — заявил Георгий Семёнов тоном Дункана Маклауда и хлопнул телефонной трубкой, окончив разговор.

«Хы-хы!» — подумал про себя Батон, надёжно зафиксировав «на корочку» каждое словцо Кашалота. Кажется, сегодня «Юстасу» будет, чем поделиться с «Алексом»!

Глава 109. Пончик против Интермеццо

— Коля, а давай сегодня по магазинам пройдёмся, а? — Аня наряжалась перед зеркалом в новое фирменное платье и… просила невозможного.

Именно сегодня Николай Светленко нацелился «сокрушить» «неустранимого» и набившего ему уже ни одну оскомину Чеснока. Интермеццо знал, в котором часу этот несъедобный овощ приползёт в «Амстор» и будет нагребать тонну съестного, он знал, как именно он пройдёт по торговому залу — ведь он сам уже не раз следил за ним. Полночи Коля убил на то, чтобы подготовить пистолет — разбирал, смазывал, заряжал, навинчивал новый, укороченный глушитель. А потом ещё нанёс на рукоятку специальный состав, который не давал остаться отпечаткам пальцев. Он хотел сказать Ане, что уедет сегодня по делам, но она и так уже на него обиделась за то, что он однажды не ночевал дома. Она даже напёрла на него с вазочкой в руках и свирепо заявила:

— Ну, и как же её зовут?! Если будешь врать — я собираю вещи и возвращаюсь к бабушке, а ты — тусуйся с ней!

Никакой «её» не было — в ту ночь он всего лишь взрывал избушку «четвёртый пункт» и просто-напросто убегал от милицейской погони. Но надо же было что-то врать — не будет же Коля говорить ТАКУЮ правду?!

— «Её» зовут Генрих Артерран! — ответил Коля, стараясь казаться спокойным. — Это мой партнёр по бизнесу из Америки. Сделка с ним очень выгодна, а если я провалю её, то потеряю огромную сумму.

— Так значит, тебе этот Генрих постоянно названивает?! — не унималась Аня, взмахивая вазочкой и заставляя Колю отползать всё дальше в угол.

— Да, — кивнул Коля.

Николай сказал правду. Ему действительно названивал «партнёр по бизнесу» Генрих Артерран. Вот и сегодня позвонил в четыре часа утра. «Робокоп» сказал только:

— Чеснок! Вопросы есть?

Не успел сонный Коля и рта раскрыть, чтобы хоть что-то промычать в ответ, как Артерран с неумолимостью механического «терминатора» отрубил:

— Вопросов нет! — и повесил трубку.

Вот и придётся Коле сегодня же устранить Чеснока, жертвуя собственной личной жизнью.

— Да, любимая, конечно же, пойдём! — ответил Ане Коля, а сам был угрюм, как старый филин.

Придётся ему несчастную, ни в чём не повинную Аню тащить за собой в «Амстор» и уничтожать Чеснока, чуть ли, не у неё на глазах…

Сегодня был четверг — а значит — команда под руководством Муравьёва неусыпно и бдительно контролировала необъятный торговый зал гипермаркета «Амстор», что на проспекте Ильича. Именно туда приходит за покупками Чеснок, и именно туда, как считал Серёгин, и подастся Светленко для того, чтобы его устранить. Пётр Иванович и Сидоров не покидали райотдела — сидели на телефоне и ждали известий от Муравьева. Тут же наготове дежурил и Самохвалов — чтобы если что — сразу же выехать на место и обезвредить Светленко.

В ожидании отчёта Муравьёва Серёгин и Сидоров систематизировали сообщение «агента» Батона о Кашалоте и разрабатывали план его поимки там, на «нижнем» берегу Кальмиуса. Пётр Иванович был уверен, что Кашалот назначил «стрелку» именно Тени, и поэтому сказал Сидорову:

— Если повезёт — то схватим и Тень. Никуда он от нас не смоется.

Ещё — в изоляторе возникли проблемы. Ушлый Крекер каким-то образом сторговался с дворником Карпухиным и наладил через него «поставку» водки к себе в камеру. Крекер и Ведёркина тоже поил. Проведав об этом, Казаченко хорошенько отходил Крекера по всем местам и отсадил от Ведёркина в отдельные апартаменты. А про Карпухина доложил Серёгину. Пётр Иванович пожалел пожилого дворника и не выдал его начальству, однако предупредил:

— Федоша, на первый раз прощается. Но, если ты снова выкинешь подобный коник — придётся доложить про тебя Недобежкину, ты уж меня прости…

Муравьёв «отзвонился» в семь вечера, когда за окнами уже стемнело, и холодный воздух заполнили ранние зимние сумерки.

— Это точно они? — спохватился Серёгин, услышав, что Муравьёв засёк в гипермаркете Светленко и Лютченко.

— Да, сто процентов! — уверенно отчеканил в ответ «агент» Муравьёв.

— Ты уверен, что они следят за Чесноком? — осведомился Серёгин, нечаянно смяв лист, на котором составлял план поимки Кашалота.

— Они за ним попятам ходят! — заверил Муравьёв. — Просто так, со стороны, не видно, они делают вид, что выбирают товары. Если бы я не знал их, я бы тоже так подумал.

— Хорошо, мы выезжаем! — коротко ответил Серёгин, а потом крикнул сидевшему рядом с ним Сидорову:

— Санька, наши клиенты всплыли — в «Амсторе» Чеснока «пасут»! Погнали! — следователь вскочил со стула, натягивая на ходу куртку.

Пётр Иванович и Сидоров бегом выскочили из кабинета и побежали по коридору.

— Погнали! — крикнул Серёгин лейтенанту Самохвалову, который сидел в вестибюле, дожидаясь команды.

Самохвалов вскочил, и тоже побежал. Догнав Серёгина, он спросил:

— Есть контакт, Пётр Иванович?

— Ещё какой! Собирай ребят! Едем в «Амстор» — пропыхтел на бегу Серёгин, выцарапывая из внутреннего кармана куртки ключи от служебной машины.

— Есть! — отчеканил Самохвалов.

Во дворе райотдела уже стояла «Газель» спецназа.

— Вперёд! — крикнул он в микрофон рации. — На седьмую позицию, быстро! Оцепите магазин и ждите. Без нас не начинать!

«Газель» сорвалась с места и рванула по снегу.

Серёгин, Сидоров и Самохвалов заскочили в служебную «Самару».

— Я — с вами! — крикнул Усачёв.

Лейтенант запрыгнул в отъезжающую машину и уселся на заднее сиденье рядом с Самохваловым.

— Ребята, — сказал Пётр Иванович, разворачивая «Самару», выезжая на улицу Антипова, чтобы потом проехать на проспект Ильича. — Брать придётся прямо в магазине.

— Почему? — спросил Сидоров. — Это же очень опасно, там полно людей.

— Я тоже не хочу, — отозвался Серёгин. — Но когда они выйдут, Светленко кокнет Чеснока, и смоется. Лютченко, мы, может быть, и возьмём, но что она нам даст?

— А почему бы не скрутить их на выходе? — предложил Самохвалов. — Чеснока пропустить, а этих — бах-бах! — и всё!

— «Бах» не получится, — возразил Серёгин. — Не получится просто «бах». В магазине они — как в аквариуме, а если выпустить их на улицу — там множество лазеек. Светленко может ускользнуть.

— Может, — подтвердил Сидоров, вспомнив, как упустил его первый раз.

Чеснок, набрав полную тележку дорогих деликатесов, двинулся к промтоварным отделам — хотел прикупить кое-каких ёлочных игрушек, пока на них не взвинтили цены. Светленко ненавязчиво повернул Аню в ту же сторону.

— Идут к отделу новогодних подарков! — передал по рации Муравьёв.

— Вас понял, — ответил Серёгин. — Мы подъезжаем!

Милицейская «Газель» и служебная «Самара» въехали на обширную парковку перед «Амстором» и остановились ближе к дверям.

— Они — в отделе новогодних подарков! Внимание! Чеснок идёт к кассе!

— Сейчас! — скомандовал Серёгин.

Раздвижная дверь милицейской «Газели» открылась, и из-за неё посыпались спецназовцы. Самохвалов выскочил из «Самары» и помчался вперёд. Спецназовцы оцепили супермаркет, а Серёгин сказал Муравьёву:

— Собирай своих в отдел подарков! Сейчас главное — взять Светленко с поличным! На Лютченко не отвлекайтесь — мы её на выходе подхватим.

— Вас понял, — ответил Муравьёв.

Тут же два милиционера в штатском подбежали к Светленко и заломили ему руки за спину. Но Коля оказался сильнее их обоих, и вырвался, столкнув их лбами. Милиционеры упали на пол.

— Коля, что происходит? — запищала Аня.

— Беги! — крикнул Коля, стукнув ногой третьего милиционера.

Тот отлетел в овощные ряды, перевернув на себя ящик с картошкой. Покупатели заволновались.

— Что такое?

— Что-то случилось? — звучали их недоуменные возгласы.

Тут под потолком магазина раздалось:

— Дун-н-нь! Внимание, охрана, в отделе новогодних подарков драка!

Аня, растолкав смешавшихся в кучу людей в очереди, заторопилась к выходу.

Милиционеры в штатском наседали на Колю, он отчаянно отбивался. Со всего магазина в отдел подарков сбежалась военизированная охрана. Один охранник бросил шашку со слезоточивым газом. Но Коля вовремя задержал дыхание. Люди, которые оказались рядом с ним, закашлялись, одна женщина даже упала, но Коле это замешательство и белое облако газа послужило ширмой. Он метнулся в сторону, однако, попался людям Муравьёва. Они бежали к нему скачками, кричали что-то вроде: «Стой, сдавайся, руки вверх!». Коля схватил тележку для продуктов и запустил в них. Нескольких тележка сшибла, остальные отпрыгнули в стороны.

Коля швырнул очередного милиционера, и попытался убежать к выходу, но тут же один охранник стукнул его прикладом по спине. Коля умел не замечать боль. Нечеловеческим усилием он сбросил с себя схвативших его трёх милиционеров и юркнул за стенд с соками.

— Залетаем, орлы! — распорядился Самохвалов, вбегая в магазин.

Коля швырял в противников всё, что попадалось ему под руки: консервы, маринованные огурцы в банках, яблоки.

— Стоять! — закричал Самохвалов.

И тут же спецназовцы в бронежилетах и касках наскочили на него, схватили, пытаясь повалить. Коля не сдавался. Он прыгнул, ударил ногами двоих, державших его за руки, и выхватил пистолет. Выстрелив пару раз наугад, Коля побежал через торговый зал, в надежде достичь отдела кулинарии, где был служебный выход. Коля расталкивал встречавшихся ему на пути растерянных покупателей. Те вскрикивали, падали, но Коле было всё равно.

В магазине началась паника. Услышав сухие хлопки выстрелов, покупатели и продавцы, подгоняемые страхом за свои жизни, смешались в кричащую толкающуюся толпу, и все разом попёрли на улицу. Впереди всех, растеряв накупленное, удирал Чеснок.

— Пётр Иванович, — сказал Сидоров. — Я должен задержать Интермеццо. Выпустите меня.

— Что ж, — согласился Серёгин. — Давай. Только, будь осторожнее!

Сидоров выскочил из «Самары» и понёсся в «Амстор», лавируя между разбегающимися людьми.

— Усачёв, хватаем Лютченко, — Серёгин покинул машину вслед за Сидоровым, Усачёв вышел за ним.

— Я иду туда, к служебному выходу, а ты — к парадному, давай! — сказал Серёгин и побежал к маленькой двери служебного выхода.

— Есть! — ответил Усачёв, притаившись у парадного.

Коля добежал до отдела кулинарии, и тут ему наперерез выпрыгнул охранник с автоматом. Коля с размаху налетел на него. Стукнул, выхватил у него оружие и дал очередь по догоняющим его спецназовцам. Те залегли на холодную белую плитку. В тот же миг перед Колей возник Сидоров. Сержант с разворота ударил Колю ногой, вышибив автомат, а потом сделал прыжок, намереваясь сшибить преступника с ног. Коля отскочил назад, одновременно стукнув Сидорова кулаком.

— Ну, вот мы и встретились, Пончик! — выплюнул он, запустив в Сидорова двухлитровой бутылкой кока-колы.

Сержант откатился под рыбный прилавок. Бутылка лопнула, врезавшись в твёрдый пол, кола фонтаном ударила вверх.

Ане удалось протиснуться к выходу, отпихнув какого-то орущего толстяка. Она выбежала в трескучий мороз, и тут же попалась Усачёву. Усачёв с помощью специального милицейского приёма сомкнул Анины руки за спиной.

— Я поймал её, Пётр Иванович! — крикнул Усачёв, и потащил Аню к служебной «Самаре».

Никем не ожидаемый, к парковке подкатил чёрный джип «Лексус». Он тихо притормозил неподалёку от служебной «Самары», и из него вышел ни кто иной, как Генрих Артерран.

— Чёрт! — выдохнул он, увидав заварушку в супермаркете. — Он обалдел совсем!

И тут ему на глаза попался Усачёв, надевающий наручники на Аню. Артерран подошёл к нему сзади и хлопнул по плечу.

— Мужик, дай закурить! — сказал он.

— А? — рефлекторно обернулся лейтенант.

Артерран сделал быстрое движение, и Усачёв обмяк, выпустив задержанную. Артерран схватил девушку за локоть, насильно запихнул её в джип, сел за руль и нажал на газ.

— Кто вы такой? Куда вы меня везёте? — вопила Аня на заднем сиденье, ударяя кулачками по передним креслам, по дверям.

— Тише, истеричка, ты мне всю машину разнесёшь, — спокойно заметил Артерран, продолжая невозмутимо вести джип подальше от «Амстора».

— Выпустите меня! — громко вскрикнула Аня. — Не…

Артерран включил музыку.

— Райн! Раус! — заревели динамики, заглушив Анины мольбы.

— Что это за ужас? — захныкала девушка.

— «Раммштайн», чтобы не слышать, как ты голосишь, — бросил Артерран, не оборачиваясь. — Поговорим, когда успокоишься.

Коля стрелял в Сидорова из своего пистолета, скрываясь за витриной с кормом для кошек «Пушок». Сидоров отстреливался из-за овощного стенда. Пули попадали в банки с кормом, оставляя на них вмятины, пускали снопы искр, рикошетили, куда попало. Одна искра обожгла Коле щёку. Он ругнулся, снова выстрелив в сержанта. Но пистолет только щёлкнул: в нём закончились патроны.

— Вперёд! — закричал Сидоров, выскочив из-за стенда.

К Коле мчались все: охранники магазина, спецназовцы Самохвалова, милиционеры Муравьёва.

Коля бросился бежать, перемахнул через прилавок отдела «Кулинария» и помчался к служебному выходу. Высадив дверь, он выскочил на улицу. А там поджидал Серёгин. Увидев Колю, Пётр Иванович рефлекторно выбросил кулак. Коля не ожидал сюрприза, не успел увернуться, и удар следователя попал в цель. Коля был отброшен назад, прямо в руки напиравших сзади преследователей. Спустя несколько секунд «король воров» (и киллеров — тоже) был скручен дюжими спецназовцами, и Сидоров торжественно заковал его в наручники.

— Ну, вот, — довольно сказал сержант. — Кто из нас теперь Пончик?

Коля ничего не ответил. Только злобно плюнул.

— Уводите его, — сказал Пётр Иванович, потирая кулак, которым навернул Колю.

Кондиционеры были включены на полную мощность, и слезоточивый газ постепенно выветрился. Продавцы и покупатели, которые оставались в магазине, потихоньку вылезали из своих укрытий. Тяжело дыша, перепугано хлопая глазами, они оглядывались по сторонам, убеждаясь, что опасность миновала. Громадный повар с рыжими усами поспешно выключил гриль, в котором вертелись уже почерневшие, распространяющие нехороший, горелый запах, куры. По полу катались рассыпанные овощи и фрукты, с молочной витрины капал кефир.

Поверженного Колю потащили к служебным машинам, чтобы везти в СИЗО. И тут заметили Усачёва. Лейтенант лежал на снегу возле «Самары», раскинув руки. Лютченко нигде не было.

— Усачёв, что с тобой, брат? — подбежал к нему Пётр Иванович.

Они с Сидоровым и Муравьёвым усадили лейтенанта, прислонив спиной к «Самаре».

— Увозите Светленко! — сказал Серёгин Самохвалову.

Колю затолкали в «Газель», и микроавтобус, лихо развернувшись, укатил прочь.

Усачёва насилу привели в чувство. Он стонал и просил воды. Муравьёв дал ему прихваченную в «Амсторе» бутылочку «Миринды». Усачёв хлебнул и закашлялся.

— Фу, что за пойло? — выдавил он, отплевавшись.

— Что случилось, Толян? — спросил Сидоров.

— Не знаю, — прохрипел Усачёв. — Я Лютченко схватил, а потом… Потом — не помню. Всё исчезло, и я лежу.

Глава 110. «Анна и „король“»

Аня уже не колотила по сиденьям и дверцам. Она, молча, смотрела на ночное шоссе через плечо водителя. Не в силах больше слушать рёв «Раммштайна» (а этот тип ещё и подпевает!), она взмолилась:

— Выключите, пожалуйста…

— Успокоилась, да? — осведомился Артерран.

— Угу… Выключите, а то у меня сейчас мозги выскочат.

— Тогда машину придётся выбросить, — проворчал Артерран, заглушив музыку.

Аня с облегчением вздохнула и откинулась на мягкую кожаную спинку.

— Ну, и как звать храброго рыцаря? — поинтересовалась она.

Артерран притормозил, и «Лексус» съехал на обочину. Потом он выволок Аню из салона и захлопнул дверцу.

— Слушай, — сказал он. — Нету никакого рыцаря. Ты, дорогуша, влипла в историю. Я вытащил тебя оттуда, чтобы этот дебил Светленко окончательно не испоганил тебе жизнь. Его уже повязали. А тебя сейчас все менты разыскивают.

— И что же мне делать? — всхлипнула Аня.

— Развела нюни… — фыркнул Артерран. — За границу уезжать, «что делать»!

Аня плакала.

— Коля…

— «Коля»! — передразнил Артерран. — Сопли подбери! Выезд за границу я тебе устрою. Впихну тебя в программу защиты свидетелей. Будешь под чужим именем жить, пока срок давности не истечёт.

Аня огляделась. Темно, пустынно. Только вдалеке виднеется чей-то коттедж. От морозного ветра щипало нос и щёки. Снег искрился в свете фар «Лексуса».

— Где я? — спросила Аня. — Куда вы меня привезли?

— В безопасности. Вон там вон — мой дом. Ночь тут отсидишься…

— С вами? — опасливо прошептала Аня.

— Нет уж. Мне кое-куда съездить надо. Охрана хорошая, никто тебя не тронет. Хочешь — спи, хочешь — смотри телик. Еды в холодильнике полно: пицца там всякая, картошка фри, бигмаки, чизбугеры, пирожные…. Объедайся на здоровье. А завтра смотаемся к твоей бабуле, заберёшь всё необходимое. Потом — в аэропорт, и — до свидания, мама, не горюй. Понятно?

— Мои вещи и документы — в доме Коли, — проговорила Аня, подавив рыдания.

— Я сказал, возьмёшь всё необходимое, а не вагон дорогих шмоток. А паспорт твой тебе вообще не понадобится. Завтра у тебя будет новый паспорт. Вопросы есть?

Аня, молча, покачала головой.

— Вопросов нет. Садись, поехали, — бросил Артерран и скрылся в джипе.

Аня тоже залезла обратно, в «Лексус», только не на заднее, а на переднее сиденье.

— Вы Колю тоже спасёте? — тихо спросила она.

— Посмотрим.

Аня повернулась лицом к собеседнику и так заискивающе на него посмотрела.

— Ну, скажите мне, пожалуйста, как вас зовут, а? А то вы про меня всё знаете, а я не знаю даже, как вас называть…

— Зови Владиком, — безразлично буркнул Артерран, не обращая никакого внимания на Анины «бровки домиком».

Генрих Артерран направил свой джип по узенькой заметенной снегом дорожке прямиком к коттеджу, торчащему в гордом одиночестве посреди снежной равнины. Подъехав ближе, Аня в лобовое стекло разглядела превысокий, монолитный забор из белого кирпича. На его верху в свете мощных прожекторов страшно, по-казематному поблескивала ощетинившаяся иглами колючая проволока. За забором, словно хищные африканские львы рычали сторожевые собаки. Артерран притормозил у широченных ворот из чёрного железа и вытащил из кармана своего пальто некое устройство с кнопочками. Нажав одну из них, он заставил эти непреодолимые ворота легко разъехаться в стороны и пропустить их машину. За воротами оказался настоящий шлагбаум и настоящая контрольная будка — прямо как в военной части какой-то!

— Добрый вечер, шеф! — учтиво сказал секьюрити-«часовой» и шлагбаум тут же поднялся открыв доступ на просторнейший двор. По сравнению со двором «Владика» Колин двор казался нищенским и тесным. Снег тут был тщательно убран, фонари ярко светили, создавая чуть ли не дневной свет. Аня видела изысканный ландшафтный дизайн, широкий, как Банное озеро искусственный пруд с альпийскими горками и мостиками, мощёные тропинки. Она на минуту забыла обо всех своих горестях и прилипла к стеклу, разглядывая всё, что видела в окно. Потом впереди вырос и коттедж — да, он больше Колиного раза в два, да и выглядит куда современнее.

«Владик» остановил машину, вышел из кабины, а потом — открыл Анину дверцу и подал ей руку, помогая выбраться наружу. Едва Аня вышла, как откуда ни возьмись возник некий неприметный человек. «Владик» бросил ему ключи, человек забрался в его «Лексус» и повёл его к высокому двухэтажному четырёхместному гаражу, похожему на отдельный коттедж.

У «Владика» имелся и швейцар. Поздоровавшись, он распахнул дверь, и Аня попала… во вторую сказку. Прямо в холле был фонтан — его струи взлетали к высокому потолку, а освещение было устроено так, что появлялись искусственные радуги. В холле «Владик» помог Ане снять шубку и отдал её подоспевшему лакею вместе со своим пальто.

— Весь второй этаж — в вашем распоряжении, — сказал он, ведя Аню вверх по широкой лестнице из белого мрамора.

Аня не могла выдохнуть ни слова — такое великолепие она видела лишь на открытках «Прага эпохи барокко».

— Мой дворецкий вам всё покажет, — сказал «Владик». — А у меня ещё есть кое-какие важные дела.

Дворецкий у «Владика» оказался солидный — по возрасту даже старше его самого. Одет он был во фрак, который Аня раньше тоже видела только на картинке.

— Мадемуазель, — сказал он с явным французским акцентом.

— А-а… — выдавила Аня, поражённая тем, насколько роскошно живёт её новый знакомый «Владик».

— До скорого, — откланялся в свою очередь «Владик» и растворился в неизвестности.

Глава 111. «Король воров» в лапах закона

Грубые сильные руки затолкнули Колю в одну из камер обезьянника и захлопнули дверь. По инерции он пробежал несколько шагов и шлёпнулся на сухой и холодный бетонный пол. Всё тело ныло. Даже встать не было сил. Проклятый верзила чуть не вывихнул Коле руку. «Ну, и кто из нас теперь Пончик?» — вспомнилась ехидная насмешка гадкого Сидорова. Коля сморщился от злости. И вскочил на ноги, потому что злость придала ему сил. «Где Аня? — подумал он с беспокойством. — Неужели и её тоже схватили?» Коля оглядел камеру, в которую его упрятали. Голые серые стены, наглухо задраенная дверь, под самым потолком — подслеповатое зарешеченное окошко. В дальнем конце камеры — двухъярусные нары. А на нарах кто-то сидит.

— Здорово, кореш! — пробухтел этот кто-то. — За что замели, родимый?

Коля присмотрелся к соседу. Типичный неудачник. Обрюзгший, небритый, руки грязные, разит спиртным. На голове его красовалась чёрная шапка — «носок» с логотипом группы «Оникс». Такие шапки были в моде лет десять назад, и то — у подростков.

— Крекер — моё погоняло. А ты кто? — сосед пытался, во что бы то ни стало продолжить беседу.

— Я — Коля, — уныло бросил Коля.

— Побили? — осведомился Крекер.

Коля молча кивнул.

— Меня — тоже, — вздохнул Крекер. — Казаченко бил, а рука у него — ух! Садись, Колян, чо стоишь?

Коля присел на краешек нар. Крекер внимательно оглядел его с ног до головы.

— У, да ты — холёный! — протянул Крекер, пялясь на Колин френч и дорогой, правда, прорванный в нескольких местах, костюм. — «В законе» да?

— Да, — согласился Коля.

— Чего смурной такой? — не отставал Крекер.

Коля молчал-молчал, я потом не выдержал, и вывалил на Крекера все свои обиды и страданья. Тот слушал, открыв рот.

— Слушай, — сказал он, когда Коля закончил. — Тот мусор — гад из гадов, а девочку — жалко… Я тебе нижние нары уступлю.

Крекер посмотрел на Николая со слезами сочувствия и полез на «второй этаж», проявляя ловкость истинного альпиниста. Коля со вздохом улёгся на «подаренные» Крекером «престижные» нижние нары. Твёрдо, подушки нет, холодно и… в тюрьме. Он — в тюрьме, как предсказывал ему Косой. «Ты все равно рано, или поздно сядешь!!!» — эти слова пронеслись «мессершмиттами» и застучали бомбами по несчастной Колиной репутации. Коля лежал, подсунув руки под свою пленённую голову, испытывал муки совести и голода и всё пытался… проснуться, желая, чтобы этот демонический кошмар наконец-то прошёл. В тщетных попытках проснуться Коля не заметил, как заснул. И увидел сон. Во сне «король воров» дрожал, забившись в некий угол. Над ним носились чёрные, как уголь облака и висело низкое, свинцового цвета давящее небо. Он знал, что со всех сторон на него наседает погоня. За Колей гонятся все: прохожие с улиц, продавцы из магазинов, дворники, почтальоны, дружинники, кондуктора… а ещё — пыльные мумии в серых бинтах, некие чудовища с зелёными хвостами и с челюстями, полными зубов, а также склизкие фиолетовые спруты. Все они, даже спруты, кричат жуткими электронными голосами:

— Ты — ВОР! ВОР! ВОР!

Спасая своё жалкое существо от чудовищной погони, Коля забился в некую щель, но там оказался непролазный тупик. В глухой и безнадёжной безысходности Коля привалился спиной к холодной и твёрдой стене и теперь видел, как на него, мигая мигалками и воя сиреной, надвигаются танки жёлтого цвета с синей поперечной полоской и надписью на бортах «Міліція». Коля вжался в стенку, но понимал, что танки его сейчас раздавят. Его охватил дикий ужас, а потом — из среды жёлтых танков вырвался один, блестящий и чёрный с большой латинской буквой «L» на решётке радиатора. Танк — «Лексус»! Из люка танка — «Лексуса» торчит довольная физиономия Генриха Артеррана в фашистской чёрной фуражке.

— Ты — ВОР! ВОР! ВОР! — страшными голосами выли чудища, а чёрные облака обсыпали градинами размером с куриное яйцо.

Танк — «Лексус» наводил на Колю свою демоническую блестящую пушку с оптическим прицелом. БУ-БУХХХ! — это выстрел… Всё, Коля мёртв…

Открыв глаза и рывком вскочив, Николай обнаружил, что вовсе не мёртв, а только свалился с нижних нар на пол. Вокруг стояла тюремная мгла. На стенке перед его носом было криво нацарапано: «Здесь был Рэкс 20.XII.2005. О себе ещё заявит питбуль!».

— Ты — ВОР! ВОР! ВОР! — звенело в несчастном мозгу.

Коля затряс головой, стараясь выкинуть из неё проклятия монстров. Когда они все высыпались на сухой пол, и звон улёгся — Николай заполз на нижние нары, словно мягкотелый слизнячок, и снова попытался уснуть.

Утром Колю выковырял из сна грубый выкрик:

— Светленко, на выход!

Коля встрепенулся, рассеивая плотную пелену страшных сновидений. В камеру «вставился» богатырских размеров «мусор» и громогласно требует, чтобы он выходил. Коля оторвался от нижних нар и пополз к двери. Оглянувшись, он увидел сочувствующий взгляд Крекера.

— Шевелись быстрее! — не выдержал богатырский «мусор» и ускорил Колино движение, протащив его за шиворот.

Выдворив Николая из камеры, богатырь развернул его и уткнул носом в стенку. А потом — заковал в наручники и отконвоировал в кабинет следователя.

В кабинете сидел один настоящий следователь, а так же — мерзкий «недомент» Пончик. Пончик ехидно сверлил Колю глазками победителя и хихикал над его позорным поражением. Богатырь определил Колю на стул и освободил от наручников. Проделав это, он никуда не ушёл, а водворился рядом с Колей, иногда взирая на него с высоты своего роста. Под его уничтожающими взглядами Коля растёкся по стулу, словно подтаявший снеговик, и в голове у него всё звучали ужасные изобличающие слова:

— Ты — ВОР! ВОР! ВОР!

Следователь что-то вопрошал, но Коля из-за этих звенящих адским эхом слов не мог расслышать, что.

— Ы-ы-ы! — по-бычьи заблеял Коля в ответ на все вопросы.

Следователь ещё что-то говорил, а Пончик что-то подзуживал, но слова:

— Ты — ВОР! ВОР! ВОР! — не давали Николаю их услышать.

Коля поворочался на стуле, который шатался и поскрипывал в такт его движениям. А потом решил, что всё — он больше не будет молчать и прятаться. Не будет выполнять нелепые приказы. А просто выдаст Генриха Артеррана настоящему следователю… ну, и «недоменту» Пончику — как бонус.

Всё, настал Колин звёздный час, а «компьютерный» сыщик-оборотень Артерран засядет надолго в сырой и тёмный каземат. Страшные сновидения потихоньку оставляли Колю и отползали во мрак тёмной ночи. Звенящие слова: «Ты — ВОР! ВОР! ВОР!» потихоньку умолкали. Коля приходил в себя и уже мог анализировать окружающую его обстановку. На столе следователя, около телефона стояла искалеченная пулями банка корма для кошек «Пушок». Настоящий следователь и «недомент» Пончик глазели не на Колю, а на эту банку и что-то бормотали друг другу. Милицейские «звероловы» наверняка ждали, когда Коля вынырнет из «собственного пупка» и поэтому переговаривались между собой.

— Они в этот корм сырой перловки набили, — вещал настоящий следователь, подозрительно косясь на пострадавшую банку. — Барсик у меня есть не стал. Пришлось собаке дворовой выкинуть — да и та не съела.

— Я всё скажу! — взвизгнул Коля, прервав обсуждение вкусовых качеств корма для кошек «Пушок» и заставив «звероловов» повернуться в свою сторону.

— Очухался! — довольно определил настоящий следователь, окинув пойманного Колю оценивающим взглядом.

— Я всё скажу! — повторил Коля, а настоящий следователь с акульей алчностью склонился над бланком протокола.

Пончик продолжал сверлить поверженного Интермеццо своими хищными глазками — конечно, ведь «заметённый» сейчас начнёт «колоться»!

Коля открыл рот, намереваясь рассказать им всю правду про Генриха Артеррана. И тут, неожиданно его язык повернулся и сам собою выдал:

— Я сам! — изумив и «звероловов» и самого Колю.

— Что — сам? — удивился настоящий следователь Серёгин, оторвав взгляд от протокола и переместив его на скорчившегося на стуле Николая. А Пончик просто выкруглил глазки.

Николай помимо своей воли бормотал несусветную чушь:

— Сам застрелил… И похитил сам… И в подземелье отправил, чтобы гнили… Я — маньяк… — немилосердно оговаривал Колю его «заколдованный» язык.

Колины показания звучали, наверное, чрезвычайно нелепо, потому что следователь Серёгин шваркнул ручку на бланк протокола и вопросил:

— Ты что тут буровишь?

Коля хотел закричать, что всё это неправда, а правда в том, что…

— Я говорю правду, — изрёк Колин (или уже не Колин?) предатель-язык.

Пончик взял со стола кривую банку с кошачьим кормом и с задумчивым видом Диогена вертел её в руках.

— Кажется, ему необходим «врач-оккультист», — заключил Серёгин, в упор посмотрев на несчастного Колю. — Все, кто связался с Тенью, получают от него выборочный гипноз…

Да, что ни говори, а Генрих Артерран хорошо поработал над Колиным мозгом. Сейчас, здесь, на допросе в милиции Коля не мог даже шевельнуться невпопад, а делал только то, что предписывал ему коварный выборочный гипноз — сидел и нагло врал. Пётр Иванович решил наслать на жертву гипноза «Мефистофеля Фаустовича» Лисичкина — авось «расколет»? Хотя Лисичкин до сих пор не мог справиться с Шубиным.

Колю не стали водворять в психушку. Пётр Иванович опасался, что его, как архиважного свидетеля могут оттуда выкрасть, и поэтому оставил Светленко в изоляторе. А «врача-оккультиста» к новому пациенту пригласили «на дом», то есть, в камеру.

Глава 112. Анна сбежала из капкана

Едва Казаченко уволок Колю в изолятор, Пётр Иванович позвонил Подклюймухе и велел ему выставить дружинников около дома, где проживает бабушка Анны Лютченко.

— Как только она появится, — говорил Серёгин. — Пускай отзвонятся, но не хватают — мы быстро приедем.

У участкового Подклюймухи сегодняшний день выдался каким-то необычайно свободным. Нарушители не попадались, и Подклюймуха занимался тем, что наряжал старой мишурой низенькую и лысоватую ёлочку — готовился встречать Новый год. Когда ему позвонил Серёгин — Подклюймуха живо встрепенулся, покинул ёлочку и отправил на «секретное задание» пятерых дежурных дружинников. Те пошли с радостью, потому что до этого они прозябали на пустующих стульях для посетителей, зевали, и один даже заснул.

Дружинники расположились во дворе многоэтажки, где на девятом этаже проживала старенькая сладкоежка-бабушка Анны Лютченко. Двое стали у подъезда, делая вид, что обсуждают компьютерные игры, двое других «оккупировали» лавочку и взяли в руки пивные бутылки, наполненные простой минералкой. Один делал вид, что дремлет в машине. Во дворе, в беседке, среди нарядов для кукол Барби сидели три девочки. Две были помладше — класс, наверное, второй, а третья — старшенькая — в пятом, может быть. Сначала девочки играли — делали вид, что Барби пришла в гости к Кену и увидела там другую Барби. Кен в лице старшенькой девочки «оправдывался» и говорил, что вторая Барби никакая не Барби, а его новая домработница. Две Барби по игрушечному набросились друг на дружку и принялись обзываться и драться. А вслед за куклами поругались и сами девочки. Ругались две младшие, а старшая просто сидела, смотрела в пространство и ждала, когда же, наконец, это закончится.

— Свинья! — взвизгнула одна девочка.

— Переводишь на другого — не забудь, что ты — корова! — возразила вторая, с длинной беленькой косичкой, которая выглядывала из-под яркой шапки.

— Корова лучше, чем свинья! — отпарировала первая девочка и начала запихивать свою куклу и её наряды в пакет.

— А чем это она лучше? — осведомилась девочка с косичкой и тоже начала запихивать в пакет свои вещи.

Первая девочка на миг замялась.

— Ну, свинья грязная, — начала она.

И тут в разговор вмешалась молчаливая старшая девочка.

— А свинина на базаре дороже стоит! — поставила она в споре жирную точку, подхватила всё своё и убежала домой.

Лютченко пока не появлялась. Когда девчата, собрав «пожитки», разбежались по домам, в пустом заснеженном дворе сделалось совсем скучно. Дружинники у подъезда начали по настоящему обсуждать компьютерные игры, а тот, кто дремал в машине — действительно, заснул. Дружинники на лавочке выхлебали быстро остывшую минералку, замёрзли и нахохлились, не зная, в какой карман бы запихнуть руки.

Уставшая и напуганная Аня могла бы проспать до полудня, но в шесть часов утра к ней в сон ворвался Владик и разбудил.

— Давай, вставай! — он принялся трясти Аню за плечо. — Дорога каждая секунда!

Анина голова была заполнена дремотой, она не сразу сообразила, где она, что происходит и к чему такая срочность? Она вяло заворочалась на широкой (наверное, не двух, а трёхместной) кровати и пролепетала сонным голосом:

— Коля… Я потом проснусь…

Пока-то она разобралась, где находится, и что будит её совсем не Коля, и что её Коля…

— Одевайся! — не сказал, а скомандовал ей бесстрастный, словно робот, «Владик». — У тебя на всё про всё пять минут. Вопросы есть?

— Но?… — начала Аня, ведь когда она собиралась выйти из дому, ей требовалось минимум два часа, чтобы привести себя в порядок.

— Вопросов нет, — отрезал «Владик» все Анины объяснения и удалился.

Пришлось привыкшей к гламуру Ане наспех натягивать помятое платье, кое-как успокаивать вздыбившиеся за ночь волосы и красить губы на бегу. Потому что, едва Аня успела достать из сумочки большую розовую косметичку, в её комнату неумолимо вдвинулся её новый знакомый, ухватил её за руку и поволок за собой, как стальной буксир волочет безвольную баржу.

— Подождите… — просилась Аня, желая закончить макияж.

Но «Владик» не реагировал, а вывел её на улицу, под утренний ледяной морозец и затолкал в стоящий у входа джип «Лексус».

— Сейчас мы должны будем заехать к твоей бабуле — и ты заберёшь необходимые вещи, — сказал он, забравшись за руль. — У тебя — не больше десяти минут.

— Но я должна собраться… — пискнула Аня.

— Десять минут! — металлически отрезал «Владик». — Вопросы есть?

— Есть, — ответила Аня.

— Вопросов нет, — кивнул «Владик», проигнорировав Аню.

А джип «Лексус» уже мчался по улице Нижнекурганской, рассекая мелкий белый снежок, врубаясь в негустую утреннюю дымку. За окном птичками пролетали голые серые деревья и усталые замёрзшие дома. На перекрёстке с улицей 230-ой Стрелковой дивизии светофор зажёг красный глаз и потребовал:

— СТОЙ!

Однако «Владик» проигнорировал и этот призыв, проскочив строгий светофор, не сбавляя скорости. Ехавший по улице 230-ой Стрелковой дивизии троллейбус недовольно гуднул клаксоном, но остался далеко позади, захлебнувшись своими претензиями.

Аня пристегнула ремень безопасности, схватилась рукой за ручку, что торчала из белого потолка около дверцы и старалась не смотреть в окно. Этот странный тип мчал, словно проигрывающий Шумахер, и немилосердно нарушал ПДД.

— Вы не могли бы ехать осторожнее? — робко попросила Аня, вжавшись в мягкую кожаную обивку.

«Владик» ничего не ответил и скорости не сбавил. Пролетев по шоссе, словно ветер, или гоночный болид, его «Лексус» притормозил не в Анином дворе, а на Коммунистической улице напротив белого магазина ПТК «Шахтёр».

— Пошли, — лаконично сообщил «Владик» и покинул «Лексус».

Ане ничего больше не оставалось, как послушно потянуться за ним. Она ещё была сонная-сонная, да ещё и замёрзла, потому что щипучий холодок быстренько пролез под коротенькую шубку. «Владик» широкими шагами уверенно шагал к Аниному двору. Он откуда-то узнал, где она живёт, и закончил своё равномерное прямолинейное движение лишь у запертой на замок металлической двери Аниного подъезда. Там, во дворе топтались какие-то парни, разговаривали про компьютерные игры и теребили в руках пустые бутылки из-под пива. Аня, прибежав вслед за «Владиком» на высоких каблучках, подумала, что никогда раньше не видела во дворе своего дома таких парней…

— Открывай! — скомандовал «Владик», кивнув на дверь, едва поспевшей за ним Ане.

Девушка порылась в сумочке, в карманах шубки, но ключей там не было.

— Э-э… простите, Владик… — пролепетала Аня, виновато взглянув на своего недавнего знакомца. — Я потеряла… Надо бабушке позвонить… — она достала мобильный телефон и собралась набрать бабушкин номер.

— Нет! — остановил её «Владик».

— Или подождать, пока кто-нибудь ещё зайдёт… — застенчиво предложила Аня.

— Нет! — возразил «Владик» и вытащил из кармана некую небольшую вещь, похожую на ключик с кнопочкой.

Он засунул ключик в замочную скважину, нажал большим пальцем на кнопочку, и замок поддался и открылся на глазах удивлённой Ани.

— Что это? — Аня не успела спросить, как следует, потому что «Владик» снова ухватил её за руку и поволок в подъезд, захлопнув дверь свободной рукой. Аня не поднялась, а взлетела вверх по ступенькам на цокольный этаж. На недавно побеленной стенке неизвестный «Пикассо» выцарапал сфинкса, похожего на собаку чау-чау, сидящего около косоватой пирамиды, и подписал свой шедевр так: «Я, я, дастиш фантастиш». По почерку Аня догадалась, что сей «шедевр» принадлежит «кисти» её любимого братика.

Приехал изрисованный маркером лифт, и «Владик», сделав широкий шаг, вдвинулся в тесную кабину.

Бабушки дома не оказалось — наверное, она уехала с утра на Колхозный рынок, чтобы купить свежего мяса.

— Бабушки нет дома… — пролепетала Аня, тщетно нажимая на кнопку дверного звонка.

«Владик» не говоря ни слова, опять применил свой «золотой ключик» и «уговорил» обе двери в Анину квартиру открыться и пропустить его.

Аня вошла в квартиру, в которой прошло её детство. Здесь всё было по-прежнему, так, как она привыкла видеть с тех пор, как помнит себя саму. В прихожей — тумбочка и овальное зеркало над ней. В Аниной комнате — старенький письменный стол, за которым делала уроки ещё её мама, кроватка, на которой Аня спала с детства, на стенке — политическая карта мира. Аня помнила, как она приклеивала её клеем к жёлтым бумажным обоям. А потом — нарисовала на ней маршрут лайнера «Титаник» и отметила, где он затонул…

— Десять минут! — сухой окрик «робота»-Владика вырвал Аню из розового облака детских воспоминаний и вернул в суровую реальность.

Аня подошла к полированному светло-коричневому шкафчику, что стоял около пианино «Беларусь», и начала вынимать из него свои старые вещи.

За шкафчиком присоседилась огромная клетчатая сумка с Аниными игрушками — она до сих пор не выбросила ни одной и считала, что у каждой игрушки есть душа. Когда она была маленькой, то «изобрела» целую игрушечную страну с областями — «Поддивания», «Подстулия», «Малая Ящия»… На сумке сидела Анина кукла по имени Солянна…

— Уходим! — донёся из прихожей приказ Владика и Аня обязана была покинуть «Поддиванию», забрать чемодан с вещами и выйти в прихожую.

— Куда мы едем? — осведомилась Аня у Владика, когда он снова вёз её в своём джипе с головокружительной скоростью.

— Я никуда, а ты — в Канаду, — сообщил Владик, окончательно огорошив Аню.

— А?.. — пискнула она.

Владик достал из внутреннего кармана пальто пластиковую карточку и потянул её Ане.

— Вот, — сказал он, не отрывая равнодушного взгляда от ровного полотна Макеевского шоссе. — Канадский паспорт. — Называется «Ай-Ди».

Аня протянула дрожащую руку и осторожно взяла эту странную карточку, приблизила её к глазам.

— Согласно официальной версии для Донецка — тебя вызвали на стажировку в Монреаль, — продолжал «Владик». — А согласно официальной версии для Канады — ты живёшь в Оттаве под именем Тереза Смит. Я посажу тебя на самолёт, а в Оттаве тебя встретят мои люди и дадут дальнейшие рекомендации. Вопросы есть?

Ошарашенная Аня лишь раскрыла рот и выдавила:

— Ч-что всё это значит??

— Вопросов нет, — заключил «Владик» — Артерран.

Дружинники Подклюймухи ждали появления Анны Лютченко до тех пор, пока не стемнело. Четверо из них продрогли, а пятый — вволю выспался в машине. В десять часов вечера они, высмаркивая сопли на снег, отправились по домам — парить ноги, принимать аспирин и ложиться в постель. А тот, кто спал в машине — будет смотреть телевизор всю ночь. А на следующее утро — они снова придут и опять установятся на «почётный караул». И никто из них даже и не догадывался, что Анна Лютченко уже сошла по трапу самолёта на Канадскую землю.

Глава 113. Кашалот обретает челюсти

Чеснок тоже не желал более задерживаться в Донецке. После чудовищного происшествия в «Амсторе» он решил, что милиция хотела задержать не кого-нибудь, а именно его, Родиона Робертовича Чеснокова. Наверняка «крот» Сумчатый, или болван Утюг сболтнул Серёгину, что это он сжёг квартиру бывшей секретарши Валерии Ершовой — сами попались, вот и его тоже решили засыпать. Чеснок по Интернету обнулил все свои банковские счета, забрал оставшиеся денежки, собрал вещички, засунулся в новую машину и ехал в аэропорт, готовясь к отлёту в тихую и спокойную Лозанну. С утра шёл снег, дорога была уже вся заметена, а Чеснок так и не удосужился «переобуть» машину и ехал по снегу на летней резине. На поворотах его новый «Альфа-Ромео» заносило и закручивало. Преодолевая каждый из них, Родион Робертович приобретал ещё один седой волос. А потом — на перекрёстке перед парком Ленинского комсомола — машина, вообще, застопорилась. Шоссе основательно замело. А снег всё шёл, наваливая сугробы. Оснащённая программным обеспечением «Альфа-Ромео», проанализировав состояние дороги, решила, что дорога не пригодна для езды, остановилась сама и даже не позволяла хозяину завести свой мотор. Чеснок вертел-вертел ключ зажигания, но противная машина посредством жидкокристаллического монитора сообщила, что «Внимание, дорога не пригодна к езде. Покиньте салон и вызовите эвакуатор». То бишь — не поедет, тарантас, несчастный!

— Да что б тебя! — выплюнул, рассердившись, Чеснок и начал искать на приборном щитке кнопку, которая выключает программное управление. — Сейчас, я, кажется, прочищу тебе мозги!

— Ну, чего застрял, козёл?! — этот злобный окрик прилетел сзади, вынырнув из недовольного рёва клаксонов.

Застряв на дороге, машина Чеснока создала пробку. Из-за невозможности проехать, другие машины выстроились в длиннющий ряд и гудели, гудели, желая подвинуть Чеснока куда подальше.

— Да что б вы провалились! — свирепствовал Чеснок, нажимая подряд все кнопки, которые видел на приборном щитке.

А потом один из обиженных им водителей покинул синенькую девятку, подтащил внушительное тело к лобовому стеклу Чеснока и принялся колотить по стеклу кулаком, желая вызвать водителя-неудачника на «мужской разговор». Сообразив, что сей верзила может запросто разбить стекло, Чеснок выковырялся из кабины и, не закрывая дверцу, чтобы запрятаться, если что, вопросил:

— Ну, чего вам?!

— Отползай на обочину! — проревел недовольный верзила, а другие водители из скопившихся на дороге машин загалдели воронами, поддерживая «исковые» требования.

По свирепому виду насевшего на него «брата по дороге» Чеснок понял, что его сейчас же будут бить. Вот, кулачище с татуировкой «Веня» уже заносится…

— Хорошо, — примирительно пискнул Родион Робертович Чесноков и смиренно пополз толкать застрявшую иномарку на обочину.

«Альфа-Ромео» оказалась тяжела. На морозном ветерке Чеснок вспотел, пока ему удалось освободить проезжую часть и водворить заглохший автомобиль на обочину. Пробка быстро рассосалась, а Чеснок, глянув на часы, обнаружил, что до вылета его самолёта остаётся всего лишь сорок минут.

— Вот, черти! — вскипел Чеснок и от злости хватил кулаком по блестящему чёрному капоту «Альфа-Ромео».

Пришлось Родиону Робертовичу вызвать такси и уехать на нём, оставив капризную итальянку скучать в одиночестве на заснеженной обочине.

В аэропорт Родион Робертович добрался за десять минут до вылета. Он бегом рванул по выложенному светлой плиткой коридору, намереваясь добраться до взлётно-посадочной полосы до того, как его самолёт покинет землю и взмоет в небо. Чеснок хотел проскочить металлодетектор, но противный прибор зазвенел, едва голова Чеснока оказалась под его аркой.

— Выложите из карманов ключи, монеты, шариковые ручки и другие предметы из металла, — механическим голосом посоветовал безучастный контролёр, завёрнутый в синюю форму.

Чеснок фыркнул носом, словно рассерженный ёжик и принялся освобождать карманы. Когда на специальную тарелку улеглись три связки ключей — две больших и одна маленькая, горсть жёлтых полтинников, длинненькая змейка из сцепленных друг с дружкой скрепок и ручка «Паркер», Чеснок снова попытался прорваться под аркой дотошного металлодетектора, но снова был пригвождён к месту противным и оглушительным звоном.

— Проверьте, пожалуйста, свои карманы, — перевёл контролёр требование въедливого детектора.

Чеснок запустил руки в карманы, принялся шарить, выискивая «яблоко раздора», но карманы оказались пусты. Металлодетектор и в третий раз не дал Родиону Робертовичу пройти, и тогда, охлопав пальто, Чеснок понял, что под подкладку завалилась мелкая монетка, вроде копейки, или десятки. Снова запустив руку в карман, он обнаружил, что в дырочку не пройдёт и палец. Потеряв надежду выудить монетку из-под подкладки, Чеснок отгрузил и пальто на тарелку для металлических предметов. Контролёр удивился, а металлодетектор, наконец-то разрешил Чесноку продолжить движение к взлётно-посадочной полосе.

Родион Робертович доскакал до эскалатора и пристроился на нижней ступеньке, поднимаясь вверх. Перед ним стояли люди — шумная семья с тремя детьми. Дети что-то там капризничали, требовали не то жвачку, не то кока колу… Чеснок старался не раздражаться, слушая их визг.

— Заканчивается посадка на рейс номер 144 «Донецк — Лозанна»! — объявили по радио, а потом — повторили всё это на трёх языках.

— Чёрт! — перепугался Родион Робертович и поскакал вверх по движущимся ступеням эскалатора, нарушая правила и распихивая всех людей, которые попадались ему по дороге.

И тут ему на плечо легла чья-то не в меру тяжёлая рука. Чеснок застопорился и испугался: неужели его задержала милиция. «Нашли! Арест! Тюрьма!!» — вот, что пришло ему в голову в первую очередь.

— Ну, Чесночок, куда намылился? — услышал у себя за спиной Родион Робертович и, похолодев, со скрипом повернул одеревеневшую шею.

Позади Чеснока стояли двое в кожаных куртках. Плечи каждого по ширине были равны ширине дверного проёма в офисе Родиона Робертовича. Явно не милиционеры.

— Шеф приказал тебя доставить, — сухо выплюнул один здоровяк, а второй ощутимо сжал гигантской лапищей плечо Чеснока, помяв его дорогое пальто.

— Что? Куда? — Чеснок попытался отпихнуть схватившую руку, но та оказалась железной.

— Идём, не рыпайся, — добродушно посоветовал первый здоровяк, а второй ненавязчиво, но уверенно потащил Чеснока за собой вниз по поднимающемуся эскалатору.

Чеснок топал, спотыкаясь, и бормотал:

— У меня… самолёт… Мне надо лететь…

— Улетел твой самолёт, — сказал первый здоровяк, не теряя добродушия. — Вон он.

Чеснок воззрился туда, куда указал пухлый палец, обтянутый чёрной перчаткой. Там было большое окно, а за окном самолёт № 144 «Донецк — Лозанна» закончил движение по полосе и лёгкой бабочкой взлетел под небеса, улетая без Чеснока.

Родион Робертович был выведен из здания аэропорта и посажен на заднее сиденье джипа «Хонда». Рядом с Чесноком втиснулся молчаливый тип, который вёл его за плечико, а за руль запихнулся добродушный здоровяк, который так ласково с ним разговаривал.

Чеснок стал догадываться, что, скорее всего, попал в плен к Тени. Всё, сейчас его отвезут куда-нибудь на заброшенный и безлюдный пустырь и — всё, спустят в некое смертельное подземелье. Осознав всю трагичность происходящего, Чеснок состроил бровки домиком, воззрился на «палачей» умоляющими глазками и заплакал:

— Не убивайте меня-а!

— Ну, что ты, — хохотнул добродушный «палач», не оборачиваясь, чтобы не выпускать из вида заполненную автомобилями дорогу. — Убивать мы тебя не будем… пока.

Молчаливый по своему обыкновению молчал.

Чеснока привезли не на пустырь, а к офису компании «Казак».

— Во, дела! — удивился Родион Робертович, узрев до боли знакомое двухэтажное здание, покрашенное водоэмульсионной краской в приятный персиковый цвет.

Чеснока отконвоировали в его собственный офис, а там встретил его Кашалот. Увидав «на ковре» Чеснока, вчерашний разорившийся банкрот довольно улыбнулся в отрастающие усы, показав золотой зуб, и произнёс:

— Так не честно, Родиоша!

— Ка… ша… — пролепетал съёжившийся Чеснок.

— Сбежать решил? — осведомился Кашалот, восседая за столом Чеснока и глядя на него сверху вниз взглядом победителя.

Чеснок наконец-то освободил своё плечо от ручищи молчаливого верзилы, подошел ближе к Кашалоту и возмутился:

— Это ещё кто из нас нечестный? Я тебя выволок из нищеты. Написал на тебя доверенность… А ты?

— Ну, — протянул Кашалот, потягивая из изящной фарфоровой чашечки кофе-латте. — Я никогда ничего не делаю просто так. Ты написал на меня доверенность? Значит, я могу управлять «Казаком». Вот я и управляю в то время, когда ты, Родиоша, отсиживаешься в «бункере». Господин Мэлмэн помог мне с поставками, я получил прибыль и восстановил своё влияние. Но Тень-то никуда не делся, он продолжает нас доставать. А ты слинять вздумал в самый ответственный момент. Но, не думай, Родиоша, что это тебе просто так удастся — «Динозавры» всегда найдут! И придётся тебе отвечать Тени за свой гнилой базар.

— Ах, ты ж, бронтозавр! — рассвирепел Чеснок, замахал кулаками по-боксёрски и ринулся было к Кашалоту, чтобы поколотить нахала.

Родион Робертович не успел продвинуться ни на миллиметр — его схватили и скрутили два здоровяка — Добродушный и Молчаливый.

— Родиоша, Родиоша… — покачал горловой Кашалот и опрокинул кофе-латте в рот залпом.

— Крот! — пискнул скрученный Чеснок, уткнувшись носом в ковролин на полу собственного офиса.

— Уведите его, — устало вздохнул Кашалот и взял с одноразовой тарелки большущий бигмак. — Родиоша, — сказал он, откусив от бигмака кусок и жуя. — Можешь забрать свой «Ап жимник», он мне больше не нужен.

— Ты у меня ещё пожалеешь! — пригрозил уводимый верзилами Родион Робертович. — Бомжевать будешь, Кашалот!

— Ага, как же! — съехидничал Георгий Семенов, доедая калорийный бигмак.

Вырывающийся и дёргающийся Чеснок был опущен в сухой и душный подвал, где проходили серые отопительные и водопроводные трубы. Молчаливый верзила молча приковал руки Родиона Робертовича наручниками к одной трубе — к холодной.

— Прости, Чеснок, — извинился Добродушный. — Видишь, ты пока что жив.

— Ааа! — взревел оскорблённый таким некорректным обращением Чеснок и залязгал наручниками по холодной трубе.

Но верзилы просто удалились, не пожелав тратить своё время на разбушевавшегося пленника.

— Кро-о-от! — верещал в подвале Чеснок.

Глава 114. «Бой с Тенью»

Набережная Кальмиуса была пустынна. Над безлюдными заснеженными тропинками свистел морозный ветерок и гнал позёмки. С бульвара Шевченко на набережную свернул «Кадиллак», а за ним — гуськом тянулись два джипа. Снежная пыль курилась под колёсами, автомобили проследовали по тротуару туда, где набережная начинала превращаться в лес, и там остановились напротив болотца — старого русла речки Кальмиус. Засевший в густых жухлых камышах на берегу болотца Усачёв видел их. Он высовывался на секунду, а потом — снова прятался за высокий пологий сугроб. Вообще, у Усачёва было достаточно неудобное укрытие: он вынужден был сидеть на снегу, свернувшись калачиком, а его правая нога постоянно сползала к холодной серой воде. В «Кадиллаке» Кашалота сидел ещё и Чеснок. Кашалот чуть ли не силой выпихнул его наружу, придав ему момент движения. Родион Робертович пробежал несколько шагов, поскользнулся на замёршей луже и бухнулся на пятую точку. Вскочив на ноги, он зашумел, начал грозить кулаком.

— Тише, Родиоша, — булькнул толстый Кашалот, грузно выбираясь из салона «Кадиллака». — Не поднимай кипеш. Ты базарил? Вот за базар и ответишь Тени, ферштейн?

Тени! Кашалот сказал: «Тени»! Значит сюда ещё приедет Тень! Усачев сообщил об этом Петру Ивановичу и сразу же спрятал телефон, затаившись под защитой белоснежного ледяного сугроба, словно белый медведь, поджидающий у полыньи тюленя. В воздухе сгущались ранние зимние сумерки.

Чеснок ещё суетился, выстреливал в Кашалота длинными тирадами, но тот лишь отмахивался и смотрел на дорожку в сторону бульвара Шевченко, откуда, как он думал, должен был появиться Тень. Из джипов выбирались плечистые и рослые «Динозавры». Да, кажется, «агент» Батон был прав, что Кашалот решил устроить Тени «экстремальную встречу» — Усачёв хорошо видел, как «Динозавры» проверяют свои пистолеты, а у одного даже на плече болтается обрез автомата. Интересно, с чем же приедет Тень? Скорее всего, «Короли ночного Донецка» тоже придут не с пустыми руками. И, если «Динозавров» всего восемь, то этих «Королей», если верить рассказам Утюга и Додика, должно быть минимум раза в два больше…

Тень был просто эталоном точности — прямо, какой-то ходячий «Биг-Бен», а не человек. Едва электронные часы Усачёва показали «19:00», а секундная стрелка «Роллекса» у Кашалота финишировала на отметке «XII» — на дорожку въехал неновый джип со снятыми номерами, оставляя в снегу две колеи. Вопреки ожиданиям, Тень был один, и оружия у него, кажется, не было. Как только Кашалот его увидел — так аж слюнки пустил в предвкушении того, что съест сейчас врага с потрохами. Усачев опять позвонил Серёгину.

— Тень приехал, — сказал он. — Сейчас, начнётся.

— Понял! — ответил на том конце Пётр Иванович.

Усачев знал, что всё, они уже выехали и направляются сюда.

А Тень только бросил быстрый и бесстрашный взгляд на Кашалотову «армию» и осведомился с хорошей долей сарказма:

— Вы ожидали нападения, господин Семенов?

Кашалот пытался сохранять спокойствие ледяного тороса, но, при появлении Тени глаза у него начали бегать, а лоб и затылок взмокли. Георгий Семенов выволок из внутреннего кармана пальто носовой платок и вытер им вспотевший лоб. «Динозавры» были готовы в любую минуту начать стрелять. Тень же был подчёркнуто спокоен и смотрел куда-то в пространство прямо перед собой. Чеснок неловко топтался на месте, не зная, куда бы ему отойти, лишь бы исчезнуть с глаз.

— Послушай, Тень, — начал Кашалот, пытаясь спрятать стук зубовный. — Ты больше от меня ничего не получишь. Я — Кашалот, и я никогда никому ничего не платил. Запомни это и убирайся туда, откуда возник. А если нет — молись Аллаху, потому что зажмуришься вместе со своей «Росси — Ойл». Я найду способ вернуть свой бизнес назад, только тебе, Тень, он не понравиться.

— Неужели? — язвительно усмехнулся Тень, ничем не выдав своего настроения. — Если вы решили, что можете устранить меня с помощью примитивных пистолетов — вы ошиблись, Кашалот. А что здесь ваше, а что — моё — я знаю лучше вас.

— «Казак» принадлежит Чесноку! — буркнул Кашалот, вытолкнув побледневшего Родиона Робертовича перед собой. — Вот его и спускай в подземелье, если так нужно.

Чеснок икнул и заскочил назад, за «Кадиллак» Кашалота.

— Не мне, а Сумчатому! — пискнул он, высунув нос из-за капота.

— Ну, да, конечно же, — кивнул Тень.

А Кашалот тем временем моргнул глазом, подав знак своим «Динозаврам». Те пригнулись за джипы и полезли за оружием. Всё, сейчас Кашалот зажмурит Тень и освободит Донецк и себя от него.

Реакция человека в такой ситуации понятна: скрыться и убежать. Но Тень не собирался делать ни того, ни другого. Он невозмутимо раскрыл кейс и вытащил бумаги.

— Я думаю, что сделка состоится, — сказал он, положив бумаги на капот Кашалотового «Кадиллака».

Кашалот поймал себя на мысли, что ему нестерпимо хочется найти ручку и где-нибудь расписаться. А Чеснок уже шарил по своим карманам. Кашалот отогнал от себя навязчивую мысль о ручке и махнул рукой, призвав свою армию к бою. Но «Динозавры» не стреляли, несмотря на приказ Кашалота. Они держали в руках пистолеты и торчали с ними, как тополя на Плющихе, не шевелясь и даже не моргая.

— Ну, давайте же, господин Семенов, — поторопил Кашалота Тень. — У вас просто нет другого выхода… Вопросы есть?

Кашалот утратил остатки воли и принялся охлопывать свои карманы, разыскивая ручку. Чеснок уже нашёл у себя письменную принадлежность и выполз из-за «Кадиллака», готовый расписаться там, где для него подготовили галочку. Тень взирал на них довольными глазами победителя и повелителя, а «Динозавры» продолжали неподвижно стоять.

— Вопросов нет, — заключил Тень.

А в следующий момент между джипом Тени и «Кадиллаком» Кашалота врубилась, завывая сиренами, милицейская «Газель». Тут же «Динозавры» разом вздрогнули и стали палить из своих пистолетов, куда придётся, а тот, что был с автоматом, принялся усердно поливать воздух очередями. С деревьев с карканьем соскакивали вспугнутые вороны, сбивая с веток массы снега. Дверцы милицейской «Газели» распахнулись и из неё посыпались бойцы Самохвалова. Один из них бросил шашку со слезоточивым газом.

— Что это такое?! — перепугался Кашалот, выронив с трудом найденную ручку.

Чеснок пискнул, отскочил в кусты и опрометью бросился наутёк, поднимая ногами снежные облака, надеясь скрыться за болотцем, в камышах. Но тут ему наперерез выпрыгнул из засады Усачёв. Наскочив на удирающего бандита, лейтенант повалил его в сугроб и скрутил. Чеснок мычал, набрав в рот снега, но Усачёв не собирался выпускать его, и надел на его руки наручники.

Кашалот выхватил у своего подчинённого обрезанный автомат и пальнул очередью в пространство перед собой. Самохвалов швырнул в «большого Динозавра» другую слезоточивую шашку, обескуражив и обезвредив его и всех его бандитов. Кашалот хлебнул «газку» и теперь катался по снегу, кашлял и размазывал водопады слёз по сдобным щекам. Тут же на него налетели двое богатырей, и Кашалот оказался в наручниках.

Четверо бойцов набросились на Тень и схватили его за руки, приставив к голове пистолет.

— Не рыпайся, убью, — привычно сообщил ему самый крепкий из них, Коваленко.

— Попробуй поймать тень, — спокойно сказал Тень.

Не обратив внимания на эти слова, бойцы потащили схваченного «Короля ночного Донецка» к «Газели», но вдруг обнаружили, что держат друг друга.

— Что за чертовщина? — глупо спросил Коваленко у мироздания, озираясь по сторонам. — Куда он подевался?

Тут же подъехала служебная «Самара», из неё выскочил Серёгин и вылетел Сидоров, доставая на бегу пистолет. Муравьёв и Казаченко выпрыгнули из подъехавших следом за «Самарой» «Жигулей».

Но бороться уже было не с кем: бойцы Самохвалова обезвредили всех «Динозавров». Бандиты в наручниках шагали к «Газели» и по одному запихивались в неё богатырской ручищей Коваленко. Усачёв выволок из сугроба закованного и покрытого снегом Чеснока.

— Кроты-ыы, — ныл Чеснок, совсем как мягкотелый и рыхлый Сумчатый.

На затоптанном снегу сиротливо ютились побитые пулями бандитские автомобили, в свете уцелевших фар кружились, искрясь, снежные хлопья.

— Тень сбежал., - доложил Самохвалов Серёгину. — Мы схватили его, а он вдруг… пропал. Не вырвался, а просто — как бы рассеялся, что ли?..

— Где это было? — быстро спросил Сидоров.

— А, вон там, — Самохвалов кивнул на неновый джип без номеров.

Сидоров ринулся туда, но ничего там не нашёл, кроме снега.

К нему подошёл Серёгин и заглянул под джип. Не найдя там никого, следователь выпрямился, почесал под шапкой затылок.

— Ну не в снег же он зарылся-то?! — изумлённо проговорил он.

— Ч-чух-х! — выдохнул Сидоров и снёс ботинком сугроб.

Снежная пыль заклубилась на ветру и облепила сержанта с головы до ног.

— Чёрт! — чертыхнулся Сидоров, стряхивая снег. — Как же это человек, и вдруг — рассеялся?!

— Тьфу! — со злостью сплюнул Казаченко, обшаривая бандитские иномарки. — Трэба шукаты. По кустам посмотрите…

Бойцы Самохвалова зашарили в кустах, но их голые ветки и кошки бы не скрыли — не то, что человека!

Серёгин отдал приказ оцепить набережную, однако в успехе сей операции он был абсолютно не уверен.

— Ничего не понимаю, — пробормотал Пётр Иванович. — Как же это — рассеялся-то?

Глава 115. Правда о кошках и собаках

Кашалот сидел, размазавшись по твёрдому стулу, и содрогался в рыданиях. Он весь трясся и дёргался, а недовольный нагруженной массой стул жалобно под ним скрипел. Кашалот громко сморкался и портил салфетку за салфеткой, которые подсовывал ему Сидоров, чтобы он не сморкался на стол.

— Я пропа-ал! — ныл обрюзгший Кашалот, выкидывая очередную салфетку мимо корзины. — Тень отобрал у меня и «Триест», и «Луч», и рестораны… Мне на свалке жить оставалось, вот я и вызвал его на стрелку с безнадёги-и!

Кашалот почувствовал, что его нос снова наполнен соплями и слезами, и полез в карман пиджака в поисках носового платка, потому что салфетки у Сидорова уже закончились.

В кармане оказалось пусто, как в пустыне Атакама.

— Высморкаться!.. — прогнусавил он в нос.

— Все ваши вещи здесь, — сказал Серёгин, кивнув на стол, где Сидоров разложил изъятые при обыске вещи бандитов.

Вещи были сложены в несколько отдельных кучек и каждая кучка подписана — чтобы не перепутать, где чьи. Кашалот потянул пухлые ручки к кучке с табличкой: «Георгий Семенов» и выволок из неё внушительных размеров клетчатый платок.

— Ого, какую скатерть таскает! — буркнул Сидоров, узрев сей гигантский платок. — А я ему все салфетки поотдавал!

— Вслед за платком потянулся и лист плотной бумаги, сложенный вчетверо. Увидав бумагу, Кашалот выронил платок на пол и схватил её. Развернул и едва не хлопнулся в обморок прямо тут, в милиции перед следователем. Это был договор передачи компании «Казак» во владение «Росси — Ойл». Под договором красовались подписи его, Кашалота, и Чеснока.

— Вот, видите?! — взвыл Кашалот, как старый, умирающий волк. — Смотрите, как они надувают меня!! — и стал тыкать договором в нос Серёгину. — Тень работает на «Росси — Ойл»!

Пётр Иванович заинтересовался предлагаемой бумагой и взял её из рук Кашалота. Рассмотрев документ, Серёгин понял, что уже видел такие — в папке, которую показывал им с Сидоровым Мартин Мильтон.

— Видали?! — подал голос Кашалот. — Это только сегодня так! А раньше — и «Луч», и «Триест», и рестораны-ы!..

— Сегодня? — удивился Серёгин. — Но тут стоит вчерашнее число.

— Вчерашнее? — опешил Кашалот. — Как, вчерашнее?! Когда я только сегодня… я даже подписать тут ничего не успел — вы налетели…

— Смотрите сами, — пожал плечами Серёгин и отдал договор обратно, Кашалоту.

Кашалот выхватил, вытаращил глаза на печатный текст договора. Почитал немного и опять возопил:

— И Чеснок тут же, со мной торчал — сегодня, а не вчера! И тоже подписать не успел! Наду-ули-и!

Пётр Иванович написал несколько слов в бланке протокола допроса и сказал, оторвавшись от написанного:

— Саня, приведи-ка Чеснока.

Сидоров ушёл в изолятор за арестованным Родионом Робертовичем. А Кашалот, завывая, снова заголосил:

— Он тоже не подписывал, он подтвердит!!

Чеснок играл в Сумчатого. Ещё из коридора слышались его крики:

— Кроты! Кроты-ыы!!

Сидоров втолкнул Родиона Робертовича в кабинет. Чеснок споткнулся о порожек и едва не полетел носом вниз. Сидоров схватил его за локоток, помог сохранить шаткое равновесие, а потом — водрузил на другой стул, рядом с Кашалотом. Чеснок ссутулился, втянул голову в плечи и затравленно, словно пойманная котярой мышка, пискнул в адрес Кашалота:

— Крот!

— Ы-ы-ы! — ответил Кашалот, сморкаясь в свой необъятный платок.

Едва Серёгин обратился к Чесноку, тот вспрыгнул вверх, заставив Сидорова усадить себя обратно, и выдал:

— Я — не Чеснок! Я ничего не знаю, не знаю, не знаю!!

— Не ври! — всхлипнул Кашалот. — Лучше правду расскажи, что ты не подписывал договор с Тенью!

— Я не Чеснок! — повторил Чеснок. — Я… мимо проходил…

Чеснок продолжал отказываться от собственных имени, фамилии и отчества до тех пор, пока Сидоров не привёл из изолятора Сумчатого — чтобы опознал. Изрядно похудевший в камере на баланде Лев Львович глянул на Чеснока и булькнул:

— Крот!

— Крот! — булькнул в ответ Чеснок.

Пётр Иванович шикнул на Чеснока и сказал Сумчатому:

— Хорошо, крот. Как зовут «крота»?

— Чесночара! — буркнул Сумчатый, отвернувшись от бывшего партнёра. — Я на него доверенность написал, а он меня засыпал! Это он всех в подземелье спускает! Вот он, главарь бандитов!!

— Что?? — взвился Чеснок. — Да ты, Сумчатый, брехло кротовое! Ты что, окосел, кротяра ехидная?! Это твоё подземелье, а не моё!

Чеснок вскочил и набросился на Сумчатого с кулаками, стараясь залепить ему оплеуху и сшибить с ног. Сумчатый отбежал в дальний угол, едва не перевернув кадку со столетником, обвешанным блестящей мишурой и «дождиками».

— Спасите! — пискнул Лев Львович, спрятавшись за синий сейф. — Это — псих!

Сидоров ринулся наперехват Чесноку, схватил его и заломил руки. Чеснок заныл и осел на пол. Сумчатый решил взять реванш, вылез из-за сейфа и тоже выставил кулаки, подбежав к обезвреженному Чесноку. Тут же в кабинет заскочил Казаченко и поймал Сумчатого, заковав его в наручники. Сидоров и Казаченко растащили «боксёров» в разные углы «ринга», а Серёгин, вытерев рукою пот со лба, сказал:

— Всё, опознание закончено. Ребята, упрячьте этого Сумчатого в изолятор, а Чеснок пускай пока останется.

— Кро-от! — визжал Сумчатый, выпихиваемый Казаченкой за пределы кабинета. — Скажи им, что ты крот, Чесночара!

— Сам ты, Сумчатый, крот! — рычал удерживаемый Сидоровым Чеснок и вырывался, чтобы догнать Сумчатого и, всё-таки, влепить ему парочку затрещин. — И это было твоё подземелье!!

— Нет, твоё-о! — раздавалось из коридора, по которому Казаченко пихал Сумчатого к изолятору.

А Кашалот просто сидел и молчал, не желая зря «нарываться».

Сидоров едва водворил Чеснока обратно на стул и заставил перестать вырываться, припугнув «слоником». Родион Робертович всё ещё оставался в наручниках. Он затих и выглядел теперь банальным бандитом, которого банально «замели». Чеснок окинул печальным взглядом стол Серёгина и обнаружил на нём кучку вещей с тетрадным листком: «Родион Робертович Чесноков».

— Верните мне мои вещи… — всхлипнул он, поёрзав на стуле.

В вещах Чеснока тоже лежал такой же лист бумаги, как и у Кашалота. Наткнувшись на него помутневшим взглядом, Родион Робертович изумился.

— Что это?

— А вы посмотрите, — разрешил Серёгин. — И скажите, ваше это, или нет.

Сидоров получил разрешение освободить Чеснока от наручников. Чеснок протянул обретшую свободу руку к бумаге и выхватил её из грудки полтинников, скрепок и измятых билетов на самолёт. Развернул, пробежал глазами и тоже едва не свалился со стула на пол.

— Я это не подписывал! — возопил Родион Робертович и вместе со стулом надвинулся на Георгия Семенова. — Это ты подстроил, Кашалот!

Сидоров отодвинул стул Чеснока от Кашалота, а Кашалот сказал:

— Ты, Родиоша не кипешуй зря, а расскажи всё, как есть. Как ты попросил Тень защитить тебя от меня, и как он отобрал у меня весь бизнес, и за твоим потянулся. Сечёшь, Родиоша, что сейчас нужно всю правду им выбазарить, а не запираться.

Кажется, речь Кашалота возымела на Чеснока эффект. Родион Робертович перестал вопить и дёргаться, уселся и задумался. А потом вытянул из плеч растрёпанную голову, поправил пиджачок и сказал:

— Во-первых, вот, что. Кашалот наслал на меня качков, а потом три дня в подвале держал прикованным и кормил одними шпикачками. А я их не перевариваю — у меня гастрит. Вы ему за это срок набавьте, я не вру!

Кашалот молчал.

— А про бизнес — правда, — продолжал Чеснок. — «Росси — Ойл» пытается всех местных по миру пустить. А тех, кто не давался — просто стреляли. Сначала — Рыжего, потом — Короткого, потом — Сёму… а за ними и Зубр подвернулся. Тех, кто хоть что-нибудь знал об их делишках, Тень спускал в подземелье. Сумчатый набрехал вам, что это моё подземелье. Подземелье принадлежит только Тени. А мы туда спускались только потому, что Тень назначал нам в нём стрелки и пугал, что если мы не предадим ему свой бизнес — он отведёт нас дальше, где пещера. Дантиста отвели и дворничиху из ЖЭКа тоже — потому что она подслушала разговор. И майора из прокуратуры — тоже спустили, чтобы не рыл.

— Майора Синицына? — уточнил Серёгин, покрыв лишённый линеечек бланк протокола мелкими буковками и змеящимися словами.

— Его, его, — подтвердил Чеснок. — Что с ними в пещере делается, я не знаю, и никто не знает, кроме тех, кто там побывал. А те, кто побывал — уже не вернулись, вы в курсах?

Ну, один всё же, вернулся — Карпец тоже, кажется, был в подземелье. Но вот только, возвратившись «из тартара» на бренную землю — крепко запамятовал свою экскурсию в преисподнюю.

— Тень, наверное, это дьявол — вмешался в разговор Кашалот, заставив Чеснока закрыть открытый рот и выпустить воздух. — Он прикидывается человеком, а сам — оттуда, — Георгий Семенов ткнул указательным пальцем вниз, имея в виду ад. — Как Воланд, помните «Мастера и Маргариту»? Я никаких документов ему не подписывал, а потом — находил у себя заключённые договора и ни копейки денег. Он заколдовывал меня, и… Я не помню ничего.

Да, Пётр Иванович с Сидоровым видели, как изменился Кашалот тогда, в «Доме Кофе» — сначала активно отказывался, а потом, когда Тень сказал: «Вопросы есть?» — уронил отбивную и расписался в бумаге Тени, словно безвольный робот.

— Только в «Росси — Ойл» вы не ходите — всё равно ничего не докажете, — продолжал между тем Кашалот, поминутно высмаркивая свой нос, который действительно походил на розовую картофелину. — Эти американцы такие хитрые, так прячутся, что к ним и рылом не подроешься. Я уже сам ходил, хотел «Триест» отвоевать обратно. А там такой Поликарпович торчит. Он поднял меня на смех, вы представляете? Заявил, что не знает никого по имени Тень, и вызвал охрану. Они выкинули меня на улицу, как шелудивую шавку! Я уже совсем всю надежду потерял! Вот и нанял киллера, чтобы он зажмурил проклятого Теня́! — впавший от безысходности в глухую депрессию, Кашалот уже ничего не скрывал, а рассказывал всю правду и выдал свою «креветку». — А киллер неудачником оказался — мазал и мазал, мазила, тьфу! Вот и зажмурил директора вместо Тени! Я едва не сбомжевался, да подвернулся тут «Казак» Чеснока — вот и вырулил и решил устроить Тени стрелку с «Динозаврами»!

Серёгин показал Кашалоту фоторобот лысого Мэлмэна. Кашалот не молчал — так ему хотелось побыстрее упечь Тень на нары.

— Этот гусёк, — говорил он. — Нам всем бензин продавал за полцены. Откуда он пришкандыбал — я не знаю, но из Америки — это точно, как и Тень — из Америки проклятой с её фаст-фудами!

У Сидорова родилось интересное предположение — а что, если лысый Альфред связан с таинственным Тенью? Он специально продавал всем бензин без налогов, чтобы их за это всех упрятали? Тоже вариант… Сидоров потом расскажет об этой догадке Серёгину.

— Да, да, — подтвердил Чеснок. — Продавал. И мне, и Сумчатому, и Утюг там у него подвизался. Я уговорил Мэлмэна помочь нам от Тени отделаться, за три тысячи евро. Я ему даже отстегнул, а у него «кикс» вышел.

Серёгин записывал показания обоих в один протокол — потому что запутался с двумя. Теперь они всех «собак» вешают на Тень. Они уже в дьяволы его записали и в аду поселили… «И ка-ак вдарит хвостом по земле!» — вспомнились Петру Ивановичу слова алкоголика Поливаева. Надо бы Поливаеву фоторобот Тени показать — авось узнает? Для начала Пётр Иванович показал фоторобот Тени Чесноку и Кашалоту.

— Тень, — подтвердил Чеснок.

— Тень, — воскликнул Кашалот. — Он, кротяра подколодная!

— Я договорился с Тенью, — шёпотом начал Чеснок, оглядевшись по сторонам, словно выискивал нежелательных свидетелей. Наверное, это у него такая «профессиональная деформация сознания». — Что он купит у меня старые документы с какой-то военной базы, понимаете? Я ещё давно купил их у одного чувака — он умер уже от старости. А Тень договорился, что купит за полмиллиона евро — а они дешевле и не стоят. Я у нотариуса был, и договор мы подготовили по форме. А Тень мне в «Росси — Ойл» сделку назначил, в фойе. Я приехал, привёз документы, а потом — не знаю, что случилось — как провалился куда-то. Очнулся в машине, ни документов, ни денег, понимаете? Только договор подписанный. И претензий я по нему не имею… Это я вам по секрету рассказал, — прошептал Родион Робертович и опять воровато огляделся. — Тень точно в «Росси — Ойл» работает. Мы его очень боимся. Его «жуки» даже в тюрьмы заползают и подчищают всех, кто раскололся.

Серёгин кивал-кивал, записывал-записывал, а потом поменял ручке списавшийся стержень и задал такой вопрос:

— Скажите-ка, Чесноков, а зачем вы сожгли квартиру вашей секретарши Ершовой?

— Оп-па… — съёжился Чеснок: вот это подковырнул! Пока Чеснок сидел в обезьяннике вместе с каким-то сопливым подростком — он уже заготовил речь, которую хотел произнести Серёгину. А вот про Валерию Ершову он как-то и запамятовал даже… Пришлось импровизировать.

— Она была связана с Тенью, — выдал Чеснок только что придуманное враньё. — Она все мои дела Тени выдавала. А я так боялся, так боялся, что от страха решил от неё избавиться… Я не знаю, что на меня нашло такое — инстинкт самосохранения, наверное, простите…

— Ну да, конечно, — съехидничал Серёгин, зная, что Ершова была связана не с Тенью, а с «милиционером Геннадием». А хотя, может, Чеснок и прав: у Ершовой выборочный гипноз, из-за которого она забывала лицо своего «милиционера». Но она не узнала его ни в одном из предложенных ей фотороботов. И… показания Чеснока доказывают, что негр, который живёт под Ершовой, не имеет отношения к пожару в её квартире. А значит и арестованные Зайцевым «нацики» — тоже не причастны к Ершовой. И Зайцев «замёл» их, чтобы выгородить… кого? Чеснока? Сумчатого? Или Тень, который загипнотизировал Ершову? Зайцев сказал Серёгину по телефону: «Вопросы есть?». Точно так же, как Тень спрашивал в «Доме Кофе» у Кашалота.

— Георгий Никанорович, — обратился Серёгин к Кашалоту, взяв новый бланк — четвёртый по счёту. — Что вы знаете о судьбе вашего пропавшего брата?

— Ничего, — пискнул толстый Кашалот и уронил голову на руки. — Я сам не знаю, что с ним случилось. Следователь из прокуратуры говорил, что он сгорел в машине… Его уже похоронили…

— Вы получили контрольный пакет акций компании «Триест» АТП после смерти вашего брата, — напомнил Кашалоту Серёгин.

— Получил… от его жены, — не врал Кашалот. — Она мне сама их отдала, потому что ничего не смыслит в бизнесе. А как именно он сгорел — я, честно, не знаю… Может быть, его Тень сковырнул с шоссе, чтобы с дороги убрать, как Короткого…

— Следователь был — Зайцев? — уточнил Серёгин.

— Зайцев, — кивнул Кашалот. — Он сказал, что Ярика грузовик какой-то подрезал, и водилу засадил в кутузку. Вот и все дела.

«Хорошо бы эксгумировать тело того, кого похоронили вместо Ярослава Семенова, — подумал Серёгин, слушая рассказ Кашалота. — Вот только, чтобы получить разрешение на эксгумацию — нужно доказать, что захоронили не то тело. Всё упирается в автомобиль…».

Настоящего имени Тени ни Кашалот, ни Чеснок не знали. Тень не распространялся насчёт своего имени. Джип со снятыми номерами, на котором он приехал на встречу с Кашалотом, пока идентифицировать не смогли — в сводках угонов он не значился. Серёгин надеялся, что может быть, ещё всплывёт. Кашалота и Чеснока оформили в изолятор — пришлось посадить их в одну камеру и подселить к соскучившемуся в одиночестве Ведёркину. Вообще, Серёгину было по-человечески жаль Ведёркина — он не бандит, а просто оступившийся глупый мальчишка. Но, закон — есть закон — Ведёркину придётся «отмотать» срок за два угона.

Пётр Иванович разбирал те каракули, которые сам же накарябал на пяти бланках протоколов допроса Чеснока и Кашалота. Он старался записать за ними всё, что они сказали — и стенографировал «со скоростью света». Поэтому и получились у него не записи, а некие витиеватые кружева.

Сидоров поливал цветы и поправлял сорванную Сумчатым со столетника мишуру.

Услышав версию Сидорова насчёт связи Тени с Мэлмэном, Пётр Иванович сказал так:

— Тень все свои концы под землю прячет. Помнишь, как стремительно они начали закапываться, когда мы с тобой в пещеру и в штольню залезли? Обвал за обвалом. Так вот, я решил, что нам нужно раскопать подземелье под домом Гарика Белова.

— Но, там всё снегом замело, и мороз на улице — ни один экскаваторщик не станет копать такую мёрзлую землю, — пробормотал Сидоров, полив последний цветок.

— Ты прав, — вздохнул Серёгин, подшив все пять протоколов в папку «Дело № 37». — Придётся ждать оттепели. Завтра нужно будет ещё раз к Поливаеву смотаться и показать ему фоторобот Тени — это раз. Потом заскочим к Подклюймухе и выясним насчёт Лютченко — что-то его дружинники молчат… И ещё надо к Мирному заглянуть, узнать, как там его «шахтные черти».

Глава 116. Вранье о кошках. Неизвестность о собаках…

В этом году Поливаев ёлку вообще, не ставил: боялся, что на него снова наедет склочный Сорокин. Да, Поливаев лентяй и пьяница — обсыпавшаяся новогодняя ёлка, бывает, застаивается у него с декабря по декабрь. Вынести её на мусор Поливаев тоже ленился — вот и выкидывал в окно. А ёлка, бывало, и повисала на тополе перед окнами соседа снизу Сорокина…

На работу Поливаев сегодня не пошёл — вчера малость перебрал в компании того же Сорокина, и сегодня чувствовал себя неважно и лечился рассолом. Он позвонил начальнику и взял отгул. Когда раздался звонок в дверь, Поливаев лежал на неопрятном старом диване со стянутым покрывалом и уныло пялился в телевизор на опостылевшую, зомбирующую рекламу.

— Кого это ещё принесло?! — пробурчал Поливаев, поднимаясь с дивана так тяжело, будто бы ему за шиворот наложили свинцовых слитков.

Продвигаясь по лабиринту пустых бутылок к двери, которая всё беспокоила его навязчивым звоном, Поливаев рассуждал, кто бы мог к нему прийти. Сорокин вызвал Подклюймуху? Нет, они, вроде бы, вчера не дрались. Залил соседей? Ага, чем? Уже третий день нет никакой воды, и ванная начинает превращаться в пустыню Гоби, а на кухне собрался Эверест из грязных тарелок. Страховые агенты? Тоже не катит — по одной двери Поливаева видно, что в его квартире страховать нечего… Так и не найдя ответа на взбудораживший его вопрос, Игорь Поливаев открыл дверь.

— Опа! — обрадовался Поливаев, увидав на пороге Серёгина и Сидорова. — Часы вручите? Только через порог не вручайте, а то поссоримся! — добавил он, отодвигаясь в сторонку и пропуская гостей в своё «логовище».

Пётр Иванович не стал лавировать мимо бутылок, а остановился в прихожей. Сидоров случайно зацепил ногой одну и она со звоном покатилась по не прикрытому линолеумом бетонному полу куда-то в сторону кухни.

Увидав предложенный ему фоторобот Тени, Поливаев выхватил его из рук Серёгина, повертел — даже вверх ногами — глянул, подумал, подумал и изрёк таковы слова:

— Ну-у, а вот этот, пожалуй, больше похож… — Поливаев снова повертел фоторобот в перепачканных картофельным пюре руках. — И не сопливый, и не толстяк, и волоса́ на голове имеются… Уже лучше, граждане начальники. Только вот, понимаете, тот больше, ну, как чёрт настоящий, что ли, был…

Серёгин так и не понял, узнал ли Поливаев своего «мужика», или нет — только весь фоторобот какой-то пищей заляпал. Забрав у него захватанный лист, Пётр Иванович свернул его вчетверо и предложил такой выход:

— Сейчас вы с нами в отделение проедете…

— Я-а не хочу! — шумно отказался Поливаев и попятился назад, вглубь квартиры, столкнув целых четыре бутылки. — Вы меня не арестуете, я никого не убивал, не грабил, не нападал, не облапошивал…

— Тише! — шикнул Серёгин. — Я вас не собираюсь арестовывать. Вы просто поможете нам составить фоторобот вашего «мужика».

— А-а, — расплылся в улыбке Поливаев. — Это другое дело. А часы вручите?

— Вручим, — кивнул Серёгин, размышляя, где бы ему достать часы для Поливаева, чтобы тот согласился описывать «мужика».

Пришлось пока забыть про Подклюймуху и Лютченко, и вести Поливаева в райотдел к Карандашу и составлять с ним фоторобот его «демонического» и «хвостатого» «мужика».

Усевшись рядом с Карандашом, Поливаев сначала достаточно нагло заглянул через его плечо в компьютер и присвистнул:

— У-у, техника на грани фантастики!

А потом они принялись составлять фоторобот. Карандаш возился с Поливаевым достаточно долго — наверное, не меньше часа. А когда, наконец, фоторобот был готов — Поливаев одобрил «портрет» словами: «Во, катит!» — Карандаш распечатал его и показал Серёгину. Пётр Иванович глянул и удивился. Созданное Поливаевым лицо больше всего походило не на человека, а на гибрид Кота Бегемота из нового сериала «Мастер и Маргарита» и индийской кобры. Хотя в нём и прослеживалось некое сходство с таинственным «рассеивающимся» Тенью.

— Он ещё хотел, чтобы я ему рога пристроил! — проворчал Карандаш, косясь на Поливаева. — А тут, в программе, такой опции нет, чтобы рога пристраивать. Всё-таки, человеческие фотороботы составляем, а не коровьи.

— А я правду говорю! — невозмутимо отпарировал Игорь Поливаев. — Что же это за демон-то без рогов?

— А что, если очеловечить немного вашего «демона»? — предложил Поливаеву Серёгин, разглядывая начерченное на листе «исчадье ада», которое выпросталось из пропитой фантазии «свидетеля». — Убрать эти уши торчком, да и клыки тоже ни к чему, да и змеиный язык можно стереть…

— А он такой был, вот вам крест! — не унимался Поливаев, подскакивая вместе со стулом. — И я был не пьяный!

Серёгин вздохнул и положил сюрреалистический «шедевр» Поливаева на стол Карандаша.

— Попробуй, всё-таки, очеловечить, — сказал Пётр Иванович художнику. — Посмотрим, что получится.

Карандаш снова принялся колдовать над «милиционером Геннадием»: освободил его от змеиного языка, удалил клыки и опустил уши. Потом ещё — поменял причёску с пекинесовой на человечью, «сбрил» козлиную «дьявольскую» бородку и «выщипал» кустистые чернющие брови, заменив их обычными.

Поливаев, конечно, вносил коррективы, но Карандаш теперь слушал только разумные, вписывающиеся в рамки человеческого образа. И пропускал фразочки типа:

— Чешую не забудьте!

— Кажется, пятачок у него на носе́ торчал!

И:

— Крылья, крылья-то прилепи ему на зад! А то, как же он без крыл-то летает?

— Во, теперь точно — катит! — возликовал вдруг Поливаев, тыкая пальцем в монитор компьютера. — Он, мужик!

Серёгин оценил результат. Странное дело: Поливаевский «мужик», растеряв демоничность и обретя человеческий вид, стал подозрительно смахивать на…

— Ой, да это же Мильтон! — Сидоров озвучил догадку Серёгина предельно точно и ясно. — Только очков не хватает и улыбки такой, во! — сержант принялся зубоскалить, стараясь показать американскую улыбку «вечной коммуникабельности».

— Понял, — кивнул Карандаш и тут же надвинул на получившееся лицо прямоугольные интеллигентные очки и немного растянул рот именно в той улыбке, которую тщетно пытался изобразить Сидоров.

— Катит, катит! — радовался Поливаев, словно ребёночек, получивший леденец. — Только вот, крылья надвинь — точно он будет — как пить дать, зуб даю!

— Так, значит, ваш «мужик» был в очках? — уточнил Серёгин.

Поливаев задумался, наморщив невысокий лобик.

— Нет, — сказал он, завершив мыслительный процесс. — Очки снимите. Тогда покатит, зуб даю, как пить дать, мужики!

Пётр Иванович и Сидоров были удивлены и даже ошарашены таким поворотом дела. Это что же получается? Американец Мартин Мильтон, представитель совета директоров международной корпорации «Росси — Ойл», спасает от киллеров секретаршу Сумчатого и Чеснока, спрыгивает с четвёртого этажа и представляется «милиционером Геннадием»?! Глупости какие! Но всё-таки не с потолка же его взял этот Поливаев! Он, хоть и алкаш, а знает, что говорит… Надо бы поспрашивать о нём у «населения» изолятора — может, узнают?

Казаченко и Сидоров снова занялись тем, что приводили и уводили пойманных «Королей» и «Динозавров», а Серёгин по очереди показывал им «Поливаевского мужика». Каждый из них снова отвечал по-своему.

Ведеркин:

— … - и пожимание плечами.

Крекер:

— Не тусовался.

— Додик:

— Не знаю, но по морде — авторитет.

Уж:

— Да и этого гуся́ я не жмурил, харэ мокруху вешать!

Сумчатый:

— Крот!

Серёгин не стал разговаривать с Сумчатым — ему хоть кого покажи и каждый будет — «крот».

Чеснок:

— Крот!

А вот, Чесноком Серёгин заинтересовался: Родион Робертович был куда рассудительнее мягкотелого моллюска Сумчатого. И поэтому Петру Ивановичу показалось, что он кого-то в этом фотороботе узнал.

— И что же это за «крот»? — переспросил Серёгин.

— Ой, — ойкнул Чеснок. — Где-то я его видел… Кажется, в «Росси — Ойле» вертелся… Но вы же знаете, как они там колдуют! У них какой-то «Хогвартс», а не корпорация! Они на меня порчу навели-и!

Поняв, что Родионом Робертовичем овладевает истеричная паника, Пётр Иванович решил, что пора прекратить его мучить и увести в спокойный и лишённый стрессов изолятор.

Потом был Кашалот:

— Крот!

Пётр Иванович уже наелся «кротами», поэтому и Кашалота тоже удалили.

Но больше всех отличился в показаниях Утюг:

— Тень!

— Те-е-ень?? — в один голос опешили Серёгин и Сидоров, а Серёгин едва не упал назад вместе со стулом.

Утюг, слегка напуганный реакцией на свои слова, похлопал глазами и изрёк:

— Ну, да, вот, похожий, только прича другая у Теня́ была, а так он — Тень… А может и не Тень, а мент ваш какой-то, — Утюг поскрёб макушку и заключил: — Не знаю.

— Так, Тень, или «не знаю»? — не унимался Сидоров, кружа по кабинету вокруг стула Утюга.

— Тень, — буркнул Утюг. — Или… «не знаю»… Не знаю.

Кажется, что Утюг врёт. Любит он врать. Вообще, Утюга лучше было бы и не спрашивать. Серёгин сделал запрос по всем донецким отделениям милиции разыскать сотрудника с данной внешностью, а потом — они с Сидоровым снова отправились в Пролетарский район: закинуть домой Поливаева и навестить Подклюймуху.

Поливаев требовал часы.

— Они мне по закону положены! — визжал он, пока ехал с Серёгиным и Сидоровым в служебной машине. — Я помог бандита найти? Помог! Часы давайте!

Уже все уши прожужжал!

— Я от вас не вылезу, пока не вручите часы! — заявил Игорь Поливаев, когда Пётр Иванович остановил «Самару» на небольшой стоянке во дворе его дома.

— Игорь Игоревич, — сказал Серёгин, наевшись этим нытьём о часах. — Понимаете, часы — это премия, награда. Их не вручают просто так, во дворе. Мы вас вызовем в райотдел, соберём торжественное собрание, и там вам торжественно вручат часы.

— Правда? — вмиг оживился Поливаев, перегнувшись с заднего сиденья на переднее, поближе к Серёгину.

— Правда, правда, — заверил Пётр Иванович, чтобы как-нибудь отвязаться от такого навязчивого «героя».

Только тогда Поливаев согласился выпростаться из «Самары» и проследовать к подъезду. На закрытой металлической двери кто-то написал губной помадой: «Приф, чувихи! Я — Моркофка — дефа4ка-ЭМО4ка! 4моки-4моки!».

— Вот, видите, благодаря мне справедливость восторжествовала! — радовался Поливаев, выписывая ногами на снегу неровные широкие зигзаги.

Около подъезда дежурили дружинники Подклюймухи, маскируясь под простых парней, вышедших покурить. Денёк выдался морозный, и они уже успели замёрзнуть. Дружинники подняли воротники, закутавшись по самые носы, надвинули шапки на глаза и пританцовывали, выпуская из-за воротников облачка пара. Один замёрзший дружинник практически примёрз к пустой бутылке из-под пива, но продолжал старательно изображать веселье по поводу удачно сданного зачёта.

Пётр Иванович посмотрел на них, как они кутаются в свои куртки, пожалел их и решил зайти в гости к бабушке Лютченко.

Бабушка опять что испекла. В квартире пахло свежей выпечкой и дрожжами, из кухни прилетал жар духовки. Недавно так же было и у Петра Ивановича — пока у него жила Сабина Леопольдовна Кубарева.

— Ой, ребятки, — заскрипела бабушка Лютченко, увидав Серёгина и Сидорова. — А ко мне гости придут — сестра двоюродная с мужем Илюшенькой. Напекла вот им печеньечка и тортик. Попробуйте, вот, печеньечка!

Бабушка Лютченко схватила Петра Ивановича и Сидорова за рукава курток и потащила сразу же на кухню, не дав даже задержаться в прихожей и снять ботинки.

«Печеньечко» оказалось песочным, и, к тому же — украшенным взбитыми сливками тридцати пяти процентной жирности. Бабушка энергично выставила на стол две немаленькие тарелки и принялась наполнять их этим жирным «печеньечком». Пётр Иванович и Сидоров сидели за столом в куртках и думали о том, что, наверное, не съедят и двух штук, а в тарелке у каждого появилось уже штук по семь.

Бабушка Лютченко ещё что-то варила в кастрюле и жарила на сковородке. Она, не прекращая, рассказывала о своей двоюродной сестре, которая приехала из Москвы, а Серёгин и Сидоров пытались впихнуть по третьему «печеньечку».

— Анечка приходила, — сказала вдруг бабушка Лютченко, сняв с плиты кастрюлю. — Так даже и не дождалась меня — собрала потихоньку вещи и всё — ни слова, ни полслова. Что сделалось с девкой — ума не приложу…

Сидоров замер с наполненными круглыми щеками, а Серёгин уронил все взбитые сливки на стол, промахнувшись мимо тарелки.

— А-а, когда? — выдавил Серёгин, чувствуя, что «печеньечко» застряло у него в пищеводе непроглатываемым комком.

— А вот, в пятницу и приходила, — вздохнула бабушка Лютченко, переворачивая лопаткой шкварчащие в масле куриные окорочка. — И даже с рынка меня не дождалась…

Вот те ра-аз! Выходит, дружинники Подклюймухи прозевали Лютченко! Но, как?! В пятницу они с утра торчали на посту… Бабушка Лютченко ходила на рынок рано — ушла в семь утра, пришла — в десять. И в это время Анна как-то прошмыгнула перед самым носом дружинников, которые дежурили под дверью подъезда с пяти часов.

Подклюймуха устроил проштрафившимся дружинникам просто генеральский разнос. Он построил их у себя в кабинете, в шеренгу по росту, и принялся рычать на простуженных бедняжек, словно лев. Дружинники в ответ чихали и кашляли, а Подклюймуха вовсю старался:

— Разве вам можно что-нибудь поручать?! Вы же дальше собственных носов не видите! Мимо вас хоть слона проводи — в упор не заметите! — он кричал настолько мощно, что мишура на сейфе и на шкафу колыхалась и взлетала вверх, а потом — опускалась вниз.

Возражать участковому Подклюймухе сейчас было бесполезно: он ещё больше злился и мог даже написать рапорт начальству. Поэтому все дружинники стояли навытяжку и прерывали молчание лишь простуженным «собачьим» кашлем. Подклюймуха ходил из стороны в сторону, заложив за обширную спину богатырские руки. А потом, круто повернувшись на каблуках, подошёл вплотную к неровной, топчущейся шеренге своих подчинённых.

— Вы никогда никого не видите! — гаркнул он так, что вошло в резонанс и зазвенело оконное стекло. — Вам хоть телескопы выдавай — не увидите! И ещё будете оправдываться, что никого не было, а он был, был, был!!

Кажется, дружинники уже начинают дрожать от страха. Да, их волосы уже шевелятся на головах, и шевелятся всё сильнее с каждым выкриком участкового. Серёгин и Сидоров сначала молча ютились на стульях для посетителей. Сидоров, как и дружинники, тоже пугался и вздрагивал, едва Подклюймуха набирал воздуха и начинал очередную атаку децибелами. А Пётр Иванович старался-старался абстрагироваться от львиного рыка Подклюймухи, но, глянув на несчастные, и болезненные лица чихающих дружинников, решил вмешаться в разговор.

— Дмитрий Станиславович, — осторожно начал Серёгин, поднявшись со стула.

— А?!! — ответил Подклюймуха, позабыв убавить громкость, и на миг оглушил Петра Ивановича.

— Ы-ы, — прокряхтел Серёгин, потерев пострадавшие уши. — А давай их просто допросим, что они вообще видели в пятницу утром, а?

Подклюймуха почесал затылок.

— Н-ну, — протянул он, перестав орать. — Давай…

Дружинники стали припоминать, кого же они видели в пятницу утром. Дворничиху — подметала, ходила, снег чистила с крыльца, собирала раскиданные около мусорного бака очистки от картошки и ругалась.

— Брысь, шантрапа! — крикнула она тогда скрипучим и пронзительным голосом.

Ещё — бомжа Парамоныча. Бродил около мусорки, выудил из бака грязный пуховик и несколько бутылок… Дворничиха стукнула его снеговой лопатой за то, что доставая пуховик, он вывернул на снег чей-то мусорный пакет и раскидал мусор.

— Крыса отмороженная! — огрызнулся бомж Парамоныч, убегая и уволакивая по скользкому свалявшемуся снегу отрытый в мусоре пуховик.

Бабушку Лютченко они тоже видели — выходила с чёрной рыночной кошёлкой, покрытой принтом в виде мелких и очень ярких розочек.

Кого ещё видели? Да много их входило, выходило… Только Анны Лютченко среди них не было.

Как-то странно всё получается. Прозевать Анну впятером просто невозможно — кто-нибудь бы и заметил. И тогда Серёгин предположил, что за Анну в её квартиру мог прийти кто-то другой — например, подружка — и забрать её вещи. Лютченко дала ей ключи, она зашла и — забрала…

Рассуждения Петра Ивановича оборвала и рассеяла весёлая песенка, которую спел ему его мобильный. Серёгин вынырнул из «тонкого» мира гипотез, вернулся на прагматичную Землю и взял трубку.

— Алё? — спросил он.

Звонили из психбольницы, а то, что сообщили — едва не свалило Серёгина в глубочайший из обмороков. Пётр Иванович даже зашатался на ногах — это даже Сидоров заметил и подставил стул, чтобы он сел. Даже Подклюймуха прекратил ворчать на своих прошляпивших дружинников и воззрился на плюхнувшегося на стул Серёгина.

— Саня, погнали в дурку… — это всё, что смог выдавить ошарашенный полученным оттуда сообщением Пётр Иванович.

Глава 117. Тупик для «врача-оккультиста»

Пётр Иванович и Сидоров примчались в психбольницу со скоростью настоящего торнадо — Серёгин даже мигалку прилепил на крышу «Самары» и подключил орущую сирену, чтобы без проблем проезжать на красный свет.

В коридоре их встретил взъерошенный Никольцев и сразу повёл на второй этаж, где была палата Шубина — Свиреева. Серёгин не шёл, а скакал через две ступеньки, Сидоров делал огромные шаги и перелазил сразу через три. «Начальник охраны» Шубина лейтенант Никольцев едва поспевал за ними. А там, на втором этаже Серёгина и Сидорова ждал настоящий «гризайль».

Борисюк и Соколов сидели на полу, привалившись к бледно-зелёной стенке, и спали рядышком, словно две горлинки. Около них в полном замешательстве топтались уборщица, сестра-хозяйка и врач Иван Давыдович. Дверь палаты Шубина была распахнута. Серёгин подполз к этой двери на тяжелеющих ногах и заглянул за неё. В палате всё было нормально: чисто, ничего не раскидано, не украдено, не поломано… Всё было нормально — только Шубин — Свиреев куда-то «испарился».

— Никак не можем их растолкать, — подала голос сестра-хозяйка, кивнув на спящих Соколова и Борисюка. — С этими друзьями всегда истории случаются: то шишки набивают друг другу, то, вот ещё…

— Ыгы, — пробормотал Серёгин и сделал шаг в злополучную палату, проглотившую Свиреева — Шубина.

За ним «крёстным ходом» последовали Сидоров, врач Иван Давыдович, лейтенант Никольцев и сестра-хозяйка. Уборщица же не пожелала входить в «мистическое обиталище» и осталась в безопасном коридоре.

Пётр Иванович тщательно обследовал пол, кровать и табурет около кровати, пытаясь найти хоть что-нибудь мало-мальски подозрительное и указывающее на то, что могло здесь произойти. Ничего подозрительно, всё обычное.

— Где Лисичкин? — осведомился Серёгин у ютящегося в углу врача Ивана Давыдовича.

— Да, вот, — пробормотал тот, переступив с одной ноги на другую. — У этого, из шахты, как раз и был сеанс с вашим Лисичкиным. А потом вдруг лейтенант ваш ко мне подбегает, и давай голосить и выспрашивать, куда подевался этот Свиреев.

— Я на посту сидел, — оправдывался Никольцев под тяжёлым взглядом помрачневшего Серёгина. — Никуда не отходил…

— Кроссворды решал, небось? — угрюмо проворчал Пётр Иванович, глядя на лейтенанта исподлобья.

— Нет, — покачал головой Никольцев. — Следил. Видел, как Лисичкин к нему пошёл… А потом вдруг — отвернулся на секундочку — не больше… Поворачиваюсь, а Борисюк с Соколовым у стенки сидят. Я подумал ещё, чего это они спят-то на посту? Подошёл, давай толкать — не просыпаются. Я дверь в палату приоткрыл — а там — ни Шубина, ни Лисичкина…

— Грррмм! — рассерженно хмыкнул Серёгин, а потом налетел на врача Ивана Давыдовича: — Разыщите мне Лисичкина!

— Угу, — кивнул тот и, не мешкая, отослал на «задание» троих санитаров.

— Ничего не трогайте! — Пётр Иванович отогнал уборщицу, которая хотела взяться за ручку двери. — Отпечатки не уничтожьте!

Уборщица недовольно буркнула что-то себе под нос и удалилась, гордо помахивая тряпкой на швабре. А Пётр Иванович выставил всех из палаты, чтобы не затаптывали следы, и снова основательно и придирчиво осмотрел всё алмазным глазом сыщика. Он даже под кровать заглянул и… остолбенел.

— Вот те на! — выдохнул за спиной Серёгина Сидоров.

Под кровать Шубина кто-то аккуратненько затолкал «врача-оккультиста» Лисичкина. «Мефистофель Фаустович» лежал на левом боку, спиной к окружающим и лицом к стенке. Пётр Иванович пихнул Лисичкина в спину.

— Лисичкин! — позвал он достаточно громко, но «врач-оккультист» остался глух и нем.

— Что за чёрт?! — поскрёб макушку Серёгин. — Лисичкин! — и снова пихнул гипнотизёра — посильнее.

Но и сейчас Лисичкин ничего не сказал и не вылез. Тогда Пётр Иванович и Сидоров совместными усилиями выволокли пыльного «Мефистофеля» из-под кровати и усадили на полу, прислонив спиной к стенке. Он был живой, но выглядел так, будто бы спит. С носа Лисичкина свисала клочковатая серая паутина — кажется, под кроватями гордая уборщица вообще не убирала.

— Оглушили, что ли… — пробормотал Сидоров.

Пётр Иванович похлопал «оккультиста» по щекам — не помогло. Тогда он дал врачу Ивану Давыдовичу санкцию на вход на «место преступления» и на осмотр потерпевшего.

— Навернули по башке, — поставил диагноз врач Иван Давыдович и вытащил из кармана своего халата пузырёк с нашатырным спиртом.

Нюхнув нашатыря, Лисичкин громко чихнул и пришёл в себя.

— Гы-ы-ы! — заревел он, словно орангутанг в зоопарке, окинув собравшихся вокруг себя пустым звериным взглядом.

— Лисичкин? — опешил Серёгин, увидев этот дикий взгляд.

Однако в следующий миг в глазах Лисичкина проклюнулся интеллект, он заморгал и даже узнал Серёгина.

— Где я? — вопросил он, уставившись на Петра Ивановича, словно только что проснулся не у себя на работе, а в лондонском Тауэре.

— В психушке, — буркнул в ответ Серёгин, заметив, что на лице Лисичкина не видно ни единого синяка — значит, по лицу не били.

— За что?? — перепугано вскричал Лисичкин и вскочил на ноги, но потом — снова упал, потому что ноги у него затекли.

Пётр Иванович еле-еле объяснил устрашённому неизвестной силой гипнотизёру, что его не упрятали сюда, как психа, а он просто здесь работал с Шубиным. Лисичкин, наконец, прекратил панику, подвигал ногами и сморщился: по ногам скакали жгучие «колючки».

— Куда делся Свиреев? — потребовал от гипнотизёра Серёгин.

— Э-э, — протянул Лисичкин, растирая покрытые «колючками» ноги. — Я пришёл к нему в один час пополудни, начал сеанс… А потом — вы меня разбудили. Я не знаю…

«В один час пополудни»! Серёгин сверился со своими часами «Полёт»: половина третьего — поздновато — похититель Шубина — Свиреева уже успел далеченько ускакать.

Борисюка и Соколова тоже растолкали с огромным трудом. Они даже на нашатырный спирт не реагировали. Врач Иван Давыдович уже притарабанил солидных размеров многоразовый шприц, наполненный чем-то мутным.

— Экстракт элеутерококка — подскочат, как миленькие, — плотоядно изрёк он и нацелил шприц на Борисюка.

И в тот же миг оба, как по команде, разлепили глаза и одновременно, как роботы, встали на ноги. Соколов собрался, было, невозмутимо откочевать в пустую палату Шубина, но Серёгин преградил ему сей «путь миграции» словом:

— Куда? — и заступил дорогу.

Соколов выглядел странно, словно сомнамбула. Но, когда Серёгин вырос у него на дороге — он ожил окончательно и изумлённо застопорился на полпути к палате.

Соколов никак не мог понять, каким образом он покинул свой пост в палате и очутился в коридоре. А Борисюк — не понимал, каким образом заснул — ведь ночью он прекрасно выспался.

Серёгин снова собрал в вестибюле всех медсестёр, докторов, санитаров, охранников, уборщиков. Чтобы опросить их, ушло часа три. Но и этот долгоиграющий допрос не дал ничего, кроме пустопорожних ответов: «Не знаю», «Не видел(а)», «Не проходил». Не выходил Свиреев — Шубин из палаты сам, и никто не выводил его насильно — словно в воздухе растаял. Пётр Иванович даже показывал им фоторобот «адского» «Поливаевского мужика». И получил то же самое: «Не знаю», «Не видел(а)», «Не проходил». Словно бы действительно, Шубин этот не человек, а какой-нибудь дух или призрак.

Глава 118. Грибок под соусом «Наскоста(1)»

На следующий день Пётр Иванович уже просматривал результаты всех экспертиз, которые были проведены в палате Шубина — Свиреева, а так же — результаты медицинского обследования Соколова, Борисюка и гипнотизёра Лисичкина. А результаты были ошеломляющими… нет, они просто разили наповал! Эксперты не нашли никаких следов того, кто бы мог похитить Свиреева! Он не оставил ни единого отпечатка — даже на ручке двери — и не наследил на полу. Вообще, будто бы не пришёл, не зашёл, как заходят люди, а материализовался из ниоткуда. И сразу же в голову Петра Ивановича начала забираться невероятная фантастика: «Он не пришёл, а просто появился» — так говорил Карпец. Потом появился «Поливаевский мужик», который будто бы умеет летать, и Анна Лютченко, которая мистическим образом преодолела дружинников и — опять затерялась, забрав вещички. А потом — вспомнилась видеосъёмка из «Дубка», где Тень вдруг исчезает из кадра до того, как до него долетит пуля «Кашалотовой креветки». Кстати, экспертиза плёнки монтаж не нашла — всё верно и, если верить этой записи, то мистический незнакомец по кличке Тень умеет растворяться в пространстве…

А может быть, в палату и не проникал посторонний. Тогда Шубин самостоятельно дематериализовался, поборов запертую дверь и охрану.

Лисичкина никто не бил — так же, как и Борисюка с Соколовым. Ни у кого из них не осталось никаких побоев, и головки у всех троих оказались здоровые и чистенькие. То есть, их не оглушили, а просто заставили заснуть. Серёгин скрипел мозгами, а гипнотизёр Лисичкин в это время, несмотря на то, что сам оказался потерпевшим — сидел в свободном кабинете и пытался добиться от Борисюка, Соколова и Никольцева каких-нибудь показаний. Плохо, что он не умеет гипнотизировать сам себя…

Пётр Иванович подпёр голову двумя руками и уже глядел на разложенные перед собою на столе бумаги, как на каких-то проклятых врагов, которые не дают ему полноценно жить и работать. Надо же такое — привидения проказничают…

Вдруг где-то в коридоре внезапно зародился некий гвалт, началось хлопанье дверей, затопотали шаги, загудели голоса. Потревоженный Серёгин вздрогнул, вскинул голову, и тут же гвалт из коридора ворвался к нему в кабинет, начавшись с громкого скрипа двери. Порождал его гипнотизёр Лисичкин. Столкнув с дороги дверь, он неожиданно вырос на пороге и, размахивая руками, начал кричать:

— Да что же это такое, господи, боже мой?! Я уже ничего не понимаю! Я уже ничего не могу!

Он подскочил к столу Серёгина и шваркнул некую захватанную и мятую бумагу прямо на результаты экспертизы из палаты Шубина.

— Что случилось, Лисичкин? — опешил Пётр Иванович, привстав из-за стола.

— А вы посмотрите! — пискнул Лисичкин, сделав такое лицо, словно бы наелся протухших яиц.

Серёгин осторожно взял бумагу Лисичкина и поднёс её к глазам. С одной стороны листа шариковой ручкой нацарапан корявенький рисунок: свинюшка с лисьим хвостом и подпись: «Лисичкин».

Серёгин не нашёлся, что сказать, и только вопросительно уставился на взмокшего гипнотизёра.

Лисичкин принялся отчаянно объяснять, выкрикивая и жестикулируя. Пётр Иванович понял его с трудом. Оказалось, что «Мефистофель Фаустович» пытался заставить Борисюка под гипнозом нарисовать того, кто заходил в палату пропавшего Свиреева — Шубина. А Борисюк изобразил вот эту карикатуру.

— А теперь переверните её! — потребовал Лисичкин, скрестив руки на груди, словно император Бонапарт.

Пётр Иванович послушно перевернул и увидел, что с другой стороны листа Лисичкин плохим, пропускающим стержнем нацарапал заявление об уходе.

— Но?.. — попытался спросить Серёгин, но Лисичкин опередил его, издав такую речь:

— Я здесь уже совсем выдохся! Я похудел на восемь килограммов! Я не могу понять, что с ними сделали, я не знаю, почему они исчезают! У меня теперь кошмары! Этот ваш Интермеццо только блеет, а меня едва не убили из-за вашего бомжа! Я увольняюсь, потому что не могу работать в таких условиях!!

Пётр Иванович пытался объяснить Лисичкину, что он не рассматривает заявления об уходе, что с таким заявлением нужно идти к начальнику. А ещё — посоветовал обиженному гипнотизёру переписать заявление хорошей ручкой на чистый лист. Начальник райотдела Недобежкин страдал дальнозоркостью, читал в очках и не переносил блеклые чернила. Но Лисичкин никак не хотел внимать голосу разума в лице Серёгина, а твердолобо настаивал:

— Подпишите, я больше не могу!

Серёгину ничего больше не оставалось, кроме как накарябать под косолапым текстом Лисичкина витиеватую безликую козюлю и выдать её за свою подпись.

— Я вас уволил, — пробормотал Серёгин, возвращая невменяемому гипнотизёру «подписанное» «заявление». — Но, всё равно, когда успокоитесь — вы должны будете написать второе заявление на имя начальника отделения.

Пётр Иванович был уверен, что, успокоившись, Лисичкин одумается и не станет более писать заявлений, а примется за работу. Взяв свой мятый лист, Лисичкин уковылял обратно в коридор, из которого возник, а Серёгин снова склонился над результатами экспертизы из палаты и принялся искать рациональное решение в океане небывалых «уфологических» гипотез. А ведь Шубин так и не сказал — ни Серёгину, ни Лисичкину — куда он задевал исчезнувшего пропойцу Кубарева.

Сидоров опаздывал на работу уже на полчаса, и Серёгин собрался звонить ему и спрашивать, куда он запропастился. Пётр Иванович только протянул руку к телефонной трубке, как телефон ожил самостоятельно и выдал звонкий весёлый звонок. Серёгин от неожиданности даже испугался и отдёрнул руку от телефона, словно тот, действительно, сделался живым и начал прыгать по столу. Взяв трубку, Серёгин поинтересовался:

— Алё?

Звонил Петру Ивановичу не Сидоров, а Мирный. Участковый с Гладковки рассказал Серёгину интересную историю. «Макромицет» Грибок, которого Мирный до сих пор держал у себя в обезьяннике, надеясь вытрясти из него правду о «чертях» из штольни, начал вести себя крайне странно. Временами он впадал в некий транс и начинал цитировать Уголовный Кодекс.

— Уголовный Кодекс? — изумился Серёгин.

— Ага, — подтвердил из телефонной трубки Мирный. — И знаете, что? Когда он цитирует, он не гугнявит и не использует «паразиты», а болтает, как Цицерон — у него слова песней льются! А когда прекращаются у него эти «припадки» — снова: «бэ — мэ», как бык какой-то.

— И давно с ним это происходит? — поинтересовался Пётр Иванович.

Оказалось, что недавно. В обезьяннике Грибок сидел в одной камере с двумя агрессивными фашистоподобными рокерами — потому что больше не было места. Эти два мандригала частенько «стучали» бомжику по «тыкве». Вот и «камлания» у него начались с тех пор, как рокеры, не рассчитав силушки, залепили Грибку так, что лишили его сознания на полчаса.

— Я его уже отсадил от них, чтобы не покалечили совсем, — говорил Мирный. — Но вот, с тех пор, он и «шаманит» потихоньку.

Пётр Иванович заинтересовался неадекватным поведением полудикого бомжика Грибка. И поэтому взял служебную машину и поехал к Мирному.

Бородатый Грибок сидел в отдельном зарешеченном закуточке, словно африканский примат в клетке зоопарка. Сейчас он выглядел вполне нормально — для бомжа — и шумно сёрбал из алюминиевой миски «Швидкосуп» из пакетика.

— Вот, — сказал Мирный, указав на кушающего Грибка. — Смотрите: он обычно, где-то в полдень «шаманит».

Из соседнего «загона» хищно зыркали и скалились два покрытых пирсингом неформала. Один был брит налысо, а второй — имел косицу, как у Варвары-Красы. Кожаные куртки у обоих трещали на могучих плечах — такие любят «таскать железо» под тяжёлую музыку. Интересно, каким образом совсем не крупный участковый Мирный ухитрился их изловить?

Грибок съел весь растворимый суп и отставил миску в сторонку прямо на пол. Потом — встал с лавки и потоптался на месте с ноги на ногу.

— Уух! — сказал он, увидев Серёгина около своей «клетки». — Кормёж — у! — и выставил вперёд большой палец, мол, круто. — Это те не мутанты, горькие, как змей! — Грибок похлопал «передней лапой» по впалому животу, завешенному грязноватой рваной футболкой и такой же курткой.

— Хайль Гитлер! — гавкнул «на своей волне» один мандригал из соседнего загона.

— Зиг Хайль! — излаял второй, подняв вверх правую руку.

— Тоже «шаманят», — пояснил Мирный, кивнув на соседей Грибка. — Они тут все двинутые — кто на чём.

— У, репу разнесу! — пригрозил неформалам отгороженный решёткой и коридором Грибок. — Ещё хлебало раззявишь — развалю грызло! Грызть не будешь, а только блеять и соплю гонять, сайгак мороженный!

Неформалы разъярились, зарычали, затрясли решётку, собираясь высадить её и добраться до Грибка, который из своей камеры крутил им дули.

— Цыц! — прикрикнул на всех троих Мирный. — А то парочку краж пришью и упрячу далеко и надолго!

Мандригалы сразу же приструнились, умолкли и отползли от решётки к дальней стенке своего «загона».

— Во, во, ползи! — одобрил Грибок, издав отрыжку. — А то грызло…

Потом он раскрыл рот, собираясь, видно, ещё что-нибудь сказать, но вдруг подкатил глазки, рухнул на пол, раскидав ручки с ножками, и изрёк каким-то не своим голосом:

— Часть первая статьи сто пятой Уголовного Кодекса: «Убийство» — от пяти до двадцати пяти лет… — потом он как-то весь затрясся на полу, пару раз мукнул и снова продолжил изрекать: — Часть четвёртая статьи сто одиннадцатой Уголовного Кодекса: «Умышленное причинение тяжкого вреда здоровью, опасного для жизни человека» — от пяти до двадцати пяти лет…

— Вот, видите, — пробормотал Мирный, разглядывая лежащего на полу Грибка. — «Шаманит».

— Действительно, — Серёгин почесал голову. — И говорит так… Не по-бомжицки…

Неформалы опять приблизились к решётке и молча, наблюдали за переменившимся Грибком.

— Снова быкует! — прокомментировал один.

— Козлит! — подтвердил другой.

— Цыц! — буркнул Мирный, прислушиваясь к речам Грибка.

— Часть вторая статьи двести двадцать восьмой Уголовного Кодекса: «Незаконное изготовление, приобретение, перевозка, либо сбыт наркотических средств» — от двух до пяти лет, — снова проявил свои знания Грибок.

Серёгин уже не ведал, что и думать. Человек не может рассказывать то, чего никогда не знал. Грибок имеет некий секрет — это уж точно.

— А кем он раньше был? — осведомился Серёгин у Мирного, в то время, как Грибок от уголовного кодекса перешёл к цитированию юриста Кони.

— А я и не знаю, — пожал плечами Мирный. — Он вообще-то недавно у меня на участке появился — года не прошло…Я пытался добиться от него, кто он и откуда. А он что-то мычит и мычит — не поймёшь. То ли — «ку-ку», — участковый повертел указательным пальцем у виска.

— «Нет такого падшего, в котором был бы безвозвратно утерян человеческий образ», — выскочило из Грибка заумным тоном настоящего юриста.

Пётр Иванович только выкруглил глазки и думал о том, что надо бы показать этого субъекта Лисичкину.

Грибок вдруг замолк. Мирный сказал, что он сейчас выйдет из транса, но бомжик почему-то не вышел. Он продолжал лежать на полу, сучил ногами и дёргал руками, крякал, как какой-то дикий селезень, потревоженный охотником.

— Не везите меня в Верхние Лягуши! — прорвалось вдруг сквозь кряканье. — Нет, нет, не хочу, оставьте меня в покое… Что происходит… Кто вы такие?! Я не поеду в багажнике — это нарушение прав человека!.. Меня возили в Верхние Лягуши… Возили! — орал Грибок, явно превратившись в кого-то другого, чей словарный запас был в несколько раз больше, чем тот, какой был у стандартного Грибка.

Услыхав слова «Верхние Лягуши», Пётр Иванович лишь укрепился в своём желании показать его Лисичкину. Эта деревушка уже столько раз «засветилась»: и Шубин, и Грибок, и… Зайцев!

Между тем Грибок приходил в себя. Он опять затих, потом — сел, захлопал глазками и выплюнул свое типичное слово:

— Уух!

— Раскозлился! — встрял со своим замечанием лысый неформал.

— Ага, пробыковал! — подтвердил имеющий косицу.

— Цыц! — цыкнул на них Серёгин, а потом сказал Мирному: — Я его к себе, в райотдел отвезу. Там у нас гипнотизёр есть. Похоже, что этот твой Грибок под гипнозом, как и Шубин. А у нас «галдовальник» толковый — из Киева пригласили — может, расколет.

Серёгин чуть ли не сгрёб Грибка в охапку — так усердно он конвоировал бомжика из обезьянника в коридор. Под гыгыканье мандригалов, мол, «на зону отправляют козлика», бомж Грибок в наручниках покинул ОПОП и уселся на заднее сиденье «Самары» Серёгина.

Глава 119. Задан новый поиск

В изолятор Грибка не приняли. Охранник по фамилии Белкин, критически осмотрев нового «постояльца», нашёл его непригодным к жизни в коллективе и позвонил в медпункт. Из медпункта притащился габаритный доктор Виталий Агафонович и тоже критически осмотрел издающего обезьяньи звуки Грибка.

— Его необходимо постричь и побрить: вшивый он. Весь изолятор от него запаршиветь может! — пробормотал доктор, завершив предварительный осмотр, и поставил Грибку диагноз: — Педикулёз!

Заклейменного диагнозом Грибка поволокли в медпункт, а Серёгин решил пока разыскать Лисичкина. «Врача-оккультиста» нигде не было. А потом оказалось, что Лисичкин написал настоящее заявление об уходе, ему успели выдать обходной лист и он уже отправился в «экспедицию».

— Эх! — уныло вздохнул Пётр Иванович, жалея об утерянном гипнотизёре, и поплёлся к себе в кабинет. Придётся, наверное, другого «оккультиста» вызывать, раз этот такой слабонервный…

Сидоров, слава богу, пришёл на работу. Он в гордом одиночестве сидел за компьютером и просматривал электронную почту. Своё опоздание он объяснил очень просто:

— Проспал…

А проспал вот, почему. Оказалось, что вчера Сидоров встретил своего друга — «вампиролова» Михаила Брузикова. «Донецкий Ван-Хельсинг» затащил Сидорова с собой на «потустороннюю» охоту. Сначала они, обвешанные биноклями, фотоаппаратами и чесноком, обутые в огромные валенки-бахилы, почти что, до полуночи болтались в балке, лазали там, в сугробах да под корягами. Вампиров не было, Сидоров замёрз. А вот его друг «Ван-Хельсинг» наоборот, был бодр и весел в своей сумасбродной уверенности в том, что вампиры обязательно найдутся. Сидоров бурчал и хотел идти домой, но Брузиков всё просил его остаться. И тут вдруг из-за сугроба выпростался некто живой.

— Я же говорил! — обрадовался «Ван-Хельсинг». — Они здесь водятся!

«Вампир» шатающейся походкой плёлся со стороны улицы Овнатаняна в самую балку, оставляя за собой змеящуюся цепочку следов. Брузиков сначала сфотографировал его цифровым фотоаппаратом, а потом — выскочил из засады и набросился на «объект», словно на голубя. Сидоров понял, что его друг может быть побит неизвестным — а вдруг этот «Дракулита» — вооружённый преступник?! Сержант тоже выскочил из засады и помог «Ван-Хельсингу» повались «упыря» и скрутить ему руки. «Дракула» слабо ворочался, глотал снег и мычал по коровьи. Сидоров поднял его за шиворот, а «вампиролов» Брузиков — осветил фонариком. При ближайшем рассмотрении оказалось, что «упырь» по настоящему — всего лишь поддатый панк, и из кармана его широченной цветной куртки торчит розовая дамская сумочка. Сидоров конфисковал у «вампира» его «улов», а потом — они вместе с Брузиковым сдали его в райотдел дежурному.

— Он в нашем обезьяннике сидит, — сказал Сидоров. — А сумочку мы Казаченке отдали — он дежурил.

Да, Пётр Иванович видел сегодня утром — приходила какая-то заплаканная девица, строчила Казаченке заявление. Наверное, её сумочка была…

— Это всё понятно, — буркнул Серёгин, просматривая электронную почту через плечо Сидорова. — Ну почему ты на работу опоздал?

— Так я домой пришёл только в три часа ночи, — виновато оправдывался Сидоров и теребил в руках остов от сломавшейся ручки. — Лёг спать, а проснулся на три часа позже…

— Проспал, значит, — проворчал Пётр Иванович. — А тут во-первых Лисичкин уволился, а во-вторых — Грибок у нас тоже «зачарованный».

— Да? — изумился Сидоров.

— Да, УК цитирует, — кивнул Серёгин и уселся за свой стол, не найдя среди электронной почты ни одного интересного письма — писали из разных отделений, что «милиционер Геннадий», похожий на их фоторобот, у них не работает.

— Кто — Грибок?? — подпрыгнул Сидоров и задел стол, от чего монитор компьютера закачался и едва не повалился «носом вниз».

— Грибок, — подтвердил Пётр Иванович. — При мне даже — в обморок какой-то свалился — и давай статьи перечислять. Я его от Мирного к нам притащил. Думал, Лисичкину покажу, а Лисичкин уволился… Так вот, кроме УК, Грибок ещё говорил, что его кто-то возил в Верхние Лягуши в багажнике.

— В Лягуши — это… к Зайцеву, что ли?? — выдохнул Сидоров, забыв об Интернете и компьютере и уставившись на Серёгина.

— К нему, родимому, к Зайцеву, — вздохнул Пётр Иванович. — Думаю, придётся снова в Киев трезвонить и другого гипнотизёра выпрашивать. И ещё вот, что. Помнишь, где мы с тобой Карпеца нашли? — вдруг спросил Пётр Иванович, листая справочник по кодам в поисках кода Киева.

— Ну, в распределителе для бомжиков, — ответил Сидоров — А что?

Серёгин, наконец, отыскал код Киева и выписал его себе на бумажечку — чтобы не рыться лишний раз. Кажется, придётся ещё не раз беспокоить Киев поиском нового гипнотизёра…

— А то, — сказал Пётр Иванович. — Что Карпец побывал в нашем «подземелье ведьм» и вернулся в распределитель, лишившись памяти. Я думаю, что они могут так же и Синицына выбросить. Карпецу ещё повезло, что его Муравьёв заметил по телевизору. А вот наш Синицын может томиться там с бомжами да с пьянью, а потом — и правда, сделаться бомжём… Как Грибок… — добавил Серёгин после небольшой паузы, задумавшись над тем, кем же раньше был Грибок, и какие изменения в сознании он претерпел, что превратился в такого одичавшего бродягу?

— Ну, раз УК цитирует — значит, был милиционером, — предположил Сидоров. — Или там, адвокатом каким-нибудь. Надо в сводках на пропавших без вести порыться — авось нароем?

Идея была неплохая, только вот база данных по пропавшим без вести была огромна, как Тихий океан и, чтобы найти там кого-то одного по таким скудным приметам, как у Грибка, нужно, наверное, неделю искать. Но хотя, спасибо программистам — за то, что можно всё-таки задать критерий поиска. Пётр Иванович нащёлкал в соответствующей графе слова «Милиционер» «Юрист» и «Следователь» и нажал кнопку «Найти». Компьютер, который некий юморист нарёк «Лариса Ивановна», заскрипел чем-то внутри своего корпуса (наверное, мозгами), вытаскивая из своей забитой картотеками памяти личности, подходящие под заданный критерий. А Серёгин тем временем обзванивал все городские приёмники-распределители, давал им приметы пропавшего следователя прокуратуры Григория Синицына и пересылал им по факсу его фотографию.

Сидоров чрезвычайно заинтересовался проявившим «потустороннюю сущность» Грибком и пошёл в изолятор, чтобы на него посмотреть. Грибка уже выпустили из медпункта, хорошенько обработав при этом дустом и фукарцином. Сидоров даже и не узнал его сначала. Обритый налысо, покрытый малиновыми писягами фукарцина, бомжик сидел в гордом одиночестве в пустой камере прямо на полу, словно собака, и пел:

— Ку-у-у! Ку-у-у! Ы-ы-ы! Ку-ку-ку-ку! Ы-ы-ы! — прямо, как чатланин с планеты Плюк.

Сидоров заглядывал в его камеру через окошечко, пытаясь понять, кого же он ему напоминает без бороды-то? Кажется, никого… Лицо совсем пропитое, побитое и исчёркано этим дурацким фукарцином. Лысая черепушка — тоже вся в фукарцине… Пение это обезьянье… Кажется, у Сидорова нет таких знакомых. Сержант всё ждал, когда же Грибок надумает впасть в своё загадочное «камлание» и начнёт цитировать Уголовный Кодекс. Но Грибок всё оставался «чатланином» — сидел и гнусил, гнусил, пока ему не надоело. Тогда бомжик поскрёб обстриженными ногтями обритую башку и завалился спать — тоже на полу, не подумав даже залезть на нары.

Глава 120. Экскаватор и «преисподняя»

Оттепель наступила примерно через неделю после того, как отгремели новогодние праздники. «Забортная» температура подскочила с семи градусов мороза до пяти тепла, и белоснежный искрящийся и хрустящий снег быстро превратился в жидкую серо-бурую слякоть. Если температура снова вернётся в минус, то шоссе и тротуары превратятся в поле для хоккея. А если тепло продержится на улицах Донецка ещё недельку — можно будет попробовать раскопать подземелье под домом Гарика Белова! Пётр Иванович уже договорился насчёт экскаватора — ждали только, когда же сойдёт снег.

Посмотреть на то, как «камлает» Грибок, уже собиралось практически всё отделение. Даже начальник приходил — и удивлялся, ухватив рукою нос! Малюсенькое окошечко на двери камеры не позволяло заглянуть внутрь больше, чем одному лицу. И поэтому, когда начинали раздаваться «шаманские» возгласы Грибка, охранник просто открывал дверь и впускал в камеру всех желающих — как в театр, или в цирк. Грибок во время своих «камланий» обнаруживал широченный кругозор: кроме УК и Кони он знал ещё и дифференциальные уравнения, и гомологи метана, и исторические даты. А однажды выдал целую университетскую лекцию по юриспруденции в Киевской Руси!

Серёгин так и не отождествил Грибка ни с одним из тех, кого выцарапал из электронной картотеки компьютер по имени «Лариса Ивановна». Пётр Иванович жалел, что уволился Лисичкин. Нового гипнотизёра из Киева он уже выпросил. В столице на второй запрос откликнулись с громким скрипом, и Серёгин даже не знал, как будет выпрашивать у них третьего гипнотизёра, когда не выдержит и уволится второй.

Оттепель держалась уже вторую неделю, и снег почти, что весь растаял. Только кое-где на газонах сохранились чёрные от грязи и мазута, мокрые, заледеневшие сугробы. С самого утра Пётр Иванович и Сидоров подъехали к дому, где жил убитый в изоляторе Гарик Белов. Оба были одеты так, словно бы собрались на рыбалку: в непромокаемых куртках цвета хаки и в высоких резиновых сапогах. Ещё Пётр Иванович взял с собою «нить Ариадны» — только на этот раз не нитку, а тонкую леску — чтобы «тень Сидорова» не сумела её перегрызть.

В глубокой пологой яме, которая образовалась над осыпавшейся пещерой, болотцем стояла бурая талая вода с кусками прозрачного льда. С неба улыбалось почти что, весеннее солнышко, на голых отсыревших деревьях собирались стайки чирикающих воробьёв.

Вскоре подъехал и экскаватор — тарахтящий такой, жёлтенький, с ковшом наперевес. Казалось, что он двигается неуклюже на своих больших колёсах, переваливается, словно индюк. Около ямы он застопорился и перестал гудеть мотором. Из кабины выпрыгнул человек в рабочем комбинезоне с оранжевыми флуоресцентными вставками — это был экскаваторщик по фамилии Свиридов. Пётр Иванович объяснял ему, где и каким образом следует копать, а Сидоров быстренько замотал ближайшие деревья жёлтым скотчем, отгородив «место раскопок» от внешнего мира и превратив его в закрытую зону. Вокруг, конечно же, собирались праздные зеваки. Они стояли небольшими группками у самого импровизированного заграждения из скотча и глазели, как экскаватор, пыхтя, запускает ковш в землю, увеличивает яму и уничтожает невзрачный, покрытый остатками слякоти, газон. Пётр Иванович и Сидоров тоже внимательно наблюдали за тем, как заново открывается таинственная пещера, ведущая в…

— Подождите, я здесь, я здесь! — этот крик раздался откуда-то со стороны улицы Университетской, перекрыл пыхтение экскаватора и заставил всех зевак, а также Серёгина и Сидорова оторвать глаза от ямы и посмотреть, кто же это так кричит.

Из-за «мистической» девятиэтажки выбежал человек и скачками приближался к месту раскопок. На нём болталась какая-то «лесная» куртка болотного цвета, а так же — фотоаппарат, бинокль и рюкзак.

— Миха бежит, — хихикнул Сидоров, узнав своего друга, «Донецкого Ван-Хельсинга».

— А он-то что тут забыл? — проворчал Пётр Иванович, видя, как Миха «Ван-Хельсинг» путается ногами и рюкзаком в жёлтом скотче, пытаясь преодолеть заграждение.

— Ляпнул я ему про наше подземелье, — признался Сидоров. — А он на вампирах своих повёрнут, и вообразил, что тут логово Дракулы, вот и притащился…

— Вы не знаете, как правильно защищаться от вампиров! — это Брузиков преодолел, наконец, заграждение из скотча и приблизился к яме, которая с каждым копком экскаватора становилась всё глубже, всё шире.

— Пожалуйста, выйдете за заграждение! — попытался отогнать «Ван-Хельсинга» Серёгин.

Но Брузиков так настаивал, чтобы его оставили и позволили спуститься в подземелье, что Пётр Иванович махнул рукой, лишь бы только не слышать его нытьё.

Пещера оказалась глубока: экскаватор Свиридова выкопал яму глубиной метров пять и длинной метров десять. Тарахтя мотором, машина спустилась по земляному осыпающемуся склону на дно ямы и продолжила копать дальше, в длину и в глубину. По «берегам» образовавшейся траншеи выросли горы чернозёма, а Сидоров срывал скотч, чтобы открыть ход продвигающемуся вперёд экскаватору. Засыпанный вход в загадочную «пещеру Тени» всё не находился, земля лежала плотным слоем, а раскопки тем временем уже стремились выйти за пределы газона и выплеснуться на тротуар. Портить тротуар Серёгин совсем не хотел, потому что потом нужно будет класть новый асфальт за счёт райотдела.

Друг Сидорова Михаил «Ван-Хельсинг» нетерпеливо топтался около ямы и всё заглядывал внутрь, стараясь рассмотреть что-либо за роющимся экскаватором. Зевак собралось ещё больше, и они уже окружили жёлтое заграждение из скотча плотным кольцом. Они галдели и лезли друг дружке на головы, чтобы получше видеть, что происходит. Ковш экскаватора выкидывал землю наверх.

И тут Свиридов перестал копать. Он наполовину высунулся из кабины и громко крикнул:

— Эй, тут пустоты начинаются! Машина не пройдёт!

«Пустоты»! Нашли! И не пришлось ломать асфальт! Серёгин и Сидоров, словно две молнии ринулись к яме, заглянули за экскаватор. Брузиков, подпрыгивая, заглядывал через плечо Сидорова. Да, там, впереди виднелась неширокая тёмная пещера. Но человек не пролезет — пещера слишком низкая и узкая.

— Дальше копать? — осведомился Свиридов.

— Да, да, копайте, — разрешил Серёгин, оттаскивая за куртку Брузикова, который поскользнулся и едва не свалился в яму.

Свиридов с рычанием завёл мотор, и ковш механического землекопа вновь врубился в землю, расширяя вход в обнаруженную пещеру. Пещера становилась всё шире — ещё немножечко — и можно будет спускаться. Серёгин проверил исправность геологического фонаря — он специально купил такой в отделе «Экспедиция» в центре «Золотое кольцо».

И тут что-то произошло: экскаватор Свиридова как-то странно рыкнул мотором, потом издал какой-то вздох и его ковш замер на весу, так и не выкинув землю.

— А? — удивился Серёгин, слыша, что минуту назад гудевший мотор затих, превратив машину в железную груду.

Сидоров молча чесал голову.

— Что, чёрт возьми, такое?! — ругался Свиридов на забастовавший двигатель, вертя ключ зажигания и нажимая на педаль газа.

Экскаватор оставался неподвижен и глух. Свиридов посмотрел на датчик горючего — оставалось ещё три четверти бака. С таким количеством бензина можно было ещё работать и работать, но экскаватор по каким-то своим соображениям упорно отказывался работать.

— В чём дело? — Серёгин подошёл к краю траншеи и вопросительно посмотрел на заглохший экскаватор. Кроме того, что прекратил работать двигатель — корпус машины наглухо загородил открывшийся вход в «подземелье ведьм».

— Не заводится! — проворчал Свиридов. — Чего ему надо — ума не приложу!

— Дракула… — таинственно прошептал над ухом Серёгина «Ван-Хельсинг» Брузиков.

— Какой тебе ещё Дракула! — буркнул Пётр Иванович и безнадёжно махнул рукой. — Шёл бы ты домой, «Брем Стокер»!

— Да нет же, правда! — не унимался Брузиков и ходил за Петром Ивановичем по пятам. — Товарищ следователь, понимаете, когда человек натыкается на логово вампира, то потусторонняя энергетика вампира высвобождается и ломает человеку технику, чтобы сделать его беспомощным. А потом — естественно, вампир приходит и выпивает у человека кровь.

— Нету вампиров! — отрубил прагматичный Серёгин, пытаясь найти объективную причину поломки экскаватора.

Между тем Свиридов всё не мог заставить машину снова копать, он даже не мог вывести её из траншеи, потому что двигатель никак не заводился. Экскаватор застрял.

— Не йдёт! — пробормотал Свиридов и выбрался из ямы, взобравшись на жёлтую крышу «уснувшего» экскаватора.

Зеваки за заграждением изумлённо переговаривались. Экскаваторщик Свиридов с сожалением взирал на свою попавшую в беду машину. Яма потихоньку наполнялась грязной водой.

— Тут кран нужен, — буркнул он себе под нос. — Иначе не вытянешь. Экскаватор это вам не легковушка.

Раскопки продолжались с девяти утра до полудня. Потом — в течение часа — Свиридов ещё пытался завести экскаватор, а потом, поняв, что ничего не выйдет, пришлось-таки, вызывать МЧС и подъёмный кран. Привередливый экскаватор был подцеплен на крючок, осторожно вытащен из мокрой ямы и приподнят над землёй. С его грязных колёс капала мутная вода. Кран повернул башню и перенёс «пленника ямы» на тротуар, не пострадавший от «экстремальной археологии» Серёгина. Едва выбравшись из злополучной ловушки, экскаватор подал признаки жизни и самостоятельно завёл мотор.

— Чудеса! — изумился Свиридов, глядя на свою внезапно ожившую машину.

— Угу, — неопределённо пробормотал Серёгин.

Сидоров только молча взирал на зияющую в траншее тёмную бездонную пещеру. Сержант уже уверился в том, что здесь, да, случаются некие чудеса… И обитают Горящие Глаза и тень, которая умеет махать ручкой.

— Ну, я же говорил — Дракула! — выкрикнул Брузиков, ещё больше напугав Сидорова. — Когда экскаватор освободился от действия потусторонней энергетики вампира — он завёлся сам!

Сидоров думал, что Серёгин не станет спускаться в подземелье, что он испугается происшествия с экскаватором. Но, когда экскаватор и подъёмный кран покинули двор и вернулись «на базу», Пётр Иванович пнул рыбацким сапогом маленький камень и бодро сказал:

— Ну, что, Саня, полезли?

Глава 121. Пещера Дракулы

Пётр Иванович слез в яму первым. За ним нехотя тянулся Сидоров. А за Сидоровым в своих бахилах скользил и падал увешанный приспособлениями для ловли вампиров Брузиков. Пётр Иванович на несколько минут остановился у входа в устрашающее подземелье, привязал к выпирающему из-под земли корню конец лески, засунул моток в застёгивающийся карман и ещё раз проверил исправность своего фонаря. Посчитав, что фонарь работает нормально, Серёгин махнул рукой, призывая следовать за ним, и скомандовал:

— Пойдём, ребята. — Брузикова тоже пришлось зачислить в состав команды: слишком уж усердно он просился.

Серёгин вошёл в пещеру первым. Вторым оказался проворный «Ван-Хельсинг», а роль замыкающего досталось не особо храброму Сидорову. Едва Сидоров сделал первый шаг из мира живых в мир мёртвых, его сразу же пробрал неприятный, пугающий могильный холодок. Сидоров съёжился и даже вспомнил свой кошмарный сон, в котором воскресали мумии монахов и душили его своими коричневыми костлявыми руками. Сержанту даже показалось, что из-за во-он того выступа на миг выглянула черепоподобная голова мумии, пару раз лязгнула острыми оскаленными зубами и снова скрылась в темноте.

Геологический фонарь своим ярким лучом загонял готический мрак в дальние глухие углы, вырывая из него земляные стены и потолок пещеры. Пещера была широка — метра три шириной, и потолок высокий — тоже, метра три. Тенденции к сужению пространства пока не наблюдалось, но Сидоров чувствовал, что его потихоньку одолевает тяжёлая клаустрофобия. Серёгин светил вглубь пещеры, но свет геологического фонаря тонул в необъятной дали и терялся в ней. Пока что было не понятно, добрались ли они до того места, где была когда-то металлическая стенка, или ещё не добрались? Или, может быть, то место уже осталось позади и теперь вся небольшая экспедиция прямой наводкой направляется… к чёрту, или к Дракуле, или к Шубину, или непонятно к кому — кто там может жить под землёй? Пещера изобиловала узкими боковыми ходами, из которых тянуло сквозняком и сыростью. Но Пётр Иванович пока что не собирался в них сворачивать, а шёл прямо, по широкой пещере. Брузиков то и дело фотографировал стены, пол и потолок, сверкая вспышкой фотоаппарата, а Сидоров просто шёл и смотрел перед собой, чтобы снова не увидеть в боковом ходе призрачные (или вампирские?) Горящие Глаза. Сержант даже не оглядывался — какой-то дикий, суеверный страх подспудно нашёптывал на ушко, что если он оглянется, то «станет соляным столпом».

И вдруг Пётр Иванович остановился. Нет, не остановился, а просто внезапно застрял посреди дороги и идущий сзади Брузиков едва не врезался в его спину, но вовремя застопорил ход и избежал столкновения. А вот Сидоров — налетел на Брузикова, потому что именно в этот момент некая мистическая сила заставила-таки его обратить взгляд в боковой ход.

— Полегче, слонопотам! — всхлипнул «пострадавший» Брузиков, отойдя от Сидорова.

— А ты не застревай на дороге! — огрызнулся Сидоров. Из бокового хода сверкнули белым огнём Горящие Глаза и тут же потухли. Или это у Сидорова снова воображение разыгралось?

— Ребята. Не ссорьтесь, а лучше посмотрите сюда, — сказал обоим Серёгин.

Пётр Иванович присел на корточки и внимательнейшим образом изучал пол пещеры, направив на него всю мощь геологического фонаря.

Сидоров и Брузиков вмиг прекратили грызню и тоже уставились на пол. Ничего особенного — пол, как пол, обыкновенная сырая земля, даже мумии нету…

— Видите, вот тут, — Серёгин показал на пол пальцем. — Да и повсюду земля даже не утоптана, а укатана, будто бы здесь на машине ездили.

Да, правда, присмотревшись, Сидоров и впрямь, заметил след протектора — не лысого, новенького и с шипами. Брузиков сразу взял этот след под прицел фотоаппарата и нащёлкал целых пять снимков.

— Современный у вас, гражданин Брузиков, «Дракула», — сказал «Ван-Хельсингу» Серёгин. — На авто разъезжает. Ну, что ж, теперь пойдём по следу.

Пётр Иванович поднялся на ноги и уверенно двинулся в пугающие недра подземелья, куда уводили загадочные следы «дьявольской» машины. Брузиков тоже бодро зашагал «дьяволу на ужин», а Сидоров — не пошёл, а поплёлся и снова глянул в боковой ход, из которого подувал холодный ветерок. В непроглядной темноте, кажется, что-то шевельнулось, и сержант поспешил догнать Серёгина и Брузикова.

Пётр Иванович был увлечён визуальным анализом следов неизвестного «вездехода», Брузиков — их фотографированием а вот Сидоров был занят только своими страхами. Ступив ещё один робкий шажок, сержант вдруг ощутил на своей спине чей-то сверлящий взгляд. До того сверлящий, что казалось, тот, кто смотрит, стоит тут же, позади! Сидоров не оглядывался: какое-то шестое-седьмое-восьмое чувство твердило, что смотрит на него василиск, от чьего вида простой смертный человек каменеет. Сидоров быстренько засеменил поближе к Брузикову и Петру Ивановичу, чтобы не попасть своему василиску в пищу. Пробегая мимо следующего бокового хода, сержант решил, что слышит там грохот костей. Сдавшись перед беспочвенным испугом — ведь не было ни василиска, ни костей — сержант подал дрожащий голос:

— Ээ-а, а вам не кажется, что кто-то смотрит вам в спину?

— Да нет, — пожал плечами Брузиков. — Если бы тут появился вампир — мой уловитель сразу бы его засёк и подал бы мне сигнал через наушник.

А, вот, что представляет собою этот маленький наушник-«невидимка» в левом ухе «Донецкого Ван-Хельсинга» — уловитель вампиров! А Сидоров решил, что это плеер…

— Ребята! — проворчал Пётр Иванович, оглянувшись (кажется, он не заметил василиска — потому что до сих пор не окаменел). — Хватит чертей выдумывать! Нету тут вампиров, а есть следы бандита. Идёмте дальше — нам позарез необходимо узнать, куда они ведут!

С этими словами, Пётр Иванович отвернулся от пугающегося Сидорова и выдумщика Брузикова и уверенно зашагал вперёд и только вперёд.

Вскоре на пути появилась развилка: пещера делилась на две. Серёгин посветил фонарём на пол и увидел, что след протектора убегает в правый ход, однако он плотно завален массой глинистой земли и камнями.

— И тут — зарылись! — угрюмо буркнул Серёгин. — Не спускать же нам сюда экскаватор?!

— Всё, идём назад? — с надеждой поинтересовался Сидоров, заметно оживившись от перспективы вылезти из пугающего мира злых мёртвых назад, к добрым живым.

Подумав немного, Пётр Иванович принял решение: не поворачивать назад, а идти в свободный от завалов правый ход.

— Ммм, — тихо возроптал Сидоров, но пошёл, чтобы его не сочли трусом.

Правый ход был узким — не больше метра в ширину, а потолок нависал над самой головой и давил, давил на психику. Брузиков уже ничего не фотографировал: потерял интерес, ведь вампиров всё равно нет. Серёгин продолжал исследовать пол — авось найдутся ещё какие-нибудь следы? Сидоров ёжился от пронизывающего сквозняка, что прилетал из недосягаемо далёкого конца подземелья. А мистическая сила так и поворачивала его голову, заставляя нарушать своё первое правило хождения по подземельям и заглядывать в боковые ходы.

И тут Брузиков снова застопорился посреди дороги, заставив Сидорова столкнуться со своей персоной.

— Опять? — возмутился Сидоров. — Предупреждай, когда стопоришься, ты, «упыролог»!

Брузиков молчал. А потом выдавил дрожащим голосом:

— Т-товарищ следователь, мой уловитель что-то… кого-то уловил!

Невозмутимо двигавшийся вперёд Серёгин остановился и нашёл прагматичное объяснение активности псевдонаучного прибора:

— Наверное, тут есть электромагнитное поле, или радиоволны — смотря, на что он у вас настроен.

— На вампиров! — пискнул Брузиков с огромной долей страха, а Сидоров тут же представил, как в его беззащитную и мягкую шею вонзаются вурдалачьи клыки…

— Нету вампиров! — строго повторил Серёгин, обернувшись и сдвинув брови при виде кислого «Ван-Хельсинга». — И… дайте-ка мне ваш этот «уловитель», я должен проверить, откуда исходит сигнал! — потребовал он от Брузикова.

— От вампи-ира! — чуть ли, не плача, не унимался Брузиков, а Сидоров уже воображал, как чудовищный вурдалак высасывает у него последние капли кровушки…

Брузиков не долго сопротивлялся — выволок из рюкзака и отдал Серёгину свой уловитель вампиров. Прибор оказался громоздок и тяжёл: Брузиков взял корпус от старого радиоприёмника «Океан» и напихал туда неизвестно чего, а так же — пристроил вот эти маленькие наушники от плеера и толстый кожаный ремень. Серёгин надел этот ремень на шею и пристроил «уловитель» так, что он повис у него на груди. Всунув в ухо наушник, Пётр Иванович принялся кружиться, пытаясь найти то место, где Брузиков «уловил» некий сигнал «от вампира». Наконец, Серёгину повезло, и наушник выплюнул ему в ухо громкое: «Пик! Пик!», а потом — пошло какое-то шипение, словно фоны в расстроенном радиоприёмнике. Сидоров взирал на действия Петра Ивановича с удивлением, Брузиков — с лёгким испугом.

— Ну что, засекли вампиров, товарищ следователь? — робко поинтересовался он.

— Кое-что засёк, — не скрывал Серёгин, вертясь на месте вокруг своей оси. — И, если отбросить вампиров, то можно сказать, что где-то здесь есть радиостанция. Вперёд! — Пётр Иванович уверенной походкой двинулся дальше по подземному коридору.

Брузиков тоже пополз дальше, оглядываясь, и в спешном порядке нацепив на шею связку чеснока. Сидоров — потянулся за Брузиковым.

Вскоре перед «подземными робинзонами» вырос тупик.

— Приплыли, — буркнул Серёгин, освещая фонарём возникшую стенку. Она оказалась сложенной из шлакоблока — ненового, покрытого зелёным мхом. Стенка была не глухая — в ней угадывалась обшитая жестью дверь. Она была совсем не такая монолитная, как та, первая, у которой нашёл своё последнее пристанище погибший сантехник, а простенькая и ржавоватая.

— Сигнал исходит из-за этой двери, — сказал Пётр Иванович, прислушиваясь к «дыханию вампира» в наушнике уловителя.

— М-может, не будем открывать, а пойдём назад? — предложил всерьёз испуганный Брузиков. — Возможно, что за этой дверью находится камера с гробом Дракулы…

Серёгин приложил к двери свободное от наушника ухо и прислушался.

— За ней слышится какой-то шум, — сказал он. — Надо открыть — зачем же тогда мы сюда спускались — чтобы просто уйти назад? Нет.

— Иногда лучше просто уйти и не тревожить… — предостерёг уверенный в существовании вампиров Брузиков.

— Да, — подтвердил Сидоров, тоже уверенный в существовании вампиров, а так же — привидений, чертей и «Поливаевского мужика».

— Нет, — возразил Серёгин, пытаясь открыть дверь и потревожить спящего вампирского графа.

У двери имелась металлическая ручка. За неё-то и схватился Серёгин, стараясь оттолкнуть заклинившую дверь и войти… в неизвестность.

— Прикипела, — пробормотал Пётр Иванович, поняв, что дверь не поддаётся. — А ну-ка, ребята, подналяжем! — распорядился он и взял разбег, чтобы высадить привереду плечом.

Брузиков остался топтаться в сторонке и бубнить свои любимые байки про вампиров, а вот Сидоров презрел страх и тоже взял разбег.

— На счёт три! — скомандовал Серёгин. — Раз! Два! Три!

Дверь не выдержала напора и сломалась. Поднялась какая-то пыль, в воздухе завертелась труха. Преодолев последнюю преграду на пути к тайне «подземелья Тени», Серёгин и Сидоров попали в… подземный переход. Какая-то полноватая дама отпрянула к дальней стенке и громко икала, взирая на вылетевшую дверь выкруглившимися глазками, подведенными голубым карандашом. Чуть поодаль играл на гитаре для народа «народный певец», соперничая с радиоприёмником в газетном ларьке. Наверное, этот радиоприёмник и явился для «уловителя» «дыханием вампира». Продавщица из ларька запряталась подальше и захлопнула окошко, узрев троих чумазых «шахтёров» (или троллей?), выбирающихся из некоей тёмной дыры. Серёгин тут же сориентировался на местности: если пойти направо — попадёшь в парк Щербакова, а если налево — поднимешься на бульвар Пушкина.

Проходившие по переходу люди останавливались около троих странных типов, обутых по-рыбацки, обладающих старым приёмником и до сих пор включённым геологическим фонарём. Даже «народный певец» прекратил играть и тоже подошёл. Кто-то кинул полтинник, ещё кто-то — целую гривну. Было ясно, что экспедиция зашла в тупик.

Глава 122. Замена Лисичкину

Серёгин понял, что обитатели подземелья никогда не впустят в свои владения милицию — они плотно и основательно закопали путь в тайну, и выводили любопытных просто в подземный переход. Раскопки на газоне перед домом пришлось закопать — Пётр Иванович едва уговорил Свиридова ещё раз приехать со своим экскаватором. Они даже и не знали, что чудом не повредили водопровод. Снимки Брузикова Серёгин напечатал, увеличил и теперь — пытался выяснить, какой машине могли бы принадлежать такие колёса. Пётр Иванович отдал фотографии эксперту-механику Хлебоедову. Глянув на них, Хлебоедов сказал:

— Похоже на внедорожник, или на минивен — колёса слишком широкие для седана, но узковаты для грузовика.

А потом — Хлебоедов унёс фотографии к себе — подбирать конкретную марку автомобиля, которому подошёл бы сфотографированный в пещере след.

А ещё — над Серёгиным сжалился Киев. Сегодня приехал новый гипнотизёр. Увидав его, Пётр Иванович удивился: новоиспеченным «врачом-оккультистом» оказалась женщина по имени Маргарита Садальская, имеющая пронзительные чёрные глаза и очень высокий рост. Волосы у неё тоже были чёрные — крашеная брюнетка — а чёлка пострижена клинышком. Всё это в сочетании с длинными красными ногтями и губами, накрашенными красной помадой, придавало ей сходство с настоящей ведьмой. Да и имя такое — Маргарита… Но Пётр Иванович сильно засомневался в том, что эта особа задержится тут надолго: такая чистюля могла побрезговать Грибком.

Маргарита Садальская сразу же приступила к работе — она вознамерилась навестить томящегося в заточении «короля воров» Интермеццо. «Точно, побрезгует Грибком!» — заключил Пётр Иванович, когда она выбрала своим первым пациентом чистенького и относительно красивого Николая Светленко. Серёгин даже хотел спросить у неё: «А Грибок?» — но удержал себя от такого поступка и решил понаблюдать за её дальнейшими действиями. Наспех перечитав отчёты Лисичкина о результатах, которых удалось добиться от Николая, она только хмыкнула и удалилась в изолятор. Проводив Маргариту Садальскую недоверчивым взглядом — ведь не станет же с Грибком работать! — Пётр Иванович подумал, что пора ему заняться делом.

Ершовы поменялись-таки на Кременец, но оставили Серёгину свой телефон. Пётр Иванович позвонил им и вызвал Валерию Ершову — пускай с ней поработает Маргарита Садальская. А заодно и «Поливаевского мужика» надо ей показать, чтобы определила, «Геннадий» это, или нет. Ершова пообещала подъехать часа через три — всё-таки Кременец не близко. Автобусы оттуда ходят только раз в час — опоздал и кричи: «Ку-ку!». А потом ещё — от Южного автовокзала до райотдела сколько добираться!

Вдруг с громким писклявым скрипом распахнулась дверь и из коридора возникла голова Сидорова.

— Пётр Иванович, бегите скорее, там опять наш Гриб «шаманит»! — крикнула голова и снова спряталась в коридоре.

Серёгин не пропускал ни одного «камлания» Грибка — а вдруг удастся из его бормотания выловить крупицы его утерянной личности?! Пётр Иванович вскочил из-за стола и помчался в изолятор вслед за Сидоровым.

Грибок «камлал». Он, как обычно, валялся на полу и «с учёным видом знатока» вещал:

— Псевдооператор «О Эр Джи» изменяет счетчик адреса, внутренний указатель, который сообщает Ассемблеру, в каком месте памяти надо хранить команды и данные. Обычно Вы оставляете решение о распределении памяти на усмотрение операционной системы «Би ноль пять», но команда «О Эр Джи» дает Вам возможность принять это решение самому…

— Ну, даёт! — тихонько свистнул Серёгин.

Оказывается, этот «подберёзовик» знает ещё и программирование на языке ассемблера. Эрудит, однако! Серёгин и то, не знает, как программировать на языке ассемблера! Хоть бы Маргарита Садальская от него не отказалась! С некоторых пор Пётр Иванович был уверен в том, что при правильном гипнозе от Грибка можно узнать гораздо больше, даже чем от Интермеццо.

Грибка до сих пор пытались исцелить от педикулёза: он оставался покрытым фукарцином, от него несло какой-то достаточно едкой мазью, и череп ему обривали каждый день.

Под изумлённые возгласы и свистки собравшихся вокруг него «зрителей», небывало эрудированный бомжик выдавал «на гора»:

— Например, если Вы хотите использовать свою программу как файл типа «точка Ком» операционной системы «Пи ноль пять», то перед первой командой программы вставьте оператор «О Эр Джи единица ноль, ноль, Аш».

— Интересно, он был в нашей «пещере Тени»? — пробормотал Сидоров, прослушивая «лекцию» Грибка о псевдооператорах управления трансляцией.

Серёгин только пожал плечами: он ещё никогда не встречал бомжа с такими уникальными и широкими знаниями, какие наблюдались у Грибка.

— Этот оператор сообщает Ассемблеру, что размещение команд программы в памяти надо начать, пропустив 256 байт от начала сегмента команд, — закончил между тем Грибок.

Полежав минуточку спокойно и молча, Грибок дёрнул руками и закрякал, как там, в обезьяннике у Мирного. Кажется, сейчас он начнёт вещать про Верхние Лягуши. Пётр Иванович достал из кармана мобильный телефон и включил его на режим диктофона.

— Вы не имеете права! Меня будут искать! — заорал Грибок в каком-то бешеном страхе, словно бы внезапно ему встретился голодный тигр. — Учтите, вам это так не сойдёт, меня всё равно найдут! — бешено взвизгнул бомжик, сотрясаясь и подскакивая на твёрдом бетоне. — Вас арестуют и… — тут его голос сделался монотонным и безразличным, содрогания прекратились. — Вам инкриминируют статью сто двадцать шестую Уголовного Кодекса «Похищение и незаконное удержание человека» и назначат от трёх до семи лет лишения свободы с отбыванием наказания в колонии общего режима… — Грибок затих, потом покрякал и добавил к вышесказанному:

— Условные псевдооператоры заставляют Ассемблер либо транслировать, либо пропускать группу исходных операторов в зависимости от того, «истинно» или «ложно» в момент трансляции определенное условие.

Всё, это было последнее сообщение, сделанное Грибком в состоянии очередного «камлания». Придя в себя, бомжик фыркнул, запахнул курточку и пополз на четвереньках к миске с кормом, вернее, с обедом, которая стояла на специальном столике. Добравшись до миски, он взял её правой рукой и уселся на полу, как обедающий янычар. Грибок выбросил ложку и начал шумно хлебать суп, засовывая в миску голову, словно не человек, а павиан.

Глава 123. Трудности перевода

Пока Серёгин наблюдал за «атипичным» поведением заточённого в одиночную камеру Грибка, гипнотизёр из Киева и старший лейтенант Муравьёв работали над подпорченной выборочным гипнозом памятью Николая Светленко. Теперь Светленко сидел в камере один, Крекера от него отсадили и присоседили к Сумчатому и Ведёркину.

Николай ещё не оставил намеренья отдать Генриха Артеррана в руки донецкой милиции, и поэтому изо всех сил пытался сотрудничать с Маргаритой Садальской, ну и с Муравьёвым заодно. Только вот, у него ничего не выходило. Как только Маргарита Садальская ввела его в транс — Коля заснул. То есть, погрузился в гипнотический сон, в состоянии которого сознание человека раскрывается, освобождается от психических барьеров, и загипнотизированный человек легко и правдиво отвечает на все вопросы, которые ему задашь.

Старший лейтенант Муравьёв взял бланк протокола, заполнил шапку и начал допрашивать сомнамбулу-Колю. Сначала по совету Маргариты Садальской старший лейтенант задавал простые, «подготовительные» вопросы, чтобы проверить глубину гипнотического сна.

— Как тебя зовут?

— Николай Николаевич Светленко, — монотонно, как робот с голосовым чипом и динамиком, отвечал Интермеццо, и это была правда.

— Где ты родился?

— В Донецке, — правда.

— В какую школу ты ходил?

— В двенадцатую, — правда.

Потом Маргарита Садальская задала такой вопрос, на который бы не ответил ни один человек, не будь он загипнотизирован:

— Какая задача была задана на семнадцатой странице методического пособия «Алгебра в таблицах по новой программе» в пятом варианте контрольной работы под номером два?

Пособие «Алгебра в таблицах» было издано и введено в список школьных учебников в двухтысячном году. Все, кто с двухтысячного года и по наши дни ходил в седьмой класс, по нему учились. Но вот ответить на вопрос, какая же там задача была на семнадцатой странице, не сможет никто. А Коля открыл рот и бодро, слово в слово воспроизвёл её условие:

— Периметр треугольника АВС равен 22 сантиметра. Сторона АВ в два раза меньше, чем сторона ВС и на 2 сантиметра меньше, чем сторона АС. Найти длины сторон треугольника.

— Фантастика! — выдохнул Муравьёв, даже не замечая, что разбирает руками ручку — уже пружинку вытащил, и она свалилась со стола и потерялась на полу.

— Не уничтожайте письменные принадлежности, — сухо заметила Маргарита Садальская, сделав карандашную пометку в сером блокноте. — Это не фантастика, а парапсихологическое считывание долговременной памяти. Мозг человека никогда ничего не забывает. Проблемы возникают только в извлечении информации из памяти.

— Ну, дела! — изумился Муравьёв и полез под стол — разыскивать убежавшую пружинку.

— Вы решили эту задачу, гражданин Светленко? — спросила Маргарита Садальская у Коли тоном школьной математички.

— Эта задача была на двенадцать баллов, — откровенничала «парапсихологически считываемая» память Николая. — А я решал контрольную на семь — первый вариант, а не пятый. Я не дружил с математикой, и получил тогда всего четыре балла.

— Прекрасно! — улыбнулась Маргарита Садальская, решив, что всё, память «подопытного» подготовлена для детального считывания.

Муравьёв ещё копался под столом. Пружинка куда-то закатилась и никак не желала отыскиваться.

— Ну, давайте же, начинайте допрос! — поторопила его Маргарита Садальская. — Чего вы туда залезли?!

— Сейчас, — пробормотал ей Муравьёв. — Ручка сломалась…

Маргарита Садальская фыркнула носом и одолжила Муравьёву свою ручку. Николай Светленко казался спящим. Он лежал на нарах неподвижно, только глаза у него были открыты. Муравьёв поднёс к этим открытым глазам фоторобот «Поливаевского мужика».

— Вы знаете, кто это? — спросил он, не спеша и с расстановкой.

Интермеццо помолчал, а потом открыл рот и сказал:

— Ме-е-е-е!

— Что?? — изумилась Маргарита Садальская, растеряв свою колдовскую самоуверенность и самоуверенную чёрствость. У неё даже волосы взъерошились!

— Ну, вот, он и у вас блеет, — обыденно сказал Муравьёв, подперев щёку правой рукой, потому что записывать в протокол было нечего.

— Что значит — и у меня?! — заметно свирепела Маргарита Садальская, изминая в руках свой аккуратный серый блокнот.

— До вас с ним Лисичкин занимался, — так же обыденно сообщил Муравьёв. — Тоже и спать заставлял, и цитировать учебники. Только он литературу заставлял, а вы — математику. Так он и у Лисичкина тоже мегекал и бекал. Лисичкин из-за этого и уволился. Вот и у вас он тоже заблеял.

— Ух! — фыркнула Маргарита Садальская, согнув серый блокнот пополам, но взяла себя в руки и сказала:

— Давайте продолжать. Повторите ещё раз.

— Ладно, — пожал плечами Муравьёв. — Только вы не расстраивайтесь, если он опять забекает — для него это нормально.

Старший лейтенант снова предложил загипнотизированному Интермеццо опознать «Поливаевского мужика».

— Бе-е-е-е! — ответил Светленко.

— Да что с ним такое?! — вскипела Маргарита Садальская. — Надо заново в транс ввести! Проснись! — крикнула она и щёлкнула длинными пальцами над Колиным ухом.

Интермеццо вздрогнул, заморгал и сел.

— Я вам что-нибудь сказал? — осведомился он голосом только что проснувшегося человека.

— Не переживайте, кроме «бе» и «ме» — ничего, — хихикнул Муравьёв — не столько над Колей, сколько над Маргаритой Садальской.

— Спать! — скомандовала между тем Маргарита Садальская, и Коля вновь повалился, как мешок картошки. — Запомните, — напёрла она на Муравьёва. — Человеческий мозг никогда не забывает то, что когда-то видел и знал. Нужно только подобрать правильный метод гипноза, чтобы наладить считывание.

— Ме-е-е-е! — возразил Интермеццо.

Маргарита Садальская едва не чертыхнулась. В самый последний момент она проглотила слово «чёрт» глубоко в желудок и, не роняя достоинства, начала заново гипнотизировать Колю. Коля впал в сомнамбулический транс в третий раз. Но не успела Маргарита Садальская и рта раскрыть, чтобы задать ему вопрос, как Николай дёрнул головой и изрёк:

— Ме-е-е-е!

Маргарита Садальская второй раз проглотила слово «чёрт» и опять принялась колдовать над мозгами Светленко. А результатом «колдовства» явилось то, что Николай теперь издавал овечьи и козьи звуки постоянно, не замолкая ни на миг.

— Ме-е-е-е! Бе-е-е-е! Ме-е-е-е! Бе-е-е-е! — блеял «король воров», дёргаясь на нарах, и едва не падая на пол.

Муравьёв молча сидел над пустым протоколом и наблюдал за тем, как звереет Маргарита Садальская. Она уже вся покраснела, стиснула кулаки, а её блокнот валялся в дальнем углу камеры, где обосновался солидных размеров пёстрый паук. Маргарита Садальская больше не глотала слово «чёрт», а позволила ему вырваться наружу. Интермеццо прекратил подражать голосам мелкого рогатого скота и перешёл на крупный:

— Му-у-у-у!!! — быком заревел преступник, после очередной попытки Садальской развязать ему язык.

— Чёрт! — выплюнула Маргарита Садальская.

— Му-у-у-у! — поддержал её Интермеццо.

Муравьёв молча нацарапал в протоколе всего одну строчку: «На допросе с гипнотизёром преступник блеет и мычит».

— Мне надо выпить кофе!!! — громовержцем громыхнула выведенная из терпения животным поведением преступника Маргарита Садальская и покинула камеру Николая Светленко, громко хлопнув дверью. Оттолкнув милиционера-охранника, она понеслась вперёд по коридору. Там она и столкнулась нос к носу с Серёгиным. Пётр Иванович специально её разыскивал — хотел, чтобы она посмотрела на Грибка.

— Маргарита Модестовна… — начал Серёгин.

— Мне надо выпить кофе! — рявкнула Маргарита Садальская в лицо Петру Ивановичу и унеслась на крыльях молний, словно фурия.

«Ну вот, и эта взвинтилась, — уныло подумал Серёгин, глядя, как Маргарита Садальская быстро удаляется, высекая каблучками-шпильками искры из бетонного пола. — Точно, придётся делать третий запрос в Киев…».

Не выведенный из транса Коля продолжал мычать и блеять. Муравьёв ничем не мог ему помочь, и поэтому он сделал только то, что вышел из камеры и сказал обиженному Садальской милиционеру-охраннику запереть дверь. Из-за железной двери по коридору эхом разносилось:

— Ме-е-е-е! Бе-е-е-е! Му-у-у-у! Ме-е-е-е! Бе-е-е-е! Му-у-у-у!

В коридоре Муравьёв встретил Серёгина. Увидев составленный старшим лейтенантом протокол очередного допроса Светленко, Пётр Иванович покачал головой и невесело пробормотал:

— Да уж, теперь я понял, почему она такая взбешённая была. Как бы, не уволилась, а то Киев нам точно не вышлет третьего «оккультиста».

— Она его даже из транса не вывела, — сказал Муравьёв, кивнув головой назад, где в камере остался в животном состоянии Коля. — Так и продолжает мегекать, «Бемби». Я думаю, она успокоится и спасёт его, а то мне даже его жаль.

Глава 124. Все упирается в… Зайцева??

На то, чтобы покрыть расстояние от посёлка Кременец до Калининского РОВД, Валерия Ершова потратила три часа и девятнадцать минут. Она вбежала в кабинет Серёгина, стряхивая с пушистой шапки и с воротника куртки мокрые комки снега. Во второй половине дня опять похолодало, подмёрзли лужи, а низкие серые облака начали плеваться огромными хлопьями сырого снега.

— Я не опоздала? — спросила она, запыхавшись — наверное, бежала бегом.

— Нет, нет, вы как раз вовремя, — успокоил её Серёгин.

Да, Валерия Ершова подоспела вовремя — потому что Маргарита Садальская только что пришла в себя после неудачи с Интермеццо. Нахлебавшись кофе — она в буфете проглотила не меньше, чем четыре чашки — «колдунья» «улетела» в отведённый для неё кабинет и заперлась там. Все три часа, пока Ершова тряслась по автобусам, Маргарита Садальская что-то там себе медитировала и курила некие благовония — Казаченко, когда проходил мимо её кабинета, слышал, как оттуда доносятся какие-то песнопения, и из-под двери сочится запах лавандового масла. Кажется, сейчас ей стало лучше — она уже покинула «затворническую обитель», причесалась и, наверное, собирается приступить к работе. Муравьёв хотел пойти к ней и напомнить про оставшегося в «нирване» Светленко — из-за его мычания и блеяния можно подумать, что в милиции занимаются разведением рогатого скота разной величины — но побоялся. А вдруг Маргарита Садальская ещё не до конца успокоилась и «заколдует» его самого?!

Валерия Ершова «Поливаевского мужика» не узнала. Она посмотрела на его фоторобот и сразу же его отвергла:

— Нет, это не Геннадий, Геннадий был другой.

И Пётр Иванович по спокойному лицу Ершовой даже не мог догадаться, что по настоящему её мысли звучали так: «Этот портрет ещё больше похож на Геннадия, чем предыдущий… Только я, почему-то не могу об этом сказать!».

Когда Серёгин предложил ей поработать с гипнотизёром — Валерия Ершова сразу согласилась, потому что хотела побыстрее избавиться от не своей воли, которая не давала ей и слова сказать про «милиционера Геннадия». С некоторых пор Валерия Ершова начала думать, что её загадочный знакомый Геннадий вовсе никакой не милиционер, а… Придумать, кем бы мог быть Геннадий у Валерии Ершовой почему-то не хватало фантазии. Валерия Ершова видела Геннадия только один раз — когда он спас её от киллеров Чеснока и отвёз к родителям в Александровку. Затем же Геннадий канул в неизвестность, и в ней растворился, не проявляя «признаков жизни» уже, наверное, полгода.

Петру Ивановичу показалось, что Маргарита Садальская приняла Валерию Ершову куда охотнее, чем приняла бы Грибка. Не ожидая никаких подвохов и сюрпризов, крашеная брюнетка Садальская предложила достаточно робкой Ершовой присесть на мягкий стул и расслабиться. Несмотря на свою робость, Ершова была любопытна. Она быстренько уселась на предложенный стул и предоставила свои мозги в распоряжение «врача-оккультиста» Маргариты Садальской. Маргарита Садальская делала свою работу — она отправила Ершову в состояние сомнамбулы и подсунула ей под руку лист бумаги и ручку.

— Нарисуйте портрет вашей классной руководительницы, — потребовала Маргарита Садальская в качестве проверки.

Валерия Ершова схватила ручку и начала елозить по бумаге. Буквально минут через десять на чистом листе возникло симпатичное женское лицо, правда, слегка подпорченное химической завивкой и неподходящей формой очков.

Серёгин сидел тут же, в кабинете, наблюдал за действиями «оккультистки» и думал о том, что после Ершовой нужно будет знакомить её с Грибком, хочет она этого, или нет.

— Прекрасно! — Маргарита Садальская взглянула на рисунок Ершовой и убедилась в том, что настроила её на нужную «волну».

Подсунув Валерии другой лист, Садальская распорядилась:

— А теперь — рисуйте Геннадия. Геннадия рисуйте, — Маргарита Садальская наклонилась к «подопытной», заглядывала ей в глаза, словно пришелец из страшной фантастики, зомбирующий человека.

Ершова снова схватила ручку и принялась чиркать по белизне чистого листа. Она не блеяла и не мычала, а легко и просто изобразила некое лицо. Всё! Можно считать, что коварный выборочный гипноз, который так тормозит следствие, побеждён и развеян!

Серёгин с нетерпением потянулся через стол и схватил «шедевр» Валерии Ершовой. Рисунок выполнен на уровне архитектора. Интересно, заканчивала она что-то, или нет?

Глянув на портрет «милиционера Геннадия», Пётр Иванович просто не поверил собственным глазам! Нет, это был не Тень, не Мильтон, не вампир, и не дьявол. С нарисованного простой синей шариковой ручкой портрета на Серёгина взирал ни кто иной, как… Сергей Петрович Зайцев, следователь Калининской районной прокуратуры!

Вот, оказывается, кто такой «милиционер Геннадий»! А они с Сидоровым связались с этим пьющим Поливаевым, ловили вместе с ним «чертей»… Даже портрет его «мужика» по отделениям рассылали, в надежде на то, что где-нибудь отыщется такой сотрудник, а ведь его не существует в природе! «Милиционер Геннадий» — это Зайцев!

Маргарита Садальская косилась на Петра Ивановича каким-то странным недобрым взглядом и незаметно усмехалась «в усы». Ошарашенный новым и неожиданным «появлением» в этой запутанной истории Зайцева, Серёгин её взгляд не замечал, а разглядывал портрет «кисти» Ершовой, словно лишний раз желая убедиться в том, что её «Геннадий» — действительно, Зайцев.

Валерия Ершова смогла с помощью «оккультистки» покинуть «нирвану» и переселиться обратно, в реальный мир. Узрев на столе свои рисунки, она изумилась и выдохнула:

— Это что, я нарисовала?

— Да, это ваши рисунки, — подтвердила Маргарита Садальская.

— Но… я никогда не умела рисовать… — пробормотала Ершова. — Я даже белочку в школе, и то на тройку нарисовала…

Серёгин решил проверить качество работы Маргариты Садальской, показал Ершовой нарисованный ею портрет Зайцева и спросил:

— Это Геннадий?

— Да, это он! — с видимым оживлением воскликнула Валерия. — Он, Геннадий!

Около изолятора уже сгрудилась небольшая толпа. В общей массе выделялась могучим торсом, шваброй, и серой телогрейкой техничка Зоя Егоровна, а так же — приплёлся дворник Карпухин. Причиной сего собрания явились некие странные выкрики, что раздавались именно из изолятора. И кричал словно бы не человек, а какая-то коза… Или, нет, там не только коза: там, кажется, есть ещё и корова… И баранов стадо…

Собравшиеся надоедали вопросами милиционеру-охраннику, а тот только пожимал плечами — он сам был крайне изумлён «материализовавшимся» в изоляторе зверинцем. Пойти и посмотреть, что там такое случилось, охраннику не позволял пост, который нельзя было покидать. Вот и приходилось бедному пятиться от наседающей со шваброй Зои Егоровны.

— А ну, рассказывай, у кого там коровник?! — требовала Зоя Егоровна, потрясая шваброй и брызгая с тряпки грязной водой.

А молоденький милиционер-охранник, который служит в милиции всего вторую неделю, пятился назад до тех пор, пока не упёрся лопатками в прохладную твёрдую стенку.

Муравьёв знал, что в изоляторе нет зверинца — в изоляторе есть не разгипнотизированный Садальской Интермеццо. Это он, «король воров», издаёт все эти животные звуки и пугает отделение. Муравьёв набрался храбрости и решил-таки шагнуть за порог «колдовской пещеры Гингемы», то бишь, зайти в кабинет Садальской и напомнить ей про Николая Светленко. Постучавшись, Муравьёв приоткрыл дверь и просунул в кабинет Садальской только голову. Заметив, что в кабинете есть ещё и Серёгин, Муравьёв расхрабрился и даже зашёл внутрь.

Услышав о том, что преступник остался в «нирване», Маргарита Садальская бросила виноватый взгляд на Петра Ивановича и отправилась в изолятор — утихомиривать «короля воров». Серёгин отправился туда вместе с ней — ему было интересно взглянуть на «камлающего» Интермеццо.

Николая Светленко обнаружили в весьма странном положении. Он валялся под нарами, временами пытался ползать на четвереньках и бодать стенку, а так же — не переставая, орал нечеловеческим голосом:

— Ме-е-е-е! Бе-е-е-е! Му-у-у-у! Ме-е-е-е! Бе-е-е-е! Му-у-у-у!

— Он всегда так делает, когда его гипнотизируют, — сказал из-за спины Садальской Муравьёв.

— Хм… — хмыкнул Серёгин, ухватившись за собственный подбородок, наблюдая за тем, как Интермеццо в очередной раз пытается забодать стенку несуществующими рогами. — Карпец у Лисичкина вёл себя точно так же…

— Му-у-уы-ы-ы!!! — заревел «король воров», взвившись на дыбы, словно резвый жеребец.

Маргарита Садальская с помощью Муравьёва впихнула «дикаря» на нары, а потом скомандовала ему проснуться. Николай Светленко распахнул вмиг прояснившиеся глаза, сел на нарах, как человек, и сказал по-человечески:

— А… я вам что-то рассказал?

— Извините, только «му», — Муравьёв снова хихикал не над Колей, а над «Гингемой» Садальской.

Интермеццо заметно помрачнел и поджал под себя ноги. Кажется, он изо всех сил старался что-то сообщить, но ему не позволял выборочный гипноз. Но Маргарита Садальская же справилась с Ершовой! Пётр Иванович надеялся, что она так же «поборет» и Интермеццо. Только сначала она должна посетить Грибка — надо же вернуть ему личность, в конце-то концов!

Глава 125. И мертвые воскреснут…

— Я решила, что уговорю родителей разрешить мне вернуться обратно в Донецк, — говорила Ершова, сидя в кабинете Серёгина. — Сделаю в квартире ремонт и найду работу по специальности. Раз Чеснок арестован — кого мне теперь бояться?

Серёгин одобрял смелое решение Валерии Ершовой и параллельно размышлял над тем, как бы ему добраться до сгоревшего автомобиля Ярослава Семенова. Если экспертиза докажет, что найденное в нём тело не принадлежит Ярославу — то у Петра Ивановича окажется набор доказательств, достаточный для того, чтобы предъявить Зайцеву обвинение а злоупотреблении служебными полномочиями.

Ершова подписала протокол опознания «Геннадия» — Зайцева и заторопилась назад в Кременец. Маргарита Садальская сейчас занималась Борисюком и Соколовым, в который раз «отложив» Грибка в долгий ящик. Серёгин проводил Ершову до выхода и вернулся в кабинет, чтобы упорядочить новые материалы «Дела № 37» и подшить их в папку. У изолятора снова собирались зеваки — начал «камлать» Грибок.

Пётр Иванович зашёл к нему в камеру и увидел, что на этот раз Грибок ведёт себя не так, как всегда при «камлании». «Яйцеголовый» бомжик ходил кругами по камере, заложив за спину руки, и ревел голосом Глеба Жеглова:

— Я тебе уже сказал, что тебя ждёт, Копчёный! Смотри в глаза, я ещё не таких р-раскалывал! — рыкнул Грибок и наклонился над пустотой, словно заглядывал в глаза кому-то, кто сидел перед ним на воображаемом стуле. — Если ты, Копчёный, не расскажешь, как ты взял кассу, тебе придётся познакомиться со слоником! Ты сполна узнаешь, на что способен «слоник», Копчёный!

Грибок разыгрывал целый этюд. Он достал из ящика несуществующего стола мнимый противогаз и принялся напяливать его на голову виртуального преступника. Серёгин даже представил себе, как обитающий в параллельном мире «Копчёный» вырывается из рук Грибка и начинает задыхаться в «слонике». Грибок сделал резкое движение рукой, словно сдёрнул со своего «Копчёного» противогаз, а потом снова заревел в пространство:

— Ну, что, Копчёный, понравилось? Нет? Ну, тогда колись, кто ещё с тобой брал кассу?!

Со всех сторон летели смешки, кто-то аплодировал, восхищаясь артистичностью бомжика, а у самого уха Серёгина раздался изумлённый шёпот:

— Слу-ушайте… Когда я в Ворошиловском работал — у нас Кораблинский точно так же допрашивал воров… — Это Сидоров пробился мимо собравшихся зевак в камеру Грибка и стоял теперь у Петра Ивановича за спиной.

— Кораблинский?? — обернулся Серёгин.

— Ага, — кивнул Сидоров, наблюдая за Грибком с видимым интересом и с долей некого мистического ужаса. — Он иногда пользовался «слоником», когда воры не хотели колоться. Только у Кораблинского был не Копчёный, а Солёный… Копчёный был у братьев Вайнеров. А Кораблинский любил читать братьев Вайнеров…

— Подожди, Саня, — шёпотом перебил Серёгин. — Кораблинский же погиб…

— Так вот, и я об этом, — пробормотал Сидоров. — Но Эдуард Всеволодович допрашивал Солёного именно так. Я сам присутствовал на этом допросе. Он «слоника» сдёрнул, а Солёный ему в лицо плюнул, а Кораблинский за это заехал Солёному под дых…

Серёгин видел, как Грибок действует точно по рассказанному Сидоровым «сценарию» — сначала отпрянул назад от виртуального стула, а потом — с разъярённым видом подскочил и с размаху залепил кулак куда-то в макрокосм. Неужели, этот перемазанный фукарцином, полудикий маргинальный элемент — действительно «реинкорнация» погибшего майора Кораблинского??

— Ну а лицом он на Кораблинского похож? — осведомился Пётр Иванович у Сидорова, который видел настоящего Кораблинского собственными глазами.

— Ну, — протянул Сидоров, вглядываясь в спившееся и покрытое малиновыми пятнами фукарцина лицо «камлающего» бомжика. — Если бы Эдуард Всеволодович полгода пил горькую и не просыхал ни дня, то, наверное, сделался бы похожим на Грибка.

— Зови Садальскую, — распорядился Серёгин. — Пускай расколдовывает!

— Есть! — согласился Сидоров и принялся пропихиваться к выходу, чтобы разыскать киевскую «колдунью».

Маргарита Садальская под надзором Муравьёва пыталась снять наваждение с Борисюка и Соколова. У неё получалось не совсем то, что нужно: Соколов бешено ржал, словно дикий, необъезженный мустанг, а Борисюк калякал карикатуру за карикатурой, изображая Садальскую то в ступе и с метлой, то в обличии некоей готичной вампирши. Маргарита Садальская кипела, и с её макушки поднимались клубы пара, а Муравьёв вновь сидел над девственно чистым протоколом и пытался подавить смешки и усмешки.

Сидоров поглазел немного на происходящую в кабинете гипнотизёра картину и осторожно сказал:

— Маргарита Модестовна, вас Серёгин вызывает в изолятор.

Садальская встрепенулась, фыркнула и хотела выйти из кабинета. Она собралась идти с Сидоровым в изолятор, но Муравьёв вовремя спохватился и сказал:

— А они? — и кивнул в сторону невменяемых Борисюка и Соколова.

Соколов, не умолкая, ржал, а перед Борисюком уже скопилась целая кипа немыслимых карикатур на Маргариту Садальскую.

— Вот ещё… Чёрт! — буркнула Садальская, уже безо всякого стеснения плюясь «чертями». — Проснись! — выкрикнула она сразу обоим, и они, покинув состояние Бодхисаттвы, вернулись в свои не просветлённые и неказистые тела. Хорошо, что они не помнят ничего, что делали под гипнозом, а то бы заработали какой-нибудь «комплекс».

Грибок продолжал «камлание» — он уже почти что, целый час «камлал». Бомжик превратился в некоего «злого следака» и всё допрашивал, допрашивал каких-то невидимых бандитов, иллюзорных потерпевших и паранормальных свидетелей. Копчёный уже был отправлен в гипотетическую камеру, его место на воображаемом стуле занял некий Марат. Серёгин навострил уши: Маратом звали пропавшего охранника убитого «авторитета» Рыжего, дело которого и расследовал настоящий Эдуард Кораблинский!

— Ну что, Марат, будешь отпираться? — осведомился у Мироздания разозлённый молчанием потустороннего Марата Грибок и замер напротив пустоты. — Ты же знаешь, кто замочил твоего шефа. Ведь это был ты, Марат, и твой напарник так сказал!

Если верить Грибку, то выходит, что напарник обвинил пропавшего Марата в убийстве и сказал об этом Кораблинскому… А вот Серёгину этот напарник говорил совсем другое.

— Какая ещё «Волга»?! — взрычал между тем Грибок, замахнувшись сжатым кулаком.

И тут пришла Маргарита Садальская. Окинув взглядом специалиста «камлающего» Грибка, она сначала сморщилась — да, он ей не понравился — а потом сказала:

— Типичный случай навязчивых галлюцинаций… Наркоман?

— Нет, — возразил Пётр Иванович и объяснил Садальской, в чём дело.

Услышав всё о Грибке, Маргарита Садальская чуть приуныла: а вдруг и он превратится в домашний скот, подмачивая её репутацию?! Тем временем «камлание» Грибка подошло к концу. Бомжик потерял из виду «призрак» Марата, бросил на собравшихся вокруг себя «зрителей» отупевший диковатый взгляд и, буркнув:

— У, поначапали! — сел на полу и принялся гнусить свою любимую чатланскую песню:

— Ку-у! Ку-у! Ку-у! Ку-у! Ы-ы-ы!

Зеваки стали расходиться: теперь Грибок стал неинтересным. Вскоре в его камере остались только Серёгин, Сидоров, и Маргарита Садальская.

— Мне нужно, чтобы он улёгся вон туда! — сказала Маргарита Садальская и показала пальцем на нары в углу камеры. Да, она смотрит на Грибка с явным брезгливым отвращением — хоть бы не отказалась…

Сидоров толкнул поющего бомжика и приказал ему:

— Лезь на нары!

— Ы! — огрызнулся Грибок. — Мне и тут хипово!

— Лезь, лезь! — подпихнул его Сидоров носком ботинка. — А то выкинем назад, на помойку, и будешь там опять ловить своих мутантов!

— У, не хочу, меня Куздря бьёт! — завыл Грибок и на четвереньках пополз в угол камеры к нарам. — Чуть грызло не разнесла! А я ей тоже в рожу залепил, а потом камень взял, чтобы грызло ей припечь, а она меня как повалит, и давай утюжить булками… Всю печёнку отходила!

— Давай, давай, лезь молча! — подогнал его Сидоров.

Грибок залез на нары, а Маргарита Садальская, посмотрев на Серёгина, мол, спрашивая: «Не заразный?», медленно двинулась к ворочающемуся Грибку.

— Ему уже вылечили педикулёз, — сказал Садальской Пётр Иванович.

Маргарита Садальская молча проглотила слова Петра Ивановича и приблизилась к Грибку. Серёгин и Сидоров видели, как она достала из кармана пиджака маятник в виде гайки, привязанной на верёвочку, и, качая им перед носом Грибка, вводит его в транс. Решив, что Грибок «дошёл до кондиции» и готов к «парапсихологическому считыванию памяти», Садальская снова сморщилась и сказала:

— Всё, можете допрашивать.

Грибок спал с открытыми глазами. Серёгин и Сидоров подошли к нему поближе. Сидоров всмотрелся в его лицо. Теперь, когда бомжик «спал», не корчил гримас, не пел и не «камлал», он сделался до нельзя похожим на погибшего Эдуарда Кораблинского! Да, это он, только лысый!

— Как вас зовут? — спросил Серёгин у Грибка — Кораблинского.

Грибок дёрнул головой, пару раз хрюкнул по-свиному, из-за чего Садальская впихнула в рот таблетку валидола, а потом разинул рот и произнёс:

— Гриб… — он замолчал, снова хрюкнул, а затем выдал: — Я — Эдуард Всеволодович Кораблинский, мне 37 лет, родился в городе Докучаевске Донецкой области 12 января 1972 года…

— Вот это — да! — выдохнул Серёгин, услышав откровение Грибка. — Кажется… Где вы были в течение последнего года? — обратился он к Грибку — Кораблинскому.

— Ездил в Верхние Лягуши… — рассказывала освобождённая от «дьявольского» наваждения память Кораблинского. — В багажнике… автомобиля… Меня похитили… люди…

— Какие люди? — Серёгин подсунул Кораблинскому под руку ручку и клочок тетрадного листка. — Нарисуйте хотя бы одного.

Кораблинский схватил ручку, начал что-то малевать. А, намалевав, бросил ручку под нары. Серёгин выхватил получившийся рисунок, словно спасительную соломинку, и увидел, что «воскресший» Кораблинский выполнил техничный и качественный портрет… свиньи. Видимо, выборочный гипноз ещё не до конца выветрился из его головы, и Кораблинский не мог пока изобразить похитителя.

— Нельзя его больше в камере держать, — заключил Пётр Иванович. — Нужно отправить к Давыдовичу на излечение… Только чтобы не украли…

Глава 126. Таинственное посещение

Пётр Иванович вызвал в райотдел Эвелину Кораблинскую. Найти её оказалось нелегко: после того, как Крекер с Додиком похитили её дочку, Кораблинская перебралась к своим родителям и запряталась у них, не отвечая на звонки. Сама Эвелина на связь так и не вышла. А Серёгин потратил почти что, целый час на то, чтобы убедить её престарелого и недоверчивого отца в том, что он не бандит «из шайки Рыжего», а следователь из Калининского РОВД.

Сидоров тем временем полез в сейф, желая разыскать диски, на которые Кораблинский записывал голоса бандитов, что угрожали ему. Сидоров взял ключ и хотел отпереть синюю металлическую дверцу сейфа и обнаружил, что замок поломан. Ключ утонул в замочной скважине, а сам замок просто вывалился и упал внутрь сейфа. Сидоров остолбенел. Секунду он стоял неподвижно, а потом выпрямился и пробормотал:

— Пётр Иванович…

— Что случилось? — Серёгин повернулся к Сидорову, потому что его испугал странный полушёпот сержанта.

— Кто-то свернул «проворотником» замок в нашем сейфе, — выдавил Сидоров, держа в руке уже не нужный ключ.

Услышав такое, Серёгин вскочил из-за стола, перевернув стул, и ринулся к пострадавшему сейфу. Замок окончательно и бесповоротно «погиб». Какой-то весьма косолапый «медвежатник» вывернул его «с мясом» универсальной отмычкой. Когда Сидоров прикоснулся к державшемуся «на соплях» замку, он выпал. И теперь в дверце сейфа зияла дыра. Серёгин открыл дверцу сейфа пакетиком, чтобы не испортить отпечатки пальцев, и порылся внутри. Как ни странно, ничего не пропало. На месте оказались и диски Кораблинского, и видеокассета с записью Мэлмэна и Сумчатого, пистолет Ужа, два пистолета Коли, накладные усы Додика, документы — в общем, всё, что там лежало, осталось нетронутым!

— Кажется, он искал не наши вещдоки, а что-то ещё, — пробормотал Серёгин, поднимаясь с корточек.

— А что? — удивился Сидоров. — Что ещё можно найти в нашем сейфе?

— Не знаю, — пожал плечами Пётр Иванович. — Нужно узнать, не залез ли он к кому-нибудь ещё.

Разыскивая таинственного визитёра, посетившего его сейф, Пётр Иванович поднял на уши всё отделение. Все сейфы были тот час же проверены на предмет взлома, а здание РОВД — оцеплено: а вдруг таинственный «гость» ещё не успел убежать?! Пётр Иванович аккуратно снял отпечатки пальцев со своего «поруганного» сейфа и, рассмотрев их, не обнаружил «чужаков». Если поверить результатам дактилоскопии, то сейф трогали только два человека: Пётр Иванович Серёгин и Александр Александрович Сидоров. А если верить здравому смыслу — то ни одному из них, чтобы получить доступ к содержимому сейфа, абсолютно не нужна универсальная отмычка, или попросту — «проворотник»: каждый из них имеет свой законный ключ. Поиски аналогичных случаев по отделению тоже не увенчались успехом — пострадавшим оказался только лишь сейф Серёгина.

После того, как Додик пробрался в изолятор и пристрелил там Гарика Белова, в отделении ввели сверхстрогий контроль пропусков. К обычной книжечеке-удостоверению добавили ещё и электронный пропуск — пластиковую карточку для сканирования специальным терминалом. Терминал в вестибюле конечно же установили — на его покупку собирали деньги всем РОВД, а начальник отделения Недобежкин даже поскрёб резервы. И, если вы забудете ваш электронный пропуск дома, или потеряете, или даже элементарно засалите сканируемое поле — то перед вами просто не откроется турникет, и вы не попадёте на работу. Так что теперь чужак, ограничившись одним лишь «маскарадным костюмом» в виде милицейской формы, не сможет пройти незамеченным мимо грозного электронного робота и проникнуть в отделение просто так. Даже если дежурный пойдёт «в цирк», то бишь, смотреть, как «камлает» Грибок. Тогда Серёгин предположил, что кто-нибудь по рассеянности мог потерять свой пропуск, а преступник его нашёл… Но, нет — такого быть не может: когда техническое ноу-хау только установили на турникет, начальник РОВД провёл суровейшее собрание, на котором чётко дал понять, что терять электронный пропуск нельзя под страхом отправиться на биржу труда. Совершить такое невесёлое путешествие не хотел никто, вот и берегли свои пропуска пуще собственной зарплаты…

Или кто-то как-то изготовил поддельный пропуск? А на чьё имя? Нет, такого тоже быть не может… Но, кто же тогда влез-то?! Черти? Призраки? Вампиры? Гоблины? «Поливаевский мужик»??.

Пока Серёгин юлой вертелся, разыскивая «мистического гостя» — «убийцу» сейфа, в отделение приехала Эвелина Кораблинская. Когда Пётр Иванович вернулся в кабинет с пустыми руками, она уже сидела там и беседовала с Сидоровым. Вместе с ней приехал ещё и её отец — Ростислав Глебович Кругликов. Он был невысокого роста, седой, как Санта Клаус, и носил добродушные круглые очки. Но на лице гражданина Кругликова прочно закрепилась неснимаемая маска сварливости, от чего он был похож совсем не на Санта Клауса, а на сурового третейского судью. Заметив, что появился Серёгин, Кругликов установил на него свой судейский взор и сухо хмыкнул:

— Грррмм! — а потом достаточно скептично осведомился:

— Значит, вы утверждаете, что муж моей дочери жив?

— Вот именно, жив! — подтвердил Пётр Иванович, стараясь не тушеваться под стопудовым взглядом Кругликова, а выглядеть, как уверенный в себе квалифицированный специалист. — Я предлагаю вам пройти со мной и опознать его.

Кругликов опять сухо хмыкнул, а Эвелина Кораблинская всхлипывала и ничего не говорила. Когда пошли в изолятор — Кругликов ворчал, почему они идут в «кутузку», когда муж Эвелины следователь? И был не доволен тем, что новенький охранник провозился с ключом на минуту дольше, чем хотелось бы Кругликову.

Узрев спящего на нарах Грибка, Кругликов взвился, словно его припекли кочергой куда не нужно, и заголосил на весь изолятор:

— Чего вы мне здесь Ваньку валяете?! Да разве он похож на Эдуарда?? Этот алкаш похож на бомжа, а Эдуард погиб! Я сам его хоронил!!

Серёгин молчал и ждал, пока Кругликов выговорится, а Эвелина Кораблинская тем временем подобралась к Грибку поближе и внимательно так всматривается в его «раскрашенное» фукарцином лицо.

Выкрики Кругликова разбудили Грибка, и он разлепил глаза и уселся на нарах, вытаращившись на Эвелину Кораблинскую.

— Эля, пошли! — Кругликов вцепился в рукав Кораблинской и принялся оттаскивать её к двери, пытаясь покинуть камеру и вытащить дочку в коридор.

Но Эвелина вдруг вырвалась и снова вернулась к Грибку.

— Э-эдик?.. — пробормотала она, разглядывая Грибка всё внимательней. — Эт-то ты?..

Грибок глуповато моргал и тихонько ухал.

— Какой он тебе Эдик?! Эля, пошли! — не унимался Кругликов, топчась около тяжёлой железной двери камеры. — Я понимаю, ты в стрессе, но не хватало ещё, чтобы ты начала собирать бомжей! Всё, Эля, идём!

— Подождите! — вмешался Серёгин, вставая между Кругликовым и Кораблинской.

— Что с тобой, Эдик, скажи хоть слово! — требовала заплаканная Кораблинская от Грибка.

А Грибок посучил ногами, понюхал стенку, и выдавил:

— Э-эля? — так робко, вопросительно, словно изо всех сил боролся со своими забитыми гипнозом мозгами. — Эля…

Услыхав от сидящего на нарах существа имя «Эля», Кругликов наконец-то «выключил фонтан», притих и замер.

— Но он мог за мной повторить! — он всё же, попытался опровергнуть тождество между Грибком и Эдуардом Кораблинским.

А Грибок уже безо всяких напоминаний выговорил:

— Настя…

Теперь замолчали все. Сидоров даже рот раскрыл: Настей звали маленькую дочку Кораблинских, которую они с Петром Ивановичем и с пропавшим майором Синицыным спасали от Крекера и Додика! О Насте ещё никто не говорил при Грибке, но Грибок назвал именно это имя! Значит, он что-то вспомнил из своей жизни, и он — Кораблинский!

Глава 127. Тайна взломщика сейфа

«Воскресшего» Эдуарда Кораблинского в сопровождении жены и Кругликова отвезли в психиатрическую больницу и оставили там, на попечение врача Ивана Давыдовича. Осмотрев нового пациента, врач Иван Давыдович сделал свой любимый оптимистичный и обнадёживающий вывод:

— Вылечим!

На этот раз охранять Кораблинского оставили четверых бойцов спецназа, которых природа щедро одарила силушкой и ростом; ну, и лейтенанта Никольцева — надо же, чтобы кто-то направил силушку в нужное русло! Кругликов тоже остался в палате — хотел окончательно убедиться, что полудикий, покрытый «боевой раскраской» из фукарцина человек действительно Эдуард Кораблинский. Эвелина же «схватила» такси и рванула домой — за постельным бельём и домашним супом для вновь обретённого мужа.

Убедившись, что Кораблинский устроен, Пётр Иванович и Сидоров возвратились назад — к блеющему Интермеццо, ржущему Соколову, вскипающей чайником Маргарите Садальской и эфемерному взломщику, «осчастливившему» их сейф.

Маргарита Садальская, довольная удачной работой с Грибком, решила ещё раз попробовать заставить Соколова говорить по-человечески и объяснить, кто же, всё-таки похитил Шубина. Муравьёв отнёсся к очередной попытке «исцеления бесноватого» скептически. Но, зарабатывая зарплату, в который раз уселся над пустым протоколом.

Проходя по коридору к своему кабинету, Серёгин снова услышал из кабинета по соседству, где базировалась Садальская, безудержное игривое ржание молодого резвого жеребца. Тянувшийся в хвосте у Серёгина Сидоров хихикнул. Оба знали, что там, за закрытой дверью с надписью «Доктор медицинских наук профессор психиатрии Маргарита Садальская», нет никакого жеребца, а заливистое ржание издаёт Соколов. Да, кажется, «доктора медицинских наук профессора психиатрии» постигает одна неудача за другой… Петру Ивановичу было не до смеха: его ждала «охота за привидениями» — кроме «исчадья подземелья» Тени, нужно ещё разыскивать и «мистического» медвежатника.

С медвежатником Серёгин и Сидоров провозились до вечера. Убили столько времени, а тайна сейфа так и не раскрылась — наоборот, возникло ещё больше мистического и непонятного. Тщательно изучив все накопленные за полдня материалы «дела о сейфе», Серёгин смог сделать только то, что пожал плечами: выходило, что «визитёр» упал с неба, или прилетел с Марса, или же материализовался из параллельного мира. Но такого же не бывает! Ржание Соколова очень мешало думать, а в конце рабочего дня Маргарита Садальская вломилась к Петру Ивановичу в кабинет и на повышенных тонах заявила, что её «доводят до мигрени». Серёгин, чтобы водворить ущемлённую тишину, отпустил Садальскую домой — пускай отдохнёт, а завтра начнёт сначала. Садальская с благодарностью выдавила улыбку и уползла прочь. А потом заглянул Муравьёв и отдал Петру Ивановичу очередной протокол допроса Соколова и Борисюка. Серёгин пробежал его глазами. Муравьёв не стал переводить слова Соколова с лошадиного языка на человечий и написал просто: «Соколов: на все вопросы: „Иго-го“, Борисюк: 72 карикатуры и молчание».

— Эх, — вздохнул Пётр Иванович, положив протокол в папку «Дело № 37».

Маргарита Садальская дошла до остановки «Улица Разенкова». Покрутившись там немного, пропустив несколько маршруток и проигнорировав два троллейбуса, киевская «колдунья» огляделась так, будто бы что-то у кого-то украла, а потом — пошла по снегу вдоль проспекта Ильича в сторону школы номер девяносто пять. Погода была неважная, небо бросалась снежком. Солнце давно уже отправилось спать, переложив свою обязанность светить и освещать на «плечи» уличных фонарей. Дойдя до школы, Маргарита Садальская остановилась под ярким оранжевым фонарём. В школьном дворе было людно: недавно закончилась вторая смена, и родители забирали домой детей-семиклассников. Поглазев немного, как мамы и папы выводят из школьного вестибюля и уводят своих «двоечников и отличниц» по домам, Маргарита Садальская совершила крутой поворот на девяносто градусов и бодро зашагала по улице Восточной к парку. Но до парка Маргарита Садальская не дошла. Пройдя где-то половину улицы, она завернула в пустынный тёмный двор. Потом — подобралась к одному из подъездов. Железная дверь оказалась заперта. Кодовый замок остановил её движение, Маргарита Садальская приблизилась к микрофону домофона и нажала кнопки «1» и «3», то бишь, собиралась прорваться в тринадцатую квартиру. Домофон испускал монотонные отупляющие гудки, а снежок постепенно заносил Садальской воротник и шапку. Наконец, кто-то внял её «мольбам», и микрофон забурчал недовольным голосом, не поздоровавшись:

— Тебя что, впустить?

— А ты как думаешь? — угрюмо огрызнулась «доктор медицинских наук профессор психиатрии», отряхивая с шапки снежную пыль.

— Я думаю оставить тебя на улице, — невозмутимо отпарировал житель тринадцатой квартиры. — Выроешь себе в снегу берлогу, и будешь там спать, как полярный медведь.

— Ещё одно слово и считай, что отправился кое-куда и безвозвратно… — змеёй зашипела Маргарита Садальская, заставив обитателя тринадцатой квартиры быстренько вжать в корпус внутреннего домофона кнопку «Open», и открыть ей дверь.

Маргарита Садальская взлетела вверх по лестнице и ворвалась в квартиру, словно некое стихийное бедствие, грубо спихнув с дороги неказистую коричневую дверь. Она набросилась на хозяина, который вышел к ней в прихожую в халате и в домашних шаркающих тапочках. За рабочий день у Маргариты Садальской накопились тонны негатива. Вот она и принялась выплёскивать его, пытаясь поколотить хозяина тринадцатой квартиры кулаками.

— На кой чёрт тебе понадобилось влезать в сейф Серёгина?!! — вопила Маргарита Садальская, стараясь прорваться сквозь глухую боксёрскую оборону человека в тапочках и подбить ему глаз.

В пылу отчаянной схватки с Садальской слетел парик и упал на пол. Под париком у неё оказались невыразительные и тусклые рыжеватые волосики. Она замахнулась, совершив очередную попытку залепить хозяину тринадцатой квартиры оплеуху. Но человек в тапочках, видимо, наевшись её свирепыми выпадами, умело блокировал нацеленный ему в челюсть хук слева и опрокинул разъярённую и потерявшую волосы Садальскую на потёртый линолеум пола. Она сидела на полу, запыханно дышала и пыхтела, отплёвываясь от лезущих в рот волос, а хозяин квартиры взирал на неё сверху вниз, а потом потребовал:

— Хватит тут мельтешить, лучше вываливай, что ты нарыла в их полиции?

Маргарита Садальская рыкнула слово «чёрт» — кажется, это её любимое слово — выплюнула волосы, взяла себя в руки и проговорила:

— Этот тупачок Интермеццо ничего мне не выболтал. Когда я ввожу его в транс — он блеет, как какая-то коза драная… и всё! Эти ихние менты ржут, как ненормальные… я ничего не смогла от них добиться!

— Эх, зря я тебя впустил к себе в квартиру! — буркнул хозяин и ушаркал в своих тапочках на кухню.

Он там что-то куда-то наливал и, кажется, разлил. Чертыхнувшись, он продолжил свой выговор Садальской:

— От тебя я вижу, толку, как от козла молока. Зря приобретал тебе все эти новые тряпки и парик. Давай, компенсируй и выметайся. Твою драную шубку я тебе верну.

— Что?? — подскочила Маргарита Садальская, и тоже побежала на кухню, где её визави переливал из кастрюли в банку кипячёное молоко.

Сбросив парик, «доктор медицинских наук профессор психиатрии» превратилась в бывшую горничную Кашалота, наглую шпионку Эммочку. А хозяином квартиры был неудачник Муравьед, или Грегор Филлипс.

— Ведь это тебе дали задание уничтожить результат эксперимента «Густые облака — 1»! — зашипела Эммочка, толкая Филлипса в бок и мешая переливать молоко — он из-за неё уже на стол набрызгал. — А ты даже палец о палец не ударишь, а только всё портишь! На кой чёрт тебе понадобилось влезать в сейф Серёгина, а? Я у тебя спрашиваю, или у колоды?! — она пнула ногой стол, от чего банка с молоком улеглась на бок, выплеснув на пол всё содержимое. По полу потекли молочные реки.

— Что ты наделала?! — взвизгнул Филлипс, отставив кастрюлю в сторону. — Убирай теперь, если ты такая умная! И вообще, я думал, что должен буду пристрелить гориллу, а не гоняться за Генрихом Артерраном!

— Гориллу они и сами пристрелили! — фыркнула Эммочка, и прямо в сапогах, потопала в комнату. — Пойду, поглазею на телек! — бросила она на ходу. — А ты, жук навозный, если хочешь, сам убирай!

— Э-эй! — крикнул Филлипс вслед Эммочке, которая затоптала ему ковёр и залила пол.

А она не ответила: включила телевизор и поддала громкости. Пришлось Грегору Филлипсу сжимать волю в кулак, приносить из ванной тряпку и самому стирать с линолеума бестолково пропавшее молоко.

В сейфе Серёгина Филлипс искал документы с базы «Наташенька», которые Чеснок бесплатно «продал» Мильтону. Он не знал, что документы проданы, и «Казак» Чеснока и Сумчатого заграбастан неким Тенью. Филлипс думал, что Серёгин обыскивал офис «Казака» и нашёл там нужные ему документы — вот и полез в сейф, надеясь их там отыскать. Выдав себя за гипнотизёра, Эммочка получила электронный пропуск и могла беспрепятственно проникать в здание Калининского РОВД. Она-то и провела «медвежатника» Филлипса внутрь, а Пётр Иванович решил, что он «материализовался», или «возник».

Эммочка смотрела телевизор Филлипса краем глаза — там показывали скучные «Звёздные танцы» — нечего смотреть, чушь полная. Однако, сидя у телевизора, она успокаивалась и начинала припоминать, какие же зёрна истины удалось ей выскрести из бессвязной болтовни тех несчастных, кто подвергся чудовищному гипнозу Генриха Артеррана. Завшивленный бомж Грибок, у которого нашлись следы личности якобы убитого следователя Кораблинского, проболтался, что его возили в какие-то Верхние Лягуши… Уж не там ли находится то, что они с Филлипсом ищут? Ещё Эммочка вспомнила, каким образом у Грибка нарушилось наведённое Артерраном состояние выборочного гипноза — его побили. И у неё родился коварный план: уж не залепить ли ей парочку зуботычин Интермеццо, пока Муравьёв не видит? А как? В крайнем случае, можно загипнотизировать самого Муравьёва!

— Эй, Жук! — крикнула она из комнаты возящемуся на полу кухни Филлипсу.

Тот молчал: не терпел, когда кто-либо обзывал его «Жуком», особенно эта Эммочка.

— Филлипс! — гаркнула Эммочка, перекричав музыку из телевизора.

— Чего? — неохотно отозвался Филлипс, выкручивая тряпку.

— Сюда иди! — потребовала Эммочка, не желая отрываться от дивана.

— Ещё чего! — огрызнулся Филлипс и взялся за пылесос — чистить затоптанные Эммочкой ковры.

Эммочка же не пожелала сползать с дивана и принялась орать на всю квартиру, перекрывая рёв несовременного и нефункционального пылесоса «Витязь»:

— Узнай, что это за место такое — Верхние Лягуши!! И побыстрее — я уже хочу уволиться и не слушать, как эти идиоты в их ментуре ржут и блеют!!

Филлипс пылесосил в прихожей и молчал. Сначала его пылесос мерно гудел, но потом начал как-то натужно выть и кашлять. Эммочка слышала, как Филлипс, чертыхаясь, проделывает ему «искусственное дыхание», отчего несчастный прибор ещё более натужно выл и кашлял совсем как умирающий туберкулёзник. Потом вой пылесоса стих, и Филлипс вырос на пороге той комнаты, где Эммочка смотрела телевизор.

— На, не раскидывай тут свои вещички! — сказал он и протянул Эммочке её чёрный парик. Засосанный в трубу пылесоса и вытащенный из неё по принципу перетягивания каната, наэлектризованный, он походил теперь на очень драную кошку.

Узрев свой безвозвратно погубленный предмет маскировки, Эммочка впала в депрессию и стащила с правой ноги сапог, запустив его в голову Филлипсу.

БУХ! ДЗЫННЬ! — она промахнулась мимо Филлипса и сшибла вазу за его спиной.

— Давай, давай, круши мне весь дом! — разозлился Филлипс.

Он собрался схватить Эммочку в охапку и вытолкать взашей из квартиры в подъезд. Пускай бредёт, куда хочет — хоть на улице спит, ему всё равно.

— Я тебе сказала: узнай, что это за место такое — Верхние Лягуши! — остановила его Эммочка и стащила второй сапог, положив его на диван рядом с собой.

Филлипс застопорился на полдороги с протянутыми руками и изрёк:

— Чего?

— Повторяю в третий раз — специально, для глухонемых и туподоходящих, — проворчала Эммочка. — Узнай, что это за место такое — Верхние Лягуши! И ещё — опусти руки: тебе, такому, никто никогда ничего не подаст!

— Р-рр! — фыркнул со злости Филлипс, но опустил руки и прислушался к Эммочке: кажется, эта «драная лисица», всё-таки, что-то нарыла. — Как ты сказала? — переспросил он. — Верхние Лягуши?

— Они, голубчик, — пропела Эммочка, не убирая с дивана сапог. — Узнай о них побольше и побыстрее. И, кстати, что там у нас на ужин, а?

— У меня спагетти, а у тебя — ослиный хвост! — буркнул Филлипс и ушёл на кухню, швырнув Эммочкин парик под диван.

— Ой, ну и подумаешь! — огрызнулась Эммочка, лениво переключая каналы. — Тебя воспитывали скунсы, Филлипс, раз у тебя не хватает любезности предложить даме поесть!

Глава 128. Охота на зайцев: сезон открыт

Временно забросив «призрачного» взломщика сейфов в долгий ящик, Серёгин решил пока заняться личностью более земной и реальной — Зайцевым. Пётр Иванович, в который раз уже собрал совещание у себя в кабинете — Сидорова, Казаченко, Усачева и Муравьева, и поднял всё, что у него имелось на Зайцева. Данных на него скопилось множество, плюс — поддельная биография и Верхние Лягуши, куда кто-то насильно отвозил Кораблинского.

— Из всего этого следует, — заключил Серёгин. — Что Зайцев каким-то образом связан с похитителями Кораблинского, Синицына, Шубина и Карпеца. И ещё — это не простая банда, а кто-то весьма и весьма влиятельный. Смотрите, — Серёгин взял половинку тетрадного листа и ручку. Участники совещания приблизились к столу, чтобы видеть, что Пётр Иванович собирается написать, или нарисовать.

А Серёгин нарисовал широкую окружность и подписал её: «Верхние Лягуши».

— Смотрите, — сказал он и нарисовал в центре широкой окружности небольшой эллипс и подписал его: «Зайцев». — Зайцев служил участковым в Верхних Лягушах, а потом кто-то, — Пётр Иванович начертил рядом с эллипсом-Зайцевым солидный жирный крестик. — Дадим ему никнейм «Икс», его нашёл, помыл, побрил и причесал, а затем, — Серёгин чиркнул длинную стрелочку от «Верхних Лягуш» и нарисовал другую окружность с подписью «Донецк». — Затем отправил к нам в Донецк и каким-то образом впихнул на место пропавшего, а если быть точным — похищенного — Синицына. Так же Зайцеву «подарили» диплом Киево-Могилянской академии, которую он и в глаза не видел, а это тоже, скажу я вам без определённого влияния не сделать. Так что, если нам с вами удастся подковырнуть Зайцева, то мы сможем добраться и до того, кто за ним стоит. А я думаю, что за ним стоит ни кто иной, как Тень — именно за ним Зайцев повторил фразу «Вопросы есть?». Вот только всё по-прежнему упирается в автомобиль Ярослава Семенова — он для нас закрыт.

Все приуныли, задумались. Сидоров безо всякого интереса и пользы перебирал протоколы допросов Интермеццо, Борисюка и Соколова — те, в которых написано: «Ме», «Му», и «Иго-го», Усачев вертел в руках свой электронный пропуск. Да, добраться до автомобиля Семенова, заточённого в гараже Зайцева, было так же трудно, как разыскать Атлантиду на дне океана. И тут некий Бодхисаттва из глубин мироздания решил оказать помощь следствию и сбросил на голову Муравьева одну гениальную идею.

— Пётр Иванович! — вскочил вдруг Муравьёв, когда «дар Бодхисаттвы» стукнул его в макушку. — А что если…

Все повернулись в сторону Муравьева. Усачев от неожиданности выронил электронный пропуск на пол. А Муравьёв взахлёб пояснял суть своей догадки, подаренной свыше.

— А что, если мы снова запустим Батона? — предложил он. — Батон же гаражи вскрывал?

— Вскрывал, — кивнул Серёгин, калякая в окружности «Верхние Лягуши» пятиконечные звёздочки. — И что?

— А пускай вскроет гараж Зайцева и добудет что-нибудь из автомобиля Семенова! — выпалил Муравьёв и снова уселся на стул. — А потом — закроет, как было и убежит, а?

— Ну, ты гений! — выдохнул Усачёв, ползая по полу в поисках своего пропуска, который нельзя терять.

— Голова, — подтвердил Казаченко.

— Круто! — обрадовался Сидоров.

— Слушай, Сева, — произнёс Серёгин после недолго раздумья и закалякал все звёздочки «кудрявой линией». — А это идея! Батон так вскрывал гаражи, что даже и не поймёшь, вскрыт гараж, или нет. На его работе даже эксперты срезались! Так что, решено — засылаем нашего «Хтирлица» — пускай пошустрит. Это хоть и не очень законно, но другого выхода у нас попросту нет.

За стенкой кабинета снова раздавались звериные звуки — там Маргарита Садальская пыталась справиться с Борисюком и Соколовым. Обязанность фиксировать сказанное с Муравьёва пока перебросили на магнитофон. Хотя, какая разница? Всё равно, запись, которая потом получится, можно будет, наверное, отнести к звукам живой природы — не более. К бодрому ржанию Соколова прибавилось ещё и басовитое кряканье — это Борисюк показал голос, и теперь крякал, не умолкая ни на секундочку. Маргарита Садальская там, наверное, уже выкипала. Потому что сквозь голоса «утки» и «жеребца» прорывалось громкое, искажённое досадливой бессильной злобой слово «Чёрт!».

Серёгин согласился с Муравьёвым и решил снова использовать своего «суперкрота». Батон «фон Хтирлиц» был тот час же доставлен Казаченко из камеры «на базу» и получил инструктаж от «Алекса» — Серёгина. Выслушав инструктаж «центра» до конца и разобравшись, что от него требуется, «суперкрот» поёрзал на стуле — Казаченко почему-то поместил его на самый плохой, просиженный посередине до дырки — и сдавленно изрёк:

— Я… завязал… И вы обещали выпустить меня на свободу сначала после Коли, потом — после Кашалота… А всё не выпускаете…

«Суперкрот» отказывается работать? Ничего, не таких уговаривали! Серёгин понял, что уговоры по типу «пряника» тут бессильны — значит, нужно пользоваться «кнутом», то бишь, пришло время стукнуть кулаком по столу. Пётр Иванович так и поступил. Стукнув кулаком по столу, он беззлобно, но обстоятельно пообещал, что Батон отмотает весь срок за содействие в похищении человека, если не выполнит поручение и не проникнет в гараж Зайцева. Батон заметно стушевался, съёжился на стуле и мигом «запел» другое:

— Я согласен!

— Ну, вот и молодец! — одобрил Серёгин. — Можете приступать, «Юстас»!

Батон вместо того, чтобы отчеканить: «Есть!», прогудел:

— Угу, — и был отпущен на относительную свободу.

Из кабинета он вышел, оглядываясь, а дверь назидательно скрипнула ему вслед:

— Работай, Батоша, или загремишь!

«Цыц!» — про себя огрызнулся Батон в адрес двери и пошёл по коридору туда, где был уготован ему выход, но с возвратом. В соседнем кабинете слышались некие звериные вопли, словно бы там играли анималистический спектакль, либо действительно, были звери. «Конячка и утак» — определил для себя Батон и побрёл дальше — разыскивать гараж Зайцева и подбирать метод, с помощью которого его будет легче всего вскрыть.

Пётр Иванович закончил совещание и отпустил всех его участников по делам. Муравьёв отправился вести протокол допроса Борисюка и Соколова, у Усачева подошла очередь заступать на дежурство. Казаченко уто́пал на оперативное задание — пытаться разыскать следы «призрачного» медвежатника, а Сидорову было поручено позвонить врачу Ивану Давыдовичу и справиться о здоровье Кораблинского.

— Иго-го-го!!! — ржал за стенкой Соколов.

— Кря-кря, кря-кря! — вторил ему Борисюк.

— Чёрт! — «подпевала» Маргарита Садальская.

Серёгин подумал, что надо будет потом дать «колдунье» задание — поработать с Кашалотом, с Чесноком и с Утюгом — а вдруг удастся побороть их склонность к вранью и узнать что-нибудь новенькое про «подземелье Тени»?

Закончив разговор с врачом Иваном Давыдовичем, Сидоров попрощался и повесил трубку. Эдуард Кораблинский ещё оставался Грибком. Вёл себя полудико: стульев не признавал, когда ел — сидел на полу. Ложку тоже не праздновал — обычно выбрасывал её и хлебал прямо из миски, как животное. Спать тоже пытался на полу, но его насильно укладывали на кровать. Иногда у Грибка — Кораблинского случались просветления: он вспоминал имена жены и дочки и просился домой. Но это длилось недолго — спустя несколько минут Грибок опять дичал и начинал петь:

— Ку! Ку! Ку! Ку! Ы-ы-ы!

— Всё ясно, — кивнул Серёгин, узнав о состоянии Кораблинского.

Маргарита Садальская уже ездила к Кораблинскому в больницу и пыталась снять с него гипноз. Кораблинский не поддавался и упрямо оставался Грибком, что весьма и весьма злило «киевскую колдунью». Обычно она возвращалась из больницы в состоянии «ядерного взрыва» и сразу же неслась в буфет — «накачиваться» кофе. В отчётах Садальской о Кораблинском чаще всего встречались такие слова: «Индивид по имени Грибок (Эдуард Кораблинский?) при погружении в состояние гипноза издаёт звуки, похожие на те, которые издаёт домашняя свинья». То бишь, хрюкал Кораблинский, вместо того, чтобы отвечать на вопросы и выходить из-под пагубного влияния воли «неведомо существа», которая заставила его из следователя превратиться в бомжа.

Сначала Пётр Иванович досадовал на бессилие милицейских гипнотизёров против «злых чар» «исчадий подземелья», но потом ему в голову пришла одна интересная мысль. А что, если и Ярослав Семенов мог оказаться среди бездомных, и ночует теперь в каком-нибудь полуразрушенном доме, или в канализационном колодце?! Получив свыше сие озарение, Серёгин, не мешкая ни секунды, разослал данные Ярослава Семенова по городским опорным пунктам — пускай ищут, это их работа.

Глава 129. «Семнадцать мгновений» Батона

В просторном дворе нового высотного дома по проспекту Ильича было безлюдно. Часы показывали полдень — самый разгар рабочего дня, когда взрослые «угорают» на работе, а дети «парятся» в школе. Заметенные лёгким холодным снегом скамейки пустовали, одинокие карусели скучали без детей. Только в беседке, стилизованной под избушку Бабы Яги, сидел, нахохлившись, один человек. Он поднял воротник коричневой неновой куртки, защищая шею и уши от нетёплого пронизывающего ветерка, несущего твёрдые, смёрзшиеся где-то там, в небесной вышине, скомковавшиеся снежинки. Посидев немного на месте и посчитав, сколько всего ворон гуляет по пустынной, словно тундра, детской площадке, человек выбрался из беседки и пошёл вглубь двора, к высившимся в отдалении элитным гаражам.

Гаражей насчитывалось штук десять — далеко не для всех жильцов. Все гаражи были одинаковые — бежевого цвета, высокие, закрытые коричневыми роллетами. Каждый гараж вмещал по две машины, имел свой номер и красненький глазок сигнализации МВД. Покрутившись у гаража с номером три, человек заметил, что к подъезду многоэтажки движется фигура достаточно неуклюжей пожилой дамы, одетая в пальто в стиле «винтаж». Едва она подползла к задраенной на кодовый замок железной двери, человек в коричневой куртке быстрой бесшумной тенью двинулся за ней. Он вошёл в подъезд на шаг позади дамы и пристроился около неё, ожидая лифт. Её «винтажное» пальто нестерпимо воняло нафталином — наверное, ему было от роду лет тридцать. Когда дама недоверчиво скосила на него «лиловый глаз», мол, спрашивая, кто таков? — человек повесил улыбку и дружелюбно удовлетворил её любопытство:

— Я страховой агент.

— Выкладывай вам денежки! — скрипуче выплюнула «винтажная» дама и уехала на лифте одна, оставив на память о себе облако нафталинового «аромата».

Человек в коричневой куртке недовольно плюнул прямо на выскобленный уборщицей пол подъезда и снова вдавил в стенку кнопку лифта.

Дождавшись, наконец, кабинку, человек в коричневой куртке приехал лишь на четвёртый этаж — мог бы и пешком дойти спокойно. Попав на площадку, он внимательно оглядел добротную и дорогую дверь квартиры номер шестнадцать — около неё тоже мигал красным «адским» огоньком глазок сигнализации.

Покинув подъезд, человек в коричневой куртке закурил сигаретку и отправился прочь со двора в сторону гипермаркета «Амстор».

Третий гараж принадлежал Зайцеву, так же, как и квартира, номер шестнадцать на четвёртом этаже. А человек в коричневой куртке был ни кто иной, как «секретный агент» «Алекса» Батон «фон Хтирлиц». Батон уже не раз приходил сюда и прогуливался во дворе и около гаражей. Он определил, что Сергей Петрович Зайцев обладает именно третьим гаражом, и не каким другим. А так же заприметил, где на ночь «бросает якорь» машина охранников из МВД, которые «пасут» гаражи. Охранники прячутся за углом дома, и со двора их не видно, да и они не видят, что творится во дворе.

Батон влезет в гараж Зайцева сегодня же ночью — и для этого у него уже заготовлен хитрый план.

Батон купил в «Амсторе» бутылочку водки «Немирофф — премиум», две пачки крабовых палочек и тортик. С таким набором продуктов он отправился на остановку и поймал жёлтое маршрутное такси номер сорок шесть.

Едва маршрутка выскочила на улицу Зверькова, Батон набрал в лёгкие пару литров воздуха и мощно гаркнул в ухо соседки по креслу:

— На светофоре остановите!

Побритый налысо водитель прикрутил музыку-шансон и переспросил:

— Шо?

— Вот тут, на светофоре! — засуетился Батон, видя, что нужный ему светофор уже остался позади.

Соседка по креслу — девушка блондинка в коротенькой розовой шубке, наверное, студентка — отодвинулась от шумного Батона подальше к окну. Водитель наконец-то разобрался, на каком светофоре желает выйти пассажир, и совершил «экстренное торможение». Маршрутка дёрнулась, тормоза завизжали, пассажиры повалились вперёд. Они раскричались, ругая водителя «безруким» и «безмозглым», а водитель тихо огрызнулся под нос и затих.

Позвякивая бутылочкой водки, Батон аккуратненько выбрался из салона на скользкий гололёд и захлопнул дверь.

«Суперкрот», поскальзываясь, шагал к частному сектору. А, войдя в него, разыскал наполовину сгоревший домишко, вместо крыши кое-как прикрытый рубероидом. Сквозь покосившийся, дырявый забор Батон видел, что во дворе намело сугробы. Калитки не было, Батон пролез в самую большую дыру и таким образом попал во двор. Собираясь постучать в окно, он приблизился к домику. Из одного окна торчала отсыревшая и грязная, потрёпанная, серая подушка. Отличный звукоизолятор — стучи, не стучи — не достучишься. Батон обошёл домишко кругом и нашёл другое окошко — грубо заколоченное занозистой фанерой. В эту фанеру он и постучал кулаком — погромче, чтобы его услышали наверняка. Дав о себе знать, Батон снова обошёл домишко кругом и застопорился у серой доски, которая заменила дверь.

— Хто? — вскоре поинтересовались из-за этой импровизированной двери. Голос того, кто жил в полусгоревшем домике, был до того пропитой, что казалось, запах перегара слышен и через доску-дверь.

— Эй, Чубук, открывай, это я, Батон, — добродушно сказал Батон.

Чубук отвалил скрипучую дверь-доску и возник на пороге. Он был довольно неказист: низенький такой, невзрачный, словно гриб-сморчок. На его маленькой усыхающей головке криво сидела побитая молью порыжевшая старая (тоже, небось, «винтажная») ушанка.

— Чего тебе, Батон? — подозрительно осведомился Чубук, косясь на гостя недобрым глазом, и Батон услышал удушливый запах перегара не «во сне, а наяву».

— Выпить принёс, Чубучок, — улыбнулся Батом и вытащил из жёлтого фирменного пакета бутылку «Немирофф — Премиум». — Дельце одно есть.

При виде водки Чубук оживился, превратился в дружелюбного весельчака и посторонился, пропуская Батона в свои пропахшие сигаретным дымом и таранкой «хоромы». С некоторых пор Чубук остался «один, совсем один» — жена и приёмный сын бросили его и его подобие жилища, и переехали в Авдеевку. У Чубука теперь постоянно торчали гости-собутыльники: бомжи, пьющие соседи и случайные знакомые — тоже пьющие.

Чубук провёл Батона по узенькому, замусоренному коридорчику с серыми ободранными стенками в крохотную кухоньку. Печка была разобрана и «светила» внутренностью. Из мебели — синий колченогий стол, покрытый объедками, окурками, липкими пивными лужами и плевками, да три табурета. Окурки и плевки покрывали так же и чёрный от грязи пол, соседствуя с невероятным сонмом всевозможных пустых бутылок — от шампанского до корвалола. Два из трёх табуретов были заняты двумя дружками Чубука. На одном восседал прямоугольный и небритый Сигизмунд с перекошенными на «бухгалтерский» манер плечами. А на втором примостился длиннющий и худосочный, как Кощей, Костяныч. Дымя дешёвыми сигаретками «Прима» без фильтра, дружки Чубука скучали над пустыми гранёными стаканами и лениво «забивали козла». Заметив у Батона в руках непочатую бутылку, оба сразу же разожгли в своих потускневших, как у мумий, глазах огонь жизни и даже забросили домино.

— Ооо! — заревел Сигизмунд.

— Ы-ы-ы! — заблеял Костяныч.

Батон поставил бутылку на загаженный стол и любезно предложил:

— Раздавим? — а потом по очереди выложил обе пачки крабовых палочек и тортик.

Из неизвестного пространства возник Чубук и галантно подвинул Батону четвёртый табурет. Батон осторожно уселся на краешек, боясь замарать брюки, и принялся распечатывать свой «Немирофф — Премиум». Сквозь сквозную дыру в щербатой крыше тоскливо глядело низкое серое зимнее небо, и влетал кусачий и противный ветерок, принося снежную крупку.

— А ты же завязал, Батоша? — просипел Сигизмунд, жадно «облизывая» взглядом бутылку недешёвой водки, нетерпеливо ёрзая на табурете, бычкуя одну сигаретку за другой.

— Дельце есть, — загадочно протянул Батон и вынул пробку. — Квартирки в элитном доме. Проспект Ильича, 29-в. Как почистите — так на целую сотню бутылок хватит, и на закуску останется! Нам повезло — сегодня ночью на четвёртом этаже все квартирки пустые стоят… хи-хи!

— Э, дык там — замочище — во! — пробухтел Чубук, глотая слюнки, когда водка потекла в стакан.

Батон достал из кармана электронный чип-ключ с брелоком из пачки чая «Ахмад». Он стащил его у той «винтажной» дамы с ароматом нафталина, которая впустила его в подъезд Зайцева.

— Замочище ты вот этим открой, — благодетельно пропел Батон и положил ключ на стол, присоединив его к стакану Чубука.

Чубук схватил чёрными от грязюки пальцами неожиданный «подарок» и приблизил его к одичавшим глазам, словно бы видел такой впервые. Сигизмунд и Костяныч тем временем уплетали тортик, отрывая от него куски, прямо так, руками, и запивая водкой.

— Э, а мне?! — обиженно взревел Чубук, выкинув бесценный чип-ключ под табурет.

— Перебьёшься, куздырь! — хохотнул небритый Сигизмунд, отправив в свой огромный рот большущий кусок бисквита, да с розочками!

— Грызняк распушу, крокодитель!!! — вспищал озлобленным фальцетом Чубук, вскакивая с табурета. — Печень сожру!!

Он вступил в битву за тортик, накинувшись на Сигизмунда, словно лев на кабана. Схватив свой табурет двумя руками, тщедушный Чубук замахнулся из-за головы, нацелившись огреть им Сигизмунда по квадратной башке. Сигизмунд уронил на пол следующий кусок торта и тоже вскочил, собравшись залепить дружку по черепу. Тут же к Чубуку подбежал на ногах-ходулях Костяныч, перехватил табурет в полёте и начал отнимать.

Трезвый Батон просто подобрал с пола чип-ключ и принялся спокойно ждать, пока закончится «третья мировая» и «страны-агрессоры» рассядутся по своим местам. Наконец, они утихли. Костяныч просто отобрал у Чубука табурет и выкинул его на улицу, выбив единственное застеклённое окно. Сигизмунд «простил» жадного до еды дружка и теперь отрешённо запихивал в ненасытное чрево крабовые палочки — по четыре штуки сразу. Присмиревший при виде водки Чубук кротко присел на пол со стаканом в руке и больше ни с кем не дрался: кто же будет драться, когда есть выпивка?!

Над городом висела густая мгла безлунной ночи. Погода снова подкинула оттепель, снег уже почти весь растаял, оставив на городских дорогах мокрый чёрный асфальт. Свет уличных фонарей боролся с плотным сырым туманом, чёрные влажные деревья слабо шевелили безлистыми ветками, поддаваясь несильному ветерку.

Заслуженный и давно уже не блестящий жёлтенький «Запорожец» свернул с проспекта Ильича во двор высотного дома номер двадцать девять и пристроился там, в темноте, за элитными гаражами, куда не доставал свет фонарей. Четыре призрачные тени бесшумно выплыли из салона неновой машины и направились к подъезду двадцать девятого дома. Около подъезда одна тень отделилась от общей массы и застопорилась около высокого крыльца. Три остальные стали расхлябанно подниматься по ступенькам, выдыхая в атмосферу облака перегара. Устранив дверь с помощью чип-ключа, они попали в подъезд и понесли на четвёртый этаж «проворотник».

Тенью, которая осталась «на шухере», был «агент» Батон «фон Хтирлиц». Едва его дружки скрылись в подъезде, он испустил смешок и потянулся обратно к гаражам. Спрятавшись за нужный ему гараж номер три, «суперкрот» начал ждать. Он же не сказал дружкам ни слова про сигнализацию МВД, которую здесь имела каждая квартира. И про то, что все квартиры будут пусты — Батон тоже наврал, чтобы отвлечь охранников от гаражей.

Реакция не заставила ждать: едва «проворотник» был всунут в замочную скважину первой двери, сработала сигнализация. Батон видел, как из-за угла дома вырвалась, гремя сиреной, машина охраны МВД и шумно затормозила у подъезда. Её дверцы распахнулись, из салона выскочили люди, взбежали по ступенькам и ворвались в подъезд.

Всё, настал «час агента». Пока охранники будут возиться с его пропойцами-дружками, «Хтирлиц» выполнит задание «Алекса». Батон осторожно вылез из-за угла и принялся ковырять отмычкой замок роллета в третьем гараже. Замок поддался быстро, и роллет приподнялся. Сигнализация не успела и пикнуть, как ловкие кусачки Батона «перегрызли» нужный проводок. Всё, «шпион» попал на объект. Прикрыв роллет так, чтобы снаружи никто не заметил, что он открыт, Батон прижал его каким-то ведёрком и включил фонарик. Быстрый луч запрыгал по стенкам, выхватывая из темноты то блестящее крыло новенького «Опеля», то металлический стул, то полки, на которых покоились какие-то запчасти, то… Вот, кажется, здесь, нашёл! В углу просторного гаража спала вечным сном та закопчённая груда металлолома, которая осталась от «Лэнд Ровера» Ярослава Семенова. Батон приблизился к этим мёртвым и бренным останкам, обошёл их кругом, выискивая, что бы он мог отсюда прихватить. Ах да, кажется, нашёл! «Суперкрот» втиснулся в сплющенную чудовищным ударом грузовика кабину и острейшим перочинным ножичком аккуратненько срезал полуобуглившуюся обивку с водительского кресла. Всё, задание выполнено, пора уходить. Батон выпихнулся из кабины и собрался покинуть «могилу» внедорожника Семёнова. Как вдруг заметил, что под днищем безжизненных останков дорогого автомобиля валяется что-то белое. Кажется, бумага. Батон присел на корточки и схватил находку свободной от фонарика левой рукой. Джек-пот! «Суперагент Хтирлиц» обнаружил договор купли-продажи сгоревшего джипа, заключённый между Зайцевым и директором автосвалки! Зайцев поступил крайне неосмотрительно: он не спрятал договор, а бросил тут же, в гараже под машиной. Наверное, Зайцев считал, что его гараж неприступен, как Брестская крепость. Как же, однако, он ошибся! Договор тоже надо прихватить! Запихав бумагу в карман коричневой куртки, Батон погасил фонарик, выбрался из гаража на улицу, замкнул роллет и нырнул за угол, в темноту, где прятался механический пособник дружков-домушников — «Запорожец». Всех троих дружков уже успели обезвредить — подоспевшие вовремя охранники из МВД выводили их, скрученных и побитых. Батон не стал задерживаться. Забившись за руль «Запорожца», он ретировался с места преступления. «Суперкрот» Батон «фон Хтирлиц» потратил на вскрытие гаража ровно семнадцать секунд. Семнадцать секунд он находился внутри и собирал данные, и за семнадцать секунд с проспекта Ильича доехал до Калининского рынка.

Глава 130. Охота на зайцев: сезон в разгаре

Пётр Иванович уехал в больницу к Кораблинскому, а Сидоров остался в кабинете «за старшего». Серёгин дал ему задание: рассортировать и упорядочить всё, что удалось собрать про Зайцева. Сидоров раскрыл папку «Дело № 37» и выискивал там нужные бумаги. Маргарита Садальская за стенкой допрашивала Утюга. Чтобы заглушить дикие обезьяньи крики, которые издавал загипнотизированный «киевской колдуньей» бандит, Сидоров включил радиоприёмник. Динамик жалобно запричитал голосом популярной у подростков Марии Максимовой по прозвищу Максим: «Как не нести вдоль ночных дорог пепел любви в руках, сбив ноги в кровь?!.». У Сидорова от подобных музыкальных «опусов», обычно, ныли зубы, и звенело в ушах, но это хоть музыка, а вот Утюг за стенкой, вообще, визжит, как подстреленная макака! Бедный Муравьёв — как он всё это выносит?!

— Чёрт! — голос Маргариты Садальской перекрыл плаксивое, надрывное пение приёмника и понёсся по коридору — наверное, снова побежала «лечиться» лошадиными дозами кофе, бросив Утюга в состоянии диэволюции до примата.

Замученный «зверьём» Муравьёв ввалился в кабинет и, не глядя, сунул Сидорову свежий протокол. Прочитав его, сержант обнаружил лишь одно слово: «Одичал».

— Он ещё и на стенку дрался, и катался на шторах, — вздохнул Муравьёв, распластавшись на стуле для посетителей. — Пришлось привязать, чтобы шторы не оборвал… Тишина тут у тебя, везучий ты, Санчес!

— Клопами дышу! — буркнул в ответ Сидоров и кивнул на наваленные перед ним бумаги. — Уже запутался, где какая!

— По Зайцеву? — поинтересовался Муравьёв, наслаждаясь попсой, которую насаждал радиоприёмник. Да, после верещания Утюга, и попса покажется музыкой.

— По Зайцеву, — кивнул Сидоров и отложил в отдельную стопочку очередной протокол. — Пётр Иванович сказал всё про него выбрать.

Серёгин вернулся в райотдел в отличном настроении. Только что отзвонился «агент» Батон и сообщил, что задание выполнено, и скоро он «прибудет на базу». Маргарита Садальская торчала в буфете и топила свою некомпетентность в крепком чёрном кофе. А привязанный к стулу Утюг тем временем дёргался, пытаясь высвободить хоть какую-нибудь конечность, и верещал, верещал, как настоящая макака в настоящих джунглях. Пётр Иванович покачал головой и прошёл дальше, к скрипучей двери своего кабинета. Сидоров уже успел рассортировать все бумаги и отобрал те, в которых упоминается Зайцев. Нужные бумаги лежали аккуратненькой стопочкой около леченого телефона с заклеенной скотчем трубкой. Сидоров сидел над ними, пил из одноразового стаканчика воду и слушал радио на полную громкость. Плывшая из динамиков песня больше напоминала некий триллер: «Она плавает в формалине, двигаясь постепенно в мутном белом тумане. У меня — её лицо, её имя — никто не заметит подмены, ключи проверяю в кармане». Действительно, неожиданные слова для тоненького, елейного женского голоска. Сидоров до того заслушался, что даже не заметил, когда заскрипела дверь, и зашёл Пётр Иванович. Сержант испугался, услышав позади себя некий голос, и даже выронил стаканчик.

— Эх, Саня, Саня, — вздохнул Голос, и Сидоров, наконец-то узнал в нём голос Петра Ивановича. — Нервы у тебя, дружище, ни к чёрту! И это не удивительно — слушаешь такую музыку… — Серёгин подошёл к обнаглевшему радиоприёмнику и попросил его замолчать, выдернув из розетки штепсельную вилку. — Ну и репертуарчик у них пошёл! — проворчал Пётр Иванович и залез за свой стол — смотреть, что там Сидоров навыискивал.

В кабинете за стенкой неистовствовал Утюг, превращая всё отделение в какой-то зоопарк.

Ночь Батон переждал в ночном клубе «Вирус». «Тусовался» там с подвыпившей молодёжью, делал вид, что ему весело, и медленно сосал пиво «Славутич — Айс». Когда на циферблате его электронных часов установились цифры «04:00», Батон покинул клуб, оставив уже порядком осовевших студентов купаться в звуках «синтетической» клубной музыки. Выйдя в сырую мглу предрассветных сумерек, отгоняя от себя пронизывающий и промозглый ветерок, Батон запихнулся в кабину «Запорожца», вывез его на пустырь за гипермаркетом «Ашан», облил бензином из канистры и поджёг. Механическая «кляча» ярко вспыхнула, как весёлый бенгальский огонь. Не дожидаясь взрыва, Батон поспешил прочь. Уже добежав до троллейбусной остановки, он услышал в отдалении раскатистый грохот и увидел поднимающееся в ночное небо зарево — это «Запорожец» окончательно погиб, поглощённый волнами огня.

На остановке никого не было. Батон забрался под синюю пластиковую крышу и спрятался под ней от мокрого снега, которым вздумало бросаться невоспитанное небо. Когда к остановке подполз неуклюжий и лязгающий первый троллейбус, Батон влез в него и взгромоздился на одно из сидений, около которых написано: «Места для детей и инвалидов». Кроме Батона в салоне утреннего троллейбуса была только пустота и сонная дама-кондуктор. Заметив, что из тёмной и мокрой уличной неизвестности возник пассажир, она мигом оживилась, стряхнула сон и потрусила к нему, требуя оплатить проезд. Батон, не глядя, сунул ей двугривенный, а взамен получил сдачу в виде звонкой мелочи и яркий красивый билет. Дама-кондуктор надорвала его совсем немножечко — надеялась получить билет обратно, когда Батон вздумает покинуть её троллейбус. Но билет был «счастливый»: с номером «478478». Поэтому Батон не отдал его назад, а забрал себе: авось повезёт, и Серёгин, наконец-то выпустит его на свободу?

Остаток ночи и утро Батон скоротал в игровом клубе «Максбет», скармливая там «одноруким бандитам» свои последние гроши. А когда настала очередь давать отчёт «Алексу» — «Юстас» отклеил мозги от разноцветного и мигающего дисплея очередного «бандита» и поехал в «центр» — в Калининский райотдел милиции.

«Хтирлиц» не смог сразу попасть к «Алексу» — путь ему преградил суровый и бдительный электронный страж, не поддающийся никаким уговорам, кроме специального сканируемого пропуска. Пришлось «суперкроту» топтаться в вестибюле у закрытого турникета и отвечать на вопросы дежурного: «Вы куда?» и «Кто вам нужен?».

— К Серёгину, Серёгин нужен! — объяснил Батон, заглядывая к дежурному в окошечко.

— Ладно, — пожал плечами дежурный, окинув Батона недоверчивым взглядом. — Сейчас, позвоню… Как ваша фамилия?

— Батонов, Юрий, — ответил Батон, поймав себя на том, что выискивает глазами, что бы он мог стянуть из дежурной комнаты РОВД.

Дежурный приставил к уху телефонную трубку и тыкал в чёрные кнопки, набирая нужный номер.

— Проходите, — сказал дежурный, позвонив Серёгину, и получив от него санкцию на то, чтобы дать Батону «зелёный свет». Нажав на своём пульте пару кнопок, он заставил сурового «привратника» повернуть турникет и пропустить Батона.

Мысленно показав дежурному и его роботу ехидный язык, Батон прошёл за турникет и зашагал по коридору. Идти здесь в одиночестве и без наручников было непривычно для Батона. Мимо проходили милиционеры в форме, но не арестовывали, а где-то там, в глубине коридора, пронзительно верещала какая-то обезьяна. «Да у них там зоопарк!» — изумился Батон и едва не столкнулся с некой брюнеткой, которая, громко чертыхаясь, внезапно выскочила из одного кабинета и побежала куда-то бегом.

«Агент» Батон «фон Хтирлиц» уселся на стул для посетителей напротив «Алекса» — Серёгина и с довольной улыбкой выложил на стол кусок обивки с кресла из джипа Семенова и договор купли-продажи остатков его машины.

— Юстас — Алексу: задание выполнено! — по-солдатски отрапортовал Батон и приготовился навсегда покинуть казённые стенки милицейского изолятора и выпорхнуть на свободу.

«Алекс» посмотрел на добытые «Юстасом» вещественные доказательства, бодро продекламировал:

— Прекрасно!

А потом вдруг повернулся к своему помощнику Сидорову и лишил Батона надежды освободиться:

— Ну что, Саня, проводи нашего друга в изолятор.

— А-а?? — изумился Батон. — Но??

Некий порыв, инстинкт выживания, или самосохранения даже подвигнул Батона на дерзкий побег, он вскочил со стула с криком:

— Не-е! — и метнулся к двери.

Но Сидоров этот порыв заглушил, скрутив мятущегося Батона по рукам и потащил в коридор.

— Кроты-ыы!! — орал из коридора Батон, подражая Чесноку и Сумчатому. — Век свободы не вида-ать, кроты-ы-ы!

Пётр Иванович, даже если бы и хотел, не мог отпустить Батона на свободу просто так. Батон участвовал в похищении Карпеца, и поэтому, по закону должен был отправиться в зал суда, а не на свободу.

Серёгин про себя даже пожалел преданного «агента Юстаса», которого, скорее всего, осудят и отправят в колонию.

Теперь Серёгин получил часть автомобиля Ярослава Семенова — осталось только сделать экспертизу и сравнить оставшиеся на куске обивки следы ДНК с настоящей ДНК Семенова, и всё, можно будет ехать в Генпрокуратуру и выбивать санкцию на арест Зайцева.

Отпив из кружки немножко кофе, Серёгин выдвинул ящик стола и обнаружил в нём, около коробки со скрепками, белую пластмассовую баночку, где хранились молочные зубы Ярослава Семенова. Выхватив эту баночку из ящика и взяв со стола принесенный Батоном кусок обивки, Пётр Иванович собрался идти к экспертам и просить сделать срочную экспертизу. Но не успел Серёгин и шага сделать за порог кабинета, как распахнулась дверь и из коридора прилетела Маргарита Садальская. Она едва не сшибла Петра Ивановича с ног — он даже зубы уронил, и они укатились за шкаф.

— Вот! — взвизгнула она, ероша руками свои растрёпанные волосы, и шваркнула на стол измятый и засаленный лист. — Расписывайтесь, я ухожу!

«Ну, вот, и этой плешь проклевали…» — со вздохом подумал Серёгин и пополз обратно, к столу. На засаленном листе Садальская нацарапала заявление об уходе. Бросив на «прыгающие», косолапые буквы беглый взгляд, Пётр Иванович заметил четыре орфографические ошибки.

— Ну, чего застыли?! — воскликнула Маргарита Садальская, раздувая ноздри, словно разъярённый мандарил. — Расписывайтесь, я здесь ни на минуту не останусь — я сойду с ума!

Сквозь приоткрытую дверь за творящимся в кабинете Серёгина «цирком Садальской» наблюдал Сидоров и с трудом подавлял рвущийся на волю гомерический хохот.

Что-либо объяснить Садальской в данный момент не представлялось возможным: она была так же предельно взвинчена, как и её предшественник Лисичкин. Поэтому Серёгин просто взял ручку и накалякал под змеящимися рядами слов и неправильной датой такую же безликую козюлю, которую «подарил» когда-то Лисичкину, и сказал, что Садальской нужно будет написать второе заявление на имя Недобежкина.

Маргарита Садальская схватила своё заявление в кулак и собралась выскочить обратно в коридор, но её перехватил возникший на пути Муравьёв.

— Маргарита Модестовна, — засуетился он, не давая ей проскользнуть мимо себя и скрыться. — Пожалуйста, перед тем, как уволиться, верните Утюгу человеческий облик!

Садальская застопорилась в дверях кабинета, потом с виноватым видом выдохнула:

— Ах да, конечно, — и исчезла, отпихнув Сидорова.

А Серёгин полез за шкаф — разыскивать убежавшую от него баночку из-под аскорбиновой кислоты, в которой хранились зубы Семенова. Утюг за стенкой издал несколько пронзительных, диких воплей, а потом затих — наверное, Садальская всё-таки, спасла его, вернув к виду «Гомо сапиенс». А предоставленный Муравьёвым протокол его допроса выглядел вот так: «Аркадий Константинович Филимончиков по прозвищу Утюг на все вопросы орёт, как обезьяна гиббон и не говорит ни слова». А как ещё не знающий обезьяний язык Муравьёв сможет записать показания Утюга?! Только так!

«Гениальный следователь» Сергей Зайцев этой ночью спал без задних ног. Он не слышал, что происходило на его этаже, и не знал ничего ни о подосланных «агентом Хтирлицем» домушниках, ни о ночном визите «суперкрота» в собственный гараж. Утром он, как обычно, встал, проспав на полчаса дольше, нежели велел будильник. Вскочив, испугавшись опоздания — наспех проглотил чашку пустого кофе, натянул костюм, накинул куртку и рванул на работу на новом «Опеле», позабыв проведать покойный джип Семенова. И поэтому не увидел, что на почерневшей от пламени обивке водительского сиденья красуется вырезанная Батоном аккуратная дыра.

Вообще-то яркая белая полоса в жизни «лучшего следователя» подошла к концу — ему прекратил помогать Таинственный Голос. Больше не раздавался у Зайцева ни в кабинете, ни дома таинственный звонок с неподвластного АОНу номера, и никто не пугал его демонической, не терпящей возражений категоричной фразой «Вопросы есть? — Вопросов нет!». И, естественно, никто не помогал ему вести расследования. Зайцев пытался выкручиваться сам, но без подсказок Таинственного Голоса метод дедукции давался ему со скрипом, и на работе начали поговаривать, что «гений начал терять хватку». И никто даже и не догадывался, что никакой особой «хватки» у Зайцева и не было: «гений от следствия» являлся заурядным деревенским участковым, не очень-то и способным на подвиги. И образование он получил в школе милиции Краснянского района.

Зайцев продвинулся вдоль по коридору, стараясь игнорировать косые взгляды настоящих следователей, и запрятался в одинокую благодать своего современного хай-тек-кабинета. Несмотря на промозглый холод на улице, Зайцев обливался потом. На своём столе он отыскал пульт от кондиционера и пустил освежающую струю искусственного ветра с ароматом «Альпийских вершин». Над головою «гения» довлели три папки с делами, которые он сам загнал в «глухари». Зайцев попытался засесть за них, и открыл одну — самую пухлую. Но тут же закрыл: его слабоватые мозги не могли сдвинуть с мёртвой точки такую сложную задачу, как серия ограблений. Подставной следователь прокуратуры начал нестерпимо скучать по вездесущему и всеведающему Таинственному Голосу. И даже беззвучно молил Мироздание о том, чтобы оно шепнуло его обладателю, что тут, в дебрях «оглохших» дел, пропадает его «верный слуга» Сергей Зайцев и остро нуждается в «спасательном круге» в виде неожиданной и точной подсказки. Но Мироздание не вняло слёзной мольбе Зайцева — телефон остался глух и нем, как пленный партизан. Только неизвестно откуда взявшаяся серая комнатная мушка надоедливо крутилась у носа и мешала думать. Зайцев пару раз хлопнул в ладоши, надеясь прихлопнуть докучливое насекомое. Но мушка оказалась куда более вёрткой, чем он ожидал и, не попав под пресс, продолжала летать и жужжать. Месяц заканчивался, уже пора закрывать и готовить отчёт, а у него целых три «трёхтонных» «висяка» висят на шее, и тянут, тянут беднягу на самое дно, туда, где среди молчаливых рыб покоится утопленная ведьмой сестрица Алёнушка…

Из тёмной пучины надвигающейся депрессии Зайцева вырвал переливчатый звонок современного радиотелефона. «Гений от следствия» вынырнул из «мутной воды» и взял трубку, не ожидая услышать ничего хорошего.

— Зайцев! — выплюнула трубка зловещим полушёпотом, и Зайцев узнал: это Таинственный Голос снова явился из ада, чтобы…

— Сегодня же собираешь вещи, и чтобы ровно в час ночи уже был на вокзале и ждал меня в платном зале ожидания! — Таинственный Голос был непреклонно железен, не терпел возражений и требовал беспрекословного подчинения.

Зайцев опешил и застыл с трубкой в кулаке. Наглая мушка села на его неподвижный нос.

— А-а… как я вас узнаю? — прокряхтел он, едва выдавливая буквы. — И ку-куда я поеду??

Таинственный Голос презрительно хмыкнул, а потом изрёк, не меняя приказного тона:

— Я сам к тебе подойду, и сам решу, куда тебя везти. Вопросы есть?

После этих слов к Зайцеву медленно подкрался холодный склизкий страх и опутал его своими зелёными мокрыми щупальцами. Куда он его повезёт?! Зачем?!

— Я не поеду… — попытался отказаться Зайцев, незаметно для себя вращаясь на офисном кресле вокруг своей оси.

— Вопросов нет! — определил в беседе жирную точку Таинственный Голос и отполз обратно, в ад, оставив после себя нескончаемую цепочку монотонных гудков.

Зайцев всё ещё по инерции вращал себя на офисном кресле, опутанный спрутом-ужасом пред тем таинственным, кто говорил Таинственным голосом. Зажатая у него в кулаке телефонная трубка испускала жалобные гудки.

«Нет, — решил для себя Зайцев. — Не поеду я ни на какой вокзал, не стану больше слушаться их, а займусь-ка, лучше распутыванием своих „глухарей“. Авось оставят меня в прокуратуре, и начну я честную жизнь, свободную от Таинственных Голосов и их нечестный игр!».

Весь рабочий день Сергей Петрович Зайцев честно и со стремлением к ускользающей истине пытался расследовать серию ограблений, которую совершил на улице Антипова неизвестный, вооружённый ножом грабитель. До самого вечера Зайцев занимался тем, что опрашивал потерпевших, составлял фоторобот и искал свидетелей. Свидетели попадались разные: одни боялись неизвестно чего и отказывались говорить. Вторые пытались урвать некую награду за бдительность, и несли ахинею, которую сами же и выдумали, лишь бы только дать хоть какие-нибудь показания. А один даже сказал, что грабитель, будто бы, являлся негром, и одет был в жёлтую куртку…

Да, работать в большом городе куда труднее, чем в маленькой деревушке! В конце дня голова Зайцева гудела, словно медный таз, в который ударил Мойдодыр. Бедняга не мог более воспринимать человеческую речь, а слышал только бессвязный ничего не значащий гул. Выпроводив всех свидетелей, Зайцев подшил в папку все составленные за сегодняшний «жаркий денёк» протоколы и отправился домой.

Поставив в гараж свой «Опель», он снова-таки даже и не подумал «проведать» «погибший» джип Семенова, а опустил роллет и удалился, чавкая ботинками по бурой мокрой слякоти. Мозги в голове продолжали жалобно гудеть и просить тайм-аут. Поэтому, придя домой, Зайцев даже не стал есть, а опрокинулся поперёк дивана и провалился в сонное царство.

Зайцев проснулся в десять часов вечера, и разбудил его Таинственный Голос. Только раздавался он теперь не в телефонной трубке, а в его собственной голове.

— Пора! — скомандовал Таинственный Голос Зайцеву, и Зайцев послушно разлепил глаза и поднялся с мягкого ленивого дивана с чётким осознанием того, что ему необходимо куда-то ехать.

Зайцев выволок из-под дивана чемодан и начал собирать вещи. Он двигался методично, и точно, словно какой-то робот, которым управляют с помощью дистанционного пульта. Зайцев не скомкал ни одной вещи — он всё сложил аккуратно, словно бы нёс на продажу, и чемодан у него закрылся легко.

После того, как вещи заняли «походные» места в чемодане, Зайцев избавился от милицейской формы, водворил её в опустевший шкаф и ушёл на кухню. На кухне он принялся готовить: варить овсянку. Когда она сварилась — Зайцев не спеша съел всё, что положил на тарелку и помыл посуду. И это при том, что Сергей Петрович Зайцев овсяную кашу ещё в детстве вместо того, чтобы съедать, выливал за диван, или из окошка, когда мама уходила из комнаты. Едва настенные часы сообщили, что до полуночи осталось полчаса, Зайцев надел пальто, взял чемодан и покинул свою новую, большую и дорогую квартиру. Выйдя из сухого подъезда в сырую ночь, он направился прямиком к гаражам. А через минуту уже мчался по ночному шоссе, рассекая фарами мглу, и торопился на вокзал.

Впереди показался мост и сверкающий в свете городских огней древний медленный Кальмиус. Зайцев крепко держал руль и, не моргая, глядел на дорогу, объезжая попадавшиеся на пути лужи и остатки гололёда. Вдруг, откуда ни возьмись, из темноты заросшей старыми ивами набережной выпрыгнул джип. Незнакомец пронёсся перед «Опелем» Зайцева, в нескольких сантиметрах от его капота, а потом вдруг застопорился посреди дороги, громко взвизгнув тормозами. Зайцев видел его в свете своих фар, и, избегая жуткого таранного столкновения, вывернул руль впарво. Новенький, сверкающий «Опель» сбился с курса, завихлялся и, свалившись с дороги покатился в придорожный кювет. Зайцев в испуге сжался, стараясь избежать удара головой, но всё же, стукнулся о потолок и… мгновенно проснулся.

«Опель» лежал на боку, застряв в глубокой сырой дренажной канаве. Сергей Петрович Зайцев съёжился на полу под водительским сиденьем и судорожно пытался… сообразить, как он сюда попал, ведь он лёг спать. Зайцев попытался вытолкнуть искорёженную, заклинившую дверцу и вылезти наружу, но дверца проявила неподчинение и упрямство и не пожелала выпустить Зайцева из автоловушки. Паника подкралась незаметно, словно охотящаяся куница подкрадывается к беззащитному мышонку. Зайцев вдруг понял, что застрял и не сможет выбраться без посторонней помощи. А когда-то его найдут?! Наверное, только утром! Зайцев прекратил барахтаться в металлическом плену и попытался успокоиться. Сырой ветер хлестал растрескавшееся лобовое стекло и засыпал его мокрыми непрочными снежинками. Автоматические дворники во всю «подметали», стараясь очистить стекло от крупных мутноватых капель, в которые эти снежинки потом превращались. И тут в свете одной уцелевшей фары Зайцев заметил, что к его раненому автомобилю кто-то небыстро приближается. Зайцев всмотрелся в ночную темень, прорезаемую светом его фары и отдалённым светом уличных фонарей. К покалеченному «Опелю» приближался человек. Его голова была закрыта низко надвинутым капюшоном, а в руке был некий недлинный предмет. Зайцев попытался понять, что этот предмет ему напоминает, а когда понял — похолодел: незнакомец сжимал в кулаке пистолет.

— Помогите! — заверещал Зайцев, став добычей животного страха, такого, какой испытывает зайчик, стоя пред голодным зубастым волком.

Свободной от пистолета рукой незнакомец пытался отковырнуть заклинившую дверцу, чтобы добраться до забившегося под сиденье Зайцева. Джип незнакомца всё ещё возвышался на шоссе, пристроившись под мощной опорой рекламного щита. Зайцев забился в испуге, когда дверца начала поддаваться усилиям страшного похитителя, (или убийцы?). Наверняка его подослал Таинственный Голос, чтобы навсегда отделаться от него, ненужного, нежелательного свидетеля, Зайцева.

В кустах около этноресторана «Ё-моё» притаилась патрульная машина автоинспекции. Скрываясь в ночи, гаишники охотились за нарушителями, которых на проспекте Ильича хватает даже ночью. Заметив, что произошла авария, оба гаишника оторвались от «радаров» и поспешили туда, куда свалился подрезанный джипом неизвестного бандита «Опель» Зайцева.

А Зайцев уже приготовился к смерти, когда заметил, что к нему в кювет слезают два дорожных инспектора, покрытые светоотражателями. Тёмный силуэт, пытавшийся выцарапать Зайцева из «панциря» разбитого автомобиля, тоже заметил приближение посторонних и мгновенно нырнул в темноту пустынной диковатой набережной и там растворился, оставив свой джип в одиночестве на дороге.

Зайцева выручали из машины почти, что три часа. Сами гаишники решить эту задачу не смогли. И поэтому вызвали спасателей из МЧС. Спасатели отрезали дорогому немецкому автомобилю крышу огромными специальными ножницами, а потом — и дверцу. Только тогда Зайцева смогли извлечь из автоплена на свет божий. Вокруг пострадавшего сразу же собрались врачи, желая определить, получил ли он травму. Зайцев был здоров — только мозги, кажется, подверглись некому внушению, которое и заставило его покинуть на ночь глядя уютную новую квартиру и зачем-то ехать на вокзал. Мгла была рассеяна светом фар, миганием сине-красных мигалок и лучами фонарей, которыми спасатели и гаишники «ощупывали» разбитый «Опель». Констатировав, что потерпевший не пострадал, врачи удалились, записав в каком-то своём журнале, что Зайцев «От госпитализации отказался». А Зайцев битых три часа заплетающимся языком давал показания, описывая, каким образом покинул проезжую часть и занял достаточно неприятное место в канаве. Гаишники окружили виноватый джип, что-то там записывали к себе в блокноты. Хотя самого главного у этой машины-призрака всё равно не было — её хозяин снял номера.

Зайцев попал домой в четвёртом часу утра, когда одолевает сладкая дремота, переходящая в фазу быстрого сна, когда человек видит сновидения. Не избежал этой дремоты и Зайцев. Едва в поле его зрения появился диван — Зайцев повалился на него, не раздеваясь, и сразу же уснул.

Глава 131. Блуждающий в сумерках

Пётр Иванович Серёгин получил результаты сравнительной экспертизы ДНК зубов Семенова и следов на обивке с кресла из его сгоревшего автомобиля. Результат был таков: представленные образцы ДНК принадлежат разным людям. То есть гипотеза Серёгина подтвердилась: вместо Ярослава Семенова в его джип подсунули кого-то другого. Серёгин схватил полученные результаты и сделанную Сидоровым подборку документов, и с этим увесистым «багажом» на всех парах поскакал в Генпрокуратуру Донецкой области — добиваться санкции на арест Зайцева за подлог и злоупотребление служебными обязанностями.

Сидоров снова остался за старшего — скучать в одиночестве в кабинете. После того, как «разоблачили» Грибка и уволилась Маргарита Садальская — в отделении сделалось скучно, как в склепе, а быть «за старшего» — и того скучнее. Радуется, наверное, один только Муравьёв — не надо больше записывать «зверские» показания загипнотизированных преступников и «попорченных» Борисюка и Соколова.

Сначала Сидоров поливал цветы. Потом — ходил взад-вперёд по кабинету, представляя, что он наловил несколько опасных бандитов и допрашивает их с пристрастием. Когда ему наскучило и это занятие — сержант сел на стул и стал придумывать, чем бы ему ещё заняться. Может быть — поиском «призрачного» медвежатника? Неплохая идея — надо будет спросить у Казаченки, как там с ним дела и, если что, помочь…

Внезапно дверь распахнулась, испустив страшный скрежет, и в кабинет ворвалось некое существо. Сидоров от неожиданности выронил неинтересную книжку «Идеальный огород. Современный пчеловод», которая каким-то образом завалялась в ящике стола, и воззрился на непонятного зелёного «пришельца».

— Санчес! — заверещал он каким-то звериным фальцетом. — Санчес, ты же мент!

— А? — вытаращился Сидоров, начиная узнавать в «брате по разуму» своего друга Брузикова «Ван-Хельсинга». Интересно, как же он пробрался-то мимо грозного роботурникета??

— Санчес, выручай! — метался по кабинету «Ван-Хельсинг», опрокинув на бок бутылку для полива цветов.

— Ты чего, Миха? — изумился Сидоров, подобрав с пола «Современного пчеловода».

Брузиков, казалось, не слышит его. Он метался, словно вспугнутый голубь, размахивая руками, засунутыми в болотно-зелёные рукава «лесной» куртки.

— Да сядь ты! — рассердившись на паникёра, Сидоров поднялся на ноги и железной рукой пригнул напуганного неизвестно чем Брузикова к стулу с дырой посередине. — Рассказывай, давай, что там у тебя опять стряслось?!

Брузиков дёргался на стуле, и стул под ним качался и скрипел. Его куртка была вся перепачкана землёй, а кепка сбилась на затылок. «Ван-Хельсинг» глянул на Сидорова вытаращенными, вращающимися глазами и пробормотал дрожащим, срывающимся голосом:

— Са-санчес… Дракула разбужен! Он восстал… князь тьмы! И загрыз Бежиха!

«Ван-Хельсинг» подскочил со стула, схватил Сидорова за воротник и принялся яростно сотрясать и орать в лицо:

— Санчес, сделай что-нибудь, ты же мент!

— Миха ты чего, с дуба рухнул?! — опешил Сидоров, высвобождая помятый воротник из грязных пальцев Брузикова. — Что за Бежих? Какой Дракула?!

Брузиков никак не хотел отрываться от воротника Сидорова, и обиженный воротник уже начинал трещать, не выдерживая стальной хватки.

— Бежих — это мой брат по поиску! — клекотал, словно птица, Брузиков, временами встряхивая Сидорова. — Мы через подземку полезли с ним в твою яму, а там… там… Дракула… сожрал Бежиха! Схомячил, как гуску! Санчес, скорее, врубай свою мигалку, погнали туда!! — молил Брузиков, и едва ли не валялся на коленях, дёргая Сидорова снизу за пиджак.

Сидоров застыл и стоял, как статуя, пропуская мимо ушей душераздирающий вой устрашённого неизвестным монстром Брузикова. Из его завываний сержант понял только то, что Брузиков прихватил некоего своего дружка-паранормальщика, и они отправились с ним в «подземелье Тени», а потом… Сидоров ощутил в желудке тяжёлый комок страха. Сразу же вспомнились и Горящие Глаза, и тень, которая машет ручкой… А вдруг там, действительно, обитают некие монстры, и они напали!..

— Поехали, Санчес! — подгонял Брузиков, и уже топтался у двери.

Сидоров не желал выглядеть трусом, ведь он, действительно, мент. Поэтому сержант выпихнул Брузикова в коридор, запер дверь кабинета на замок и двинулся навстречу трудностям и опасностям, стараясь не семенить, а делать широкие уверенные шаги.

Взяв в милицейских гаражах свой «Москвич», Сидоров втолкнул Брузикова на заднее сиденье и поехал туда, к подземному переходу между бульваром Пушкина и парком Щербакова.

Мокрый снег сменился холодным и противным дождиком. Дворники освобождали лобовое стекло от крупных капель и сбрасывали их на асфальт. Доехав до места, Сидоров свернул на обочину и заглушил мотор. В дождливый будний день никто не хотел идти в парк Щербакова, и поэтому в переходе было безлюдно — даже «народный певец» не давал концертов. Заржавленная дверца, что вела в «обитель Дракулы», была чуть приоткрыта, и за ней жутко чернела пустота зияющей бездны.

— Миха, давай, показывай, где там твоего Держиха заграбастали? — небрежно спросил Сидоров, пытаясь скрыть гримасу испуга под маской «бравого рейнджера».

Брузиков застопорился у приоткрытой дверцы и остановил Сидорова.

— Открой ухо, Санчес, — прошептал он ещё более таинственно, чем рассказывал о пропаже своего друга Бежиха. — Ты помнишь, тут такой чувак на гитаре бренькал?

— Ну? — нетерпеливо фыркнул Сидоров. — Бренькал, и что теперь?

— Это Гоха был, — прошептал Брузиков, всё ещё удерживая Сидорова от шага в «логово чудовищ». — Он каждый божий день тут бренькал. И не потому, что у него бабла нету, а потому что у него душа поёт. Гоха йогом был, и ни дня не пропускал — он своими песенками с Буддой общался, сечёшь?

Сидоров пожал плечами: он не верил ни в Будду, ни в йогов.

— А теперь, — продолжал Брузиков, и на спине Сидорова одна за другой возникали леденящие мурашки. — Гоха уже пятый день не вылезает…

— Откуда? — удивился Сидоров, пытаясь призвать силу воли и согнать мурашки со своей дрожащей спины.

— Не знаю, — буркнул Брузиков. — Где он там ночует я не в курсе, но я думаю, что и Гоху тоже Дракула прожевал, как и Бежиха, сечёшь, Санчес?

Сидорову уже надоели глупые причитания Брузикова. Сержант отринул страх, оттолкнул проржавевшую низкую дверцу и нырнул в сырой, могильный холод подземелья.

Брузиков оказался «оснащён» мощным фонариком, луч которого рассёк «потусторонний» мрак и вырвал из него земляные стены пещеры. Сидоров опасливо огляделся вокруг, стараясь не отходить далеко от дверцы, чтобы, если вдруг возникнет опасность в виде… Дракулы? — выскочить назад, в переход. Но Дракула пока не показывался — затаился, наверное, поджидает — и Сидоров решился-таки сделать второй шаг — вглубь подземелья.

— Веди, Миха, — сказал он Брузикову, и Брузиков, выставив перед собою фонарь и осиновый кол на всякий случай, небыстро двинулся вперёд, показывая дорогу. Брузиков шагал робко, часто оглядывался, и один раз чуть не выбил Сидорову глаз своим дурацким колом. В последний момент, увернувшись от занозистой деревяшки, Сидоров перехватил кол на лету и отобрал его у Брузикова.

— Смотри, куда тычешь, ты, Баффи! — проворчал Сидоров, отшвырнув кол куда-то в темноту. — Едва глаза не лишил! И давай, ползи быстрее. Сколько я буду наступать тебе на пятки?!

— М-м-м! — мукнул в ответ Брузиков и поплёлся чуть быстрее, но всё же, чрезвычайно медленно.

Вскоре появились зловещие боковые ходы, из которых вырывались холодные призрачные ветерки, и в любой момент могли возникнуть Горящие Глаза. Сидоров соблюдал «правила Сидорова» — не смотрел ни в боковые ходы, ни на свою длинную, чёрную тень. Пройдя несколько шагов, сержант вдруг споткнулся обо что-то в темноте и от неожиданности упал прямо на идущего впереди Брузикова. «Ван-Хельсинг» испустил перекошенный ужасом свинячий взвизг, выронил фонарик и повалился носом вниз на сырую мягкую землю. Брузиков забарахтался, перебирая ручками и ножками, словно жучок, перебирает лапками, заканючил в землю. Его фонарик откатился в сторону и светил теперь в лицо Сидорову. Сидоров поборол испуг быстрее Брузикова. Отдышавшись, он уселся, подобрав под себя ноги, и попробовал успокоиться и внушить себе, что тут, в этой пещере нет ни вампиров, ни привидений, а исчезновение этого Бежиха можно объяснить вполне обыденно: заблудился без «нити Тесея». Повернув голову, Сидоров увидел в свете фонарика то, обо что он споткнулся. На полу пещеры валялся разбитый «уловитель вампиров», изготовленный из радиоприёмника «Океан». Наверное, этот неудачник «Ван-Хельсинг» уронил его, когда улепётывал от… От кого, Сидорову, наверное, предстоит узнать. Загнав свой страх перед сверхъестественным поглубже в «собственный пупок», Сидоров поднялся на ноги и пихнул распластавшегося на земляном полу Брузикова носком ботинка.

— Давай, Миха, подъём! — скомандовал Сидоров, стараясь не смотреть в боковой ход, что зиял перед его лицом.

Брузиков поднялся на шаткие ноги и, покачиваясь, сделал шаг, поднял фонарик и направил луч света куда-то влево.

— Разуй глаза, Санчес, — прошептал он, явив из тьмы широкий коридор, убегающий куда-то в неизвестность.

Сидоров посмотрел в этот коридор, в его непроглядную чернильную мглу, в которой прочно увязал луч мощного фонаря и понял, чего так испугался «Ван-Хельсинг» Брузиков. Сержант узнал развилку из двух ходов, которую он видел в первый раз, когда они лазали сюда с Серёгиным. Только сейчас тот ход, который тогда был плотно завален массами камней и земли, оказался полностью расчищен и зиял чёрной бесконечной дырой. Сидоров остолбенел от вмиг набросившегося на него ужаса и попятился назад.

— Его сюда затащили, — прогудел над ухом Брузиков, и Сидоров еле устоял на ногах, едва не «свалившись в штопор» и не усевшись на пол.

Спина Сидорова вновь покрывалась мурашками — они так и гарцевали, словно бы играли на его спине в футбол. В конце коридора на миг вспыхнули Горящие Глаза, или Сидорову показалось от страха?!

— Его туда затащили, — повторил Брузиков, тыкая своим корявым пальцем туда, в коридор, где живут они, Глаза. — Ты будешь расследовать, Санчес?

Сидоров уже ничего не хотел расследовать — он теперь страстно желал вернуться в райотдел и снова сделаться старшим по кабинету, пока Серёгин будет добывать в Генпрокуратуре санкцию на Зайцева. Но он опять-таки не хотел показаться трусливее Брузикова. Что это за мент, если он — трус?!

— Да, пойдём, — сказал Сидоров, не столько Брузикову, сколько подбодрив самого себя и внушив себе храбрость.

Сидоров забрал у «вампиролова» фонарь и уверенно шагнул туда, где, кажется, обитал тот самый страшный, кто похищает, лишает рассудка, и может быть ещё и пожирает того, кто повкусней…

Они уже достаточно много прошли, а пещера всё не желала заканчиваться, а тянулась неизвестно куда, и иногда делала некрутые повороты. Здесь тоже было много таинственных боковых ходов, в глубине которых слышались некие странные шорохи, будто бы в них скребутся мыши, или кто-то трётся боком о стенку. Сидоров старался не бояться — скорее всего, все звуки порождают сквозняк и эхо. А в одном из ходов снова адским белым огнём вспыхнули таинственные Глаза. Заметив их, Сидоров едва не побежал назад. Но, увидев, что Брузиков шагает позади него в полном спокойствии удава, и сам успокоился, решив, что у страха глаза велики, и чудище ему просто померещилось.

Никаких следов пока не обнаружилось. Сидоров специально всматривался в пол, чтобы заметить хоть что-нибудь, например, отпечаток протектора, как в прошлый раз. Кстати, Хлебоедов так и не смог определить, какой именно машине мог принадлежать подобный протектор… Однако, на этот раз следы не попадались. Зато Сидоров снова ощутил на себе чей-то пристальный, сверлящий взгляд, словно за ним наблюдает кто-то почти в упор. Брузиков позади него вдруг замедлил шаг, а потом заклинился посреди дороги, вертя головой, озираясь, озираясь… Сидоров увидел, как меняется его лицо — в глазах появляется животный страх перед неизвестно, чем…

— Дай мне фонарик! — набросился «Ван-Хельсинг» на Сидорова. — Санчес, я засёк кого-то, во-он там, в боковом ходе, он там бы-ыл!

Брузиков коршуном налетел на Сидорова, выхватил из его похолодевшей руки фонарик и быстро нацелил его луч туда, в боковой ход. В свете фонаря мелькнула некая серая тень и мгновенно нырнула в темноту. Послышались частые удаляющиеся шаги. Брузиков побледнел и съёжился.

— Дракула… — всхлипнул он, и в руке у него, откуда ни возьмись, возник новый осиновый кол.

А вот Сидоров, наоборот, сбросил с себя страх и понял, что в боковом ходе прячется не Дракула и не чёрт, а вполне материальный человек — кто ещё может так топотать, убегая?

— За ним! — крикнул Сидоров, вырвал у Брузикова фонарик и помчался вслед за беглецом, освещая пол пещеры, чтобы ненароком не споткнуться о какой-нибудь торчащий корень.

В отдалении всё ещё слышались убегающие шаги. Кажется, «пещерник» прибавил шагу — Сидоров никак не мог догнать его и захватить в круг света. Сзади пыхтел и отдувался плохой бегун Брузиков.

Пещера снова сделала поворот, и убегающий незнакомец внезапно попал в луч фонаря. Да, это человек — Сидоров успел различить подбитые железом ботинки и куртку из плащовки болотного цвета.

— Стой! — крикнул вслед беглецу Сидоров, стараясь не выпускать его из виду. — Стой, милиция!

Кажется, «Дракула» перепугался, потому что его пятки засверкали ещё проворнее: он, во что бы то ни стало, стремился оторваться от погони.

— Стой, стрелять буду! — пропыхтел на бегу Сидоров, и сбил себе дыхание.

«Вампир», кажется, что-то взвизгнул, а потом… пропал! Незнакомец внезапно вильнул в сторону, выскочил из кружка света и, будто бы растворился в темноте! Сидоров добежал до того места, где неизвестный «канул», и остановился, светя фонариком вокруг себя и тяжело дыша. Здесь один ход делился на три. Наверное, «пещерник» забежал в один из них, и скрылся там. Всё, теперь бесполезно искать — убежал. Брузиков — тот, вообще, споткнулся и теперь лежал где-то в темноте и ныл. Поняв, что разыскивать «пещерного духа» бесполезно, Сидоров возвратился к «Ван-Хельсингу» и обнаружил его, ползающим на животе и дышащим ртом, словно перегревшийся косматый сенбернар.

— Давай, тюлень, вставай! — Сидоров подал ему руку и потянул на себя.

— Кто из нас ещё тюлень, — обиделся Брузиков, неуклюже поднимаясь и хватая сырой и затхлый воздух подземелья. — Я же говорил, что тут кто-то есть, а ты не верил, Санчес!

— Это не вампир, это чувак какой-то! — пробурчал Сидоров. — Кацавейка на нём какая-то… бомжицкая! Уж не твой ли это Гоха тут всех подчищает, а, Брузиков?

— А, чёрт его знает?! — огрызнулся Брузиков, вращаясь вокруг своей оси в кружке света. — Кстати, Санчес, как мы назад-то вылезем? Ты дорогу запомнил?

— Упс… — Сидоров похолодел. Только сейчас он, наконец, сообразил, что совсем позабыл о способе Тесея, с помощью которого находил обратный путь Серёгин, и не привязал на входе нитку.

— Так как мы вылезем?! — почти, что визжал Брузиков, испытывая, наверное, некий мистический страх пред несуществующим Дракулой, который, по его мнению, тут обитает.

— А-а… эээ… — протянул Сидоров, не находя вразумительного ответа. — Пошли… вперёд?

— В какой перёд?! — погружался в панику Брузиков. — Надо назад идти-и!

— Вперёд! — отрубил Сидоров, залепив паникёру увесистый подзатыльник. — Никаких задов!

Сержант повернулся и пошёл вперёд, унося фонарь и заставив Брузикова тянуться за собой. И тут же натолкнулся на тройную развилку. Не определив, в какой ход ему следует направиться, Сидоров застопорился и задумался. Брузиков тоже застопорился и проканючил:

— Я же говорил, назад, а ты: «Вперёд, вперёд»!

Едва Сидоров прекратил движение, как в него снова вцепился страшный наблюдающий взгляд, и сверлил, сверлил его беззащитную спину своими невидимыми и страшными глазами…

— Пошли назад, — сдался Сидоров, холодея и потея холодным потом под этим жутким взглядом, наверное, какого-нибудь недоброго призрака и монстра.

— Наконец-то, допетрил! — фыркнул Брузиков, празднуя маленькую победу.

Сидоров нехотя поплёлся назад. Сержант всё ускорял шаг — его буквально, подгонял в шею взгляд «адского исчадья», которое всё следило и следило за ним, как за добычей. У Брузикова в третий раз появился осиновый кол, и он крался на цыпочках, держа своё деревянное оружие наизготовку, как кинжал. А Сидорова так и подмывало достать пистолет, но он не делал этого, боясь испугаться тени, или глаз, и ненароком застрелить Брузикова.

Они всё петляли и петляли по зловещему «лабиринту Минотавра», и никак не могли отыскать выход. Сидоров не помнил, куда именно он заворачивал, гонясь за этим «добрым Шубиным» в болотной кацавейке, и поэтому сейчас сворачивал наугад, полагаясь лишь на свою интуицию. Но, похоже, до Вольфа Мессинга ему было далековато: кажется, Сидоров уже несколько раз свернул не туда и заблудился. Брузиков послушно плёлся за скверным поводырём Сидоровым, надеясь на то, что «мент» обязательно выведет его к вожделенному выходу. И тут чуткое ухо Сидорова уловило в темноте подземного коридора некий шум. Сержант остановился сам и шёпотом скомандовал Брузикову:

— Стой! — чтобы тот случайно не натолкнулся на него и не пронзил своим средневековым колом, как того вампира.

— Что? — осведомился Брузиков с явным испугом.

— Там кто-то есть, — пояснил Сидоров, вслушиваясь в могильную тишину и всматриваясь в непробиваемую кромешную темноту.

— Дракула… — пискнул Брузиков и замахнулся колом. — Я прикончу его! — тут же расхрабрился он, словно настоящий Ван-Хельсинг и даже выдвинулся вперёд, пихнув Сидорова.

— Нет! — Сидорову пришлось снова скрутить друга и освободить его от кола.

— Руку вывернул! — захныкал Брузиков, вырываясь из самбистского захвата Сидорова.

— Цыц! — отрезал Сидоров, отбросив кол и выпустив Брузикова. — Это не Дракула… это кто-то рыдает, будто бы на помощь зовёт…

В тёмной глубине подземелья снова раздался чей-то слабеющий голос. Кажется, он испуганно и жалобно стонал:

— Помогите-е!..

Сидоров молча двинулся туда, откуда неслись эти отчаянные мольбы. Чем больше он приближался, тем отчётливее слышался жалобный зов о помощи, кто-то звал, желая, чтобы его спасли.

— Слушай, Санчес, — пробормотал вдруг Брузиков «в хвосте» у Сидорова. — Это же голос Бежиха… Неужели он жив?

— Выходит, что жив, — ответил Сидоров, освещая пещеру перед собой, желая поскорее увидеть этого самого Бежиха своими глазами.

Бежих был уже близко, казалось, что он хнычет тут, у самого уха.

— Мы идём к вам, не сходите с места! — крикнул в пустоту Сидоров, и его голос тот час же разнесло зловещее пещерное эхо. — Не бойтесь, я вас выведу, я из милиции!

Голос во тьме что-то простонал, но Сидоров пока не различил слов. Он двинулся дальше, приближаясь к заблудившемуся Бежиху, но тут Брузиков ощутимо схватил его за плечо и заставил остановиться.

— А? — удивился Сидоров.

— Не ходи туда… — почему-то взмолился «Ван-Хельсинг» и наставил на Сидорова умоляющие глаза под «бровками домиком».

— Это ещё почему? — скептично удивился Сидоров.

— Санчес, я понял… — Брузиков опять перешёл на свой любимый таинственный шёпот. — Когда вампир съедает человека и чувствует, что рядом есть другие люди, он может прикинуться съеденным и начинает призывать других людей его голосом, сечёшь?

— Хватит травить баланду! — разозлился Сидоров. — Нету вампиров! — он попытался сказать эту фразу таким же уверенным голосом, как говорил Серёгин.

— Можно я всё-таки первым пойду? — попросился Брузиков, пытаясь протиснуться между Сидоровым и влажной земляной стеной пещеры.

— Нельзя! — не позволил Сидоров, заметив, что Брузиков вынимает из-за пазухи очередной кол. Обезоружив «Ван-Хельсинга», сержант отпихнул его обратно, в арьергард. — Ещё не хватало, чтобы ты порезал кого-нибудь!

— Но, он вампир! — воскликнул Брузиков, разыскивая в потёмках свой утраченный кол — наверное, это был последний.

— Тебе лечиться надо, Миха, — серьёзно заметил Сидоров, носком ботинка отшвырнув кол Брузикова подальше в темноту. — Ты, кажется, прочно встрял в свой вампиризм — так и до шизоида не далеко!

— Сам ты шизоид! — огрызнулся Брузиков. — Я о вампирах знаю куда больше тебя!

— Я тоже знаю! Их не бывает! — отпарировал Сидоров, не пуская Брузикова вперёд.

И тут на полу коридора нашёлся Бежих. Он сидел, опершись спиной на стенку, и ныл, как зубная боль какие-то невнятные фразы. Сидоров осветил его фонариком, и он закрыл ладонью свои глаза. Сидоров, вообще, не был уверен в том, что нашёлся именно Бежих — ведь он его раньше никогда не видел. Но сержант понял, что обнаруженный ими с Брузиковым человек — это не тот беглец в болотном плаще. Найденный был завёрнут в некий полушубок, на голове у него была нахлобучена лохматая ушанка с ушами, завязанными под подбородком.

— Люди!! — радостно взвился Бежих, завидев перед собой свет фонарика и два человеческих силуэта. — Я спасён, спасё-ён!!

«Найдёныш» едва не полез на радостях обниматься с Сидоровым, но сержант увильнул от его объятий и строго потребовал:

— Говорите, вы — Бежих?

— Бежих, — «найдёныш» немного успокоился, но всё ещё оставался чем-то испуган, дрожал, оглядывался. — Вы, вы представляете, — залепетал он дрожащим голосом и вцепился-таки в Сидорова своим трясущимися руками. — Оно схватило, схватило меня… И утащило… А потом — бросило… Но не укусило!

— Успокойтесь! — прикрикнул Сидоров и стряхнул с себя руки Бежиха. — Сейчас мы выведем вас наружу, и вы поедете в Калининское отделение милиции и опишете того, кто пытался вас похитить, вам ясно?

Бежих поёрзал на сыром полу пещеры, но вставать не спешил.

— Я — не вор… — всхлипнул он и попытался отползти в темноту.

— Никто не говорит, что вы вор, — буркнул Сидоров, схватил «найдёныша» за руку и заставил подняться на ноги.

Брузиков тем временем молча расхаживал от одной стенки к другой и пристально-пристально пялился на своего отысканного «брата по поиску». «Ван-Хельсинг» пытался определить на глаз, уж не превратился ли его дружок Бежих в вампира?

— Идёмте! — скомандовал Сидоров и пошёл наугад, рассекая темноту лучом фонаря.

Пока сержант возился с ноющим Бежихом, «подземное чудище» куда-то скрылось. Освободившись от его пугающего взгляда, Сидоров осмелел, позабыл о мистических страхах и теперь думал лишь о том, как бы ему выковырять этих двоих неудачников из «тартара» в добрый мир живых, и выковыряться самому. Бежиха сержант вытолкнул перед собой и заставил идти первым, а из Брузикова сделал замыкающего. Так и шли они гуськом туда, куда вело их подземелье.

Глава 132. Подъем из глубины

Холодный серый Кальмиус лениво плескался, бросая прозрачные куски тающих льдин. Над тёмной водой возвышался грязный крутой берег, покрытый остатками запачканного снега и бурыми пучками прошлогодней пожухлой травы. В осклизлом склоне зияла толстая бетонная сливная труба. В трубе послышался какой-то шорох, а потом — медленно и неуклюже из неё выбрался человек, одетый в неновый плащ цвета хаки и обутый в высокие резиновые сапоги рыбацкого типа. Выбираясь из трубы на свежий воздух и под моросящий промозглый дождик, человек чертыхался и тяжело дышал, словно бы пробежал хорошую дистанцию. Покинув трубу, человек спрыгнул вниз и угодил ногами прямо в воду. Поскользнувшись на скользком илистом дне, он едва не упал, но чудом устоял на ногах, удержавшись за бортик трубы. Отдышавшись, человек выковырял из-за пазухи мобильный телефон и кому-то позвонил.

Спустя несколько минут на берегу прямо над ним затормозил внедорожник. Вылетевшая из-под его колёс грязюка шлёпнулась на голову человека, испачкав ему кепку.

— Ну что, нашёл? — из джипа выпросталась Эммочка, бывшая Маргарита Садальская, и наклонилась, глядя вниз, на человека в плаще.

— Тормози аккуратнее! — огрызнулся человек в плаще, выкинув испорченную кепку в воду.

— Нашёл, Филлипс? Я тебя спрашиваю, или это дерево?! — Эммочка нетерпеливо бродила взад-вперёд около раскидистого дуба, что рос тут же, на берегу.

— Нету тут ничего! — глухо прогудел Филлипс, пытаясь выбраться наверх и достать кулаком до зубоскалящей под дубом Эммочки. — Какой скунс тебе кукарекнул, что именно в этом подземелье базируется объект?!

— Не твоё дело, губошлёп! — фыркнула Эммочка. — Профан! Я в их полиции торчала, а не ты, вот и знаю! А твоё дело было полезть, разведать и взять заложника!

— Да я схватил одного типа — так это уфолог какой-то — они там вампиров, что ли выслеживают! Ну и бросил я его, потому что он ни мне, ни тебе не нужен!

— Ух, ну и кто из нас ещё неудачник?! — угрюмо рыкнула Эммочка и носком сапога сбросила с берега ком грязного снега.

Ком попал Филлипсу по макушке, и он скатился вниз и сел в воду.

— Ах, ты ж, зараза! — вскипел он, словно гейзер, и замахал кулаком.

— Зайцева не смог вытащить, теперь с дырой с этой прокололся… ты полный ноль, Филлипс. Я с тобой больше не работаю! — с этими словами Эммочка влезла обратно в кабину джипа и укатила в неизвестном направлении.

— Эй, куда, это моя машина! — засуетился мокрый Филлипс, разбрасывая вокруг себя грязные брызги, и снова скатился с крутого берега и опять оказался в воде.

В Генпрокуратуре Петру Ивановичу стоять в очереди не пришлось. Серёгин смог оформить своё дело, как срочное и пройти мимо других ожидающих, срывая их завистливые взгляды, в загороженный вишнёвой дверью кабинет начальника.

Санкцию на арест Зайцева Петру Ивановичу сразу не выдали, а вместо этого дали помощника — следователя по особо важным делам по фамилии Курятников. Полковник Курятников должен будет ещё раз изучить все материалы, которые Серёгин и Сидоров «накопали» против Зайцева, а так же установить, является ли срезанный Батоном кусок обивки частью «покойного» джипа Ярослава Семенова.

Сергей Петрович Зайцев сидел в своём кабинете, писал отчёт и даже не подозревал, какие крупные неприятности нависли над его головой. Когда зазвонил его радиотелефон, Зайцев подумал, что это или обыкновенный служебный звонок, или — Таинственный Голос решил ему что-то сказать. Для Таинственного Голоса у Зайцева был заготовлен шаблон ответа, который выглядел примерно так: «Я не собираюсь больше вам потакать, оставьте меня в покое» — Сергей Петрович больше не хотел сотрудничать с таинственным обитателем пекла.

— Зайцев Сергей Петрович? — осведомилась телефонная трубка официально и равнодушно.

— Да, — неуверенно ответил Зайцев, удивляясь, что это ещё за «конторский робот» ему позвонил.

Когда этот «официально-деловой» голос механически, как дитя роботехники, сообщил Зайцеву следующие слова:

— Вас беспокоят из Генпрокуратуры. Просьба оставаться на месте, к вам приедет наш следователь по особо важным делам, — Зайцев почувствовал, как его тело превращается в мягкое желе и медленно сползает под стол.

Вот чем закончились его якшанья с Таинственным Голосом — кто-то разнюхал, что он, Зайцев, «заминает» громкие дела и сажает невиновных. Зайцев стал лихорадочно соображать, кто бы это мог быть, и — сообразил: Серёгин! Конечно же, он. Кто звонил и спрашивал про Лукашевича? Серёгин. Вот Серёгин и докопался…

Зайцева охватила липкая паника. Не послушавшись приказа «конторского робота», Зайцев не минуты более не оставался на месте, а вскочил из-за стола и что было прыти, рванул к двери. Он пробежал по коридору, словно пуля, бросая на бегу удивленным коллегам, что у него срочный вызов. Не помня себя, он вырвался на улицу, запрыгнул в служебную машину, которую выделили ему вместо «погибшего» «Опеля», и дал по газам.

Серёгин и полковник Курятников уже подъехали к Калининской прокуратуре. Пётр Иванович собирался припарковать «Самару» на стоянке, когда дверь прокуратуры внезапно распахнулась, из-за неё выскочил человек и поскакал к машине.

— Зайцев! — узнал Серёгин.

— В погоню! — скомандовал деятельный Курятников.

Серёгин дал резчайший задний ход, и почти что въехавшая на парковочное место «Самара» стрелой рванула обратно на шоссе, едва не задев какие-то «Жигули».

Зайцев удирал с космической скоростью, не обращая внимания на предписания и запреты строгих дорожных знаков, и сигналы дотошных светофоров. Пешеходы так и выскакивали врассыпную из-под колёс его шального автомобиля, а другие машины опасливо прижимались к обочине. Серёгин прилепил на красную крышу «Самары» мигалку, подключил воющую сирену, и теперь рассекал просторы автомагистралей, применяя искусство Михаэля Шумахера, чтобы вовремя сделать поворот и не повстречаться фонарным столбом.

— Внимание всем постам! — вещал в микрофон рации полковник Курятников, связываясь с автоинспекцией. — Задержать серебристую «Деу» номерной знак «АН 3312 МИ». Направляется по проспекту Ильича в сторону центра.

Зайцев не знал, куда он едет, и зачем. Все его действия сейчас были лишены всякой логики и смысла, Зайцев не ведал, что творит, потому что его вёл животный страх перед… арестом? Тюрьмой? Позором? Или чем? Зайцев не знал, от чего именно он убегает, нарушая ПДД и распугивая пешеходов, но сейчас за ним гнались с мигалкой и сиреной, и поэтому Сергей Петрович знал, что надо убегать. Доехав до больницы имени Калинина, Зайцев судорожно выкрутил руль и завернул на некую кривую, засорённую осколками кирпичей, улочку между территорией больницы и неоконченным строительством и помчался в неизвестность, подскакивая на ухабах и кочках.

Видя, что Зайцев съехал с дороги, Серёгин тоже покинул проспект и шмыгнул на неизвестную узкою тропинку. Асфальт здесь был взрыт, местами — убран на обочину, а местами — просто топорщился и мешал ехать. «Самара» не являлась внедорожником, и поэтому Серёгин крепко сжимал руль и всматривался в каждую неровность, чтобы ненароком не слететь с дороги и не лечь на крышу.

Зайцев, стремясь оторваться от погони, мчал, не разбирая пути. Он уже не ехал по дорожке, а завернул в какие-то дворы, лавировал среди детских каруселей и горок. Но тут на пути встал тупик: Зайцев не знал местную «географию», и въехал в непроходной двор. Окружённый домами, он оказался в «клетке». Из-за низкого жёлтенького здания подстанции, гремя сиреной, вылетела красная машина преследователей.

Страх схватил Зайцева за горло, вырвал из кабины и бросил наутёк куда-то в сторону балки.

— Туда, туда, там ты затеряешься! — шептал над ухом мистический голос дьявола, что сидит у человека на левом плече, и на которого плюют.

А Зайцев не плевал на дьявола, а слушался его и бежал сломя голову, как какой-то мазурик, углубляясь всё дальше и дальше в страшную неизвестность заросшей лешими кустами, заваленной остатками мокрого снега балки.

— Чёрт! — чертыхнулся Серёгин, видя, как следователь прокуратуры Зайцев неизвестно зачем делает ноги и, поскальзываясь, мчится к балке.

Курятников даже ничего не сказал, а просто выскочил из «Самары» и ринулся в погоню.

— Чёрт! — снова чертыхнулся Серёгин и поскакал за ним.

Надо было вернуть этого Зайцева. Он почему-то взбесился, что ли? Бежит куда-то, будто бы убил пятерых и пытается скрыться от правосудия… А ведь никто его пока арестовывать не собирается…

Над балкой сгущались мокрые ранние сумерки, а неадекватный от страха Зайцев нёсся, как ураган, скользя на мокром тающем снегу.

— Беги, беги, а то тебе грозит расстрел! — пугал с левого плеча коварный дьявол, и загонял несчастного всё дальше и дальше в непролазную глушь балки.

А Зайцев бежал, как заяц, и чувствовал, что по его свежему следу во всю прыть несутся два зубастых волка, которые, если догонят, то прожуют его при первой же возможности!

Серёгин удивлялся невероятной скорости следователя Генпрокуратуры полковника Курятникова. Он бежал, как настоящий спринтер, или гепард, а ведь был уже не так уж молод. Ботинки Серёгина имели стёртую подошву — всё никак не доходили руки наклеить профилактику — и поэтому отчаянно скользили. Пётр Иванович едва не падал, но не желая показаться увальнем, старался не отставать от Курятникова.

— Вот он! — послышался впереди громкий выкрик Курятникова, видимо он заметил убегающего Зайцева. — Серёгин, попробуем взять его в клещи, постарайтесь зайти справа!

Слушаясь старшего по званию, Пётр Иванович попытался «зайти справа». Он соскочил с широкой тропинки на параллельную узенькую, на полном ходу врубившись в частокол сухих стеблей прошлогодней травы, и едва не повалился навзничь — тропинка была покрыта льдом. В темнеющем небе появился тоненький молодой месяц. Можно было бы показать ему пятак, но Серёгину было не до того. Он пытался различить среди высоких жухлых камышей контуры ускользающего Зайцева и примеривался, как бы зайти к нему справа. В лицо дул холодный и сырой ветер, и нёс колючие мокрые снежинки. Серёгин как мог, отплёвывался от них и искал глазами прячущегося в камышах «зайца» Зайцева. Вон он, там, словно призрак, мечется. И так неуклюже скачет — поймать его — раз плюнуть.

Зайцев, и правда, неуклюже скакал — на ногах у него были туфли. Спотыкаясь о невидимые из-за камышей кочки, скользя, он пытался убегать от «волков», которые уже дышали в его несчастную спину. Серёгин видел, что он запутался в камышах и движется всё медленней. Всё, можно… хватать? Петру Ивановичу было неудобно хватать Зайцева, но он всё же, совершил длинный прыжок и напрыгнул на него, словно бы ловил птицу. Зайцев затравленно пискнул и упал носом вниз. Тут же появился Курятников и остановился в двух шагах от ворочающегося в грязи и хнычущего, словно девчонка, Зайцева. Даже Курятникову было неудобно его хватать. Серёгин поднялся на ноги и как мог, стряхнул с куртки грязный снег. Зайцев вставать не спешил, а всё лежал и ныл некую чепуху вроде:

— Не убивайте меня! Не сажайте меня! Я не хочу в карцер!! — слово «карцер» он пискнул так, будто бы его вели даже не в карцер, а на расстрел.

Насилу Серёгину удалось объяснить поглощённому непонятной паникой Зайцеву, что нету никакого карцера, что его никто не собирается никуда сажать, и даже не собирается ловить. А тем более — не собирается убивать.

Зайцев сидел на грязной земле, и одет был в одну лишь рубашку. Лицо у него было невменяемое, словно бы его кто-то страшно напугал.

— У нас есть ордер на обыск вашего гаража, — сказал ему Курятников. — Пожалуйста, проедемте с нами и покажите нам ваш гараж.

— Ка-ка-какой га-гараж?? — опешил Зайцев, не понимая, что они от него хотят.

«Неужели и у этого — выборочный гипноз?» — уныло подумал Серёгин, помогая Зайцеву подняться на нетвёрдые ватные ноги. Они вдвоём с Курятниковым довели качающегося и едва не падающего Зайцева до служебной «Самары» и поместили его на заднее сиденье. Зайцев запихнулся туда с таким обречённым видом, будто бы его втолкнули в газовую камеру. А Серёгин так и не смог понять, чего именно он так смертельно боится? Кушать его никто не собирается — просто едут посмотреть на гараж. А вдруг и не найдут там ничего?

Зайцев открывал свой гараж, совершая нехитрый набор механических движений. Роллет поднялся, Зайцев вполз за него с низкой скоростью гусеницы, нашарил выключатель. Вспыхнула белесая люминесцентная лампа, и глазам Серёгина и Курятникова открылись две груды металлолома, что покоились одна подле другой. Первая груда, уже покрытая пылью, что лежала поодаль, в глубине гаража представляла собой остатки джипа. А вторая — посвежее — являлась разбитым на днях «Опелем» Зайцева.

— Прекрасно, — оценил Курятников. — Серёгин, — обратился он к Петру Ивановичу. — Найдите, пожалуйста, двух человек для присутствия на опознании.

Пока Серёгин занимался поисками понятых, Курятников раскрыл свою кожаную папку, извлёк из неё договор купли-продажи остатков джипа Семенова и бланк протокола. Зайцев топтался у стенки, словно зайчик, которого настигла хищная рыжая лисица.

Поиск понятых отобрал у Серёгина около десяти минут. Часы показывали шесть часов вечера, через двор шло много людей — возвращались с работы. Но становиться понятыми почему-то, никто из них не желал. Только две весьма любопытные и габаритные дамы изъявили желание и готовность помочь следствию.

Дамы стали в сторонке и наблюдали за тем, как дотошный, смахивающий на вычислительную машину, Курятников сличает валяющиеся в гараже запылённые остатки джипа с фотографией, что находилась в договоре купли-продажи джипа Семенова. Обе бесформенные груды — реальная и виртуальная — оказались похожими, словно близнецы, а следовательно — это была одна и та же машина. Серёгин занёс результаты сравнения в протокол. Затем Курятников извлёк из специального пакета кусок обивки и попросил зелёного от некоего ужаса Зайцева отвалить дверцу бывшего джипа. Зайцев послушался, отодрал искорёженную дверцу и пискнул:

— Всё!

— Подойдите, — не сказал, а скомандовал понятым дамам Курятников, и втиснулся в деформированный салон.

Дамы приблизились, навострили любопытные глазки, а Курятников приложил вырезанный «агентом» Батоном кусок и дыре, что красовалась на обивке водительского кресла. Кусок вписался в дыру идеально, а значит — был вырезан именно отсюда.

Зайцев становился всё зеленее: он никак не мог взять в толк, кто, когда и как проник в его охраняемый гараж, выкрал договор купли-продажи этой развалюхи и выстриг из неё кусок обивки кресла?! У Сергея Петровича даже ноги подкосились, и он медленно осел на пол около пустой канистры. Вокруг люминесцентной лампы хаотично крутилась проснувшаяся в тёплом гараже муха.

— Распишитесь, — сказал Курятников дамам и подвёл их к Серёгину, который держал протокол опознания джипа, подложив под него папку.

Дамы задавали глупые вопросы, вроде:

— А он что, наркоту прячет?

Или:

— Убил кого?

Курятников обтекаемо ответил:

— Нет, мы просто расследуем ДТП, а он — потерпевший, — и выпроводил обеих дам из гаража, после того, как они намалевали под протоколом свои кудрявые «сигнатуры».

Зайцев уже был готов к аресту. Но, не имея на руках соответствующего ордера, Серёгин и Курятников ограничились лишь тем, что взяли с Зайцева подписку о невыезде и отпустили его домой. Замёрзший в рубашечке Сергей Петрович накарябал подписку скачущими и дрожащими буковками, подписался некоей призрачной завитушкой и потащил свои ноги домой, не зная, как ему теперь спастись.

После этого Курятников вызвал машину и отправился к себе в Генпрокуратуру — теперь он будет заниматься делом Зайцева и решать, арестовывать его, или нет. А Пётр Иванович решил ещё заскочить к себе в РОВД.

Сидоров, Бежих и Брузиков медленно тянулись по пещере, что казалась им бесконечной и жуткой в своей бесконечности. Бежих ныл, что он хочет есть, канючил, что он хочет пить, а Брузиков постоянно задавал ему один и тот же вопрос:

— Так ты мне правду скажи, Васюха, тебя не обратили?

— Да нет же! — отбивался Бежих. — Он меня бросил и не укусил! Сколько раз тебе повторять, что я человек?!

У Сидорова у самого уже кишки подвело под самый пищевод, а во рту пересохло, как в Сахаре, но он держался молодцом, как настоящий мент и старался не обращать внимания на дурацкую перепалку этих двух «вампироловов». Батарейка в фонарике уже начала садиться, луч становился всё слабее и бледнее. Сидоров боялся, как бы фонарик не потух совсем — иначе они застрянут и сгинут тут, в кромешной темноте.

Брузиков временами хотел наброситься на Бежиха, но не мог, потому что между ними стоял Сидоров и распихивал «братьев по поиску» в разные стороны, едва они хотели сблизиться. Фонарик почти совсем уже потух, трое «спелеологов»-неудачников пробирались почти на ощупь. И чем темнее становилось — тем крепчал их страх перед могильным холодом пещеры и тем невидимым и страшным, кто в нём обитает. Снова появилось ощущение «глаз на спине», и оно преследовало не только Сидорова, но и Брузикова с Бежихом тоже. Оба начинали жаловаться на то, что им страшно, и пищать, что сейчас вылезет вампир. Сидоров тоже видел Горящие Глаза — скорее, в собственном воображении, чем по настоящему — и спина его была сплошь заселена ледяными «могильными» мурашками. Но сержант не подавал виду. Что ему страшно: он, всё-таки, милиционер, а не какой-нибудь глупый и суеверный уфолог!

Тут откуда-то спереди потянуло свежим ветром улицы, и Сидоров возликовал: нашёлся выход.

— За мной! — бодро скомандовал сержант Брузикову и подтолкнул вперёд Бежиха. — шевелитесь, кажется, мы спасены!

Все трое прибавили шагу, и вскоре впереди забрезжил вожделенный «свет в конце туннеля» и долгожданный выход. Они добежали до выхода вприпрыжку, но и все разом остановились, как вкопанные. Сидоров налетел на Бежиха, а на Сидорова наскочил Брузиков и едва не повалил всех на земляной пол. Выход оказался закупорен толстой и тяжеленной металлической решёткой. Отпихнув Бежиха, Сидоров приблизился к этой решётке, поднялся на цыпочки и просунул нос в неширокую квадратную ячейку. Сержант понял, куда они пришли — на проспект Ильича — к мосту через Кальмиус — и находятся в водоотводной канаве. Сидоров изумился тому, какую чудовищную длину и разветвлённость имеет эта ужасная пещера — прямо, как какой-то каньон, что ли? Уж не соединяется ли она с шахтой имени Кона, в штольне которой обитал исчезнувший из психушки Шубин?

Над головой с рычанием проносились автомобили, обдавая Сидорова удушливыми выхлопами. Сержант решил сдвинуть решётку и выбраться из плена подземелья на поверхность.

— А ну, навались! — приказал он топчущимся сзади Брузикову и Бежиху.

— Я оголодал! — отказался Бежих. — Если я тут вам буду таскать железо, со мной случится голодный обморок! Я вам не Геракл!

— Давай! — подпихнул его Сидоров. — А то останешься тут насовсем, твои кости найдут археологи далёкого будущего, и классифицируют тебя, как разновидность крота!

— Му! — проявил недовольство Бежих, но всё же, подполз и взялся руками за решётку, не желая, чтобы эти самые археологи в своём далёком будущем записали его в кроты.

Брузиков потянулся вслед за Бежихом. Последним за решётку взялся Сидоров, и отдал генеральский приказ:

— Раз, два, взяли!

Все трое «подземных пленников» поднатужились, попытавшись спихнуть решётку в сторону и освободить себе путь. Но решётка оказалась неожиданно тяжела, отодвигаться и не думала, а только глухо стучала: «Стук-стук! Стук-стук!». Проходившие через мост девушки, обернулись и удивлённо уставились на «живую» решётку.

— Раз, два, взяли! — не сдавался Сидоров, напрягая все свои мышцы в попытке сдвинуть проклятую решётку.

«Стук-стук!» — повторила упрямая решётка, но не сдвинулась ни на йоту. Сидоров чувствовал, как с него градом сыплется пот. «Стук-стук!» — решётка и в третий отказалась выпускать людей из ловушки на свободу. А заинтересованные девушки остановились, с опаской глядя на шевелящуюся и стучащую решётку, а одна сказала:

— Слушай, Машка, там кто-то есть…

— Пошли, лучше, — поторопила вторая с явным испугом в голосе и толкнула подругу, призывая двигаться дальше.

— Да она тонну весит! — скрипуче крикнул Бежих, не желая больше толкать решётку. — Мы её и до конца жизни не сдвинем! Всё, прощай жестокий мир! — взвизгнул этот малодушный тип и повалился на бок, собираясь умирать.

— Васюха! — подпихнул его ногой Брузиков. — Подрывайся и айда толкать, если ты не хочешь застрять тут навечно!

— У меня не приёмный день — я умер! — огрызнулся Бежих и остался лежать.

Сидоров отцепил пальцы от холодного и грязного металла решётки и принялся думать, как бы им выбраться отсюда другим способом. Сдвинуть такую тяжесть, кажется, действительно, не удастся. Брузиков уже «умер» вместе с Бежихом: они оба валялись на боку в полном депрессивном отчаянии, и не шевелились. Солнце уже отправилось «на боковую», и Донецк зажигал вечерние огни.

Внезапно на голову сержанта упало озарение. У него же мобильник есть! Сидоров выхватил его из кармана, словно спасительную соломинку и позвонил Петру Ивановичу.

Серегин уже подъезжал к райотделу, когда его мобильный телефон потребовал срочного внимания к своей персоне, издав пронзительную трель.

— Алё? — взял трубку Пётр Иванович, в нарушение правил, не переставая вести машину.

Выслушав объяснения Сидорова, что принеслись с другого конца виртуального «провода», Серёгин едва не врезал служебную «Самару» в стенку ближайшего дома. Чудом увильнув от столкновения и съехав на обочину, Пётр Иванович в изумлении воскликнул:

— Я же тебя в кабинете оставил дежурить! Что ты делаешь в этой яме-то??!

Сидоров рассказал, как к нему ворвался Брузиков, и что случилось потом, а Серёгин только вздохнул в ответ:

— Сейчас, приеду, — и «положил трубку», чтобы сделать другой звонок и вызвать подъёмный кран.

Через полчаса решётка была сдвинута краном, и трое «диггеров» оказались на свободе. Сидоров помог выкарабкаться Брузикову, а потом — они втроём с Серёгиным выволокли на свет божий и Бежиха.

Глава 133. «Подземный Дракула» снимает маску

Спасённый от мистического подземного «вампира» Бежих изъявил непреклонное желание поехать в милицию и составить фоторобот того, кто его схватил.

— Только я вас предупреждаю: это был вампир, — загадочно шептал он всю дорогу до Калининского РОВД. — И глазищи у него горели, и когти были стальные. Вы не поймаете вампира без осинового кола. Ещё его можно на огне спалить, а ещё — он спирт не выносит, разлезается, и солнца боится. Он от солнца в этой яме и прячется. Знаете, какая легенда ходила? А такая, что жил тут, в Донецке, один помещик — злобный — батраков своих пожирал, как людоед. А потом — как коммунисты его раскулачили — в лес убежал, и там полесун его в упыря и обратил. И с тех пор он в подземелье живёт и пожирает тех, кто туда проваливается. А когда Донецк был оккупирован — он питался фашистами. Вот и меня чуть не утащил… — Бежих был достаточно косноязычен.

Серёгин и Сидоров старались не обращать внимания на бредни Бежиха — где он в ДОНЕЦКЕ-то лес видел?? Лес есть только возле Докучаевска, а так кругом одни степи… Да и с историей у него нелады — крепостное право отменили в 1865 году, а тогда ещё никаких коммунистов и в помине не было — разве что марксисты одни.

Пётр Иванович позвонил художнику Карандашу и попросил его немного задержаться «на посту», пока они с Сидоровым не привезут к нему Бежиха. Карандаш, как всегда, фыркнул, что ему некогда, но Серёгин знал, что кто-кто, а Карандаш всегда готов хоть до ночи работать, лишь бы оказаться полезным. Ну да, за это ему и платят премию!

Бежих, едва оказался за столом Карандаша — сразу же начал с огромным обилием подробностей описывать, как выглядел тот неизвестный, кто пытался похитить его в «подземелье Тени». У бедного Карандаша аж голова пошла кругом от стольких «гигабайт» информации. Не в силах обработать такое обилие данных, Карандаш «завис» и замахал рукой, выдав «звуковое сообщение»:

— Прошу вас, помедленнее.

Тогда Бежих сбавил обороты и, не спеша, обстоятельно, начал описание своего «похитителя» с носа:

— Нос у него был — уткой! Я ещё ни разу не видел такого вампира, у которого нос был — уткой! У них, обычно, арийские, или ассирийские идеальные носы, а тут — уткой! Нет, вы представляете?!

Карандаш старался отбрасывать «спам» про вампиров, чтобы не забивать себе «оперативную память». Он молча вызвал на компьютере специальную программу и начал подбирать из библиотеки похожий нос.

— О, вот такой! — подскочил Бежих, когда Карандаш явил на монитор неказистый, толстенький и курносый носик. — Ну, что я вам говорил? Разве у вампиров такие бывают?!

Карандаш возился с Бежихом около получаса, а потом Серёгин смог увидеть результат. Полученный фоторобот выглядел так: типичная причёска Дракулы — с бакенбардами и лобными залысинами; острые раскосые глазки, замалёванные красным фломастером; изо рта вылазят длиннющие и острые клыки; но вместе с этим — кругленький простоватый овал лица, и этот нос «уткой».

— Хих! Вот это засандалил! — хохотнул, жуя бутерброд, за спиной Серёгина проголодавшийся в подземелье Сидоров.

— Точно, что засандалил… — вздохнул Серёгин, и сказал Карандашу: — Попытайся приблизить эту личность к человеку. Авось, что и выгорит?

Карандаш принялся лишать фоторобот загадочного «диггера» признаков вампира, а Серёгин решил «потрясти» Бежиха.

— Скажите, пожалуйста, — серьёзно произнёс он, глядя на «вампиролова» в упор. — А каким образом вам удалось разглядеть лицо похитителя, когда в пещере было темно?

Бежих раздумывал над ответом не больше минуты.

— У него фонарик был! — выпалил он. — Он светил в меня, и на себя тоже, вот я его и увидел!

— Вампиры с фонариками не ходят, — заметил Сидоров, доев первый бутерброд и доставая второй.

— Это раз, — продолжил за Сидорова Пётр Иванович. — И вампиров не бывает — это два. В пещере поселился кто-то материальный — то есть, человек. И я думаю, что он схватил Бежиха только потому, что перепутал его с кем-то. Возможно, с тобой, Саня, — сказал Серёгин Сидорову, — а может, и со мной.

— Оп-паа, — выдохнул Сидоров, не донеся бутерброд до рта. — А что же…

— Не откликайся на зов! — посоветовал из своего угла «уфолог» Бежих.

— Ага, — кивнул с ехидцей Сидоров. — Так и поступлю! И чесноком намажу шею…

— Готово! — подал голос Карандаш. — Объект очеловечен по максимуму.

Серёгин взял только что распечатанный на листе фоторобот — ещё тёплый после принтера — и вгляделся в изображённое на нём лицо. Результат оказался ошеломляющим, словно взрыв, или известие о том, что ваш лотерейный билет сорвал джек-пот. С листа на Серёгина чуть глуповато глазела «Кашалотова креветка»!

— Да это же он в «Дубке» в Тень стрелял! — подпрыгнул Сидоров, едва не определив свой бутерброд на пол маслом вниз. — Это же Кашалотов киллер!

— Он, — кивнул Серёгин. — Придётся нам побеседовать с Кашалотом.

Бежих был отпущен домой, а Кашалот — приведен из изолятора и усажен на дырявый стул напротив Петра Ивановича. Услышав о своей «креветке», Кашалот поставил на Серёгина выкругленные глазки и разразился следующей тирадой:

— Откуда я знаю, с кем он ползает?! Я вообще, невкурсняк, откуда вылез этот крот! Знаю только, что его Русланом звать, и больше ничего! Я в осадке! Кроты, кроты! — взвизжал, наконец, Кашалот, задёргавшись на стуле в некоей невменяемой истерике.

«Кашалот сошёл с ума, — решил про себя Сидоров, наблюдая за поведением преступника. — Попортили бедного в проклятом подземелье!» Да, плохо, что Маргарита Садальская уволилась! Так бы попробовала «раскрутить» этого Кашалота! Хотя, не исключено, что и он будет блеять, мычать, или подражать тарпану — скорее всего, выборочному гипнозу подвергся каждый, кто каким-то образом общался с Тенью!

— Вы кроты! — не унимался Кашалот и подскакивал на стуле, заставляя беднягу всё больше расшатываться и трещать. Кажется, они там все заразились от Сумчатого «кротовой болезнью»! — Тень украл мой бизнес! А вы что — меня загребли и успокоились?! Да я — жертва, а не преступник!!

— Ой, Саня, избавь меня от него! — фыркнул Серёгин, морщась при виде этого распустившегося, полусумасшедшего толстяка, который тут доламывает и без того не очень то и целый стул своим катастрофически лишним весом.

Сидоров спихнул дёргающегося в истерике Кашалота со стула и потолкал в коридор — к изолятору.

«Спасибо!» — благодарно скрипнул спасенный стул, а Серёгин подшил в изрядно раздобревшую папку «Дело № 37» фоторобот «пещерного Дракулы» и подписал его: «Руслан?».

Глава 134. мышеловка захлопнулась

Зайцев уже третий день сидел дома. От работы его отстранили, Таинственный Голос новых указаний не давал — вот и не знал Зайцев, что ему делать: дожидаться решения полковника Курятникова, или же по быстрому делать ноги? Зайцев сидел, приклеившись к дивану, сонно жевал пиццу и таращился на телерекламу пустыми глазами, видя только макрокосм. Сергей Петрович Зайцев ещё не был осведомлён о том, что рука начальника Генпрокуратуры Донецкой области поставила жирную и размашистую подпись под ордером на его арест.

Все эти три дня Курятников напряжённо работал. Он изучил предоставленные Серёгиным документы, опросил бывшую секретаршу Чеснока и Сумчатого Ершову, нашёл свидетелей по делу об убийстве Лукашевича — Зубра, а так же — вызвал из мест заключения тех, кого Зайцев незаслуженно туда упрятал. Дружок парковщика из «Дубка», которого «гений от следствия» «случайно» перепутал с Интермеццо и навесил на него Зубра, выглядел, словно подбитый камнем воробышек. Конечно — ему, студенту-первокурснику вместо пяти лет учёбы «отвалилось» десять лет тюрьмы! С жалким выражением на измождённом несправедливым заключением лице он тихо подтвердил, что да, он заметил человека, который вышел из зала ресторана последним и спрятался в красные «Жигули». Он, как смог описал его, и получившийся фоторобот оказался донельзя похожим на физиономию Николая Светленко! Так же Курятников беседовал и самим Светленко, приезжал к нему в изолятор. Коля до сих пор нестерпимо хотел выдать милиции своего «заклятого друга» Генриха Артеррана. А когда к нему в камеру впустили следователя из Генпрокуратуры — человека серьёзного, чуть лысеющего и длинноногого — так просто вспорхнул ему на встречу и заявил, что готов во всём признаться. Коля подробно и с расстановкой рассказал, что он, действительно застрелил Лукашевича — Зубра, пересиливая нестерпимое желание закричать козой. Но, едва Коля раскрыл рот, чтобы разболтать, кто являлся заказчиком, как кто-то, кто сидел внутри него — противный такой, наверное, дьявол — заглушил его волю и навязал свою. Николай говорил так:

— Да, я́ застрелил Зубра, а не тот, кого вы вместо меня засадили. А заказал это всё… — и тут вмешался «дьявол»: вместо ключевых слов «Генрих Артерран» у Коли вырвалось безликое и не человечье: — Ме-е-е-е!!

— Что?? — изумился Курятников, вытаращив на Колю непонимающие глаза и отложив немецкую ручку фирмы «Staedtler». — Вы что, издеваетесь??

— Да нет же! — оправдывался Коля, краснея от смущения — надо же выдать такое следователю из Генпрокуратуры! — Я хотел… Я должен сказать! Я в рабстве… Ме-е-е-е!!! — коварный «дьявол» снова не дал Коле выразить свои мысли и заставил спуститься по эволюционной лестнице на несколько ступеней вниз.

— Что?? — окончательно опешил Курятников, машинально смяв в кулаке бланк протокола. — В рабстве? У кого? Давайте же, продолжайте!

Курятников настаивал на том, чтобы Коля говорил, и говорил правду, но Коля уже не мог говорить. «Дьявол» окончательно поработил его ослабевшую личность и превратил в некое парнокопытное. Интермеццо свалился на пол со стула, на котором сидел, встал на четвереньки, опустил голову, будто бы собрался бодаться и, раскрывая рот, заверещал:

— Ме-е-е-е! Бе-е-е-е! Му-у-у-у! — даже не понятно стало, в какого именно зверя он превратился.

Курятников вскочил со своего стула, отбежал подальше — к двери камеры — и заскрёбся в неё, требуя, чтобы его выпустили из «загона» в коридор. А Интермеццо взвился на дыбы и «поскакал» на четвереньках прямо к нему, желая не то забодать, не то затоптать. Курятникову даже пришлось отпихнуть его от себя. Оказавшись в безопасном коридоре, полковник Курятников захлопнул железную дверь камеры, отгородившись от скачущего «в атаку» Светленко, и напустился на стоящего тут же, в коридоре, Серёгина:

— Что тут у вас происходит? Этот Светленко что, сумасшедший?!

— Выборочный гипноз, — уныло вздохнул Пётр Иванович, прислушиваясь к несущимся из камеры звериным воплям «Бе» и «Ме». — Тут почти все им «заражены». С ними уже два гипнотизёра занимались — и ничего, оба уволились. Светленко работал на «авторитета» по кличке Тень — вот этот Тень и «осчастливил» его такой вот, напастью…

— Вы говорите — Тень? — переспросил Курятников, забыв про «бешенство» Светленко и схватив свой подбородок.

— Тень, — кивнул Пётр Иванович. — Вы его знаете?

— Нет, — отказался Курятников. — Никогда не слышал про такого авторитета… А насчёт гипноза вы разберитесь, — распорядился он, глядя на Серёгина в упор. — Если нужно будет — я сам пошлю запрос в Киев — от имени Генпрокуратуры.

Ещё Курятников побеседовал с водителем грузовика, который, якобы, подбил джип Семенова.

— Я не сталкивал его с дороги, — говорил «пленённый» в колонии строгого режима дальнобойщик. — Он вывернулся прямо у меня из-под колёс и поехал дальше по шоссе. И я — тоже поехал дальше. Я вам говорю чистую правду, но мне, почему-то никто не поверил — и даже в суде засудили…

— Вы не заметили, сколько людей было в машине? — осведомился Курятников у немолодого начинающего седеть водителя.

Дальнобойщик задумался.

— Кажется, один… — протянул он. — А хотя нет, двое! — выкрикнул вдруг заключённый шофёр и даже привстал со стула. — Я, конечно, в кабине у себя был и рулил… Но видел, что там сначала двое их сидело, а потом… один, вроде, под сиденье повалился.

— Что?? — удивился Курятников и подвинул свой диктофон поближе к несправедливо «усевшемуся» дальнобойщику.

— Да, как сейчас помню, — продолжил тот, похлопав глазками. — Водитель повалился под сиденье, а пассажир подвинулся на его место. И вот, пока они возились — этот ихний джип едва под тягач ко мне не занесло. Ихних лиц я, естественно, не видел — слишком уж шибко они пронеслись. Вжик! — и выскочили. Я всё это первому следователю рассказал — Зайцеву. А он мне не поверил и сказал, что я пытаюсь, как он мне выдал, «увильнуть от ответственности за совершённое преступление». И как я ни распинался, что ни в чём не виноват — ему хоть кол на голове теши — передал дело в суд…

Потом ещё Курятникову пришлось повозиться со всеми малолетними скинхедами, которые, якобы, «охотились» на негра и по ошибке сожгли квартиру Ершовой. Всего их было семеро. «Великолепная семёрка» — так окрестил про себя Курятников этих не весьма благополучных оболтусов. Самый старший из них имел от роду семнадцать лет, а младшему стукнуло лишь четырнадцать. А Зайцев убедил суд «заточить» всех мальчишек в колонию и «впаять» каждому по три года строгого режима.

Желая обстоятельно во всём разобраться, Курятников опрашивал их по одному. Сленг заменил этим трудным подросткам русский язык, а на руках и головах у каждого синели татуировки со свирепой фашистской символикой.

Курятников с трудом понимал их «марсианский», засорённый паразитами лепет. Но, всё же, выслушав седьмого сопливого «гитлеровца», который распустил нюни прямо перед ним, полковник Курятников чётко уяснил себе, что сжигать негра никто не собирался, а собирались только «попугать», подкидывая ему в почтовый ящик злобные записочки. Содержание «депеш» было примерно следующим:

«Хайль Гитлер, черномазый! Если ты вывалишь на улицу — мы тебя забуцаем, укокошим по чайнику и размозжим утюгом, а потом — уроем в мусорке, в шелухе от картошки, в гнилой капусте и в червях. Нация не умрёт! Хайль Гитлер!

Желаем удачи, Четвёртый рейх».

Ну, чем не милая детская шалость?

Кроме того, Курятников тщательно изучил биографию Сергея Петровича. Он связался с Краснянским РОВД и с Киево-Могилянской академией. В академии сообщили, что такого выпускника у них нет, а вот в Краснянском РОВД подтвердили, что да, у них работал Сергей Петрович Зайцев, но он уволился по собственному желанию — и «исчез с горизонта».

А Зайцев тем временем просто «общался» с телевизором и думал: «Авось, пронесёт?». Но, нет, не пронесёт — по его душу уже мчался в машине следователь Курятников.

Когда раздался требовательный звонок во входную дверь — Зайцев почти что механически отлип от дивана, водворился на ноги и потопал в прихожую.

— Кто там? — спросил он, не ожидая ничего худого для себя.

Но, узнав, что за гости к нему пожаловали, Зайцев по какому-то непонятному и неумному наитию пискнул через дверь:

— Нет! — и побежал прятаться почему-то в ванную.

Звонок ещё несколько раз зашёлся в заливистой трели, а потом — послышался страшноватый скрежет. Это, не дождавшись того, что Зайцев откроет сам, помощники Курятникова начали устранять дверь при помощи домкрата.

Когда дверь уступила пред мощностью инструмента, в прихожую ворвалось аж шесть человек, затоптав вычищенный пылесосом ковёр. Курятников зашёл последним — не спеша, словно Юлий Цезарь, въезжающий в Грецию. Зайцева нигде не было видно.

— Рассредоточиться! — скомандовал Курятников, и его подчиненные рассеялись по новой трёхкомнатной квартире, разыскивая её незадачливого владельца.

Зайцева обнаружили не сразу — он запрятался в ванной комнате под ванную, забился там, среди моющих средств и стиральных порошков, нахлобучив на голову розовый пластмассовый таз. Зайцев дрожал крупной дрожью, от чего таз стукался о металлическое дно ванны.

Пройдя в ванную комнату и обнаружив Зайцева в таком несолидном положении, Курятников прикрикнул на него:

— Зайцев, вылазьте!

Зайцев не внял, а продолжал скрываться от самого себя в своём тазу.

— Зайцев! — повторил Курятников, не желая вытаскивать своего, хоть и бывшего, но всё-таки, коллегу под ручки, словно бандита.

Однако обезумивший от страха Зайцев всё ещё считал, что таз его спасёт, и никак не хотел с ним расставаться.

— Эх, — вздохнул Курятников, не в силах разглядеть за розовой пластмассой таза лицо Зайцева. — Придётся выволакивать за черти: на человеческую речь не реагирует.

Тот час же два милиционера освободили трясущегося Сергея Петровича от таза, в который он достаточно прочно вцепился, и вытащили из-под ванны на свет божий. Зайцев брыкался, как какой-то козлик, и опрокинул ногой одну из бутылок с бытовой химией. Густой полупрозрачный «Доместос» образовал на кафельном полу обширную склизкую лужу. Когда Курятников увидел Зайцева — то даже немного испугался. Лицо Сергея Петровича было таким бледным и перекошенным, словно он только что увидел привидение. Зайцев невменяемо таращился мимо Курятникова куда-то в космос и лопотал по-заячьи.

— Выводите, — снова вздохнул Курятников и невесело поплёлся прочь из квартиры.

На Зайцева даже наручники не надевали — настолько он был вял и заторможен своим удушливым страхом. Его провели через двор — по бурым лужам — и усадили на заднее сиденье служебного автомобиля — на то место, которое отгорожено клеткой.

Глава 135. Из мышеловки извлекают мышь

Оказавшись в кабинете Курятникова, Зайцев не проявил никаких эмоций кроме некоего затравленного мышиного писка. Он всё ещё оставался бледным, словно был отлит из гипса и трясся так, будто бы побывал в ледяной воде. Курятников не испытывал к этому субъекту ничего кроме сочувствия, и даже накапал своему подследственному сорок капель корвалола. Зайцев машинально взял предложенную чашку с надписью «BOSS» и механическим движением робота опрокинул в рот невкусный корвалол. Прошло не меньше получаса, прежде чем Зайцев покинул состояние ступора и из статуи превратился в человека.

— Я не хотел сажать невиновных… — прошептал Зайцев, кося глазом на раскидистую пальму Мерцалова в углу кабинета. — Мне приказывал… — Сергей Петрович хотел сказать «Таинственный Голос», но почему-то не смог выговорить этих слов. Из раскрытого рта вылетел голос животного.

— Бе-е-е-е! — сказал Зайцев, по неизвестному наитию не в состоянии рассказать ничего из того, что хотел.

— Чёрт! — подпрыгнул Курятников, не опасаясь даже, что его «Чёрт» оставит отпечаток в диктофонной записи допроса. — Да что с вами такое?!

— Бе-е-е-е! — повторил Зайцев, кажется, перепугавшись теперь уже самого себя.

Он вместе со стулом отъезжал подальше от сидящего напротив него Курятникова, стыдясь своего дикого поведения и. не замолкая, изрекал:

— Ме-е-е-е! Бе-е-е-е! Ме-е-е-е! Бе-е-е-е!

Помня об одичавшем Николае Светленко, Курятников, не мешкая ни секунды, позвонил Серёгину.

— Вот, послушайте, как он блеет! — сказал Курятников Петру Ивановичу и поднёс трубку к беспрестанно мекающему Зайцеву.

— Ясно! — ответил на том конце Пётр Иванович, услышав «тирады» Зайцева. — Еду!

Серёгин снова оставил Сидорова за старшего, а сам — со скоростью молнии прискакал в Генпрокуратуру — поглядеть на очередное «камлание» — теперь уже Зайцева.

Зайцев всё никак не мог взять себя в руки и закрыть рот.

— Ме-е-е-е! Бе-е-е-е! Ме-е-е-е! Бе-е-е-е! — эти нечленораздельные звуки сыпались из него, словно из рога изобилия, и их поток никак не хотел иссякнуть.

Серёгин и Курятников в четыре глаза наблюдали, как он дёргается на мягком офисном стуле, ездит на нём из стороны в сторону и блеет, блеет, блеет.

— Зайцев! — резко обратился к Сергею Петровичу Серёгин.

Этот оклик, кажется, возымел на «бесноватого» Зайцева кое-какое действие — он заглох, прекратил хаотичное движение и воззрился в одну точку где-то за гранью реальности.

— Умолк, — констатировал Курятников.

— Я уже дал третий запрос в Киев, — сказал Серёгин. — Они обещали выделить нового гипнотизёра. У него такой же выборочный гипноз, как и у Светленко, и у всех, кто общался с этим Тенью. При определённых обстоятельствах, когда нужно рассказать о нём — начинает действовать установка, и они дичают.

Между тем, Зайцев помолчал немного, а потом — снова обрёл собственную волю вместо чужой, опять сжал её в кулак и выдавил срывающимся голосом:

— Я… не могу…

Серёгин хотел «раскрутить» Зайцева как можно быстрее. И поэтому — пошёл на крайние меры. Он вспомнил, каким образом повредили гипнотические установки Грибку — Кораблинскому: его побили неформалы в обезьяннике у Мирного. Пётр Иванович, конечно же, жалел Зайцева, и у него самого не поднималась рука залепить ему зуботычину. Рассказав Курятникову о свих соображениях, Серёгин предложил перевести Зайцева в Калининский РОВД и подсадить там к какому-нибудь маргиналу — пускай немного поработает на благо Родины и, как сможет, разрушит «Тёмные чары» парочкой оплеух.

— Ну что ж, давайте попробуем… — согласился загнанный в тупик Курятников. — Если этот способ помог один раз — то почему бы ему ни сработать снова?

В Генпрокуратуре не было подходящих условий для «расколдовывания» Зайцева, потому что там не было такого «обезьянника», где сидели бы хулиганы, или неформалы.

— Придётся его к нам, в РОВД тащить, — заключил Серёгин. — У нас там, в изоляторе много таких сидит.

— Ну что ж, — не возражал Курятников. — Вижу, у вас уже есть опыт «лечения» этой «звериной порчи». Если это поможет, то — тащите.

«Заколдованный» Зайцев был снят со стула и снова посажен в автомобиль. Сергей Петрович совсем не сопротивлялся и молчал, как бессловесная рыба. Он ни слова не произнёс даже тогда, когда его провели по коридору в изолятор и втолкнули в одну из камер.

Оказавшись в тесном и прохладном помещении, Зайцев огляделся. Серые стенки, узенькое, забитое толстенной решёткой окошечко, деревянные нары. На нижних нарах режутся в карты два дубоватых «братка» богатырских габаритов, а на верхних — отдыхает некий субъект.

— А… а-ээ, здравствуйте… — выдавил Зайцев окаменевшим языком. — Ээээ.

Субъекты с нижних нар мгновенно оторвались от карт и установили на вновь прибывшего свои пустые и злобные глазки динозавров.

— Гы-гы, — по дурацки гоготнул один, что сидел справа. — У, чайничек!

— Мясцо! — булькнул второй.

Оба поднялись, заставив нары жалобно скрипнуть, расправили свои могучие плечи, сбрасывая гиподинамию. Не спеша, направились они к съёжившемуся к комочек Зайцеву, сжимая железобетонные кулаки.

Насмерть перепуганный таким агрессивным поведением соседей, Зайцев вжался в холодную металлическою дверь и хотел, было, позвать на помощь охранника. Но его язык окаменел до такой степени, что вообще, отказался слушаться, и не смог выговорить ни буковки.

Тип на верхних нарах зашевелился и приподнял свою голову, украшенную блестящей лысиной.

— Кулак, Камень, — обратился он к двум своим соседям. — Не нужно его трамбовать. Помните, что я вам про гуманизм рассказывал? Делайте добро, и вам зачтётся!

Кулак и Камень переглянулись и с виноватым видом убрались назад и забились обратно на нижние нары. Тип с лысиной слез со второго этажа, подрулил к ютящемуся у двери Зайцеву и положил руку ему на плечо.

— Здорово, корешок! — добродушно сказал он. — Меня зовут Батон.

— Зайцев, — представился Зайцев.

— Скажи мне, Заяц, — вздохнул этот самый Батон. — Есть ли на свете справедливость?

А тем временем джип марки «Ниссан — Патруль 4Х» нёсся по Маккеевскому шоссе, рассекая слякоть. Проскочив светофор на красный свет, джип выехал за черту города, промчался мимо запыленной таблички с перечёркнутой надписью «ДОНЕЦК», и поехал теперь по территории Макеевки. За рулём сидела Эммочка, а рядом с ней — на месте пассажира примостился Грегор Филлипс. Филлипс комкал в руках карту, а Эммочка, вертя руль, время от времени бросала на него сердитые взгляды и настойчивейшим образом вымогала:

— Ну, давай, рожай, в какую сторону мне сворачивать?!

— Сейчас! — пыхтел Филлипс, не в силах справиться с похожей на скатерть картой Донецкой области. — Подожди секундочку!

— Ух, болван! — вскипела Эммочка. — Ты же карту вверх ногами держишь! Что ты там поймёшь, оболтус?!

Она протянула руку, чтобы отобрать у Филлипса карту и самой определить, в какую сторону ей следует направить «Ниссан». При этом она выпустила из виду дорогу и ослабила захват руля. Тяжёлый джип вильнул в сторону и едва не спихнул в кювет небольшую машину «Жигули», что катила по встречной полосе.

— Козлы, смотрите, куда прёте! — возмутился водитель «Жигулей», чудом увильнув от страшного удара мощного «кенгурятника» джипа.

— Завали орало! — огрызнулась Эммочка и показала кулак. — Филлипс, дай сюда карту — ты всё равно не умеешь ей пользоваться!

— На дорогу смотри, водила! — оттолкнул её Филлипс. — А то я смотрю, что ты машиной не умеешь пользоваться! И вообще, я не понял, зачем ты этой чувихе-секретарше навязала образ Зайцева?

— Ты просто сундук какой-то! — фыркнула Эммочка, совершив джипом Филлипса достаточно крутой поворот на полном скаку.

— Полегче! — предупредил её Филлипс. — Не забывай, что это — моя машина!

— Не развалится! — отпарировала Эммочка. — А этой секретарше я Зайцева всучила для того, чтобы зациклить Артеррана на Зайцеве и на ментах из их ментуры! Пока он будет со всем этим возиться, мы спокойно себе скатаемся в Верхние Лягуши! Усёк, сундучок?

Вот так, ругаясь и немного дерясь, они ехали прямиком в деревню Верхние Лягуши. Что именно эти двое хотели там разыскать — они и сами пока не уяснили, но считали, что это что-то придётся обоим, как нельзя кстати.

Глава 136. Зайцев допрыгался

Зайцев из следователей прокуратуры мгновенно перескочил в разряд преступников. Он хмуро сидел на твёрдом табурете перед Серёгиным, и угрюмо молчал. Сидоров нетерпеливо ёрзал в вертящемся офисном кресле и ездил на нём туда-сюда.

Зайцев молчал не потому что не хотел говорить, а потому что обдумывал такой ответ, который не вызвал бы у него «озверения». Зайцев давно уже хотел во всём признаться, рассказать про Таинственный Голос, который диктовал ему условия, а после — сдаться в руки правосудия. Первый раз Зайцеву не удалось явить на свет божий правду — Таинственный Голос снова зазвучал у него в голове и заставил, вместо слов, говорить «Бе» да «Ме».

— Так вы не знаете ничего про Синицына? — спросил Пётр Иванович, испытующе посмотрев на бывшего следователя прокуратуры.

— Не знаю, — буркнул тот, повинуясь внезапному порыву утаивать правду, чтобы снова не потерять разум. — И Синицына никакого не знаю.

Сидоров пробурчал что-то себе под нос, но вслух не сказал.

— И в деревне Верхние Лягуши никогда не были?

— Что вы от меня хотите? Какие ещё Лягуши?! — вскричал вдруг Зайцев. — Так сразу и сказали бы, что перепутали меня с кем-то! Меня в ваш дурацкий Донецк из Киева назначили, а вы схватили, как бандита, допрашиваете! Только авторитета лишаете и биографию портите! — Сергей Петрович кричал всё это от безнадёги: вздумай он сказать правду — снова превратится в некую овечку.

— Авторитета вы себя уже давно лишили. И свою биографию испортили сами, — спокойно сказал Серёгин. — Следователем прокуратуры вас уже никто не восстановит. Самый лучший выход для вас — всё рассказать.

— Иначе, мы снова посадим вас к Батону, — не вытерпел Сидоров.

Угроза подействовала. Зайцев замахал руками и замотал головой, не желая более выслушивать лекции Батона на тему гуманизма и жалобы на «людей, не ведающих о человечности». За всё время, которое Зайцев провёл в изоляторе, его и пальцем не тронули, однако, зубы у него ныли. Не от побоев, а от слезливых откровений гориллообразных «адептов» Батона Кулака и Камня, да и самого Батона.

— Я не хочу к Батону, — заныл бывший следователь прокуратуры.

— Тогда, в чём же дело? — улыбнулся Сидоров.

— Хорошо, я всё расскажу, — напуганный Батоном, Зайцев стал сговорчивей. — Да, я родился и всю жизнь прожил в Верхних Лягушах. Работал там участковым. И Киева ни разу в жизни в глаза не видел. У нас, в Лягушах, есть заброшенный особняк. А людям казалось, что в нём… чёрт живёт! — Зайцев сделал такое кислое лицо, что Сидоров прямо почувствовал во рту вкус клюквы.

— Чёрт? — удивился сержант и подъехал на своём кресле ближе к Зайцеву.

— Угу, — понуро кивнул Зайцев. — И все без конца жаловались, что чёрт их пугает и может заесть. А меня начальство всё время грызло за этого чёрта!

— Постойте, — перебил Серёгин. — Это всё очень интересно, но никак не относится к делу. Чёрт какой-то… Причём здесь чёрт?

— Это вы постойте, — обиделся Зайцев. — Чёрт этот, как раз, и относится к вашему делу!

— Ладно, — пожал плечами Пётр Иванович. — Рассказывайте дальше.

— Так вот, — продолжил Зайцев. — Грызло, меня, значит, начальство за чёрта. А я всё время думал, что это — не чёрт, а жулики. Я, наверное, раз двадцать туда ходил, в особняк, но всё было бесполезно: никого никогда я там не находил. Но вот, в один прекрасный день, мне вдруг «посчастливилось»… Э-э-эх! — Зайцев безнадёжно махнул рукой. — Чего говорить! Пришёл ко мне в ОПОП тракторист, самый, скажу я вам, дрянной человек во всех Лягушах: пил, дебоширил, водился с кем попало, топил в озере трактор за трактором… — в общем, вы понимаете.

Пётр Иванович и Сидоров кивнули: как им было не понимать, когда у них на учёте стояла чуть ли не целая рота таких голубчиков.

— Он пришёл ко мне и сказал, что со мной хочет поговорить какой-то человек. «Замечательный», как он выразился. Я сразу понял, что жульё это собралось мне взятку дать. Думал накрыть их всех. Тракторист сказал мне прийти в тот особняк, где этот чёрт дурацкий. Я пошёл. Лучше бы не ходил! Да что теперь говорить! — Зайцев горько покачал головой. — Прихожу, а он сидит, хлыщ такой высокомерный, точное жульё. Начал «воду лить», наобещал мне горы золотые. А я ему: «Пройдёмте в отделение!» Да так и не удалось мне его взять! Поработил он меня в полном смысле слова. В общем, я до сих пор у этого хлыща в услужении. Он сказал мне тогда, что вызовет меня, когда понадоблюсь. Уверял, что никакого криминала, всё законно. А оно — жульё. Хоть под чёрта маскируется, хоть под кого угодно!

— Подождите, Зайцев, — сказал Пётр Иванович. — Вы его всё «хлыщом», да «жульём» обзываете, а вы знаете про него что-нибудь?

— Эх! — вздохнул Зайцев. — Практически, ничего. Как зовут, не знаю, он сказал, чтобы я называл его «шеф». И вообще, я его видел только один раз, в особняке. А потом только по телефону с ним общался, — эти слова Сергей Петрович произносил просто с усилием титана, потому что могучая чужая воля опять начинала одолевать его слабые мозги и потихоньку превращать мелкий рогатый скот.

— Отлично! — обрадовался Пётр Иванович. — Номер телефона?

— Не знаю, — пожал плечами Зайцев. — Я ему не звоню. А когда он мне звонит, написано: «Номер не определён».

— А с кем-нибудь ещё из этой компании вы общались? — спросил Пётр Иванович.

— Нет, — сказал Зайцев. — Только с шефом. Он мне звонит и говорит, какое дело «заминать», а какое — нет.

— Фамилия тракториста?

— Я-а не помню… — сипло выдавил Зайцев, выпучив глазки так, словно находился в тихом ужасе.

— Ну, же, постарайтесь! — подогнал его Серёгин.

Зайцев прекрасно помнил, какая у тракториста фамилия, а так же — знал его имя и отчество. Он уже хотел рассказать обо всём, сжал в кулак свою волю, набрал в лёгкие воздух, раскрыл рот и громко, отчётливо выговорил:

— Ме-е-е-е!!

— Зайцев! — Серёгин уже понял, каким образом можно вырвать Зайцева из лап гипноза.

Зайцев замолк, а Пётр Иванович спросил:

— А зачем же вы выкрали Ершову?

— Что? — Зайцев в изумлении выкруглил глаза. — Я не знаю никакую Ершову…

— Ну, как же? — не согласился с ним Серёгин. — А кто же тогда выходил с ней на связь? Кому она передавала информацию о делах Чеснока и Сумчатого?

Зайцев прекратил ёрзать на стуле, поморгал большими глазами и выдавил сквозь изумление:

— Какой Чеснок?.. Вы что-то перепутали…

Серёгин и Сидоров переглянулись.

— А Ершова указала именно на вас, — Пётр Иванович обнаружил в папке фоторобот, который Карандаш «сотворил» со слов Валерии Ершовой, и подсунул его Зайцеву под нос. — Она называла вас Геннадием и описала вас. С её слов составили фоторобот. Это вы, безо всякого сомнения.

Зайцев вытаращился на своего «виртуального двойника», изучил его, и пришёл к выводу, что да, это лицо, действительно, похоже на его собственное.

— Вы… что-то путаете, — повторил Зайцев. — Я рассказал вам всё, что смог… Но вашу Ершову я не знаю… И я никого не похищал… Они заставили меня быть следователем прокуратуры, а не похитителем людей… И Чеснока никакого я тоже не знаю…

Выслушав лепет Зайцева, Серёгин пришёл к выводу, что, должно быть, его недостаточно побили в обезьяннике, раз отказался от Ершовой. Ну, ничего, скоро из Киева приедет третий гипнотизёр — и тогда Зайцеву придётся вынырнуть из лап таинственного «чёрта» и признаться во всём.

Глава 137. Невероятные чудеса

Киев расщедрился спустя недели две. Третий гипнотизёр приехал в среду, и ему сразу же выдали электронный «ключ» от бдительного роботурникета.

— Виктор Павлович Вавёркин, — представился новый гипнотизёр. В отличие от Лисичкина и Маргариты Садальской, внешность Вавёркина не содержала никаких черт колдуна, или дьявола. Он больше походил на румяный добродушный колобок, нежели на представителя «колдовской» профессии. И, если бы Серёгин просто встретил его на улице — ни за что бы не подумал, что Вавёркин является гипнотизёром.

— Меня прислали вместо Лисичкина, — заявил вдруг пухленький Вавёркин, и Пётр Иванович едва не лишился дара речи.

— Ка-как это — вместо Лисичкина? — едва выдавил он деревянным от изумления языком. — А Маргарита Садальская??

— Кто? — улыбнулся Вавёркин дежурной улыбкой психиатра.

— Маргарита Садальская, — повторил Серёгин, машинально вырывая листы из тетрадки в клеточку, что лежала перед ним на столе.

— Хм, не знаю такой… — хмыкнул Вавёркин, не снимая с лица свою дежурную улыбку. — Так, кто там у вас нуждается в помощи гипнотизёра?

— Пя-пятнадцатая ка-камера, Николай Светленко, — Пётр Иванович титаническим усилием заставил себя говорить, Сидоров переминался с ноги на ногу у двери кабинета и хлопал глазами, не понимая, как это Вавёркин, и вдруг не знает «киевскую колдунью»!

— Отлично! — улыбнулся «колобок» Вавёркин и «подкатился» к Сидорову.

— Проводите? — осведомился он, установив на сержанта свои пронзительные голубые глазки.

— Саня, проводи… — икнул Серёгин.

— Ид-дёмте, — пробормотал Сидоров и вышел в коридор.

Сидоров проводил Вавёркина в камеру к «парнокопытному» Светленко, а «поднятый на уши» Серёгин послал в Киев срочный факс, в котором спрашивал о Маргарите Садальской.

«Такого сотрудника у нас никогда не было», — вот что пришло через несколько минут из Киева в ответ на срочный факс. Прочитав этот ответ, Пётр Иванович аж подпрыгнул.

— Чё-ёрт! — чертыхнулся Серёгин и ещё раз прочитал пришедший из Киева факс.

«Такого сотрудника у нас никогда не было», — да, да, Киев написал именно так! Пётр Иванович не ошибся — в Киеве не знали ничего о Маргарите Садальской!

Кто же тогда попал к ним в отделение вместо гипнотизёра?! Уж не Маргарита ли Садальская влезла в сейф? А вдруг она — сообщница Тени? Уж не она ли наводит «звериную порчу»?!

Где-то в архиве должно храниться её личное дело — если оно у неё ещё было…

Серёгин, перескакивая через две ступеньки, примчался в архив. На его коричневой деревянной двери висела аккуратная табличка «Соблюдайте тишину» — как в библиотеке. Пётр Иванович с бега перешёл на шаг и подкрался к молчаливому архиву, почти что, на цыпочках.

Архивариус Зинаида Ермолаевна обедала: пила чай с ватрушками. Пётр Иванович подобрался к ней едва ли не на цыпочках, чтобы не нарушать тишину: Зинаида Ермолаевна очень не любила, когда у неё в архиве шумели. Когда она заметила Серёгина — то сразу же отложила свою ватрушку на тарелку и отставила в сторонку чашку.

Зинаида Ермолаевна порылась на полках, в картотеке, в ящике стола…

— Ничего не понимаю… — пробормотала она, подняв голову из-за стопки пыльных папок, что покоились тут, на полке, наверное, со времён царя Гороха.

— А? — не понял Серёгин, едва удерживаясь, чтобы не чихнуть от архивной пыли.

— Я не могу понять, куда я его засунула… — изрекла Зинаида Ермолаевна и снова нырнула куда-то в пыльное море «древних» дел.

— В смысле?! — перепугался Пётр Иванович и спрятал за спину руки — чтобы Зинаида Ермолаевна не заметила, как он, нервничая, крутит пальцами.

— Нету! — поставила точку Зинаида Ермолаевна, снова показавшись над «волнами» «уснувших» папок. — Я не понимаю, что могло произойти… Личные дела сотрудников хранятся пять лет… А тут — нету…

— Скажите, пожалуйста, — заволновался Серёгин, проглотив в желудок испуг, скомкавшийся в горле. — Его никто не брал на руки?

— Ой, я и не знаю теперь… — Зинаида Ермолаевна надвинула на пуговичный вздёрнутый носик тяжеленные толстые очки и полезла в журнал регистрации. — Записи нет. Смотрите, — она уже с явным испугом и дрожью в руках повернула журнал регистрации к Серёгину и показала пальцем на последние записи.

Да, действительно, личное дело Маргариты Садальской никто не брал — да и кому оно могло понадобиться?! Записи нет… Но и о пропавшем деле Светленко тоже нигде не было никакой записи, а кто-то стибрил его прямо из-под носа Карпеца. А самого Карпеца — «заколдовал» до такой степени, что он едва не сбомжевался, бедняга… А что если с делом Садальской приключилась та же история?!

— А вы поищите ещё, пожалуйста, — чуть ли не взмолился Пётр Иванович, всеми фибрами души отвергая возможность похищения дела Садальской.

— Ладно, поищу, — пожала плечами Зинаида Ермолаевна.

Избавившись от очков, она снова спряталась в «пучину» «спящих» дел. Но нужного Зинаида Ермолаевна таки не нашла.

— Пропало! — всполошилась она, — окончательно вынырнув из-за своих полок. — Это надо акт составлять — о пропаже!

«Надо бы напустить на Зинаиду Ермолаевну нашего Вавёркина. Заодно и проверим, какой он гипнотизёр», — решил про себя Серёгин.

А Вавёркин тем временем познакомился со Светленко — Интермеццо. В сопровождении Сидорова и Муравьева он зашёл к нему в камеру и увидел «короля воров» лежащим на нарах лицом вниз. Его сосед по камере хлебал их пластиковой миски суп «Мивина» и то и дело бросал на Николая полные сочувствия короткие взгляды.

— Депрессия, — лаконично сообщил сосед Светленко Вавёркину, ткнув в сторону Николая большим пальцем. — У него сегодня не приёмный день — ушёл в «собственный пупок».

— Саня, отсади-ка Крекера, — проворчал Муравьёв, расписывая ручку на краешке протокола. — А то сейчас начнёт тут анекдоты свои травить!

— Я с детства мечтал увидеть, как гипнотизируют! — пискнул из своего угла Крекер, вытирая губы своей шапкой с логотипом группы «Оникс».

— Пойдём! — прикрикнул на Крекера Сидоров, скрутив ему руки за спиной.

— Ай, больно! — обиделся Крекер и обмяк в руках сержанта, превратившись в некий студень.

— Не развалишься! — отпарировал Сидоров, выталкивая бандита в коридор. — Давай, выпетривайся уже, мечтатель!

Крекер был выведен, и дверь камеры закрылась.

— Переверните его, — сказал Вавёркин Муравьеву, кивнув на не подающего признаков жизни Колю.

— Давай, поворачивайся! — Муравьёв пихнул Светленко в бок.

Коля сел на нарах, вытаращил на своих «гостей» покрасневшие глаза и произнёс хриплым голосом:

— Опять гипнотизируете? У вас всё равно ничего не выйдет — вы же знаете, что я окозлеваю, когда вы колдуете. Я хочу во всём признаться, но не могу…

— Отставить! — отрезал нытьё Николая Муравьёв, и достал бланк протокола. — Вавёркин, начинайте.

Действия Вавёркина отличались от действий Лисичкина и Садальской. «Колобок» раскрыл свой чёрный кейс, вытащил из него ноутбук и установил его на столе, рядом с протоколом Муравьёва. Ноутбук был непростой — наряду с обычным шнуром питания к нему присоединялись некие змеящиеся тонкие проводки с какими-то присосками на концах. Муравьёв с удивлением наблюдал, как гипнотизёр Вавёркин пристраивает эти самые присоски на «зверообразной» голове понурого Светленко.

— А для чего это? — решился спросить Муравьёв, имея в виду присоски.

— Тут необходим научный подход, — пояснил Вавёркин, присоединяя последнюю присоску. — Я буду контролировать изменения биотоков его мозга и постараюсь выяснить, на каком этапе у него начинается эта «мегекость». А потом — постараюсь исключить из хода сеанса этот этап. Тогда, возможно, удастся разблокировать его память для считывания.

«Ну, давай, давай, — съехидничал про себя Муравьёв. — И ты так же чертыхаться начнёшь, как Садальская!».

Вавёркин включил свой ноутбук, подождал, пока загрузиться «Виндоус», а потом — нашёл в меню программу собственного составления. На экране появились извилистые линии — заработали присоски, и биотоки мозга Светленко отобразились на мониторе в виде этих вот линий. Затем Вавёркин, так же как и Лисичкин, и Садальская, заставил Колю цитировать свои школьные учебники, и при этом — тщательно фиксировал то, что показывал его «волшебный» компьютер, и делал некие пометки у себя в блокноте.

— Опыт проходит нормально, — заключил Вавёркин, нацарапав на белоснежной странице недешёвого блокнота заумное слово «Психодиализ». — А теперь — перейдём к делу. Задавайте вопросы.

— Спасибо, — сказал Муравьёв и обратился к погружённому в сомнамбулическое состояние Николаю: — Назовите имя вашего шефа.

Вавёркин, не отрываясь, смотрел на жидкокристаллический дисплей своего ноутбука и видел, как извилистые линии медленно превращаются в прямые, словно выведенные под линеечку.

А Интермеццо дёрнулся на нарах, раскрыл рот и издал бараний звук:

— Бе-е-е-е!

— Что за чёрт? — изумился Вавёркин, не отрывая взгляда от диаграммы биотоков мозга Светленко. — Показатели абсолютно прямые, будто бы… Его показатели тождественны показателям животных! Будто бы его в одночасье лишили интеллекта! Ничего не понимаю.

— А я понимаю, — буркнул Муравьёв, записав в протоколе слово: «Бе». — Дичает он, когда его про шефа спрашивают. И Зайцев тоже будет дичать — вы не пугайтесь, Серёгин говорит, что это — выборочный гипноз.

Вавёркин оторвался от дисплея, где прямели «мозговые извилины» Николая Светленко и уставился на Муравьёва.

— Да? — не поверил он.

— Да, — кивнул Муравьёв.

— Выборочный гипноз может наложить только специально обученный профессионал, имеющий удлинённое биополе, — серьёзно и обстоятельно заявил Вавёркин, в упор глядя на Муравьёва. — И, чтобы наложить такой вот, выборочный, гипноз — нужно несколько дней, вы об этом знаете?

— Ну, я не знаю, что там знаете вы, — проворчал Муравьёв, машинально рисуя в протоколе крестики и нолики. — А мы знаем, что наш «галдовальник» накладывает выборочный гипноз минуты за две, а то и быстрее. Мы уже в этом убедились — у Борисюка и Соколова спросите.

— Это не возможно, — отрубил Вавёркин. — Но что странно, — он бросил быстрый взгляд на «подопытного» Колю. — Изменения в его биотоках начинаются сразу же, при введении в транс, и таким образом, что не возможно скорректировать ход сеанса.

— Я же говорю вам, что это неизлечимо, — обыденно протянул Муравьёв. — Вот, смотрите. Как зовут вашего шефа? — спросил он у Светленко.

— Ме-е-е-е! — ответил тот.

— Ну, вот, — безнадёжно вздохнул Муравьёв. — И чем больше мы будем его «пытать» — тем сильнее он одичает. И, в конце концов — поскачет, как бык на корриде, и попытается вас забодать.

— Придётся лечить электрошоком, — заключил Вавёркин. — Кажется, тут тяжёлый случай.

— Бе-е-е-е! — подтвердил Интермеццо тяжесть своей патологии.

А Серёгин тем временем «перелопачивал» архив. Вместе с Зинаидой Ермолаевной они передвигались от полки к полке и просматривали одну пыльную папку за другой. Пётр Иванович беспрестанно чихал от клубящейся вокруг его носа «пыли веков». Потом к ним присоединился ещё и Сидоров. Перекапывание архива завершилось к вечеру, но личное дело «киевской колдуньи» словно бы испарилось — его нигде не было.

И тогда исчихавшийся в облаках архивной пыли Серёгин постановил следующее: составить с помощью Карандаша фоторобот Садальской, и разослать ориентировки на эту «ведьмочку» по всем отделениям милиции. А если надо — объявить её в республиканский розыск. А Зинаиду Ермолаевну — показать Вавёркину.

Закончив с рассылкой ориентировок, Серёгин вызвал гипнотизёра. Вавёркин зашёл к нему в кабинет, и Пётр Иванович по его виду догадался, что и его постигла неудача на «фронте» снятия «звериной порчи». Колобковые щёчки Вавёркина лоснились от пота, а взмокший воротник был неопрятно расстёгнут. Услышав о предстоящей работе с архивариусом, Вавёркин едва не чертыхнулся — Пётр Иванович понял это, заметив, как дёрнулась его нижняя челюсть.

— Опросите с Муравьёвым Зинаиду Ермолаевну, а протокол потом мне принесёте, — распорядился Серёгин. — А потом — приступите к Зайцеву.

Глава 138. Абдукция, или похищение??

Часы в вестибюле Калининского РОВД показали половину второго ночи. Дежурный Казаченко, убаюканный книжкой «Сержант милиции», посапывал в кресле в дежурной комнате. Тёмные коридоры были пустынны, запертые кабинеты спали, а бодрствовал лишь бдительный и неспящий электронный страж турникета, готовый в любую секунду, попытайся чужак миновать его, остановить его резкой сиреной.

В один из ближайших к Калининскому РОВД дворов, не включая фары, заехал внедорожник и тихо притормозил в тени двухэтажного дома, около палисадника. Из внедорожника тенью выскользнул человек и двинулся по безлюдной улице Овнатаняна, направляясь к спящему отделению милиции. Человек не спеша подошёл к закрытой двери отделения милиции и остановился перед ней. Постояв немного, он шмыгнул в чёрную тень растущей около здания РОВД ели и в ней растворился…

Коридоры по-прежнему оставались пустынными и тёмными, Казаченко храпел. Посапывали и охранники изолятора. Один из них уселся на холодный бетонный пол…

Пришло солнечное мартовское утро. Проснувшийся Казаченко продрал глаза и, мотая башкой, прогонял остатки сна, чтобы никто не заметил, что он спал.

— Здорово, Казак! — весело крикнул ему пришедший на работу пораньше Сидоров.

Молодой начинающий милиционер разносил по камерам изолятора невкусный завтрак из недоваренной перловой каши и дешёвых магазинных сосисок.

— Зайцев! — крикнул он, открывая окошко камеры, где сидели Батон, Кулак, Камень и бывший следователь прокуратуры Зайцев.

Зайцев не ответил. «Спит, наверное», — решил начинающий милиционер и крикнул соседям Сергея Петровича:

— Разбудите Зайцева!

А ответ ему дали такой:

— Тут нету Зайцева!

— Как это — нету?! — изумился начинающий милиционер, просунув конопатую и лопоухую башку в узкое окошечко. — У меня чётко написано, что тут сидит четыре человека: Батонов, Кулаков, Твёрдиков и Зайцев!

— Я думал, что его от нас ночью отсадили… — пробормотал Батон, слезая с нар за своей порцией невкусного завтрака.

Серёгин едва не уселся на пол посреди коридора, когда его разыскал Казаченко и обрушил на его мозги жутковатое известие:

— Зайцев исчез!

— Как, из изолятора?! — опешил Серёгин, привалившись спиною к покрытой голубой водоэмульсионной краской стене, чтобы не сесть на бетон пола.

— Ага, — кивнул Казаченко. — Я дежурил, мимо меня не проходила даже мышка — я бы и таракана заметил. А наш «робокоп», вообще, заволав бы на всю ивановскую, бо включенный он так!

Казаченко проорал Петру Ивановичу уши, ноги Петра Ивановича почти, что не слушались, но он всё же устоял, включил опешившие мозги и смог дать Казаченке следующие указания:

— Принеси мне съёмку видеонаблюдения из изолятора, снимите с Сидоровым все отпечатки с двери камеры и распушите хорошенечко соседей Зайцева — авось что видели?

В изоляторе поле убийства Гарика установили «продвинутую» систему видеонаблюдения — к стандартным видеокамерам присоединили ещё и инфракрасные, реагирующие на тепло. Пока Сидоров с Казаченко «вылизывали» камеру, где ещё вчера «восседал» Зайцев, Серёгин торчал за компьютером и внимательно просматривал всё, что записали на DVD-диск видеокамеры на протяжении ночи. «Кино» было достаточно скучным: пустынные, словно галереи пещеры Шове, коридоры, спящие обитатели изолятора. Вот и Зайцев — мирно посапывает на нижних нарах и даже не пытается сбежать. В углу монитора отображалось время. «01:31.59» — ничего не происходит, «01:32.00» — ничего не происходит… «01:32.01» — Зайцев пропал! То есть, в тридцать две минуты второго он крепко спал, а секунду спустя — его и след простыл!

— Эй, да это невозможно! — вслух выдохнул Серёгин, приподнимаясь со стула.

Он просмотрел запись снова — на мизерной скорости — но всё равно так и не смог заметить тот интересный момент, когда сбежал Зайцев!

— Что за чертовщина?! — Серёгин уже не верил своим глазам.

Правда, как же так?! Ещё вчера вечером Зайцев дико блеял под гипнозом у Вавёркина, Муравьёв принёс Серёгину протокол его допроса. Протокол был достаточно лаконичен: «Ме» — стандарт, клише. А сегодня — его нет, и пропал он в течение одной-единственной секундочки! Фантастика, мистика… Да это же — настоящая абдукция!

Серёгин снова принялся просматривать видеозаписи из коридоров, просматривал и инфракрасные записи… Никто теплее воздуха тут не появлялся… Часовые, правда, спят… Ну, раз их никто не разбудил, значит, никто и не проходил мимо них… И тут Петру Ивановичу попался один любопытный кадр обычной съёмки. На одной из стен коридора изолятора, на фоне светлого пятна, отбрасываемого окном, чётко обозначилась человеческая… ТЕНЬ! А в следующую секунду она шмыгнула в темноту и исчезла в ней! Серёгин перемотал запись чуть назад, и остановил тот кадр, который запечатлел эту странную тень. Глаза Петра Ивановича скользнули в нижний правый угол монитора и зафиксировали время «01:32.00»! То же самое время, когда «растворился в воздухе» Сергей Петрович Зайцев! Возможно, это его тень… Но, как же так получилось, что камера сняла одну только тень, не запечатлев того, кто её отбрасывает?! Да уж, ракурс совершенно немыслимый, дурацкий! Где же, интересно, он прошёл? Чтобы отбросить такую тень нужно пройти точно напротив окна. А напротив окна невозможно пройти так, чтобы не попасть в поле зрения видеокамеры… Чертовщина, ей богу! Пётр Иванович разыскал соответствующую инфракрасную запись — если в это время в коридоре появлялся человек — он обязательно появится на записи инфракрасной съёмки — в виде тёмного пятна…

«01:32.00», тот же коридор, та же стена… пустая! Или человек, который прошёл мимо неё — не теплее воздуха, при том, что температура это самого воздуха — плюс шестнадцать градусов по Цельсию. Да, не бывает в природе такого холодного человека! Просмотрев видеозаписи, Пётр Иванович погрузился в замешательство: ну, не призрак же выкрал Зайцева-то?! Или это сам Зайцев — призрак? Нет, стоп, какие призраки? Что-то Серёгин совсем зарапортовался… Надо проветриться, а то ещё инопланетяне мерещиться начнут!

Пётр Иванович вышел из кабинета, запер на ключ скрипучую дверь и не спеша, двинулся по прохладному коридору, раздумывая над увиденным «фантастическим фильмом». Серёгин направлялся в изолятор — узнать, как там идут дела у Сидорова и Казаченко. Из пятнадцатой камеры неслось отупевшее, дикое блеяние — там Вавёркин «тасовал мозги» Николаю Светленко.

Сидоров лазал вокруг двери, снимая с неё все отпечатки всех пальцев, а Казаченко — «пушил» Батона.

— Так говоришь, что никого не видел?! — настаивал он, поднимая богатырский кулак и вертя им перед ровненьким носиком Юрия Батонова.

Батон съёжился на нарах, стараясь отодвинуться подальше от висящего над ним кулака, и плаксиво ныл, как зубная боль:

— Я вам клянусь мамой, папой, дедом, бабкой, внучкой и Жучкой, что не видел! Я спал, как все нормальные люди ночью спят! А куда делся ваш бешеный Заяц, я вообще, невкурсняк и неврубон! Хватит меня бить, я и так уже весь побитый… жизнью!

— Да кто тебя бьёт?! — огрызнулся Казаченко. — И пальцем не тронул!

— Неврубильштейн, корешняк! — булькнул из дальнего угла Камень, почесав выбритую до состояния коленки макушку.

— Заглохни, Твёрдиков! — цыкнул на него Казаченко, продолжая беседу с Батоном. — Ну, Батонов, рассказывай правду!

Серёгин стоял на пороге открытой камеры, слушал этот допрос и думал, думал, каким же это удивительным образом, а главное — кто — смог похитить Зайцева из милицейского изолятора. Зайцев исчез из кадра так же… как исчез Тень на видеосъёмке из «Дубка»! Странное дело — Серёгин видел того, кого зовут Тенью собственными глазами и может точно сказать, что это был не Зайцев! Зайцев рыжий и с усиками, а тот — светло-русый, кажется, да и усиков никаких у него нету…

— Ну что, Саня? — поинтересовался Серёгин успехами Сидорова.

— Отпечатков полным-полно, Пётр Иванович! — ответил Сидоров, пыхтя над дверной ручкой. — Всякие-всякие — целый Клондайк!

— Хорошо, — кивнул Серёгин, не зная, что именно тут хорошего. — А у тебя, Василь? — спросил он у Казаченки.

— Молчат, мов рыбы! — пробормотал Казаченко, отцепившись от Батона. — Кажись, и не бачили никого!

— Не бачили! — подтвердил Батон. — Я спал, а он меня пытает! Уже всего испытал, «Мюллер»! Так и норовит паяльником припечь!

— Да никто тебя и пальцем не тронул! — рассердился Казаченко. — Что ты тут брешешь, Батонов?!

— Эх, — вздохнул Серёгин. — Вот это будет нашему Вавёркину работка — раскручивать «шайку-лейку»…

Единственным, кого Вавёркину удалось «раскрутить» — была архивариус Зинаида Ермолаевна. Она, правда, поначалу отказывалась от услуг гипнотизёра — в силу своей набожности. Но потом — ей пришлось согласиться. Вавёркин живо усыпил эту немолодую и незамужнюю женщину, а она, в свою очередь, без волокиты и идиотского блеяния поведала такую историю. Будто бы накануне своего увольнения — за день до того, как подписать обходной — к ней в архив зашла сама Маргарита Садальская и потребовала отдать ей на руки её личное дело. Зинаида Ермолаевна, конечно же, отказалась — отдавать личное дело запрещали инструкции. Но «киевская колдунья» с помощью всё того же гипноза на время поработила архивариуса и заставила её вынуть из шкафа её папку и отдать.

Когда Зинаида Ермолаевна «призналась», Серёгин понял, что Маргарита Садальская не является «наводчицей» «звериной порчи» — иначе она бы обязательно «запрограммировала» бы Зинаиду Ермолаевну на дикое поведение…

Вавёркин работал с Казаченко, а Пётр Иванович просматривал результаты дактилоскопии двери «обители Зайцева», которую этот «мцыри» так загадочно покинул. Обнаруженные на двери отпечатки уже были классифицированы и подписаны. Изучив все подписи, Серёгин пришёл к небывалому выводу, что дверь не трогал ни один чужак. Ну, что же он, в замочную скважину, что ли, просочился?! Нет, скорее всего, просто был в перчатках. А на видеозаписи вообще — около камеры Зайцева за всю ночь не появилось ни души! Настоящая мистика!

Вавёркин в соседнем кабинете с новой табличкой: «Психотерапевт Вавёркин» заставил своего «подопытного» лейтенанта Казаченко рассказывать подряд всё, что происходило с ним ночью.

— Иду я по улице, а навстречу мне — танк, — вещал за стенкой Казаченко, утомляя Муравьёва. — А из танка Сидоров вылезает и говорит мне: «Братуха, Наполеон прорвался с правого фланга, запустил истребители „Стелс“!», — это, наверное, он рассказывал сон, приснившийся ему на дежурстве.

Глава 139. Собираются «Густые облака»

Мартин Мильтон улетел в Америку в начале апреля. Мезенцев провожал его до аэропорта, а сам — словно ребёночек, радовался тому, что, наконец, вернул себе утраченную свободу, не ограниченную заборами из слов «Вопросы есть? — Вопросов нет!».

Наконец-то в офисе «Росси-Ойл» закончился этот ужасный, стихийнобедственный ремонт. Рабочие наконец-то оштукатурили стены, вставили окна, положили на пол плитку, включили лифт и убрались, забрав с собою весь свой гвалт и беспорядок. Обновлённое офисное здание просто сверкало роскошью небывало дорогого ремонта, однако Федор Поликарпович перестал узнавать место своей работы. Он действовал по старинке: то пытался зайти в замурованный коридор, то натыкался на стенку там, где раньше была дверь его кабинета. А так же — Мезенцев теперь по нескольку раз в день пугался амазонских рыб арапайм, которых напустили в гигантский аквариум, в который превратили в вестибюле целый простенок. Арапаймы — рыбы хищные и размером с хорошего сома. Их необходимо три раза в день кормить мясом. Вот и приходится каждый день закупать для них по три целых коровы — арапаймы едят только свежее мясо. Обязанность кормить вальяжных зелёных чудищ, а потом выуживать из аквариума неэстетичные обглоданные кости возложили на начальника охраны Лободу. Тот роптал и грозился, что уволится, если эту «дурацкую» по его мнению, обязанность не переложат на кого-нибудь другого.

Мезенцеву, вообще, хотелось убрать проклятых хищников с глаз и вылить их хотя бы, в Макеевский ставок — пускай там охотятся себе на кого хотят! Федор Поликарпович не очень любил рыб — ему больше нравились автомобили. И ещё — то, что он, наконец-то может занять свой кабинет, который отобрал у него бессовестный американец.

Кажется, для Серёгина следствие зашло в тупик — сколько не бились, а к загадочному незнакомцу, что избрал своим псевдонимом слово «Тень» — они не подползли ни на миллиметр. Вавёркин тоже терпел поражения — Интермеццо блеял и бодался, Соколов ржал, Борисюк покрывал стол гипнотизёра карикатурами, где изображал его, похожим на некую глуповатую белку с очень редкими, но крупными зубами и драным, лысоватым хвостом. Вавёркин взвинтился из-за них и теперь — временами тоже делал «налёты» на буфет — заправлялся крепчайшим кофе.

Единственной лазейкой для глохнущего следствия оставалась деревня Верхние Лягуши. Пётр Иванович убедился в том, что им с Сидоровым просто необходимо поехать в эту таинственную деревушку со странным и смешным названием. И поехать срочно, пока ведущие туда следы ещё достаточно горячи.

Сидоров раскопал дома какой-то старый журнал.

— Где ты его взял? — удивился Пётр Иванович. — Ему уже почти два года!

— А, валялся! — ответил Сидоров. — Вы, лучше, вот это прочитайте!

Сержант полистал журнал, нашёл нужную статью и отдал Серёгину.

— «Верхнелягушинский призрак, или Как рождаются легенды о чертях» — прочитал Пётр Иванович заголовок.

Справа от заголовка было изображено весьма неприятное создание, мало напоминающее призрак. Скорее оно было похоже на крокодила, который почему-то встал на задние лапы и напялил рыцарские латы.

— Это же «утка», Сань, — сказал Серёгин и отложил журнал. — В такой прессе всегда печатают одни «утки».

— Я сам сначала думал, что «утка», — возразил Сидоров. — Но ведь Верхние Лягуши существуют…

Пётр Иванович начал читать статью о призраке. Она была напечатана белым по тёмно-коричневому с красными и синими пятнами, от которых рябило в глазах. Серёгин насилу добрался до конца. Там рассказывалось о том, как какие-то уфологи долго бродили по заброшенному дому с сырыми стенками и гнилым потолком. Сначала они ничего не находили, а потом вдруг увидели настоящего призрака, или инопланетянина (уфологи так и не разобрались), здорово напугались и со страху разбежались кто куда. Далее шли разъяснения, что это был либо «неправильный» призрак, либо представитель негуманоидной расы. «Чудо» не запечатлелось на инфракрасном снимке и не оставило никаких очевидных следов.

— Ну, что? — поинтересовался Сидоров.

— «Утка», — отрезал Серёгин. — Притом, явная. Откуда они, к примеру, знают, как призрак должен выглядеть на инфракрасном снимке?

— Так уже ж фотографировали привидений, — ответил Сидоров. — Они холоднее воздуха, и видны, как светлое пятно.

— Ерунда это всё! — сказал Серёгин. — Но нам с тобой придётся туда ехать.

— В Верхние Лягуши? — удивился Сидоров.

— Да, — кивнул Пётр Иванович. — Туда ведут следы. И заодно узнаем, есть ли там призрак.

— А где они находятся? Лягуши те? Мы же не знаем…

— Это мы сейчас посмотрим, — Пётр Иванович полез под стол и выволок оттуда большую раскладную карту Донецкой области.

Серёгин расстелил её, и карта заняла весь стол. Даже немножко свисала вниз по краям. Верхние Лягуши пришлось искать долго. Они оказались на востоке области, на самой границе с Россией. Электричка туда не ходила. Она доезжала только до села Красное, которое было в двадцати километрах от Лягуш.

— Придётся ехать на машине, — сказал Пётр Иванович.

— Раз плюнуть! — обрадовался Сидоров. — Возьмём «малютку» и мигом домчимся!

Распечатанный Серёгиным кадр из съёмки видеонаблюдения за изолятором, где запечатлелась странная бесхозная тень, каким-то образом попался на глаза начальнику отделения Недобежкину. Недобежкин чрезвычайно заинтересовался «ничейной» тенью, унёс распечатку себе. Интерес начальника отделения был отнюдь не праздным. Раньше Недобежкин служил в СБУ. Однажды произошёл у них один загадочный случай: бесследно исчез секретный документ. Расследование этого таинственного исчезновения не принесло никаких результатов: похититель словно бы вылез из пекла и туда же уполз. А вот изучение видеосъёмки выявило нечто необычное и даже фантастическое — в одном из кадров, в хранилище для документов с грифом «с\с», появилась тень, которую никто не отбрасывал. Её ноги заканчивались на уровне пола и… не соединялись с ногами человека! Расследование сразу же засекретили: а как же — к ним в хранилище проник… инопланетянин? Призрак? Дьявол? Ответа на этот вопрос так и не нашли. Недобежкин и его коллега по фамилии Смирнянский пытались сами расследовать это «паранормальное» явление. Однако им очень быстро подрезали крылья: Недобежкина перевели на должность начальника Калининского РОВД и загрузили работой. А вот, Смирнянскому повезло куда меньше — его, вообще, турнули из органов. Кажется, он узнал больше, чем Недобежкин, и его решили поплотнее изолировать. Сейчас Смирнянский жил в посёлке Богоявленка и работал там всего лишь слесарем-сантехником и по совместительству — электриком, имея высшее юридическое образование.

Заперев дубовую дверь своего кабинета на замок, начальник отделения Недобежкин снял телефонную трубку и позвонил не кому-нибудь, а именно — Смирнянскому.

— Игорь, помнишь «нашу» тень в хранилище документов? — в лоб спросил Недобежкин, когда Смирнянский ответил ему и узнал его голос.

— Нас из-за неё турнули, разве не помнишь? — проворчал в далёкой Богоявленке Смирнянский а потом заинтересованно осведомился:

— А что?

— Работа сантехника тебя не испортила, — довольно заключил Недобежкин, а потом продолжил: — Так вот, Игорь, у меня в РОВД тоже такая же дрянь проказит. Уже нескольких задержанных стибрила из изолятора. Ты, кажется, что-то нарыл про неё? Поэтому тебя в слесари упрятали?

— Не по телефону, ладно? — заговорщицки прошептал Смирнянский, и Недобежкин даже увидел у себя в воображении, как его бывший коллега воровато оглядывается, ища того, кто мог бы его подслушать. — Ты лучше ко мне приезжай. У меня домик неприметный, маленький, вот тогда я тебе и расскажу.

Домик Смирнянского ютился на окраине Богоявленки и утопал в зарослях дичающих яблонь. Деревья росли беспорядочно, местами с них свешивались поломанные сухие ветки.

Смирнянский не пил — вместо водки, или пива он предложил Недобежкину обезжиренный кефир.

— Садись, — Смирнянский показал Недобежкину неказистый табурет.

— Слушай, дружище, — оглядевшись, прошептал Смирнянский, когда Недобежкин сел на этот табурет, придвинулся к столу и отпил глоток кефира. — Когда я копал про нашу тень, я пролез в секретную картотеку и выкопал там один проект, его называли «Густые облака». Им коммунисты занимались при Хрущёве, потом Брежнев всё это закрыл, а при Андропове — снова крутиться начали. До коммунистов — там ещё фашисты подвизались, а до них — американцы… В общем, старая история. Я, конечно, всего не узнал — там одна бумажечка валялась, и та — подпаленная, но я понял, — Смирнянский ещё раз огляделся, потом встал и задёрнул пёструю занавеску на маленьком окошке. — Так вот, дружище, — продолжил он, снова усевшись за стол на скрипучий стульчик и одним огромным глотком уничтожив свой кефир. — Я понял, что они там, на людях какие-то опыты толкали — пытались создать какого-то сверхсолдата, что ли…

— Сверхсолдата? — удивился Недобежкин, едва не подавившись кефиром.

— Да, — кивнул Смирнянский и закусил кефир… малосольным огурцом. — Слушай дальше. «Густые облака» вышли из-под контроля — какой-то «пельменьчик» их завалил. И тогда проект совсем закрыли, но я прочитал, что его результат вырвался на волю и до сих пор где-то гуляет, сечёшь, дружище?

Недобежкин застыл на своём табурете. Какой проект? Какой сверхсолдат? Какой результат?? Неужели этот ихний «результат» влез к нему в райотдел в изолятор?

— Лаборатория у коммунистов стояла в глуши — там колхозик был — Красная Звезда, — возобновил рассказ Смирнянский. — А сейчас там деревня Верхние Лягуши. Я успел это прочитать до того, как у меня конфисковали копию бумажки. Я думаю, что там до сих пор что-то есть — не спроста они всё это так секретят…

А вот теперь, когда из уст Смирнянского выскочили слова «Верхние Лягуши», Недобежкин испугался. Именно туда поехал в оперативную командировку Серёгин — в погоне за исчезнувшим Зайцевым. А что, если Зайцев — и есть — «результат»?? Он же родом из Верхних Лягуш…

Конец второй части.

Часть третья. И снова в Верхних Лягушах

Глава 1. Милиционеры въезжают в деревню

Деревушка Верхние Лягуши оказалась довольно глухим местечком. Чтобы попасть туда, Пётр Иванович и Сидоров целых три часа протрусились в машине по страшно каменистой и извилистой, словно змея, просёлочной дороге. Да ещё и в конце пути, у самых Лягуш, старая добрая «Самара» въехала в здоровенную грязную лужу и там застряла. Да так крепко, что пришлось впрягать коня, чтобы вытащить её на сушу. Так прошло первое знакомство с местными жителями, которые, кстати, оказались людьми отзывчивыми. У лягушинцев нечасто бывали гости, но они старались всеми силами помочь редким заезжим.

Возле въезда в деревню на покосившемся и поржавевшем от времени железном столбе покачивалась табличка: «К. лхо… „Кр…сная зве…“». Буквы были грязно-белые на когда-то красном, а теперь сером с чёрными пятнами фоне. Некоторые из них отвалились, поэтому и получилась такая вот ерунда. Эта табличка была криво крест-накрест перечёркнута густо-зелёной краской. А сверху красовалась другая. «Деревня Верхние Лягуши» — всё той же зелёной краской косовато значилось на ней.

В деревне было несколько дач — три, или четыре. А в основном в Лягушах доживали свой век немногочисленные старички и старушки, чьи дети давно уехали в город. Но заброшенных, ничьих домов не было. Кроме одного, большого, но уже ветхого особняка, в котором, по рассказам местных, появляется чёрт. Раньше там жил какой-то Б. И. Гопников, не то бывший разведчик, не то агент КГБ — про замкнутого, нелюдимого и сварливого старика ходили разные сплетни. Даже что, мол, они с чёртом друзьями были. И что Гопников не давал тому хулиганить. Но три года назад престарелый Б. И. Гопников скончался, и чёрт совсем распоясался. Правда, один раз в «чёртов» особняк пробовали заселиться новые жильцы. Но не вышло: первую ночь ночевать остались — часа не прошло, как чуть ли не из окон повыскакивали с воплями: «Спасите, монстры!». Запрыгнули в машину — только их и видели! И больше никогда не возвращались в Лягуши. Всю деревню своими криками перебудили. Люди повскакивали с тёплых постелей и выбежали на улицу. Думали — пожар. А когда узнали, в чём дело — посмеялись только. «Чёрта увидали!» — говорят.

Милиции в Верхних Лягушах не было. В прошлом году случилась какая-то беда: оба лягушинских милиционера куда-то бесследно пропали. А новых всё нет. Буд-то бы все забыли про Лягуши.

Всё это поведала бабка Фёкла, хозяйка того самого коня, который помог выволочь «Самару» из лужи. У неё же Пётр Иванович и Сидоров сняли комнату на неделю.

— А вы, Фёкла Матвеевна, тоже чёрта видели? — спросил Сидоров.

— Да не, я не видала, — отозвалась Фёкла Матвеевна, заводя коня в небольшую конюшенку. — Давай, Пегашик, заходи, — ласково сказала старушка коню, потрепав его по холке.

Пегашик фыркнул и зашёл в стойло.

— А вот наш плотник, Гаврила Семёныч, видал, — продолжала Фёкла Матвеевна, привязывая Пегашика. — Он в грозу спрятался там, в доме этом. И тут чёрт прямо из-под земли появился. Гаврила Семёныч как выскочить на улицу! А дождь лил — о-го-го! Так и скакал бедняга пять километров пешком до самой хаты! Забился туды — три дня вытащить не могли. А потом, как двери сломали — нашли Гаврилу Семёныча. А он под кроватью сидит, иконы целуить да креститься направо и налево. А как его из-под кровати вынули, он так и сказал: «Чёрта увидал».

— А он жив ещё, плотник этот? — поинтересовался Сидоров.

— Гаврила Семёныч? Конечно, жив, — ответила бабка Фёкла. — Только умом тронулся. По хате своей чеснок да кресты развесил… Стал, как та старуха… Заговоры бурчит по углам.

— Скажите, пожалуйста, — начал Пётр Иванович. — А в сельсовете об этом случае бумага имеется?

— У-у, — протянула старушка. — Тогда головой у нас Медведев был. Отличный дядька — честный-пречестный. Он и бумагу составлял, и меры принимал… Но потом ни с того, ни с сего в рюмку стал смотреть и спился. Но сами люди так не спиваются. На него кто-то порчу наложил. Полгода, как нет его — замёрз под собственным забором. А потом нам из Красного нового голову прислали — молодого. Так с тем даже поговорить никто не успел — он свалился с мостика в Лазурное и — всё. Только галстук один нашли. Никто не знает, куда делся. В Лазурном и воды-то — воробью по колено, а всё равно утоп. Потом прислали ещё одного, Кренделёва. Так тот пожар в сельсовете устроил. Пол-архива сжёг и сам угорел. А сейчас у нас — Семиручко, такой мужик противный. Ты ему — слово, а он тебе — гав-гав-гав! — и выгоняет. Вы у него ничего не допроситесь.

— Ну, милиции он не имеет права отказывать, — сказал Сидоров. — Да… Вот, — сержант порылся в кармане. — Вы не знаете его?

Сидоров показал Фёкле Матвеевне фоторобот того, кого называли Тенью.

Старушка долго изучала фото, а потом покачала головой.

— Ой, — сказала она. — Так то ж — городской какой-то… В нас такие не водются. Не знаю.

— А где дом, в котором жил этот Гопников? — спросил Пётр Иванович.

— Далеченько отсюда будет. Я бы вас довела, да заморилась…

— У нас же машина есть, — сказал Сидоров.

— От, як добрэ! Зараз из витэрцэм!

Глава 2. Первая вылазка

Пётр Иванович и Сидоров посадили бабку Фёклу в свою «Самару» и поехали через всю деревню к дому Гопникова. Пётр Иванович поворачивал, куда показывала старушка, а Сидоров на заднем сидении жевал чипсы с сыром.

— Он вин! — сказала Фёкла Матвеевна и указала вперёд.

Впереди показался дом. Высокий, старый, серый каменный дом с дырявой черепичной крышей и башенками. Большие стрельчатые окна зияют пустыми рамами. А уцелевшие стёкла — непрозрачные от толстого слоя пыли и грязи. Особняк окружён разваливающимися остатками булыжного забора. Там, где был сад — возвышаются сорняки в рост человека. Повсюду — следы запустения и бесхозности.

Было уже восемь вечера, но ещё светло. Где-то в непомерно разросшихся кустах весело чирикали птички.

— До темноты успеем, — сказал Пётр Иванович. — Саш, фонарик захвати!

— Уже взял! — бодро гаркнул Сидоров и включил-выключил большой красный фонарик.

— А я тут посижу, — проскрипела Фёкла Матвеевна.

Внутри было темно и холодно. Пахло сыростью. По стенам от потолка до самого пола тянулись длинные трещины, из которых вытекали капли влаги.

— Фу ты, чёрт! — послышался сзади выкрик Сидорова.

— Что случилось?! — резко обернулся Пётр Иванович.

Сидоров махал руками и тёр лицо.

— Да ничего, — пропыхтел он. — Просто в паутину впутался… Фонарик лучше зажечь.

— Ладно, зажигай.

Сидоров щёлкнул выключателем, и луч света скользнул по потолку. Вдруг раздался какой-то свист, прихожую заполнили чьи-то скрипучие крики.

— Ложись! — скомандовал Серёгин, и бросился на холодный и сырой пол. Сидоров упал за ним.

С потолка сорвалась целая туча летучих мышей и с противным свистом понеслась наверх, в темноту.

— Фу, какие страшные у них морды! — фыркнул Сидоров. — Брр! Да тут мох прямо на полу растёт! — буркнул сержант, счищая зелёный налёт с брюк и рубашки.

— Ладно тебе, Санька! — сказал, вставая, Серёгин. — Как думаешь, плотник, наверное, дальше прихожей не ходил?

— Да уж, — выдохнул Сидоров. — Ещё бы! Я бы тоже не пошёл дальше! Тут, наверное, все ступеньки прогнили. Как бы ни упасть… А-а-апчхи!

— Будь здоров!

— Сыро тут… Нет, здесь определённо никто не живёт.

— Наверное, остановился там же, где и мы сейчас стоим, — продолжал рассуждать Серёгин. — А ну, Сань, посвети-ка на пол!

Сидоров направил фонарик себе под ноги и повёл его к стене, пока не поймал в круг света явно обозначившуюся на мокром, осклизлом полу крышку погреба.

— У-у-у, да тут подвал! — сказал Пётр Иванович. — Теперь ясно, откуда появляется этот «чёрт».

— Тут замок, — протянул Сидоров.

Серёгин посмотрел на замок. Он был старый и ржавый, как будто его уже лет десять никто не трогал.

— Санька, принеси-ка лом из машины!

— Хорошо, — ответил Сидоров и побежал на улицу к «Самаре».

— Что такое, сынок? — удивилась бабка Фёкла.

— Ничего, Фёкла Матвеевна, — ответил Сидоров. — Мы, кажется, нашли что-то!

Старушка только охнула.

Сидоров открыл багажник, схватил ломик и побежал назад, в дом.

— Ну, сейчас мы собьём этот замочек, — проговорил Серёгин, беря лом в руки. — И, возможно, найдём внизу следы нашего «чёртика». А они, а свою очередь приведут нас туда, куда нам нужно.

— Вы уверены? — заколебался Сидоров.

— В том-то и дело, что нет, — вздохнул Серёгин. — Но это — наша единственная зацепка. Зайцева завербовали именно здесь. Помнишь, что он нам про чёрта рассказывал?

— Ага! Буровил дурь какую-то… Про тракториста.

Серёгин сбил замок и откинул крышку. Сильный запах затхлости и сырости ударил в нос. Сидоров посветил вниз. Из темноты вынырнули осклизлые каменные ступеньки, ведущие куда-то вглубь подвала.

— Ну что, придётся спускаться, — сказал Серёгин. — А я, кстати, и забыл про того тракториста. Как вылезем отсюда — обязательно проработаем.

— Вы уверены, Пётр Иванович, что нужно спускаться? Может, лучше, пойдёмте прорабатывать тракториста? — поёжился Сидоров. — Здесь жутко, как в склепе. Мне кажется, что ещё чуть-чуть, и мы найдём тут чей-нибудь скелет…

— Ну и что? — удивился Серёгин. — Пусть даже мы его и найдём?

— Да я умру со страху!

— Хм… Он же мёртвый, скелет-то. Что он тебе сделает?

— Ничего, он просто страшный.

— Не думал, что ты боишься скелетов… — покачал головой Серёгин. — Ну что, пошли? Чёрта надо искать сразу, пока не успел смыться. А тракторист твой никуда не денется. Дай-ка мне фонарик!

Сидоров отдал Петру Ивановичу фонарик. Капитан взял его и стал осторожно спускаться вниз. Сержант, оглядываясь и цепляясь за покрытые мхом стены, поплёлся за ним. Один раз Сидоров поскользнулся, налетел сзади на Петра Ивановича и они чуть не покатились вниз кубарем. Но Серёгин ухитрился удержаться и удержать сержанта.

— Осторожней, Санька, — сказал он. — Тут упасть нечего делать.

Но вот ступеньки кончились, и милиционеры оказались в самом обычном погребе. Вдоль стен тянулись длинные полки, уставленные позеленевшими, покрытыми паутиной банками. В погребе было так же холодно и сыро, как и в прихожей. Заканчивался погреб глухой замшелой стеной, возле которой ничего не стояло.

— Вот и всё, — с расстановкой сказал Серёгин. — Конец путешествия.

— А-а-а-а! Пётр Иванович! Там! Там! — раздалось за спиной.

— Что такое?

Сидоров тыкал пальцем в угол и дрожал. Серёгин направил туда фонарик. Сначала из угла блеснули злые красные глазки, а потом луч фонарика выхватил из темноты крупную серую крысу. Та в страхе жалась к стене.

— А… Крыса, — выдохнул Сидоров. — Нечего бояться.

— Я думал, что ты храбрее, — разочарованно протянул Серёгин. — А ты пугаешься каждой ерунды.

— А я и, правда, храбрый! — отозвался Сидоров. — Вот бандитов я не боюсь, а эта вся мистическая, как вы сказали, «ерунда», меня пугает.

— Ну, ладно, — сказал Пётр Иванович. — Надо выбираться из этого погреба. Тут пенициллина — завались. А больше — ничего.

— Может, посмотрим, что там, в банках этих?

— Ты что, голодный? — удивился Пётр Иванович.

— Да нет, просто…

— Ну, давай.

Пётр Иванович осветил банки. Они были основательно покрыты пылью и путиной, став почти непрозрачными. Но внутри не было ничего особенного — самые обычные огурцы и помидоры, грушёвое варенье, кабачки и сладкий перец. Никаких заспиртованных рук и голов, или ужей с воронами — ничего, достойного настоящего чёрта.

— Ну что ж, и здесь ничего интересного, — подытожил Серёгин. — Пошли наверх.

— Может, возьмём баночку чего-нибудь? — у Сидорова действительно урчало в животе.

— Здесь давно уже всё несъедобное. Видишь: тут плесень, — Пётр Иванович показал на одну трёхлитровую банку с огурцами. Прямо посередине в ней бесцеремонно расположился огромный, бежево-коричневый плесневый гриб.

— Фу! — отшатнулся Сидоров. — Ну и мерзость!

— Ну, вот, — улыбнулся Пётр Иванович. — А ты хотел это есть. Пусть растёт. Может, эволюционирует во что-нибудь более симпатичное…

— Кишки подвело… — пожаловался Сидоров.

— Ничего, приедем, Фёкла Матвеевна накормит.

Серёгин и Сидоров выбрались из подвала. Ботинки их были заляпаны грязью. На плечах висела паутина.

— И так, здесь мы ничего не нашли, кроме одной крысы и той расчудесной плесени, — сказал Пётр Иванович. — И что там навыдумывал этот плотник?

— А ещё те люди, которые из окон повыскакивали, — добавил Сидоров. — У них, что, была массовая галлюцинация?

— Ну, допустим, их кто-то специально напугал, чтобы не лезли. Да, допустим, дело было именно так. Но. Первый вопрос: зачем пугать? Значит, пугавший должен был охранять что-то, что спрятано в этом доме. Ведь не развлекался же он? Вопрос второй: где он прячется? Ведь не будет же нормальный человек отсиживаться в таком кошмарном подвале годами, чтобы напугать одного-двух любопытных? Вопрос третий: почему он нас не пугает? По выбору, что ли? Мы даже в его подвал залезли, а он даже и не думает препятствовать. И, наконец, последний вопрос: кто это?

— Слушайте, Пётр Иванович, может, это Гопников был? А теперь он умер и — всё — пугать больше некому?

— Отпадает. Гопников умер три года назад, а чёрт появлялся только прошлым летом.

Пётр Иванович прошёлся фонариком по стенам. На одной из них оказалась какая-то небольшая картина в чёрной от времени и постоянной сырости рамке. Она была под непрозрачным от толстого слоя мокрой пыли стеклом.

— А это ещё что?

Милиционеры подошли к ней и Серёгин рукой стёр пыль. Ладонь его стала чёрной. Это была не картина, а фотография. Старая. Не очень качественная. Подмокшая. Вся в жёлтых разводах и потёках. На ней на фоне американского флага стояли двое мужчин. Один был немолодой, совсем лысый, с большим толстым носом и в очках. Второй был повыше, но его лицо почти невозможно было разглядеть из-за обширного потёка. Оба были в пиджаках и при галстуках. На груди у каждого красовалась американская медаль старого образца. Под фотографией была подпись по-английски:

The best intelligence officers of the USA

B. Gopnickoff &amp; H. F. Artherran

Year 1957

— Вау! — выдохнул Сидоров. — Кто бы мог подумать, что он аж Гопникофф? Да в СССР за такое — капут!

Сидоров покопался в своём английском. Знал он его плоховато с самой школы — на тройку еле вытягивал, но всё же припомнил, что «intelligence officers» по-английски означает «разведчики».

— Резидентом был! — сказал он.

— Да уж, — согласился Серёгин. — И в Америке бывал. Надо бы побольше накопать про этого «Гопникоффа» да и про того, второго, что это… Хэ-Фэ.

— Эйч-Эф, — поправил Сидоров. — Но… зачем?

— Я ищу убежище «чёрта», — ответил Пётр Иванович, разглядывая изрядно попортившийся фотопортрет. — Раз Гопников был шпионом, значит, он за чем-то тут шпионил. А раз шпионил, то сообщал… Я о том, что у него где-то, помимо дома, должна была быть ещё и так называемая база, с которой он связывался с Америкой… Может быть, наш «чёрт» её обнаружил… Она должна иметь сообщение с домом. Надо попасть в местный архив. И найти планы дома.

— А Семиручко, противный тот?

— К нему нужно «подъехать» как-то. Тут, Саня, кроется какая-то тайна и мы с тобой должны её распутать, — сказал Серёгин, снимая фотографию со стены. — Это мы с собой заберём.

На этом первая вылазка закончилась. Обходя вывалившиеся камни и закрытую драными отсыревшими чехлами мебель, милиционеры двинулись к выходу.

Фёкла Матвеевна беспокойно бродила вокруг «Самары».

— Ох, родненькие, — охнула старушка, когда Пётр Иванович и Сидоров показались на покрытом большими трещинами крыльце. — Я уже думала, что вас чертяка заел…

— Нас не заест, — сказал Сидоров. — Но мы с Петром Ивановичем напали на чей-то след.

— Фёкла Матвеевна, а от чего умер этот Гопников? — спросил Пётр Иванович, усаживаясь в машину.

Старушка забралась на переднее сиденье рядом со следователем. Сидоров помог ей закрыть дверцу.

— Гопников? Он не просто умер, — ответила она. — Он пропал. Вечером лёг спать, а утром его уже никто не видел. Пустой гроб хоронили. Говорят, чёрт заел, — вставила старушка собственную версию.

— М-м-м… — промычал Пётр Иванович. — А сколько лет было Гопникову?

— Ой, он долгожителем был — уже за сто двадцать перевалило! А всё молодцом трымавсь. Если бы не пропал — жил бы и до сих пор.

Служебная машина быстро домчала до хаты Фёклы Матвеевны.

Старушка достала внушительную связку ключей, взяла один и отперла сени. В сенях было темно. Сидоров случайно налетел на лопату, и, шарахнувшись в сторону, вступил в ведёрко. Лопата грохнулась на пол, а сержант, громыхая ведёрком, чуть не полетел за ней. Серёгин включил фонарик, разогнав мрак. Сидоров стоял на одной ноге, пытаясь стряхнуть со второй злополучное ведёрко, и размахивал руками, чтобы не потерять равновесие. Фёкла Матвеевна невозмутимо перебирала ключи в поисках нужного.

— У нас, в Лягушах, нэма свитла, — сказала она. — Осторожней в сенях, забиться можно. Я-то привычная, а вот вы…

Наконец, Сидорову удалось избавиться от ведёрка, и оно со звоном отлетело в угол.

— Уф-ф! — выдохнул сержант, вставая на обе ноги.

Фёкла Матвеевна наконец-то отыскала ключ и впустила гостей в хату. Засветила каганец. Пётр Иванович выключил фонарик, чтобы не разрядить аккумуляторные батарейки. Неверный тусклый свет залил чистенькую комнату.

— От так и живемо, при свечах, — уныло вздохнула старушка, усаживая милиционеров за стол. — А ранише, помню, молода була — так всё — и радио, и телевизор даже был!..

Серёгин присмотрелся и понял, что покрытая нарядной кружевной салфеточкой тумбочка, на которой стоял аккуратный вазон с дельфиниумом, по-настоящему — старинный телевизор «Берёзка».

— Пойду, состряпаю ужин, — Фёкла Матвеевна удалилась на кухню.

Серёгин достал потрёпанную, исписанную до половины записную книжку и синюю тридцатикопеечную ручку без колпачка.

— Надо составить план действий. За завтрашний день мы с тобой должны многое успеть, — сказал он Сидорову. — Во-первых, архивы. Нужно найти всё о Гопникове.

Пётр Иванович раскрыл блокнот и принялся по пунктам записывать план.

— Надо допросить тракториста, — вставил Сидоров. — Зайцев столько о нём нарассказывал!..

— Верно, — кивнул Серёгин, занеся в свой план очередной пункт. — Тракторист… За трактористом нужно следить. Как Зайцев. Только не хватать и не упускать из виду.

Обсудив план действий, Пётр Иванович сказал:

— Когда вернёмся в Донецк… Нет, нужно позвонить Усачёву сейчас и сказать, чтобы ещё раз допросил Сумчатого. Надо узнать, не слыхал ли Сумчатый про Верхние Лягуши.

Сидоров достал мобильный телефон. Пощёлкал.

— «UMC» не работает, — сказал он. — Нет покрытия.

— Ух! — пробормотал Серёгин. — Вечно они со своим покрытием!

— Но у меня ещё «Киевстар» есть! — бодро заявил Сидоров.

— Ну, давай свой «Киевстар»! — вздохнул Пётр Иванович.

Сержант открыл крышечку телефона и поменял SIM-карточку. Снова включил телефон. «Не обслуживается» — высветилось на экране.

— Чёрт! — чертыхнулся Сидоров. — И «Киевстар» не берёт!

— Хм… — задумался Пётр Иванович. — Надо бы узнать у Фёклы Матвеевны, где тут телефон.

— Скучно… — пробормотал сержант. — Хоть музончик послушать, что ли!

С этими словами Сидоров полез в карман и извлёк оттуда радиоприёмник на батарейках. Попытался настроить. Приёмник кашлял и выл, но, наконец, Сидорову удалось поймать весёленькую песенку Сердючки. И она чистенько играла. Стенные часы в виде домика с кукушкой прокуковали десять. И вот тогда приёмник снова отвратительно захрипел. Из динамика в хоре разнообразных шипящих и свистящих фонов послышался чей-то голос:

— Centre, centre, answer, answer! It’s… Пш-ш-ш-ш! Фр-р-рр! — несмотря на плоховатый приём, было понятно, что таинственный голос говорил по-английски. Но фоны захлестнули его, и голос стал неслышим.

— Ну, что это такое?! — Сидоров вскочил, схватил приёмник, начал постукивать по нему пальцем, ходить с ним по комнате, вертя антенной туда-сюда.

Среди жуткого шипения появился другой голос:

— Report me,… Др-р-р! Пи-и-и! Ш-ш-ш! — но и он тоже был «съеден» шумами.

— Да что это, к чёрту, такое?! — разъярился Сидоров. Казалось, он сейчас закипит.

— Что-то глушит радиовещание, — спокойно сказал Пётр Иванович. — И что-то интересное. А ну-ка, попробуй ещё раз это поймать!

Сидоров снова завертелся по комнате.

— Do you found?.. Кар-р-р! Ф-ф-ф!! — вынырнуло из динамика.

— Ты не мельтеши, а лучше стань там, где лучше всего было слышно, — посоветовал Пётр Иванович.

Но Сидорову больше не везло. Где бы он ни становился, всюду слышались только фоны и шумы. Ровно в десять двадцать всё прекратилось, и по радио опять заиграла музыка.

Однако насладиться ею снова таки не удалось. Ближе к одиннадцати нестерпимо расквакались древесные лягушки, в изобилии водившиеся в окрестностях.

— Да чего они так орут? — проныл Сидоров.

— В нас так завжды, — отозвалась Фёкла Матвеевна.

Она принесла гостям по тарелке горячей гречневой каши с мясом и по кружке молока с мёдом и тёплым, ароматным хлебом собственной выпечки.

Потирая руки, Серёгин и Сидоров принялись за еду. Тихо дрожал огонёк каганца. За окном квакали лягушки. Радио Сидоров выключил: вместе с лягушачьими криками звуки хитов вызывали мигрень.

— Да, Сань, чуть не забыл, — прошамкал набитым ртом Пётр Иванович. — Завтра мы с тобой с самого утра едем к плотнику, берём его с собой и везём в дом. Он должен нам показать, где именно появился «чёрт».

— М-м-м! Какой отличный хлеб! — похвалил Сидоров. — В Донецке такого не бывает. Там одни черствущие батоны… А мёдик! Просто супер!

— Мёдик наш, лягушинский, — довольно улыбнулась Фёкла Матвеевна. — Чистый-пречистый, липовый. А хлебец такой ещё моя прабабка, Анисья Силовна, царствие ей небесное, пекла! Соседки всё ходили к ней, рецепт выведывать, но никому не открыла, только нам, родным!

Глава 3. Плотник и черт

На следующее утро Пётр Иванович рано разбудил Сидорова, и они поехали к Гавриле Семёновичу. Первое, что сразу же заметили — резкий запах чеснока и ладана вокруг бедной, покосившейся хаты плотника.

— Ой, ну и вонища! — поморщился Сидоров, размахивая правой рукой перед носом.

Серёгин постучал в дверь. Внутри стояла тишина. Пётр Иванович постучал снова. На этот раз за дверью послышалась возня и чьи-то шаги.

— Чур-чур-чур, прочь, нечистый! — пробормотали в сенях.

— Кто пришёл, праведник, иль грешник?! — сурово пророкотал густой бас.

— Праведник, праведник, — примирительно ответил Пётр Иванович. — Открывайте, Гаврила Семёнович, не бойтесь.

Дверь медленно открылась. За ней стоял рослый и широченный в плечах мужичина с окладистой волнистой бородой и по-детски наивными и испуганными голубыми глазками. При виде незнакомых людей он быстрым движением направил на них большой деревянный крест и отпрянул вглубь дома.

— Ну, не бойтесь, Гаврила Семёнович, — миролюбиво сказал Серёгин. — Нам надо с вами поговорить.

— Про что? — детские «говорящие» глаза выразили недоумение.

— Про чёрта! — выпалил Сидоров, и чуть было всё не испортил.

— Ой, чур вас, чур! — истерически закричал плотник, замахал своим крестом и ка-ак сыпанёт в незваных гостей солью!

— Эх, ты! — фыркнул Пётр Иванович на Сидорова. — «Про чёрта!» Ведь ты же видишь, человек боится чёрта! Извините, Гаврила Семёнович.

Плотник пытался захлопнуть дверь. Милиционерам пришлось изрядно потрудиться, чтобы сладить с медвежьей силой и заячьим испугом последнего.

— Не бойтесь, мы просто хотим обсудить с вами очень важный вопрос, — сказал Серёгин, когда им с Сидоровым удалось убедить трусливого плотника не закрывать дверь. — Да, это касается чёрта, но мы хотим навсегда изгнать его из деревни.

— Чтобы не заедал праведников! — вставил Сидоров.

Гаврила Семёнович переменился. Хитрость подействовала.

— Знаете, что? Лучше вам войти, — сказал он.

Пётр Иванович и Сидоров, не спеша, переступили порог. На дверном косяке с обеих сторон двери висело по чёрному женскому чулку. Каждый из них был плотно набит чесноком, источающим невозможный запах. На всех столах и тумбочках, которые только были в однокомнатной хате плотника, стояли металлические лампадки, в которых курился ладан. На всех стенах плотными рядами висели разнообразные иконы под чисто выстиранными рушниками. Полы аккуратно подметены и чисто вымыты. От природы не особо опрятный, Сидоров в тайне позавидовал небывалой хозяйственности Гаврилы Семёновича. Хозяин принёс гостям тапочки, но прежде, чем впустить их из сеней в комнату, перекрестил каждого и снова сыпанул на них солью. Сидоров сдавленно застонал и принялся тереть кулаком правый глаз.

— Что с тобой? — поинтересовался Серёгин.

— Соль в глаз попала…

Гаврила Семёнович это услышал, смущённо извинился и проводил Сидорова к умывальнику. Пока сержант, пыхтя, промывал свой глаз, хозяин объяснял Петру Ивановичу, как следует правильно отпугивать чёрта. Наконец, пришёл Сидоров. Моргая и тряся головой, он уселся на предложенный стул.

— Ну, как ты? — участливо спросил Серёгин.

— Уже лучше, — пробормотал Сидоров, его глаз покраснел и слезился. — Скоро пройдёт.

— Будете чаю? — спросил плотник.

— Нет, некогда, — ответил Пётр Иванович.

Серёгин рассказал Гавриле Семёновичу о цели их с сержантом визита. И сообщил, что плотнику придётся поехать с ними.

— Куда? — по-девчачьи запричитал плотник. — Опять в тот дом? Нет, никогда!

Он ещё минут десять отказывался, ныл, махал руками, крестился — чего только не выделывал — но потом понял, что милиционеры не отстанут, и согласился. Но только при условии, что Серёгин и Сидоров тоже нацепят на себя кресты и чеснок.

— А, да, да, сейчас приду, — затараторил Гаврила Семёнович и убежал в сени.

Вскоре он вернулся, неся три связки чеснока и три деревянных креста. Один крест плотник надел сам, а два других протянул гостям:

— Вот.

Так же поступил и с чесноком. Милиционеры не отказывались. Они безропотно надели и кресты, и чеснок, понимая, что иначе малодушный трус выставит их за дверь, и они ничего от него не добьются.

Наконец, все трое вышли из хаты и сели в милицейскую «Самару».

Перед тем, как войти в «чёртов» особняк, плотник широким крестом бросил у входа соль. Затем так же широко перекрестился сам и перекрестил своих спутников. Только тогда он отважился переступить порог. Походив по прихожей, он остановился возле старой напольной вазы с давно засохшими цветами и, показав себе под ноги, заявил:

— Чёрт вот тут появляется.

Это было метрах в двух от крышки погреба. Пётр Иванович нагнулся над тем местом, пытаясь разглядеть в свете фонарика хотя бы намёк на какой-нибудь проход. Чеснок на шее ужасно мешал. Но Серёгин терпел, зная, что сними его, и этот сумасшедший плотник снова зайдётся причитаниями и начнёт травить свои глупости про чертей.

Вопреки всем ожиданиям, пол был каменный и абсолютно твёрдый. Ничего, похожего на потайной ход.

Вдруг где-то наверху послышался ужасный шум, будто бы что-то тяжёлое падало на пол. Пётр Иванович и Сидоров ничуть не испугались. Они знали, что на верхних этажах прогнили перекрытия и что они, наверное, не выдержали и где-то обвалились. А вот плотник… Сидоров кусал нижнюю губу, чтобы не расхохотаться. Серёгин сказал сержанту, чтобы тот отвёз Гаврилу Семёновича домой.

Глава 4. Загадки без отгадок

Наконец-то, можно снять этот дурацкий чеснок! Ну вот, без него гораздо удобнее! Пётр Иванович ощупывал пол: ничего, все булыжники крепко сцементированы. От досады Серёгин стал на то место и несколько раз подпрыгнул. Вдруг под ним затрещало, и пол провалился. Пётр Иванович полетел вниз и плюхнулся во что-то мягкое. Как ни странно, здесь не было сыро. Поднялась страшная пылюка. Во время падения Серёгин выронил фонарик. Но тот не погас, а лежал рядом с Петром Ивановичем и светил вверх. Серёгин взял фонарик в руку и осветил пространство вокруг себя. Оказалось, что он сидит в стогу сена, налево и направо от него тянется какой-то длинный коридор, а в потолке зияет большая дыра, с краёв которой сыплются вниз мелкие камешки и песок. От пыли следователь чихнул.

— А-апчхи-чхи-чхи-чхи!!! — эхом разнеслось по коридору.

Пыль поднялась ещё сильнее, заклубилась. Невесть, откуда с кудахтаньем выскочила курица, и в воздухе закрутились перья. Пётр Иванович выбрался из стога. Сено торчало из карманов, кололо за шиворотом, топорщилось в волосах. Серёгин кое-как почистился, подумав, что расшибся бы, не окажись тут этого стога. Потом он решил обследовать коридор. Сначала пошёл направо. По мере продвижения коридор стал заметно сужаться, и потолок становился ниже. Дошло до того, что следователю пришлось ползти, держа фонарик в зубах. И вот, впереди выросла глухая стена. Дальше хода не было. Не было так же никаких поворотов и ответвлений. Коридор никуда не вёл. Чтобы выбраться, Петру Ивановичу пришлось ползти задом, потому что невозможно было развернуться. Серёгин вернулся к стогу. И решил пойти налево. На этот раз потолок не опускался, коридор не сужался, оставаясь таким же широким. Но петлял, извиваясь, как змея. Почти целый час следователь шёл по нему, пока не упёрся в совершенно гладкую, наглухо закрытую металлическую дверь без ручки. Дверь тускло поблескивала в луче фонарика. От удивления Пётр Иванович даже отскочил назад.

— Ух, ты! А это что ещё такое? — вслух сказал он.

Серёгин ощупал дверь. Открыть не смог. «Наверное, нержавеющая сталь» — подумал следователь. Он ещё раз попробовал открыть, но загадочная дверь так и не поддалась его толчкам. Потянуть на себя Пётр Иванович не мог — не было ручки. Пришлось возвращаться назад. Впереди показался знакомый стог. Серёгин влез на него, засунул фонарик в карман. Потом ухватился за края пробитой им дыры и, подтянувшись на руках, вылез. «Сидоров, наверное, извёлся уже!» — подумал он. Однако никакого Сидорова не увидел. Вместо этого послышался старушечий голос:

— Цып-цып-цып, Хохлатушка, где ты? Два часа её ищу!..

Вскоре Пётр Иванович заметил незнакомую старушку в цветастом платочке и с куском хлеба в руках. Серёгин спрятался за вазу: бабуля, наверное, верила в чёрта. Вот показалась та самая курица, что вылетела из стога. Бабка поманила её, но птица рванула от хозяйки, как от огня. «Скорее бы она уже её поймала!» — сидеть за вазой, скрючившись в три погибели, было не так уж удобно. И вот, курица загнана в угол. Старушка нацелилась её ухватить, да так и застыла с поднятыми руками. Постояв с минуту, бабуля вдруг как заорёт:

— Чёрт!!! А-а-а! Здесь чёрт! Люди, а-а-а, люди-и!

Однако она не пыталась убегать. Так и стояла, подняв руки. Курица куда-то скрылась. Серёгин вышел из своего укрытия и подошёл к бабуле.

— Что случилось? — спросил он.

Та понесла ахинею:

— Ой, голубчик, в мэнэ цей чорт курку поцупыв! Я тилькы её вловить хотила, как чорт вхопыв! И вона зныкла! — перепугалась, видно, бабуся, перенервничала.

— Да вы успокойтесь, — сказал Пётр Иванович. — Вам, наверное, показалось.

— Как это, показалось?! — всполошилась старушка. — Ничего, не показалось! А курка моя тоди дэ?

— Убежала, наверное… — бестолково ответил Серёгин.

— Ничого, не убигла!.. — затараторила, было, бабушка, но вдруг замолкла: где-то в соседней комнате послышались чьи-то нарочито тяжёлые, гулкие шаги. Они приближались.

— Чёрт… — простонала бабушка.

Казалось, что кто-то топает прямо перед носом. Серёгин посветил фонариком вперёд и увидел небольшой проход в следующую комнату. Дверь была снята с петель и прислонена к стенке.

— Эй, кто там?! — строго крикнул следователь. — Выходи!

— Я — чёрт! — наглым тоном ответили из соседней комнаты. Пётр Иванович точно расслышал, что звуки исходят именно оттуда.

Старушка крестилась.

Пётр Иванович, не раздумывая, ринулся в темноту соседней комнаты. Это была кухня. С размаху Серёгин чуть не налетел на полуразвалившуюся печку. Следователь зашарил фонариком вокруг, пытаясь высветить предполагаемого «чёрта».

— Выходи, ты арестован, хулиган! — Пётр Иванович вертел головой в поисках «противника».

«Чёрт», похоже, струсил. Он больше не орал и не топал. Забился куда-то. И мог напасть из засады, по-подлому. Серёгин осмотрел печку, заглянул под кухонный стол, пошарил в щепках, ранее бывших посудным шкафом. Никого. Тут откуда-то справа донёсся тихий скрип, будто бы кто-то осторожно пролезал между досками. Пётр Иванович устремился на скрип. Там была дверца чёрного хода. Внизу отсутствовали две доски. Серёгин схватился за ручку и попробовал открыть дверцу — не получилось, он была заколочена снаружи. Тогда он со всей силы толкнул противную дверцу плечом. Та с треском вылетела, и в кухню впервые за несколько лет ворвались лучи солнца. Такое количество света на мгновение ослепило Петра Ивановича, но он всё же успел увидеть нескладную кургузую фигуру, стремительно удаляющуюся в сторону деревни. Серёгин потёр глаза. Догонять хулигана не было смысла — он был уже слишком далеко.

— Чёрт бы тебя побрал! — громко выругался Пётр Иванович вслед убегающему злоумышленнику.

Серёгин вернулся назад, в прихожую. «Кто же это был? — думал он. — Неужели, тракторист?»

Ни той бабушки, ни её курицы уже не было. Пётр Иванович пересёк прихожую и вышел на крыльцо. «Где же Сидоров? Ему давно пора было приехать…» Серёгин заметил, что до сих пор держит в руке включённый фонарик.

— Э-эх! — с досадой выдохнул он и щёлкнул тумблером.

Фонарик погас. Следователь глянул на пыльную дорогу. По ней что-то медленно двигалось. Что-то, запряжённое волами. Когда это что-то приблизилось, Серёгин смог различить красную служебную «Самару», неуклюже ехавшую позади двух упитанных волов. «Упряжка» приблизилась к дому. Из машины выскочил Сидоров. Увидев Петра Ивановича, потрёпанного, пыльного, с сеном в волосах, сержант обеспокоено спросил:

— Что-то случилось, Пётр Иванович?

Серёгин кратко рассказал сержанту о своих приключениях.

— Вот это — да! — выдохнул Сидоров. — Значит, чёрт, правда, существует?

— Да, нет, — покачал головой Пётр Иванович. — Тут — не чёрт, тут — банда орудует! Видел я того «беса» — вылитый алкаш деревенский, что б его черти задрали! Таких тут — пруд пруди, тракторист тот, например!

— Надо бы его поймать… — протянул Сидоров. — Он опасен для общества.

— Надо, — согласился Серёгин. — Надо придумывать новый план.

Пётр Иванович посмотрел на волов, впряжённых в служебную машину.

— А с тобой-то что приключилось? — спросил он.

— Да, дурацкая история… — потупился сержант. — Мотор сгорел…

— Как это, сгорел?

— Я и сам не знаю… Ехал назад… Вдруг она заглохла. Открываю капот, а оттуда дым как попёр! Надо же было на чём-то добраться… Пока выпросил этих волов, пока они дотащили нашу «малютку»…

— Ничего мы с тобой не успели, — вздохнул Пётр Иванович. — Пора на базу.

— А давайте, ещё раз тот коридор исследуем! — предложил Сидоров.

— Поздно уже, — ответил Серёгин. — Это надо с утра, когда солнце в окна светит. А сейчас там темно, хоть глаз выколи!

— Но у нас же фонарик!

— Не поможет тут фонарик. Будешь светить на стену, а сам в яму провалишься! Завтра утром приедем ещё раз, а сегодня надо мотор починить.

— Ну, долго вы там ещё балакать будете? — прикрикнул хозяин волов, худенький седой старикашка. — Мени ще корову доиты трэба!

Пётр Иванович и Сидоров молча пошли к машине и забрались в кабину. Старикашка же уселся на капот, хлестнул волов длинной хворостиной:

— Но, миленькие, живее!

Волы тронулись и, медленно развернувшись, пошагали обратно в деревню, жуя траву на ходу. А дедуля шепеляво и фальшиво затянул «Интернационал».

Пётр Иванович понуро перебирал в голове детали своего сегодняшнего приключения. И тут вспомнил про таинственную закрытую дверь в подземелье.

— Слушай, Санька, — сказал он Сидорову. — Я забыл тебе кое-что рассказать. Когда я лазил там по коридорам, то нашёл одну странную дверь…

— Дверь? — перебил сержант. — А вы её открыли?

— Нет, это была металлическая дверь, и у неё не было ручки. Как будто она вообще не предназначена для того, чтобы её открывали. И к тому же выглядела она так, словно её только что поставили — новёхонькая!

— Коридор, который никуда не ведёт… — зловеще загадочным голосом прошептал Сидоров. — Дверь можно выжечь автогеном, или отжать домкратом… А та глухая стена, ну, которая с другой стороны, может, и не глухая вовсе!

— К чему ты?

— А вдруг там есть такой кирпичик, на который нажмёшь, а стена и откроется? — радостно выпалил Сидоров. — У Агаты Кристи всегда так было!

— У Агаты Кристи много чего было, — пробурчал Серёгин. — Если бы там кто-то ходил, они бы сделали проход пошире! Я еле-еле протиснулся. Там и руку-то поднять невозможно, чтобы этот твой «кирпичик» нащупать. И темно до жути! Я держал фонарик в зубах, а обратно полз задом.

— Да уж, красивенькое положеньице! — хихикнул Сидоров.

— Вот и я о чём! Не будет же нормальный человек ползти на четвереньках и держать в зубах фонарик?

— Пётр Иванович, — Сидоров просительно посмотрел на Серёгина. — Можно, я завтра тоже залезу туда, а?

— Лезь, если брюк не жалко. Да, фонарик не забудь, — разрешил Пётр Иванович.

— Спасибо! — расцвёл Сидоров.

— Но сначала нам нужно добыть у Семиручко планы дома. Чтобы сравнить то, что там нарисовано с тем, что есть в действительности, — серьёзно сказал Серёгин. — Эти «черти» могли здесь что угодно понастроить, чтобы прятаться. А мы, как дураки, ползаем по погребам да по ихним фальшивым коридорам!

Глава 5. Архивная пыль

Сельсовет представлял собой жёлтое одноэтажное здание старинного типа. Колонночки с коринфскими капителями поддерживали крышу портика. Пётр Иванович и Сидоров поднялись по ступенькам. Серёгин толкнул облезлую входную дверь. Та со скрипом отворилась. Внутри было темно и прохладно. Когда глаза привыкли к полумраку, милиционеры смогли различить порыжевшие от времени и постоянных протечек обои в мелкий цветочек, несколько кабинетов, ряды стульев с откидными сиденьями, тянувшиеся вдоль стен. С покрытого хлопьями облупившейся краски потолка свисали классические советские люстры. Такие пыльные, что казались однотонно-серыми. Возле правого крайнего кабинета стояло жестяное ведро, куда капала вода из трещинки в потолке. Откуда-то из темноты выплыла грузная дама в коричневом старомодном платье, с подсвечником в руке. Заметив милиционеров, она резко остановилась, повернула к ним накрашенное лицо и не очень-то вежливо крикнула противным голосом:

— Вам кого?

— Простите, — сказал Пётр Иванович. — Нам бы хотелось увидеть Семиручко…

— Константин Никанорович не принимает! — отрезала дама.

Она повернулась и собиралась уже продолжить свой путь.

— Мы из милиции, — сказал Сидоров, вытащив удостоверение. — И нам срочно.

Дама застыла. Потом развернула увесистый корпус и подплыла к Сидорову. Близоруко щуря густо подведенные глаза, дама внимательно изучила его удостоверение.

— А ваше где? — напёрла она на Петра Ивановича.

— Вот…

«Кубышка» всучила сержанту свой подсвечник. Выхватила документ из рук Серёгина, покрутила так и эдак, посмотрела на свет, даже понюхала. Отдала назад.

— Не подделка? — осведомилась она после такого детального изучения.

— Нет-нет, — замотал головой Пётр Иванович.

Дама выхватила у Сидорова подсвечник.

— Кабинет номер три! — бросила она и удалилась.

— Мымра! — буркнул Сидоров.

— Да уж, — выдохнул Пётр Иванович, пряча удостоверение во внутренний карман пиджака. — Такая прожуёт и выплюнет…

Милиционеры отправились на поиски кабинета номер три. На ближайшей от входа двери значилось:

«9.

Бухгалтерия.

Режим работы:

Пн. 9.00–17.00

Чт. 10.00–17.00

Вт., ср., пт. — неприёмные дни.

Сб., вс. — выходные»

Хотя сегодня и был «Пн.», а часы показывали 9.10, окошко «Бухгалтерии» было наглухо захлопнуто, а на приклеенной к нему бумажке корявенько выведено большими печатными буквами: «Ушла».

— Это — не то, — сказал Сидоров, прочитав табличку и бумажку.

Возле девятого располагался шестой — «Архив». На двери «Архива» ясно виднелись следы пожара: левый нижний угол почти весь обуглился, чёрные пятна копоти поднимались вверх, к ручке. Рядом с «Архивом» была узкая дверца без опознавательных знаков, за ней следовал кабинет номер один — «Инвентарная», а потом — четыре — «Отдел кадров». Так, переходя от одной двери к другой, Пётр Иванович и Сидоров добрались до конца коридора. Давно не мытое зарешеченное окно, увешанное кашпо с полузасохшими цветами, пропускало неверный рассеянный свет. На сером подоконнике и под ним — «бычки» и бумажки: мусорной корзины не было.

— Вот он, три — «Глава сельсовета Семиручко К. Н.»! — выкрикнул Сидоров, тыкая пальцем в самую последнюю дверь. — И это, наверное, тот Семиручко, которому Зайцев отправлял своё письмо!

— Ну, наконец-то, — сказал Серёгин и постучал. — А насчёт письма и Зайцева — мы у него спросим — не отвертится.

За дверью — тишина.

— Вышел, что ли? — осведомился Сидоров.

— Не знаю, — пожал плечами Пётр Иванович и постучал ещё раз.

На сей раз из кабинета номер три послышалось недовольное бормотание:

— Ну, кто там ещё? Сколько раз я просил не беспокоить меня сегодня!

«Надо заходить!» — решил Пётр Иванович, храбро открыл дверь и сделал большой шаг внутрь. Сидоров последовал за ним. Интерьер кабинета не блистал роскошью. На стенках — такие же обои, что и в коридоре. По углам и на окне — полно паутины. Паркет на полу затёрт до дыр. Мебели мало: книжная полка, сейф, четыре неодинаковых стула. Посреди кабинета стоял письменный стол, а за ним сидел кургузый человечек со сдобными щеками и сердито, исподлобья смотрел на вошедших.

— Вы кто? — изумлённо выговорил он.

Пётр Иванович вежливо поздоровался и объяснил, кто они и зачем пришли. Семиручко ещё больше нахмурился, сдвинул брови. Схватил короткими пальцами толстую ручку и постучал ею по столешнице.

— Архив сгорел! — выплюнул он.

— Весь-весь? — осведомился Серёгин.

Семиручко кивнул.

— А можно проверить?

Глава сельсовета помялся, промычал что-то, а потом набрал воздуха и рявкнул:

— Клавдия Макаровна!!

В коридоре послышался стук каблучков, и прибежала та самая пухлая дама. Глянула на милиционеров.

— Чего хотят? — справилась Клавдия Макаровна.

— Откройте им архив, — устало протянул Семиручко.

Клавдия Макаровна фыркнула что-то вроде: «Мешают работать!» и вышла, жестом пригласив Петра Ивановича и Сидорова последовать за собой. Подойдя к «6. Архив», она порылась в кармане, извлекла оттуда ключ и открыла им подгоревшую дверь. В архиве пахло гарью, плесенью, мышами и сырой бумагой. Повсюду стояли шкафы, заваленные толстыми папками и отдельными листами. Некоторые листы валялись прямо на полу неопрятными грудами. Пётр Иванович чиркнул спичкой и зажёг маленькую свечку, стоявшую на специальной тумбочке в банке с надписью «Чумак. Солені огірочки. З лану до столу». Светлее от этого почти не стало, но всё же, сделалось как-то уютнее. Милиционеры принялись разгребать горы информации, просматривали все папки, перечитывали всё, что было хоть как-то связано с Гопниковым и тринадцатым домом. Таких документов было маловато. Пётр Иванович нашёл старую книгу регистрации, разрешение на реконструкцию особняка и заселение в него. И всё. О самом Гопникове — ничего. Действительно, сгорело, наверное. В основном в документах говорилось про всякие дела колхоза «Красная звезда». «Сельхозвыставка № 1, 2, 3…», «Корова Маргаритка — победительница по удоям…», «Зюзько Анна Викентиевна — чемпионка среди доярок»… Пётр Иванович только и делал, что отсеивал ненужное. Сидоров обследовал самый дальний шкаф. Чтобы достать до верхней полки, ему понадобилось на что-то залезть. Сержант нашёл стул. А когда потянулся за ним, то заметил в углу ещё одну внушительную груду бумаг. Сверху на ней сидела крупная серая мышь и бесцеремонно грызла большой жёлтый лист ватмана, подгоревший с одной стороны.

— Брысь! — нагнал её Сидоров и топнул ногой.

Мышь испарилась. Сидоров отставил в сторону стул, подошёл и взял ватман в руки. Посмотрел. На старом листе виднелись какие-то чертежи. А аккуратно выведенный заголовок гласил: «Панска усадъба в сЂле ВЂрхние Лягуши. Объщий видъ». Сидоров отложил этот лист, взял следующий. «Панска усадъба в сЂле ВЂрхние Лягуши. Планъ кухни», «Планъ подъвала»… и т. д. и т. п. Сержант переворошил всю груду. То, что его заинтересовало, сложил отдельно.

— Пётр Иванович, — сказал Сидоров. — Я нашёл.

Несмотря на протесты Семиручко, милиционеры забрали всё, что представляло для них хоть какой-то интерес. Свернув чертежи трубкой, они попрощались с Константином Никаноровичем и покинули сельсовет. Как только они спустились с крыльца, откуда-то возник дед Захар Захарыч.

— Ждоровеньки булы! — шепеляво выкрикнул он.

Пётр Иванович и Сидоров тоже поздоровались.

— Я — коммунист! — прошамкал Захар Захарыч. — Всю войну прошёл. Смолоду был за наших, за правое дело! Вы, ребята, бачу, орлы! Даёте жару капиталистам, белякам проклятым! Они думали, что так себе, легко отбоярятся, ан нет! Я вам подскажу, — дед поскрёб подбородок, огляделся. — Только не тут, не на людях. Айда в пивную, там с утреца тихо, можно побалакать.

Милиционерам было неохота тратить время на беседы, но дед настаивал.

— Я-то старой, — говорил он. — Но вы-то молодые. Вам пропадать от них. Они, фашисты, там такое плетут! Вместе с Гопниковым с ихним! Настоящий заговор замыслили. Сами вы не распутаете. Тут знающий человек нужен!

Пётр Иванович понял, что Захару Захарычу что-то известно о Гопникове. Поэтому он согласился.

Глава 6. Рассказ деда Захара

В пивнушке «Кафе „Мороженое“» только что закончили уборку. Столы, вытертые мокрой тряпкой, были ещё влажные. Уборщица тётя Дуся стирала с барной стойки липкие следы разлитого пива. С потолка гирляндами свешивались усеянные мухами липучки. Посетителей не было: обычно они появляются по вечерам. Упитанная барменша Лиля удивлённо смотрела на троих человек, усаживающихся за дальний стол. «И чего это Захар Захарыча с утра пораньше принесло?» — подумала она, но ничего не сказала, а продолжала протирать и ставить в металлическую сетку пивные кружки.

Пётр Иванович заказал лимонад для себя и Сидорова, и пиво для деда Захара. Дед сдул пену, отхлебнул, вытер рукавом усы и бороду.

— Я тогда ещё молодой был, — проговорил он. — Работал на заводе «Хозтехник»…

Дед Захар погрузился в воспоминания о своей рабочей молодости. Оказывается, раньше, ещё до войны, Верхние Лягуши были большим, богатым колхозом «Красная звезда». А рядом с «Красной звездой» стоял завод сельскохозяйственной техники «Хозтехник», где дед Захар после техникума работал токарем.

Однажды Захару Захаровичу прислали чертежи, чтобы он выточил по ним детали. Изучив чертежи, токарь понял, что никогда раньше не видел вычерченных на них деталей. И, естественно, не мог сказать, для чего предназначались эти непонятные штуковины. Захар Захарович, конечно же, выполнил заказ, сделал все детали в означенном на чертежах количестве, сдал их по форме. А потом вдруг заявляется к нему в цех директор и говорит, что Захар Захарович украл эти детали. Вернее, что они пропали, и в краже подозревают Захара Захаровича. Вслед за директором топал внушительных размеров милиционер.

Захар Захарович, естественно, только руками развёл.

— Я всё выполнил, сдал, — начал он оправдываться. — Вот, Сан Саныч, приёмщик, подтвердит…

Но оказалось, что приёмщика Сан Саныча вчера арестовали. Тоже за кражу. И Сан Саныч, якобы, показал на него, Захара Захаровича. Бедного токаря заковали в наручники, и повели на улицу под изумлённые взгляды других рабочих. Когда его проводили по коридору, Захар Захарович случайно заглянул на сырьевой склад через приоткрытую дверь, и увидел там заместителя директора, который передавал те самые детали не кому-нибудь, а Гопникову! Он хотел обратить на это внимание милиционера, но тот почему-то стукнул Захара Захаровича пистолетом и не пожелал более говорить с арестованным.

Сначала токаря поместили в следственный изолятор, вместе с тем приёмщиком Сан Санычем. Тот тоже пребывал в растерянности и недоумении, плакал, бормотал, что ничего не крал, ничего не знает, и ничего не говорил про Захара Захаровича, потому что… ничего не знает!

А потом начались какие-то странные вещи. Никакого суда не было. Их обоих ночью снова заковали, бросили в кузов крытой машины и повезли неизвестно куда.

Когда их выбросили из кузова на холодный асфальт, Захар Захарович увидел странные постройки, вроде сараев, или ангаров, огороженные заборами, решётками. Прожекторы ярко освещали всю территорию, не оставив и клочка тени. Сан Саныча потащили в один из этих ангаров. Захар Захарович тогда был очень худой. Поэтому ему удалось стащить наручники через кисти. Освободившись, он стукнул одного из своих конвоиров камнем, и бросился бежать. Вдогонку ему летели пули, кто-то крикнул, что беглеца необходимо изловить живым, или мёртвым. Захару Захаровичу посчастливилось: он добежал до забора и перепрыгнул через него, поцарапавшись о колючую проволоку.

Его так и не смогли догнать. Захар Захарович убежал в другой колхоз. Пролетарскую Правду, ныне Мышкино. И жил там до самой войны. Когда пришли немцы, его призвали в армию.

После войны Захар Захарович вернулся обратно в Красную звезду, женился. На завод он больше не пошёл, а работал на тракторе в поле. От односельчан он узнал, что бывший директор «Хозтехника», тот, который хотел упечь Захара Захаровича в тюрьму, пропал без вести, но не на войне, а уже после неё, возвращаясь с работы домой. Шёл через поле и не дошёл. Его искали. Прочесали поле. Думали, может бандиты какие-нибудь, или немцы остались — убили человека. Но тело не нашли. И бандитов не нашли. Только один галстук на колоске висел…

Сейчас Захар Захарович твёрдо уверен, что его привезли на «Наташеньку».

— Туда, туда! — настаивал Захар Захарович. — Как сейчас помню! Друг мой, Сан Саныч, сгинул там! Я его шукал! Я ходил туды, как фашисты ушли! Но не нашёл! Всё, нема!

Когда Захар Захарович закончил удивительный рассказ, Пётр Иванович и Сидоров увидели, что уборщица тётя Дуся и барменша Лиля пристроились за соседним столиком и внимательно слушают.

— Во дед насочинял! — хохотнула барменша Лиля.

— Когда это тебя, алкаш, в кузове-то возили? — басом вопросила уборщица тётя Дуся, а потом сказала Серёгину и Сидорову: — Вы, ребятки, не слушайте его — ему с пьяных глаз и не такое привидеться может!

— Цыц! — отрезал Захар Захарович и показал тёте Дусе кулак. — Я хоть и старый, но не дурак! Я знаю, шо балакаю, а ты, Дуська, полы чисть и молчи, вот то вот!

Глава 7. Соседи

Пётр Иванович и Сидоров жили себе в Верхних Лягушах у Фёклы Матвеевны и не подозревали даже, что у них есть соседи, а вернее — сосед. Через дом от Фёклы Матвеевны торчала из земли низенькая, обветшавшая халупка. Раньше в ней жил старичок по имени Ка́рпович, а потом — старичок перебрался к детям в Донецк, а хибарку свою продал. Купил её человек из города по имени Филипп Георгиевич Масленников, и устроил себе дачу. Масленников был не простой дачник: в Верхние Лягуши он приехал с миссией. А настоящее имя его было — Грегор Филлипс. Филлипс поселился в хате деда Ка́рповича один. Эммочка в Верхних Лягушах не показывалась: она осела в соседней деревушке — в Мышкино. Эта хитрюга и джип себе оставила, а Филлипсу — выделила невесть откуда взявшийся «Жигулёнок» — «копеечку». Грегор Филлипс ездил на этой неновой машине с опаской: слишком уж неожиданно она появилась, как бы ни угнанная. Филлипс старался притвориться обыкновенным дачником: даже огород кое-какой завёл. А спустя недельку, или даже меньше, к нему навязался с дружбой местный тракторист по имени Паша. Паша казался общительным и добродушным. Сначала он заметил, что машина Филлипса перестала заводиться с первого раза, а из-под капота у них периодически плывёт сизоватый дымок. Паша обратил на это внимание новоиспечённого дачника, а потом — продал ему по дешёвке новый стартёр и посоветовал, как лучше поменять масло.

Позже тракторист показал «дачнику Масленникову», где на озере Лазурном лучше всего берут лещи и под какими камнями сидят большие раки. Филлипс притворился, будто бы любит рыбалку, и они вдвоём часто сидели на крутом берегу с удочками и ждали, когда соблазнится опарышем очередной лещ.

— Вообще, рыбнадзору всякому из города мы говорим, что тут ни рыбы нет, ни раков — гадость какая-то с разрушенного завода до сих пор течёт и травит их, вот и подохли, — говорил Паша Гойденко Филлипсу. — А то заделают они наше Лазурное в хозяйство какое-нибудь, будь оно неладно! И тогда ни рыбы, ни раков не наловишь — только покупать придётся!

— Так рыбнадзор же не поверит, — удивлялся Филлипс, подсекая крупную рыбу.

— А я специально вожу их во-он на тот берег, — похохатывая, Гойденко указал грязным пальцем вперёд. Там озеро начинало заболачиваться, и прямо на позеленевшей от ряски воде сидели откормленные лягушки и оглушительно орали своё «Ква!». — Там полное безрыбье, и безрачье — тоже. Они там весь день убивают и — ничего, полный ноль и шиш с дырой! Они и уходят с руганью!

— Здорово! — вздыхал поддельный «дачник» и начинал рассказывать про донецкий Кальмиус, где рыбаки с утра до ночи просиживают на мостах с подхватами. И хоть бы, какой паршивый карасик попался! Иногда, правда, попадаются — малюсенькие, с мизинец, и ядовитые к тому же. И неясно, что с такими «левиафанами» дальше делать — скормить любимому коту, или же пустить обратно в Кальмиус — травиться отходами больницы Калинина?

— В городе паршиво! — фыркал Гойденко. — И чего все они туда прутся? Я, вот, не хочу. Дышать газоном, на многоэтажки снизу вверх пялиться — неохота!

Если днём Филлипс «прикидывался шлангом» и дружил с глуповатым и неотёсанным трактористом, то по ночам он превращался в разведчика. «Раз тут неподалёку была „Наташенька“, значит, есть и шпионские базы американцев, с которых те за ней наблюдали.» — так рассуждал Филлипс. Его внимание привлёк большой заброшенный дом, про который местные жители рассказывали страшные легенды. Будто бы там открывается дверь в преисподнюю, и выходит верхнелягушинский чёрт. Грегор Филлипс истолковал эту легенду по-своему: под особняком как раз и имеется одна такая шпионская база. «Надо бы её найти», — решил Филлипс и отправился лунной ночью в покинутый, нежилой и страшный особняк Гопникова. Вскоре показался вдалеке его серый, угрюмый и изломанный силуэт. Подойдя поближе, Филлипс затих и спрятался в пышных кустах сурепки высотой с человеческий рост. Дальше он продвигался зарослями и как можно тише. Он не стал входить в особняк через дверь, хотя она и была открыта. А вернее — выломана и лежала щепками на крошащемся крыльце. Обойдя дом вокруг, Филлипс отыскал окно, в котором торчало меньше всего острых стеклянных осколков. Подтянувшись на руках, Филлипс запрыгнул в это окно. Спрыгнув вниз, он поскользнулся и едва не шлёпнулся: пол оказался осклизлым и покрытым влажным мхом. Филлипс чудом удержался: ухватился за некую ржавую железяку в последний момент, когда готов уже был растянуться на грязном мху. В железяке Филлипс с трудом признал бывшую трубу отопления. Твёрдо встав на ноги, он отпустил её и осветил фонариком свою руку — рука была покрыта рыжим слоем ржавчины. Подсвечивая себе фонариком, Филлипс осторожно двинулся вперёд. Наверное он попал в мастерскую, или в иное хозяйственное помещение. В углу стоял почерневший верстак. В таком же почерневшем шкафчике рядом с верстаком громоздились банки со ржавыми гвоздями и ржавые инструменты. Всё это было густо заплетено серой паутиной. Если пространство около окна хоть как-то освещала большая яркая луна, то в таинственной глубине дома висел призрачный сумрак. Филлипс направил свой фонарик прямо в этот сумрак, и луч света затанцевал по каменным стенам, вырывая из лап тьмы какие-то полочки, шкафчики и прочую нехитрую мебель. Пройдя узкий и прохладный от сырости коридорчик, Филлипс попал в следующую комнату. Она была несколько светлее мастерской, потому что имела целых три окна. Эта комната оказалась кухней. От русской печи остались только столбики железного каркаса да труба. Рядом с остатками печки валялась чугунная сковородка с дыркой посередине. И прямо в этой дырке торчало бледненькое растение с тремя листочками, которое неким волшебным образом пробилось сквозь плиты пола. Филлипс аккуратно обогнул растение, осветил бывшую печку и с удивлением обнаружил застрявший между щербатыми позеленевшими кирпичами новенький блестящий ломик. Филлипс протянул руку и попробовал вытащить инструмент. Но — дудки — ломик не поддался — так прочно его вогнали в разрушающуюся кладку. Филлипс оставил попытки и отошёл от печки в сторону. И тут на него навалилось некое странное и жутковатое ощущение того, что ему в спину глядят чьи-то пронзительные глаза. Филлипс удивился: в доме никого не должно быть кроме него. Он обшарил отсыревшие углы: пусто — выросла капуста! Но всё же Филлипс, едва ли не кожей чувствовал у себя на спине чей-то взгляд. «Уж не чёрт ли?» — даже такие мысли лезли к нему в голову. Но, как сотрудник ФБР, Филлипс твёрдо знал, что никаких чертей не бывает в природе. Но коленки всё равно начинали меленько, предательски дрожать.

— Эй! — Филлипс даже крикнул. Неужели думал, что «чёрт» ему ответит?!

Эхо разнесло и многократно повторило этот его выкрик, но ответа не последовало. Кажется, в доме нет ни души, кроме крыс, которые иногда попадались в круг света фонаря. Узрев очередную крысу, Филлипс морщился и отходил подальше — не любил грызунов. Дверь кухни кто-то когда-то снял с петель и прислонил к стене около дверного проёма. Выходя из кухни, Филлипс не заметил её в темноте и едва не сшиб, зацепив своей неуклюжей ногой. Из кухни Филлипс попал в прихожую. А в прихожей тьма оказалась непроглядной — не помогали даже окно и дверь. Возле двери обозначились контуры двух одинаковых напольных ваз с торчащими из них останками цветов. Проведя луч фонарика по полу, агент заметил крышку погреба. «Ага!» — обрадовался. Но, подбежав, словно вихрь, поближе — разочаровался. На крышке висел замок. Очень старый и заржавленный замок, который не открывался, наверное, несколько лет. А сама крышка — деревянная — вся прогнила и покрылась мхом, как и всё здесь. «Хорошо, что не наступил, — уныло подумал Филлипс, отойдя подальше от погреба. — А то ухнул бы вниз и с концами». Филлипс опасливо и тщательно обшарил лучом фонарика весь пол в поисках других подобных «ловушек». Убедившись, что больше таких не имеется, агент продолжил исследование прихожей. Слева и справа возвышались две лестницы, которые вели на второй этаж. Наверху они соединялись наподобие галереи, и Филлипс подумал, что там мог бы быть отличный наблюдательный пункт. Подумав об этом, агент устремился к правой лестнице. Опустив на неё луч фонарика, Филлипс увидел, что две нижние ступеньки провалились куда-то в зияющий чернотой подпол и на их месте — страшноватая дыра. Филлипс разогнал ярким лучом склеповый мрак подполья, но ничего в нём не нашёл — лишь поломанные доски, да вездесущие мох и паутину. «Ух!» — рассердился Филлипс и подошёл к левой лестнице. Левая лестница сохранилась лучше, чем правая. Филлипс только поднял ногу и собрался начать подъём, но тут же раздумал и поставил ногу назад. «А вдруг эта чёртова лестница тоже провалится?» — подумал он и пошёл на улицу — отыскивать палку, чтобы с её помощью проверит крепость антикварных ступенек. Филлипс вышел через дверь и принялся ковыряться в зарослях сурепки и других высоких, древовидных трав. Но палки попадались только мелкие. Под «музыку» цикад и филина Филлипс руками раздвигал колючую сурепку и высоченную голенастую амброзию. Наконец, палка была обнаружена. Неуклюжая такая и суковатая, но зато — крепкая и длинная. Схватив её, Филлипс стрелой ринулся назад. Протоптался прямо по валяющейся двери и она загрохотала по каменному крыльцу. Стараясь не поцарапаться о сучки, Филлипс взял палку за один конец и со всей силы стукнул ею нижнюю ступеньку. Ступенька жалобно затрещала и сразу же провалилась. В лицо Филлипсу брызнули щепки. Тот закрылся от них двумя руками и упустил палку в только что пробитую глубокую дыру.

— Чёрт! — рассвирепел Филлипс.

Он попробовал вытащить палку, однако не смог до неё дотянуться. Филлипс понял, что пути наверх нет. Он даже обрадовался, что догадался проверить лестницу «на вшивость» прежде, чем ступить на неё.

Внезапно Филлипсу захотелось уйти из дома. Он даже не понимал, почему: кажется, здесь и не страшно, и чёрта никакого нету, и призрачный взгляд куда-то исчез. Но ощущение некоей скрытой опасности и желание покинуть заброшенный дом оказались до того сильными, что Филлипс не смог с ними бороться и послушался. Он повернулся к разрушенной лестнице спиной и быстро зашагал к двери. В бесхозном доме было ужасно неуютно: с потолка капала вода, свистели сквозняки, а в грохоте рушащейся ступеньки Филлипсу даже пригрезился ехидный смешок. Нет, пора ему убираться отсюда…

Филлипс покинул «призрачный» дом. Счистил с плеч паутину. Не удивительно, что местным здесь черти мерещатся! Более жуткого места Филлипс ещё не видел. Сейчас он чувствовал себя как-то нехорошо: испуганно и подавленно. Тёплая ночь и добродушное пение живых цикад успокаивали и снимали неприятный осадок, который оставил Филлипсу мёртвый дом. Но неудача всё равно раздражала его и скребла кошкой где-то в пищеводе и в желудке. Со злостью Филлипс поддал ногой валявшуюся неподалёку пустую жестянку. Она подпрыгнула и с дребезжанием покатилась по остаткам мощёной дорожки. Ссутулившись, вразвалку, побрёл Филлипс домой.

Глава 8. Сидоров увидел… черта??

Пётр Иванович остался наверху, изучать добытые в сельсовете чертежи, и сравнивать их с имеющимися комнатами и пристройками. А Сидоров через проломленную Серёгиным дыру спустился в подземелье. Проломив потолок, Пётр Иванович нарушил микроклимат коридора. Стог оказался совсем сырым, по стенам стекала вода. Сначала Сидоров шёл и насвистывал, освещая путь фонариком, но потом ход сузился и сержант пополз на четвереньках. Вскоре он достиг глухой стены. С трудом высвободив правую руку, Сидоров принялся ощупывать стену. И вскоре обнаружил, что это — совсем не лёгкая задача. Кроме того, фонарик всё время норовил выскользнуть из зубов. А стена была абсолютно непроницаема. Все попытки Сидорова нащупать «ключ» потерпели фиаско. Провозившись целый час, сержант только запачкал одежду и руки. С ужасно низкого потолка за шиворот Сидорову капала прохладная вода. Наконец, он разочаровался в своих поисках и стал задом вытискиваться на волю. Когда стало возможным идти в полный рост, Сидоров попытался почистить рубашку, но только размазал грязь. Сержанту было очень досадно, что он ошибся насчёт потайного хода. По спине стекали струйки накапавшей с потолка воды, а отсыревшая одежда липла к телу. Было зябко. Вдруг Сидоров услышал сзади какой-то шум. Сразу же стало не по себе. Сначала сержант не оборачивался, убедив себя, что это — льётся вода, или шуршит крыса. Но шум стал громче и повторился несколько раз. Это был тихий, протяжный вой и ещё какие-то звуки, будто человек давится смехом. Сидоров обернулся… и замер. Из темноты коридора на него уставились два белых горящих глаза. Просто два глаза на высоте человеческого роста, без лица, без головы. В первые секунды Сидоров пытался убедить себя, что это — сова, как в «Одинце» Виталия Бианки. Но чей-то страшный, могильный голос протянул:

— Я тебя съе-е-ем!..

Дрожащей рукой сержант направил фонарик на глаза. Лучше бы он этого не делал… Сидоров увидел какое-то серое, полупрозрачное существо, напоминающее человеческий силуэт. Существо, казалось, не имело ни веса, ни объёма. У него не было ни рта, ни носа, только эти глаза. Невидаль двигала руками, дёргала ногами и извивалась, как Рикки Мартин в своих клипах. Потом она подалась вправо и превратилась просто в тень на стене коридора. Затем существо отошло от стены и опять стало посередине, не переставая двигаться. Несмотря на такой странный и пугающий вид, это было что-то… живое!

Сидорова забила крупная дрожь, выступил холодный пот. От страха он не мог бежать — ноги были, как из ваты.

— Я тебя съе-е-ем!.. — повторил тот же самый голос.

— А-а-а-а!!! — во всё горло заорал Сидоров. — Привидение!!! Пётр Иванович, привидение!!! Спасите-е!!

Сержант со всех ног бросился наутёк, выронив фонарик. Световое пятно заплясало по потолку и стенам, ещё больше пугая беднягу. Вдогонку ему неслись крики и улюлюканье, а тот, кто давился смехом, позволил себе расхохотаться от души! Звонкий, заливистый смех казался Сидорову адским хохотом дьявола.

— А, трус, смотри, штаны не потеряй! — кричал кто-то вслед убегающему Сидорову. — Мало каши ел! Давай, давай, улепётывай! Нечего совать нос, куда не надо, ты, Варвара, а то проглочу тебя, и на костях покатаюсь!

Сидоров запрыгнул на стог, птичкой вылетел наверх и чуть не сбил с ног Петра Ивановича.

— П-привидение… — заикаясь, выдавил сержант. — Там, в подземелье!

— Какое привидение?! — опешил Серёгин, разбросав от удивления чертежи и планы.

— Жуткое, кошмарное, глазастое! — кричал Сидоров. — Оно меня съест! Нужно завалить ход, пожалуйста!

— Да погоди ты! — одёрнул сержанта Пётр Иванович, подбирая с пола рассыпавшиеся бумаги. — Расскажи нормально!

— Иду я, и-иду я… и слышу шум… — прокряхтел Сидоров. — Я обернулся и увидел глаза…

— Какие ещё тебе глаза?

— Просто, глаза горящие…

— Ну, чего ты сразу! Может, это и не глаза вовсе, а гнилушки, или светлячки! А ты сразу — привидение!

— Да я сам думал… — не мог отдышаться Сидоров. — Но оно сказало: «Я тебя съем!» И я его осветил… Оно просто кошмарное, это — привидение!

И, как бы в подтверждение слов Сидорова, из подземелья раздалось загробное:

— Съе-е-ем!

— А ну-ка, я сейчас посмотрю, кто это тут хулиганит! — рассвирепел Серёгин, схватил свой фонарик и подскочил к дырке. Просунул голову и руку с фонариком внутрь и давай шарить лучом по подземелью! Ничего не увидел. Только в глубине коридора лежал и светил в сторону фонарик Сидорова.

Милиционеры ещё раз, уже вдвоём, спустились в злосчастное подземелье. Сидоров забрал свой фонарик. «Чёрта» не было. Снова сбежал. С помощью стога они вылезли назад.

— Странное дело, — сказал Серёгин, разглядывая план погребов. — Вот это — подвал, где мы с тобой были в первый день. — Пётр Иванович показал пальцем. Сержант смотрел чрез плечо.

— Ага, — кивнул он.

— А вот это — винный погреб. Видишь, вот тут — проход?

— Вижу.

— А теперь в подвале его нет. Где погреб? Замуровали, демоны. Да и вот этого прохода тут нет, а мы только что по нему ходили.

— И что теперь делать? — поинтересовался Сидоров.

— Что делать, что делать… — проворчал Пётр Иванович. — Может, придётся пробить парочку стенок.

— Пробить? А это можно? — изумился Сидоров и ещё раз с опаской посмотрел на страшную, зияющую дыру в полу, где обитал страшный и плотоядный призрак.

— Можно, ведь за ними скрывается преступник, — твёрдо ответил Серёгин. — Надо только найти лом, или кайло.

Глава 9. Филлипс и «Наташенька»

На следующую ночь агент Грегор Филлипс решил слазить на базу «Наташенька». Недавно там снова устроили воинскую часть, отремонтировали казармы, залатали забор и установили прожектора. Миновать воинскую часть для агента ФБР — просто ребячья забава.

Филлипс облачился в комбинезон цвета хаки, взял с собой кусок брезента, чтобы закрыть колючую проволоку и отправился «на дело».

Тихонечко, кустами, агент подкрался к спящей воинской части. Филлипс сразу же приметил местечко, куда не досвечивают вращающиеся прожекторы. Дождавшись, пока часовой скроется за поворотом, Филлипс выскочил из укрытия, подбежал к забору и накинул свой брезент на колючую проволоку. Ловко перепрыгнув через забор, агент упал на землю и затаился: услышал приближающиеся по песку шаги. Мигом Филлипс откатился в сторону и спрятался за какие-то наваленные грудой ящики. Часовой прошёл мимо и даже не оглянулся. Едва он ушёл, Филлипс выбежал из-за ящиков и, увёртываясь от лучей прожекторов, перекатываясь по земле и снова вставая на ноги, моментально пересёк открытый участок и спрятался за ближайшей казармой. Оглядевшись по сторонам и не заметив опасности, он посмотрел на маленький монитор своего наручного микрокомпьютера. На светящемся экранчике горел план расположения «Наташеньки», который Филлипс сфотографировал с документа Эммочки. Вход в подземную часть должен быть прямо под зданием комендатуры. Комендатура чёрным кубиком чётко вычерчивалась на фоне тёмно-сизого неба. Между ней и Филлипсом пролегло открытое пространство длиной метров в десять, пронизанное яркими лучами неспящих прожекторов. Выбрав удобный момент, Филлипс бегом преодолел это пространство, мигом оказался около комендатуры и собрался взломать дверь.

Внезапно кто-то налетел на него сзади, схватил и зажал рот ладонью. Филлипс попытался бороться, но неожиданный противник был настолько силён, что агент не мог даже пошевелиться. «Неужели, часовой?!» — пронеслось в голове у Филлипса, а в следующую секунду он потерял сознание.

Очнулся Филлипс в своём стареньком домике, на не расстеленной постели. Брезент, которым он накануне закрывал колючую проволоку, аккуратненько свёрнутый, лежал рядом с кроватью на табурете. Первые секунды Филлипс никак не мог вспомнить, что с ним случилось. Но потом — начал припоминать, что его кто-то схватил, когда он пытался влезть на базу «Наташенька».

Филлипс сел на кровати. Голова, вроде, не болит… Это значит, что его оглушили очень аккуратно, так, как мог бы сделать некий мастер боевых искусств. «Кто же это мог быть? — стал рассуждать Филлипс. — Если часовой — он бы сразу же поволок меня к командиру. А если выследил кто? Из своих же? Тоже нет. Те бы просто пристрелили и в Лазурном бы утопили… Странно. Я смотрел в оба, и слежки не заметил… А вдруг там, под землёй, на „Наташеньке“, кто-то есть?! — выдумав сию догадку, Филлипс перепугался и даже побелел от испуга. — И они выследили меня? Чёрт, ну и влип же я! Надо прятаться!». Филлипс решил сделать вид, что он съехал с дачи. Продаст он этот домик и переберётся в Мышкино. Перекантуется пока у Эммочки. Плевать на её глупые выпады и нотации!

Филлипс разжёг газ на переносной плитке и поставил на конфорку синенький замызганный чайник. Утро было отличное. На улице пели птички, весёлое солнышко заглядывало прямо в окно, делая весёлым развалившийся веник в углу, клеенную-переклеенную клеёнку на столе, пожелтевший кафель и стёртый линолеум. Деревья сверкали свеженькой росистой зеленью — такой, которую не встретишь в насквозь пропылённом и прогазованном городе. Только одному Филлипсу было не весело. Он пытался придумать новый план, но пока что у него ничего не выходило. Потом у Филлипса, всё же, появилась некая нечёткая мысль, но она провалилась куда-то в глубину сознания, когда по кухне разнеслось пронзительное: «Сви-и-и!» из чайника. Филлипс быстренько сдёрнул с крючка маленькое, подпаленное в нескольких местах полотенечко, подскочил к плите и схватил чайник, одновременно выключив газ. С чайником в руке он подошёл к столу и развёл уже насыпанный в железную кружку растворимый кофе «Нескафе». Медленно попивая кипятковый, парующий кофе, Филипс сел на скрипящий стул с цветастой обивкой и снова стал пыжиться, сочиняя новый план. Ему нужно было учесть все детали, чтобы исключить возможность повторного разоблачения. Раз за ним следили, его схватили, но оставили в живых, то он — рассекречен. А раз рассекречен — ничего более не остаётся, как сматывать удочки.

На следующий день Филлипс съехал со своей дачи и убрался в Мышкино. Эммочка встретила его, ощетинившись, словно колючий дикобраз.

— Ты — неудачник и лох! — выплюнула она, едва он вдвинулся к ней в дом. — Я бы выгнала тебя, но не самой же мне лазать по этим вонючим дырам!

— Заткнись! — прогудел ей Филлипс и, толкнув «драную лисицу» плечом, прошёл из сеней в комнату, не сняв грязные ботинки.

— Слушай, Филлипс! — завизжала ему вслед Эммочка. — Ты в курсах, что сюда два ментика из Донецка прикабанись? За тобой, наверное, тюфяк — кто ещё мог их навести?

— Заткнись! — повторил Филлипс и развалился на Эммочкином диване.

— Ты не агент, а тряпка! — кипела Эммочка, притащившись из сеней и нависнув над ним коршуном. — И зачем ты вообще, в ФБР попёрся?! Работал бы себе ассенизатором, или мусорщиком — больше ты ни на что не годен, слизняк!

Филлипс старался пропускать тирады Эммочки мимо ушей, но её последние гневные слова заставили его задуматься. Да, почему он избрал работу агента? Наверное, из-за одного случая, который произошёл с ним ещё в детстве. Тогда он со своими друзьями отправился в лес. Мальчишки часто играли там в апачей, и у них даже была «секретная полянка», на которой они соорудили из веток и рваной палатки «вигвам». Филлипса послали собирать хворост, он углубился в чащу и набрёл на некий странный холм с дырками вроде пещерок. Около холма Филлипс заметил какое-то непонятное существо. Оно было высотой около полуметра, с гладкой зелёной кожей и с кругленькой, как у человечка лысой головкой. Оно стояло спиной к Филлипсу и что-то там себе ковырялось в траве. А тринадцатилетний Филлипс сдуру подошёл поближе: думал, что это — заяц. А «заяц» вдруг повернул к нему морду — не заячью совершенно… Глаза у него были здоровенные и чёрные-чёрные, безо всяких зрачков; носа сущность не имела вообще, а ротик — тоненький, полосочка какая-то. И вот, невидаль раскрыла этот свой тоненький ротик, который, как оказалось, был полон острющих зубов, и издало звук, похожий на очень хриплое мяуканье, а скорее — на скрежет. Перепугавшись не на шутку, Филлипс завопил. Монстрюся ускакала на двух лапках коленками назад и нырнула в пещерку. А Филлипс, не переставая вопить, просыпал хворост и убежал куда глядели глаза. От страха он пёр, не разбирая дороги, и заблудился в лесу. Нашли Филлипса только спустя несколько дней спасатели на вертолёте. И с тех пор Грегор Филлипс больше не играл в индейцев.

От природы Филлипс был робок. Но любопытен, и любил всякие тайны. Поэтому он и пошёл на такую нелёгкую службу, как служба в ФБР — чтобы раскрыть побольше тайн.

— Знаешь, Филлипс! — не унималась Эммочка, и всё орала своим неприятным писклявым голосом. — Ты не годишься в разведчики. Я сама схожу в эти твои Лягуши и посмотрю, что там такое. А, скорее всего — ничего, а ты просто струсил при виде собственной тени, Филлипс! Ты просто моллюск! Беззубка!

— Дура! — угрюмо буркнул Филлипс, отвернулся к стенке и больше с противной Эммочкой не разговаривал.

Глава 10. Черти атакуют!!

Серёгин и Сидоров приехали в покинутый особняк покойного Б. И. Гопникова рано утром — ещё на траве лежала роса. Обогнув валяющуюся на крыльце дверь, они зашли внутрь и Пётр Иванович отдал Сидорову лом, а сам взял кирку.

— Пётр Иванович, — с опаской пролепетал Сидоров, покосившись на зияющую в каменном полу чёрную дырку, в глубине которой обитал страшный серый монстр. — Может, всё-таки, не будем ничего здесь ломать?

— Ты чего? — направившийся, было, к погребу Пётр Иванович застопорился на полдороги и обернулся, воззрившись на Сидорова удивлёнными глазами.

— Мы с вами не знаем, кто здесь водится, — неуверенно протянул Сидоров, прислушиваясь к шороху одичавших яблонь за выбитым окном. — Я, например, видел монстра. Да ещё какого — одни глазищи, как у… терминатора…

— Слушай, Саня, — фыркнул Серёгин. — А что, если бы вместо твоего так называемого «монстра» перед тобой бы выскочил Кашалот, или Сумчатый, или Тень, как бы ты поступил?

— Как это — как бы поступил? — удивился Сидоров — Арестовал бы — схватил, повалил и надел наручники. С бандитами только так и поступают!

— А слабо на твоего «монстра» наручники надеть? — осведомился Пётр Иванович и взмахнул киркой. — Схвати и повали его, как бандита! Представь, что это — бандит, и действуй!

— Но… оно же съест! — перепугался сержант и едва не выронил лом. — Оно плотоядное. Оно само мне сказало: «Я тебя съем».

Пётр Иванович поморгал глазами и ухватил свой нос свободной от кирки рукой.

— Съест, говоришь? — пробормотал он.

— Да, — кивнул Сидоров.

— Я больше, чем уверен, что тебя просто кто-то решил отпугнуть от своей тайны, — безапелляционно заявил Пётр Иванович и возобновил своё прямолинейное движение к крышке погреба. — Будем ломать стенку и посмотрим, что за ней.

Серёгин присел над крышкой погреба и уверенным быстрым движением откинул её.

— А вдруг опять какая-нибудь страхолюдность выскочит? — Сидоров не спешил приближаться к погребу, а оставался стоять на месте.

— Не выскочит! — отрезал Пётр Иванович, проверяя, как работает его фонарик. — А если и выскочит — то ты не пугайся, а подойди, рассмотри. А если понадобится — мы его арестуем! Айда!

— Не думаю, что я смог бы подойти к той штуковине, — пробормотал Сидоров, вспомнив виденное им в подземелье привидение. — Она была такая… как привидение…

— Слушай, Санька, заканчивай фантасмагорию! — Серёгин уже поставил ногу на первую ступеньку. — Нас кто-то пытается испугать, а ты дай им понять, что не боишься! Иначе мы никогда не узнаем, что здесь творится!

— Ладно, — согласился Сидоров и без особого рвения поплёлся за храбрым и прагматичным Серёгиным.

Только они хотели спускаться в подвал, как некий могильный голос из таинственной пустоты произнёс:

— Я вас съе-е-ем!

Сидоров аж икнул от страха. Волосы на его голове зашевелились. Серёгин подумал: «Вышел, родимый!» и быстренько направил фонарик в ту сторону, откуда донёсся голос. Милиционеры увидели то же самое существо, что показывалось Сидорову в подземелье. Оно хищно смотрело на них горящими глазами и двигало призрачными руками и ногами. В ужасе Пётр Иванович выхватил пистолет и выстрелил в «привидение». Пуля прошла сквозь его голову, словно её не было, ударилась о стену и срикошетила в напольную вазу (хорошо, что не в Петра Ивановича). Ваза разлетелась на мелкие кусочки, а привидение расхохоталось.

— А-а-а-аа! — в один голос завопили милиционеры.

В панике, в попытке убежать, они столкнулись лбами, упали, поползли, поднялись. Отталкивая друг друга, они со всех ног побежали к спасительному выходу. На ступеньках Сидоров споткнулся и упал. Пётр Иванович споткнулся о Сидорова, и они кубарем покатились вниз, набивая шишки. Всё это происходило под дикий хохот и улюлюканье призрака.

— Прощайте, недоумки! — кричал он вслед. — Так вам и надо!

Милиционеры уже не искали припрятанную в кустах машину. Они побежали пешком, вопя на ходу. Остановились только тогда, когда дом пропал из виду. Оглядевшись, милиционеры поняли, что убежали далеко от деревни. Место было незнакомое. Невдалеке виднелась балочка, на дне которой плескался ручеёк. За балочкой возвышался большой, поросший низкими, и какими-то скрюченными деревьями холм. Под ногами росли дикие травы, среди которых прятались сусличьи норки.

Сидоров повертел головой, посмотрел на девственную природу вокруг и подумал, что должно быть, до них тут ещё не ступала нога человека. По спине побежали недобрые, пугающие мурашки, и Сидоров поспешил догнать Серёгина, который успел уйти вперёд.

— Пётр Иванович, — сержант опасливо посмотрел перед собой, на возвышающийся в отдалении высокий, но достаточно странный холм, похожий на рукотворный курган, которые насыпают на братских могилах. — А вы уверены, что надо идти именно туда?

Серёгин уверенным шагом направлялся прямо к этому холму, переступая через ямки и кочки.

— Кажется, Саня, — сказал он Сидорову мы с тобой пришли как раз к тому месту, где стоял завод «Хозтехник», видишь вон тот холм? — Серёгин показал пальцем вперёд, на необычное возвышение, покрытое тёмными деревьями.

— Вижу, — кивнул Сидоров и тут же споткнулся, вступив в сусличью норку. — Блин! — сержант едва не упал на сырую землю, но ему удалось устоять на ногах.

— Этот холм называется «Чёртов курган», — продолжал Пётр Иванович, продвигаясь к холму. — Помнишь, как Фёкла Матвеевна говорила, что чёрт именно отсюда, с кургана родом? Так вот, я уверен, что это никакой и не курган, а засыпанные остатки «Хозтехника». Надо поближе подойти и узнать, можно ли как-нибудь попасть внутрь.

Сидоров считал, что уже нельзя — раз завод уничтожили сознательно, то наверняка позаботились о том, чтобы как можно тщательней заткнуть любую щель, через которую можно протиснуться внутрь. Но Серёгин был уверен, что щель должна была остаться: такие заводы просто так не стирают с лица Земли, а только делают вид, что стирают.

Милиционеры наконец-то приблизились к Чёртовому кургану. Холм был высок и крут. Почти у самого его подножья торчал густой подлесок из молодых осинок, а на вершине — чернел целый лес, наполненный птичьим свистом и щебетом.

— Я думаю, что «Хозтехник» снабжал «Наташеньку», — пробормотал Пётр Иванович, и двинулся вдоль травянистого склона. — А раз всё было так серьёзно, значит…

Пётр Иванович прошёл дальше, разглядывая дождевые вымоины, заплетенные длинными стеблями травы, а Сидоров почему-то задержался около высокого и раскидистого куста, покрытого мелкими невзрачными цветочками. Чем он так привлёк его внимание — сержант не знал. Он подошёл к этому кусту поближе, вгляделся сквозь ветки и различил у самого ствола зияющую чернотой неширокую яму. Нет, даже не яму, а некую небольшую пещерку, которая вела… Кажется, у Сидорова разгулялось воображение: скорее всего, это какая-нибудь кроличья, или лисья нора, и она не ведёт никуда, кроме звериного жилища. Однако Сидоров всё же, выковырял из кармана фонарик и включил его, направив в черноту «таинственной» пещерки. Пещерка оказалась глубока: луч фонарика не смог разогнать её мрак и потерялся в нём. «Странное дело», — подумал Сидоров, приподнимая ветки куста, чтобы пролезть в пещерку. Сидоров уже пригнул голову и хотел протиснуться под низким сводом, но тут же его память «вытолкнула на поверхность» ужасный образ «верхнелягушинского чёрта», которого нельзя застрелить из пистолета. Вспомнив о нём, Сидоров тут же почувствовал, каким леденящим, могильным холодом веет из этого подземелья, которое сразу же показалось ему страшным. Сержант собрался уже вынырнуть из густой листвы и разыскать Серёгина, как вдруг услышал некий треск, будто кто-то спускается с холма и движется прямо к его кусту. Сидоров залез обратно под куст и притаился. Запутываясь в траве обутыми в высокие резиновые сапоги ногами, со склона холма спустилась какая-то женщина. Она была нетолстая и одета по-деревенски: мешковатая куртка из коричневой плащовки, тёмно-синие тренировочные штаны непонятного размера, а голова завязана пёстрой косынкой. В руке она несла синее пустое пластмассовое ведёрко. «Кажется, она не опасна, — заключил Сидоров, с ног до головы оглядев „материализовавшуюся“ перед ним неказистую особу. — Доярка, или продавщица из магазина, или учётчица какая-нибудь, мало ли их здесь?»

Спустившись с холма, «доярка» на миг застопорилась, а потом — огляделась, словно воровка, а потом — на полусогнутых медленно потянулась мимо куста, где прятался Сидоров в сторону, противоположную той, куда ушёл Серёгин. Странная какая! Сидоров даже подался вперёд, наблюдая, как эта «доярка-продавщица-учётчица» крадётся, стараясь не наступать на хрупкие ветки, что валялись в траве. Незнакомка поминутно крутила своей птичьей головкой, обозревая окрестности, как радар. Ветерок топорщил её рыженькую чёлку, похожую на паклю. Она повернула лицо в сторону Сидорова, и тут же сержант узнал её! Это никакая не доярка, не продавщица и не учётчица! Это же… «киевская колдунья» Маргарита Садальская! Даже без её «колдовской» чёрной шевелюры — это была она, Маргарита Садальская. Прокравшись дальше, «киевская колдунья» вдруг совершила крутой поворот и занырнула в подлесок, исчезнув среди подрастающих деревьев. «Нужно срочно искать Петра Ивановича!» — решил Сидоров и выбрался из-под своего куста.

Серёгин ушёл совсем недалеко — его остановил какой-то широкий пень, оставшийся от упавшего дерева. Он чем-то заинтересовал Серёгина, и он, присев на корточки, тщательнейшим образом осматривал это бывшее древо. Услышав от Сидорова о Маргарите Садальской, Пётр Иванович опешил и даже вскочил с корточек на ноги.

— Ты не ошибся, Саня? — осведомился он, счищая с рук налипший мох.

— Нет, Пётр Иванович, — выдохнул Сидоров — Это была Садальская. Я бы её из тысячи узнал! Она не успела далеко убежать, мы можем её найти!

— Показывай дорогу! — согласился Пётр Иванович.

Серёгин со всех ног помчался за Сидоровым, и Сидоров привёл его с тому кусту, под которым начиналась холодная и зловещая пещерка.

— Она туда запряталась, — Сидоров показал в подлесок, туда, где скрылась в осинках та, которую он принял за Маргариту Садальскую.

— Полезли, — постановил Серёгин и твёрдо направился туда же, в подлесок.

Сидоров поспешил за ним и врубился в заросли осинника, цепляясь своей курткой за ветки. Серёгин подобрал длинную палку и ею раздвигал тонкие стволы молодых деревьев, поднимаясь всё выше на холм. Да, Чёртов курган был крут. Взлезать на него оказалось ещё труднее, чем казалось снизу. Сидоров уже успел запыхаться, Серёгин — тоже отдувался и двигался вверх всё медленней. Маргарита Садальская, если это, конечно, была она, пропала, словно в воду канула. Пошарив в каких-то колючих кустиках, Пётр Иванович поднял голову и сказал Сидорову:

— Похоже, что мы с тобой её упустили. Сейчас уже бесполезно искать — она могла забиться куда угодно. Делаем вот, что. Где, ты сказал, нашёл пещеру?

Сидорову не очень хотелось лезть в пещеру: она показалась ему зловещей и жуткой, как «подземелье Тени» под домом погибшего Гарика Белова. Но переубедить Серёгина так же тяжело, как столкнуть руками с места танк «Иосиф Сталин». Пётр Иванович вытащил из кармана моток толстых ниток, привязал конец к стволу куста, а потом — зажёг свой фонарик и углубился в холод неизвестной пещеры.

Глава 11. Живут ли в Чертовом Кургане черти?

Сидорову ничего не оставалось делать, как пристроиться в хвост к храброму Серёгину и стараться от него не отставать и не наступать на нитку, что тянулась у него из кармана. Для храбрости Сидоров тоже включил фонарик и теперь освещал отсыревшие земляные стенки и довлеющий, низкий потолок. Пещерка была узкая, в некоторых местах приходилось протискиваться бочком. Но Серёгин, видимо, желал достичь её конца, и поэтому даже и не думал возвращаться назад. Сидорова же пещеры пугали — он шёл с опаской и старался не глядеть туда, где темно — а вдруг снова покажутся Горящие Глаза?! Под землёй было необыкновенно холодно, в своей тонкой ветровке Сидоров продрог основательно. Серёгин тоже замёрз — да, эта пещера оказалась на редкость холодна — даже для пещеры. Джинсовая куртка в таком микроклимате проявила полнейшую бесполезность: «могильный» холод вовсю разгуливал по спине и бокам.

Пугающих боковых ходов эта пещера не имела, однако по таинственности не уступала «подземелью Тени». Фонарик Серёгина то и дело вырывал из «вечной темноты» кирпичную кладку на стенах и бетонные плиты на полу. Скорее всего, это не пещера, а некий ход, или коридор, или лаз… куда-то. Сидоров с огромной долей опаски вглядывался в загадочную даль, куда убегал этот таинственный тоннель, и во мраке ему мерещились уже знакомые Горящие Глаза.

Сидоров почему-то боялся идти дальше, он двигался всё медленнее, шаги его делались всё более робкими. Пётр Иванович, не сбавляя шага, уходил в неизвестность подземелья. Сержант видел, как плывёт по стенкам круг света его фонарика, а сам — почему-то застопорился посреди дороги, вперил помутившийся взгляд в стенку, где из-за наростов земли выглядывали ряды зелёных ото мха кирпичей и провалился в некий «сон наяву».

Пётр Иванович шёл вперёд, думая, что Сидоров продвигается за ним следом. Коридор делал достаточно крутой поворот, Пётр Иванович завернул и почувствовал, как откуда-то потянуло сквозняком. А потом коридор сильно расширился, превратившись в какое-то просторное, но, к сожалению, тёмное помещение. Луч фонаря Петра Ивановича не мог больше дотянуться, до стен. Он так увлёкся исследованием возникшего вокруг него пространства, что даже не замечал отсутствие Сидорова.

— Саня, — произнёс Серёгин в пустоту, думая, что Сидоров не отстаёт и слышит его. — Кажется, мы с тобой всё-таки, попали на «Хозтехник».

И, как бы, в подтверждение слов Серёгина луч его фонарика выхватил из холодной и сырой темноты некое нагромождение заржавленного металла, вроде навечно остановившегося конвейера.

Пётр Иванович удивился, что Сидоров не ответил ему.

— Саня? — заволновался Серёгин и наконец-то обернулся.

Сидорова не было. В бывшем цеху, около «мёртвого» конвейера, он был один. Пётр Иванович не привык пугаться — он привык действовать.

— Саня! — крикнул он, в надежде призвать заплутавшего в тоннеле Сидорова.

Вместо Сидорова «разговор» поддержало гулкое эхо, повторив слово «Саня» раз наверное, десять, а то и больше.

— Чёрт! — чертыхнулся Серёгин, не услышав ответа Сидорова. — Саня! — Пётр Иванович двинулся назад, собираясь снова разыскать вход в туннель, чтобы выяснить, куда же всё-таки, подевался Сидоров.

Внезапно где-то наверху, где скрывался во мраке высокий потолок заброшенного цеха, что-то громко треснуло, и потом — тяжело свалилось вниз, на пол. Пётр Иванович вздрогнул и застыл в недоумении — то, что свалилось с потолка, обрушилось в метре от него. В потолке образовалась дыра, сквозь которую в подземелье хлынул неяркий дневной свет, немного разогнав висящий в спёртом воздухе липкий мрак. Не сдвинься Серёгин с места, чтобы вернуться в тоннель, он был бы уже припечатан к сырому бетонному полу и засыпан… Серёгин медленно перевёл взгляд из макрокосма на пол и увидел, что перед ним лежит масса земли вперемежку с опавшими листьями и засохшими ветками. Странно, будто бы кто-то прошёл над ним по верху и нечаянно вступил в «ловушку», своим весом заставив землю осыпаться. Надо было разыскивать Сидорова, но, получив дневной свет, Серёгин принялся разглядывать заброшенный цех — любопытство взяло верх над прагматичным разумом. Цех достаточно велик, двухъярусен — на высоте примерно метров трёх в виде замкнутой галереи тянется второй ярус. На втором ярусе какие-то помещения, скорее всего — конторы с выбитыми окнами. Металлическая лестница, которая ведёт к ним, наверх — сломана, а её остаток висит «на сопле́», не доставая до пола. Из тёмной дыры в стене высовывается покрытая сырой грязью, замшелая лента конвейера, а под самым потолком на цепях висит какая-то хозяйственная машина вроде сеялки. «Хорошо что она не сорвалась», — подумал Серёгин, разглядывая эту сеялку, которая устарела и испортилась, так и не сойдя с конвейера.

И тут Серёгин заметил некое движение на втором ярусе — будто бы в одной из контор быстрой тенью прошмыгнул какой-то человек.

— Стой! — крикнул в пространство Серёгин, устремившись туда, где шевельнулся незнакомец, и ища путь наверх.

Иных путей не оказалось, и поэтому смелый Серёгин рискнул и запрыгнул на остаток лестницы. Вскарабкавшись на второй ярус, Пётр Иванович присел на корточки и затаился под разбитым окном той конторы, в которой он заметил шевеление. Прислушался — тихо, ни шагов, ни шорохов. Будто бы тот, кто там был — затаился тоже.

Серёгин осторожно привстал с корточек и заглянул через разбитое стекло туда, в контору. Сгустившийся в ней сумрак не позволил Петру Ивановичу ничего разглядеть, поэтому он вытащил из кармана фонарик и осветил сгнивший письменный стол, развалившуюся тумбочку, два драных кресла и добротный высокий сейф, который, кажется, и не заржавел даже. Серёгин не увидел ни одной живой души, кроме, разве что, крысы, которая устроилась на столе и что-то грызла, держа передними лапками. Можно, конечно, увиденное шевеление спихнуть на это небольшое животное и успокоиться. Но, нет — тот, кто шевельнулся здесь, был куда больше этой крысы. И, несомненно — это был человек. И может быть, он даже наблюдал за Серёгиным сверху. Не раздумывая более, Пётр Иванович взобрался на лишённый стекла оконный проём, перелез через подоконник и оказался в конторе. Спрыгнув на стёртый и вспучившийся от постоянной сырости паркет, Серёгин снова обвёл небольшое пространство конторы ярким лучом своего фонаря. Испугавшись вторжения человека, крыса сбежала, а Серёгин прошёлся по конторе к прикрытой деревянной двери, обогнул сейф и увидел в кирпичной стене с содранными обоями большую дыру. Дыра была достаточно велика для того, чтобы в неё протиснулся человек и, по-видимому, пробита чем-то тяжёлым. Около дыры кучкой валялся побитый кирпич, а за ней начинался новый тоннель, и именно оттуда и тянуло этим холодным и сырым сквозняком. «Сюда сбежал», — буркнул про себя Серёгин и, не колеблясь, полез в дыру.

Глава 12. Сидоров в «Зазеркалье»

А Сидоров тем временем просто стоял и глазел на стенку, даже не подозревая о том, что Пётр Иванович нашёл заброшенный цех, а так же — увидел некого «пришельца», которого сейчас и преследовал. Внезапно Сидоров очнулся. Встрепенувшись, сержант испугался, что отстал от Серёгина и хотел, было, его догнать, но тут же заметил в стене, на которую до этого глазел некую странность вроде наспех замаскированного битым кирпичом лаза. Подсвечивая себе фонариком, сержант осмотрел эти «баррикады» и решил, что они легко разрушатся, если как следует «поработать» каблуком.

Сидорову захотелось, во что бы то ни стало, совершить подвиг. И он разрушил «баррикады», хорошенько залепив по ним башмаком. Битый кирпич обрушился, явив взгляду сержанта низкий лаз, напоминающий нору Белого кролика из сказки об Алисе. Сидоров решил, что заглянет сюда лишь одним глазком, а потом — выползет назад и разыщет Петра Ивановича. Сержант направил вглубь «норы» фонарик, опустился на корточки и совершил первый «гусиный» шаг. Он наступил на что-то мягкое, вроде фанеры и эта фанера под ним треснула. Сержант провалился в какую-то не особо глубокую, но тёмную яму и грузно упал на дощатый пол. Падая, он упустил фонарик и тот откатился в сторонку, осветив нечто, смахивающее на большой расколоченный аквариум.

— Чёрт! — ругнулся в темноте Сидоров, потёр ушибленное место и встал на четвереньки, желая подползти к фонарику и схватить его.

Взяв фонарик в правую руку, сержант обвёл лучом пространство вокруг себя. Сидоров увидел, что угодил в некую тесноватую клетушку, вроде подсобки. Кроме аквариума тут ещё валялась швабра, стоял какой-то шкаф, похожий на посудный, а в дальнем углу навалами громоздились старые пыльные телевизоры. Да, телевизоры были не сырые, не грязные, а именно пыльные. Каким-то образом сюда не проникла влажность, и воздух в покинутой «подсобке» оставался сухим. Сидоров хотел подойти к шкафу, сделал шаг, бросив на пол луч фонарика и тут же замер: прямо перед ним в полу чернела большущая дырка. «Хорошо, что не вступил!» — обрадовался про себя Сидоров, с опаской разглядывая дырку. Кажется, дырка не простая, и даже совсем не дырка, а спуск куда-то ещё, ниже: в свете фонарика Сидоров смог разглядеть каменные ступеньки, убегающие в какое-то другое, более глубокое подземелье. Спускаться туда в одиночестве Сидоров не стал: страшно как-то, да и вообще… Нужно вылезти и найти Петра Ивановича. Где-то в далёкой и мрачной глубине дыры зажглись на миг Горящие Глаза и тут же угасли…

Сидоров взял фонарик в зубы, подтянулся на руках и выпрыгнул из сухой клетушки во влажный коридор. Сержант посветил себе под ноги и увидел, как тянется по полу «нить Тесея» Серёгина. Всё-таки эта нить — отличное изобретение для хождения по лабиринтам. Не выпуская её из виду, Сидоров, словно мифический Тесей, пошёл туда, куда она его вела.

Пётр Иванович полез в дыру в стене конторы и наткнулся на тупик. Вернее, на завал. Потолок лаза когда-то по какой-то причине рухнул и засыпал проход обломками кирпичей. Убедившись в том, что завал непреодолим, Серёгин с досадой повернул назад. Значит, тот, кто скрывался в конторе, сбежал не сюда, а куда-то ещё… Ну да, конечно, там же ещё дверь была! Вот туда он и ушёл, а Серёгин полез в эту дурацкую дырку! Пётр Иванович уже почти выкарабкался из злополучной дыры и достиг конторы, как вдруг снова заметил в рассеянном свете быстрое движение, словно кто-то шмыгнул по конторе мимо его дыры и побежал… Пётр Иванович выключил фонарик и притаился в темноте. Кажется, таинственный «пришелец» никуда не убежал — он ходит там, по конторе, и Пётр Иванович видел в серых сумерках его силуэт. Пора хватать!

— Стой, милиция! — выкрикнул Серёгин и выскочил из укрытия, нацелившись схватить незнакомца.

Силуэт вздрогнул и застыл. Повернув к Серёгину голову. А потом застыл и сам Серёгин: потому что загадочный силуэт принадлежал не инопланетянину, и не чёрту, а всего лишь Сидорову.

— Пётр Иванович? — удивился Сидоров, хлопая изумлёнными глазами, а потом направил свой фонарик прямо на выскочившего к нему из неизвестности Серёгина.

Пётр Иванович сейчас выглядел достаточно нелепо: выпученные глаза и втянутые вперёд руки, собирающиеся хватать.

— Саня? — удивился Пётр Иванович и наконец-то опустил руки. — А… что ты здесь делаешь? — глуповато пробормотал он.

— Вас ищу, — ответил Сидоров, не спуская фонарика с Петра Ивановича.

Едва Серёгин узнал о наличии ещё одного подземного хода, он сразу же постановил, что туда, в ход, надо непременно залезть.

— Веди, — сказал он Сидорову, и сержанту ничего больше не оставалось, как провести Петра Ивановича через зловещий узкий коридор и показать то место, где он провалился в покинутую «подсобку».

Серёгин тщательно изучил весь захудалый «интерьер» клетушки: сначала шкаф, потом наваленные телевизоры, а последним «под раздачу» попал аквариум. В шкафу ничего не было: только пустые полки, покрытые слоем пушистой пыли толщиною в палец. Телевизоры были сплошь «Темп-3» — чёрно-белые, и можно сказать — древние. И кому они тут были нужны в таком количестве??

Скользнув лучом фонарика по осколкам аквариума, Серёгин направился к «чёрной дыре» и начал храбро спускаться вниз, не боясь ничего, что могло бы там его поджидать. Сидоров немного задержался, потоптался в неуверенности около перевёрнутого стула, а потом Серёгин сказал ему:

— Давай, Саня, идём, а то опять потеряешься!

Где-то в глубине этой неприглядной ямы зародилось пугающее эхо и настоящим человеческим голосом повторило слова Петра Ивановича.

Сидоров медленно и робко преодолел несколько первых ступенек и, словно водолаз погружается в пучину, погрузился в холод глубокого подземелья. Серёгин впереди него двигался уверенно и быстро, а сержант, наоборот — тянулся в хвосте со скоростью двустворчатого моллюска и светил фонариком лишь себе под ноги. Сидоров скрупулёзно соблюдал «правило Сидорова» — даже перестарался: он и по сторонам не смотрел, а только под ноги.

Крутые ступеньки закончились, и милиционеры попали в широкую пещеру с ровным земляным полом и потолком, который терялся из виду в вышине. «До чего же похоже на наше „подземелье Тени!“» — удивлялся Пётр Иванович, засвечивая фонариком вперёд в поисках «конца тоннеля».

Храбрый Серёгин смело смотрел вперёд, но ничего там не увидел, кроме мрака бесконечности. А вот Сидоров, глядя в землю, углядел кое-что интересное.

— Пётр Иванович, — вдруг сказал сержант, продолжая светить на пол. — Смотрите!

Заинтересованный Серёгин мигом обернулся, глянул туда, куда показал ему Сидоров и уже не смог оторваться: на земляном полу чётко отпечатался след протектора! Здесь проехала та же неизвестная машина, что бороздила «подземелье Тени»! и что самое интересное — след был свежий, словно бы она проехала только что!

— Ну, ты глазастый! — похвалил Серёгин Сидорова. — Надо идти по следу! Вперёд!

Серёгин нацелил свой фонарик на пол, высвечивая загадочный след, и бегом рванул вперёд, словно след мог от него убежать. Сидоров не отставал, а след всё тянулся и тянулся. «Нить Тесея» у Серёгина вскоре закончилась и выпала из его кармана. Пётр Иванович совершил вынужденную остановку, подцепил пальцами конец нитки и привязал его к торчащему корню, сотворив плотный тройной узел.

— Вперёд! — скомандовал Серёгин, убедившись, что его узел просто так не развязать.

— А как мы назад вернёмся? — поинтересовался Сидоров, который не очень хотел идти куда-либо без связи с внешним миром. Пускай даже эта связь является ниткой.

— По следу! — Пётр Иванович показал пальцем на пол и ринулся вперёд так быстро, словно бы догонял беглеца.

Сидоров постарался не отстать и тоже побежал, по возможности не глядя в боковые ходы. А в одном из ходов снова появились Горящие Глаза, пару раз моргнули и исчезли…

Серёгин застопорился так неожиданно, что Сидоров едва не налетел на него и не сшиб с ног.

— Что случилось? — изумился сержант.

— Смотри, — лаконично сообщил Серёгин и кивнул вперёд.

Сидоров посмотрел. Путь перекрыла блестящая металлическая стена с высокой и широкой двустворчатой дверью — точно такая же, какую находили они в «подземелье Тени». Следы колёс ныряли прямо под дверь и там скрывались.

— Вот это — сюрприз! — присвистнул Сидоров, вытаращившись на эту блестящую стену и на задраенную дверь.

— Сюрприз, — согласился Серёгин и сфотографировал дверь и стену своим мобильным телефоном. — Из этого «сюрприза» вытекает, что здесь водятся те же самые «черти», «духи», или «Шубины», что и в шахте имени Кона и под домом Белова. То есть — банда Тени. Надо бы нам с Краснянским РОВД как-нибудь скооперироваться, сколотить оперативную группу и попробовать вскрыть дверь. А сейчас — полезли ка мы с тобой назад.

Узнав, что всё, можно лезть назад, Сидоров взбодрился и отринул страх. Идти назад куда приятнее, чем лезть вперёд, на остро заточенный рожон. Пётр Иванович развернулся и потянулся в обратный путь, а Сидоров последовал за ним не просто так, а пританцовывая втихаря — так, чтобы Серёгин не заметил.

Когда милиционеры с помощью «нити Тесея» выбрались на поверхность, на западе уже алел закат. Серёгин смотал свою «нить» обратно в катушку и запихнул в карман.

— Нужно найти нашу «малютку», — сказал Пётр Иванович и, повернувшись, зашагал туда, где по его мнению высился надо всем живым «призрачный» дом Гопникова.

Глава 13. Искания Филлипса: новая попытка

Вскоре Филлипс осмелел и решил ещё раз нанести визит в гопниковский особняк. Вернее, это Эммочка вынудила его совершать новые подвиги.

— Слушай, Филлипс, — вновь завизжала она, вернувшись из очередной своей глупой вылазки, которые она звала «рекогносцировками». — Что-то ты зависелся на моей шее! Не пора ли тебе искать объект? А то ментики из Донецка уже на «Хозтехнике» роют! Смотри, если будешь тут на боку лежать, они найдут результат раньше, чем ты. И тогда вся наша операция загремит козлу под хвост, а мы сами отправимся на Алькатрас, или на небо! Соображай, «ниндзя-черепашка»!

Вообще, Филлипс не прекращал наблюдение за деревней Верхние Лягуши, и в тайне от Эммочки общался с её жильцами. От своего друга тракториста он уже узнал, что в заброшенный дом пытались поселиться новые жильцы, но им что-то не понравилось и они уехали назад. В этой захудалой деревеньке мало, что может понравиться! Ни воды, ни электричества, лягушки орут. Как выразились бы умные люди из города, полный дискомфорт и антисанитария. Но тракторист Паша рассказывал Филлипсу, что они увидали в доме чёрта…

Филлипс рассчитывал на долгую экскурсию по особняку, поэтому экипировался соответственно: надел куртку, резиновые сапоги, взял мощный фонарик и даже пистолет — на всякий случай.

Филлипс не случайно подумал о том, что на него может кто-нибудь напасть. Очень уж хорошо он запомнил ощущение «глаз на спине», преследовавшее его во время предыдущей вылазки.

— Мура всё это! — отрезала Эммочка, когда Филлипс рассказал ей про эту «невидимую слежку». — Ты просто трус, вот тебя и преследует полтергейст на ровном месте! Давай, собирайся уже и выпихивайся, клуша!

— Сама ты — клуша! — огрызнулся Филлипс, закончив подбор экипировки. — Почему бы тебе самой туда не сходить?

— Я — мозг нашей группы, а ты — руки и ноги! — отпарировала Эммочка, критически осмотрев Филлипса. — Напялился, как в открытый космос!

Филлипс глянул на себя в зеркало. Вроде бы всё — о’кей, только рюкзак с водой и бутербродами, пожалуй, тяжеловат.… Но ничего, по мере расхода провизии, он станет легче.

— Много ты понимаешь, башкаголовая креветка! — буркнул Филлипс. — Я лучше тебя знаю, как подбирать экипировку. А ты — сиди и молчи, пока не вышиб тебя из этой конуры на улицу.

— Это мой дом! — напомнила Эммочка и ушла в другую комнату — спать.

Филлипс вышел из дому, только тогда, когда в неподвижном и тёплом воздухе сгустились плотные сумерки. Идя через степь, он подсвечивал себе фонариком. Но как только показались Лягуши, фонарик пришлось выключить.

В особняк Гопникова Филлипс вошёл через парадный вход, посчитав глупостью своё недавнее влезание через окно. Новый фонарик, бесспорно, светил намного ярче старого. Филлипс смог лучше рассмотреть прихожую. На влажной стенке сохранились крючки для одежды. На низком комоде стоял трёхрожковый бронзовый подсвечник с одной коротенькой свечкой в среднем рожке. Дверь в следующую комнату была снята с петель и прислонена к стенке рядом с дверным проёмом, зияющим, словно чёрная пропасть. Две лестницы на второй этаж сходились вверху, образовав нечто вроде балкончика. Больше всего Филлипса интересовал подвал. Найдя на полу крышку, он подошёл к ней и увидел, что замок сбит и валяется неподалёку. Филлипс понял, что это — работа несостоявшихся жильцов. Наверное, хотели делать ремонт, или ещё что-нибудь. Откинув противно скрипнувшую крышку, Филлипс заглянул вниз. Осторожно поставил ногу на первую ступеньку. Ступенька оказалась ужасно скользкой, и Филлипс едва не покатился кубарем. Но вовремя сгруппировался и устоял. Спускаться пришлось бочком, придерживаясь за холодную, замшелую стену. Это был обычный погреб. Вдоль стен стояли длинные почерневшие полки. А на полках стояли банки. Разной ёмкости — побольше и поменьше. Все зелёные и покрытые плесенью. Филлипс осветил одну из них. В банке плавали в рассоле обыкновенные маринованные огурцы. Другие банки Филлипс не стал разглядывать. Он пошёл дальше, вглубь подвала, ища хоть какие-нибудь следы базы Гопникова. И упёрся в глухую стенку. Однако при ближайшем рассмотрении стенка оказалась не так уж и глуха. Прямо посередине виднелся прямоугольник сравнительно свежих кирпичей, будто бы дверь заложили. А в углу валялось мятое ведро, всё в цементе, и кучка неиспользованных кирпичей. Филлипс подошёл к стенке и принялся ощупывать и простукивать «свежие» кирпичи в надежде узнать их тайну. За стенкой определённо была пустота: постукивания Филлипса гулким эхом звучали в тишине подвала. Но разобрать кладку оказалось невозможно. Досадуя на себя, что не захватил лом, Филлипс отошёл от стенки. С потолка ему за шиворот капнула вода, и он поморщился: «Бр-р-р!» и съёжился. Филлипс только сейчас заметил, как в этом погребе сыро и противно.

Конечно же, заложить дверь могли и новые жильцы. Им просто оказалась не нужна ещё одна комната в подвале. Однако… Филлипс осветил фонариком тёмные закоулки погреба. Там, конечно же, было пусто, но Филлипс, прямо, затылком чувствовал чей-то взгляд. Как и в прошлый раз ему казалось, что за ним следят. И, поверьте — от страха даже не хотелось есть припасённые бутерброды. Филлипс невольно подумал про чёрта. Однако отогнал от себя эту мерзкую мыслишку, которая цепями сковывала мозги и не давала думать и действовать. Инстинкт самосохранения призывал Филлипса бросить всё и выйти из холодного и мрачного погреба под тёплые летние звёзды. Но Филлипс «наступил ему на глотку» и решил так: пока не узнает тайну «чёрта» — ни сделает из подвала ни шагу.

Филлипс достал из рюкзака фляжку и отхлебнул воды. Только собрался сделать второй глоток, как маленький камешек стукнул его по затылку и, отскочив, звонко ударился об пол. От неожиданности Филлипс выронил фляжку, и вода растеклась по полу. Конечно же — камешек мог просто упасть с потолка, ведь развалюха-то какая! — но Филлипс испугался не на шутку.

— Эй, выходи по-хорошему! — захлёбываясь от страха, выкрикнул он в пустоту и бешено зашарил фонариком по полу и стенам.

Никого не найдя, Филлипс попятился к выходу. «Скорее, наверх!» — инстинкт самосохранения оставил в голове лишь одну эту мысль. И тут же с шумом захлопнулась крышка погреба и похолодевшему от страха Филлипсу даже показалось, что щёлкнул замок. «Заперт!» — Филлипса охватила паника и он заметался по погребу, натыкаясь на стены.

Глава 14. Спецагент и черти

— Кто здесь?! — это был даже не крик, а скорее — всхлип отчаявшегося и перепуганного.

А потом с полок сами собой начали соскакивать банки, а покорёженное ведро, вылетев из темноты, вышибло из рук Филлипса фонарик. Фонарик откатился к стенке и освещал теперь ноги Филлипса.

— Спасите!!! — заорал бедняга во всё горло и бросился к ступенькам, чтобы вылезти наверх, но оступился и упал вниз.

— Тебя уже никто не спасёт! — провыли где-то под потолком. — Это я пришёл по твою душу!

И правда — чёрт! Филлипс выхватил из кобуры пистолет и несколько раз выпалил наудачу.

— Живым я не сдамся! — крикнул он, обратившись к нелюдской нечисти, что вздумала проглотить его душу. — Убирайся, или пристрелю!

— Чёрта пулей не возьмёшь! — захохотали по-совиному уже откуда-то из-за полок.

Филлипс сжал в кулак всю силу своей воли, заставил себя одолеть страх и бороться до конца…

— Ну, я тебе накостыляю, кто бы ты ни был! — угрожающе пообещал Филлипс, стараясь превратить свой дрожащий голосок в мощный рёв победителя.

Забыв о том, что он боится, Филлипс сделал длинный прыжок, оказался возле стены и схватил фонарик. Зашарил лучом по подвалу, стремясь высветить существо, которое пыталось напугать его. И ему это удалось — на миг. Но и мига хватило, чтобы Филлипс понял, что перед ним не человек, а… Филлипс не смог дать определение тому, что попало в свет его фонарика — слишком уж быстро и бесшумно шмыгнуло оно в темноту. Кажется, его пистолет тут бесполезен — разве можно куском железа уничтожить того, кто пришёл из пекла?! Страх снова навалился, словно мешок, наполненный свинцовыми болванками. «Бежать! Выбить эту крышку и — наверх!» Филлипс со скоростью настоящего гепарда поскакал по осклизлым и замшелым ступенькам, скользил, спотыкался, падал, однако — всё равно скакал! Филлипс скинул на пол свой рюкзак: балласт был ни к чему. Крышка погреба и впрямь оказалась заперта. Однако, трухлявая, она разлетелась в щепки от одного сокрушительного удара, что нанёс ей Филлипс. Агент вырвался наверх и помчался прочь из проклятого дома, гонимый страхом.

На улице бесспорно, было куда лучше: умиротворяющее звенели сверчки, мирно светили звёздочки на небе, тёпленький ветерок ласкал щёки. Выскочив на крыльцо, Филлипс остановился и оглянулся на пустой дверной проём. В серебристом свете мирной луны он казался чёрным провалом. В доме из-за сырости было холоднее, чем на улице. Из прихожей на Филлипса тянуло могильным холодом, в котором обитают различные духи. Филлипс поёжился, однако, выйдя из «чёртового логовища» в «мир людей», он расхрабрился и стал всматриваться в черноту проёма (хотя бежать бы ему надо подобру-поздорову!). Фонарик Филлипс «посеял» где-то в погребе. А без света увидишь не много. Филлипсу почудилось некое движение в прихожей, и тут же его пуля унеслась в темноту. В прихожей, кажется, фыркнули, или чихнули (скорее всего, Филлипс снова промазал по «чёрту»). Агент на всякий «пожарный» случай отошёл подальше, к деревьям, чтобы в момент опасности раствориться среди них и уйти от неравного боя.

Однако из дома никто не вырвался. Чёрт оставил добычу. Или всё-таки Филлипс не так уж плохо стреляет и попал в него? Идти и разыскивать «трофей» Филлипс не стал: побоялся. Мало ли, что это за тварь там обитает? Кричала страшно, как демон. Филлипсу даже удалось увидеть её краешком глаза — если это, конечно, была она, а не его собственная тень.

Постояв немного среди деревьев, Филлипс отправился обратно, в Мышкино.

Он шёл с опаской, оглядывался каждый раз, когда неподалёку хрустнет ветка, или пикнет мышь в траве. С озера Лазурное наползал неприятный сырой туман. Наконец-то Филлипс почувствовал себя в безопасности. От одной мысли о том, что он находился в тесном погребе наедине с неким чудищем, за шиворот сыпались мерзкие мурашки. Нет, больше он не полезет в подвал, особенно ночью. А если Эммочка начнёт бухтеть про трусость — выпихнет её ногой под зад, пускай катится на подобное «задание» сама — узнает, кто такой «верхнелягушинский чёрт». Если он её заест — для Филлипса даже лучше — никто не будет зудеть над ухом и упрекать в трусости.

Филлипс почти что, бежал по росистой траве, ежеминутно оборачиваясь и изучая однообразные древесные стволы, что оставались позади. А вдруг за одним из них… «Похоже, я становлюсь мнительным», — безрадостно подумал Филлипс. Но всё же… Он иногда отчётливо слышал шаги за своей спиной, будто бы за ним кто-то не отставая, идёт. Но сколько он ни оглядывался — сзади были лишь деревья. Вскоре Филлипс добрался до Мышкино.

Миновав поле, бывшее когда-то колхозным, вышел он на окраину деревни. Показались избушки. Мышкинцы давным-давно посапывали себе в тёпленьких постельках и видели десятый сон. Домик Эммочки, где застрял Филлипс, был ещё далеко, на противоположной окраине. Филлипс ещё раз оглянулся на оставшийся позади лесочек в поисках воображаемого (а может, и нет?) преследователя. Никого. Агент уже поравнялся с самой крайней хаткой — старенькой, почернелой, служившей жилищем пьющему столяру Ермолаю Родионникову. Всё, он в деревне, и здесь на него уже никто не нападёт. Филлипс расслабился и попытался насвистеть весёленький мотивчик, однако свистеть он не умел, и поэтому только тихо шипел. Так и дошёл он до самой хаты Эммочки и медведем ввалился в сени.

Мимо окошка, в котором затрепетал свет свечи, медленно проплыло нечто серое, полупрозрачное и зловещее. Оно приблизилось, покрутило почти что невидимым подобием головы и заглянуло в окошко, в щель между двумя занавесками. Увидав, как внутри, в комнате, Филлипс избавляется от маскировочного костюма, нечеловеческая нежить издала хищный смешок и, превратившись в ничью тень, стремительно удалилась в лес…

Глава 15. Решено разобраться

Пётр Иванович и Сидоров приехали в Краснянский райотдел милиции и сидели теперь в кабинете его начальника полковника Соболева. Соболев был высок и усат, он смотрел на своих «гостей» удивлённым взглядом, выглядывая из-под густых рыжих бровей.

— Как? — вопрошал он, разгуливая по своему кабинету из одного угла в другой. — Неужели и у вас — черти?? Я понимаю, Зайцеву они мерещились — так у него образования — девять классов и школа милиции. Но вы-то следователь, — надвинулся он на Серёгина. — Институт, наверное, закончили. Какой чёрт, я не понимаю?!

Пётр Иванович пытался объяснить Соболеву, что они с Сидоровым напали на след опасной банды, но пришлось рассказать про «мистический» выборочный гипноз. Соболев в своё время наелся мистикой — Зайцев доводил его до белого каления своим чёртом, которого, по мнению «нормального человека», не существует в природе. Однако выпроводить Петра Ивановича за дверь и попрощаться с ним ему не удалось: Серёгин защитился материалами тридцать седьмого дела и застопорился в кабинете у Соболева надолго.

Полковник Соболев даже расщедрился и выделил Серегину опергруппу из семи человек, компрессор, осветительный кабель, два автогена и циркулярную пилу — чтобы устранить металлическую дверь в подвале «Хозтехника».

Уже через два часа у Чёртового кургана во всю гудел и рычал компрессор, куст над холодной пещеркой был срезан циркулярной пилой, а внутрь пещерки протянут осветительный кабель. Несколько десятков ламп водворили свет в тёмный подвал. Семь человек гуськом спустились по крутой каменной лестнице в неизведанное подземелье и вскоре достигли железной двери. Двоих Серёгин оставил снаружи — наблюдать за компрессором и поддерживать связь. Двое оперов, которых выделил Соболев, несли по автогену, а Сидорову доверили циркулярную пилу.

— Начинаем, — не мешкая скомандовал Серёгин, косясь на блестящую в электрическом свете дверь.

Из двух автогенов с воем вырвалось пламя, заскользило по гладкому голубоватому металлу. Опера работали не меньше получаса, даже вспотели, таская тяжёлые паяльные лампы, но разрезать монолитную дверь так и не смогли.

— Хватит, — сказал Пётр Иванович, остановив работу.

Серёгин подошёл к двери и отметил, что на ней нет и царапинки, а когда решился дотронуться до неё — обнаружил, что дверь даже ни капельки не нагрелась! Металл оставался холодным и зеркально гладким, словно дверь только что поставили!

— Черти… — раздражённо пробормотал Серёгин, а потом отдал новую команду: — Саня.

Сидоров сделал большой шаг вперёд и включил циркулярную пилу. Пила засвистела и завыла, сержант приблизил её к двери и принялся распиливать. По подземелью распространился запах горелого, из-под пилы Сидорова во все стороны летели искры, но дверь всё не желала поддаваться — даже циркулярная пила не смогла оставить на ней и тоненькой царапинки!

— Вот это — номер! — буркнул Серёгин, когда Сидоров, потерпев поражение, отошёл от «марсианской» неуязвимой двери и выключил пилу. — Не открывается! Что же делать, что же делать… — раздумывая, Серёгин закружился по освещённому подземелью, глядя вниз, на свои башмаки.

Два милиционера из Краснянского РОВД скучали возле ревущего компрессора. Один от нечего делать обдирал на склоне холма одуванчики, а второй — просто сидел и глазел в макрокосм. Внезапно воцарилась тишина: заглох компрессор.

— Эй, Толян, смотри, — пробормотал один, кивнув на затихший агрегат. — Чего это с ним?

— А я знаю? — фыркнул второй и достал рацию, чтобы связаться с Серёгиным.

Команда Петра Ивановича в подземелье погрузилась в полную темноту. Неожиданно погасли все лампы, которые питались от компрессора, и Серёгину пришлось нашарить в кармане фонарик и зажечь его. По серым, покрытым пыльным налётом стенкам заплясали многочисленные чёрные тени. А одна, кажется, помахала Сидорову ручкой…

— Что случилось, что случилось… Да у нас тут темно, как… не буду говорить где! — ответил за Серёгина Сидоров. — Это я у вас хотел спросить, что вы с компрессором сотворили??

— Ничего… — пролепетал милиционер по имени Толян, глядя на «уснувший» по непонятной причине компрессор. — Он сам взял и заглох…

И тут вдруг компрессор как-то странно запыхтел, а потом — из его мотора вырвался маленький язычок оранжево-жёлтого пламени.

— Горит! — пискнул второй милиционер, по фамилии Хомякович, и подбежал к компрессору, пытаясь забросать его землёй.

Сидоров услышал в микрофоне рации его голос и сразу же заволновался:

— А что у вас горит?

— Где горит? — это к Сидорову подбежал Серёгин и вперил фонарик прямо сержанту в лицо.

— Ы… — пискнул Сидоров, отталкивая фонарик, который светил ему в глаза. — У них там, кажется… компрессор загорелся…

— Быстро все наверх! — скомандовал Пётр Иванович, как настоящий адмирал, и поспешил обратно, к лестнице, чтобы вылезти из пещеры.

Сидоров поспешил вслед за Серёгиным, рассекая холодный мрак подземелья лучом фонаря, а за Сидоровым потянулись и милиционеры из Краснянского РОВД, потащили свои паяльные лампы и циркулярную пилу. Сидоров, как обычно, соблюдал «правило Сидорова», но, как обычно, нарушил его и глянул в боковой ход. А из могильного мрака на него плотоядно сверкнули Горящие Глаза, и Сидоров уверен, что на этот раз они ему не померещились…

Когда вылезли из подземелья — от компрессора осталась лишь чёрная кучка оплавленного металлолома, наполовину засыпанная землёй. Это Хомякович засыпал: пытался сбить пламя.

— Что произошло? — осведомился Серёгин, разглядывая то, что всего полчаса назад являлось компрессором.

— Сгорел… — вставил Сидоров, а его фонарик до сих пор был включен.

— Сгорел, — повторил Хомякович. — Я закапывал, а он — никак, вот и сгорел…

— У вас есть эксперт-механик? — осведомился у Хомяковича Пётр Иванович, желая выяснить причину возгорания компрессора.

— Нету, — ответил Хомякович. — Позавчера заявление написал и в город уехал.

Пётр Иванович пред сиим препятствием не отступил: он решил позвонить в Донецк, к себе в РОВД, и вызвать в Верхние Лягуши Хлебоедова. А заодно — и показать ему следы шин в подземелье. Ещё Серёгин запретил переносить куда-либо останки компрессора, а велел Сидорову обмотать жёлтым скотчем ближайшие деревья и отгородить от «внешнего мира» тот участок, где они лежали.

Милиционеры из Краснянского РОВД уехали обратно в Красное, а Пётр Иванович решил ещё раз посетить Семиручко. Председатель сельсовета работал до пяти часов вечера, а часы Серёгина показывали только три, вот Серёгин и решил к нему наведаться и расспросить про Зайцева, про Свиреева, который притворялся Шубиным и про тракториста, чья фамилия из уст «свергнутого» следователя прокуратуры звучала, как «Ме-е-е-е!».

В Верхнелягушинском сельсовете, который нёс на себе все признаки готического замка, то бишь, сырость, мрак и холод, путь к Семиручко Серёгину и Сидорову вновь отрезала дородная Клавдия Макаровна. На ней было надето то же самое коричневое платье, и это платье уже громко трещало по швам на объёмистых боках сей готичной дамы.

— Константин Никанорович не принимает! — с механичностью робота заявила она, столкнувшись лицом к лицу с вошедшими в вестибюль милиционерами.

— Что, опять? — с долей иронии поинтересовался Пётр Иванович.

— Приходите в понедельник! — отрезала Клавдия Макаровна и хотела удалиться, однако Серёгин не позволил ей этого сделать.

— Сообщите Константину Никаноровичу, что к нему пришли из милиции, — с несгибаемостью дерева самшита сказал ей Пётр Иванович, и Клавдия Макаровна, не успев раствориться в готическом сумраке, застряла посреди дороги.

— Ну, — подогнал её Серёгин. — Скажите Константину Никаноровичу, что к нему пришли из милиции.

— Ла-ладно, — выдавила Клавдия Макаровна и, потрясая подсвечником, уползла в сумрачный и сырой коридор, едва не вступив в жестяное ведёрко, в которое с потолка капала мутноватая вода.

Семиручко был какой-то взвинченный: он то и дело ерошил руками свои реденькие пегие волосики и постукивал по ободранной столешнице толстой ручкой.

— Я устал, вы понимаете?? — этими словами он запустил в пожаловавших в его «обитель» «пришельцев».

— Понимаем, — согласился Серёгин. — Уже вечер, конец рабочего дня… Все устают, даже милиция. Но нам просто необходимо задать вам несколько вопросов.

— Я ничего не знаю! — заранее отказался Семиручко, закрывшись от «агрессора» Серёгина пухлой коричневой папкой.

— И про Зайцева — тоже не знаете? — не поверил Пётр Иванович, пытаясь заглянуть за пухлую папку и увидеть бегающие глазки Семиручко.

— Зайцев уехал из Лягуш, и я больше ничего о нём не знаю! — пробормотал из-за папки Семиручко и снова постучал по столешнице ручкой.

— И письма он вам не пишет? — задал наводящий вопрос Пётр Иванович.

— Нет! — отрубил Семиручко, не покидая укрытия за папкой.

— Ай-яй-яй-яй-яй! — покачал головой Серёгин и устроился на шатком стуле для посетителей, приготовившись к долгой беседе. Сидоров примостился на другом стуле и тоже приготовился к долгой беседе.

— И Свиреева не знаете? — Серёгин уже привык «раскручивать» молчунов, и поэтому сохранял спокойствие бронтозавра.

А вот, Семиручко, кажется, почувствовал, что подвергается допросу и начал нервничать, ёрзать в своём кресле и потеть. Поминутно он смахивал пот со лба сначала пятернёй, а потом — выпростал из кармана полосатый платок, по размеру своему похожий на простыню и начал вытираться им.

— Свиреев… — пискнул Семиручко, кажется, мучительно соображая, говорить ли ему, что Свиреев — это местный комбайнёр, или — тоже соврать, что и его не знает.

— Знаете человека по фамилии Свиреев? — настаивал Пётр Иванович.

Семиручко, видимо, сообразил, что милиция его обман обязательно раскроет, и решил не врать, чтобы не влипнуть ещё плотнее, чем он уже влип. Константин Никанорович отворил рот, собираясь раскрыть докучливому следователю личность Свиреева, но тут что-то произошло и вместо слов Семиручко издал мычание коровы.

Серёгин застыл от изумления. Сидоров вперил в «озверевшего» председателя сельсовета удивлённый взгляд и переспросил:

— Что-что?

Было видно, что Семиручко силиться что-то сказать человеческим голосом, но кто-то — наверное, местный чёрт — не даёт ему проронить ни слова, а заставляет тянуть «ноту Му».

— Му-у-у-у! — басовито мычал Семиручко, выронив папку, и взгляд его делался всё более животным.

— Выборочный гипноз, — прошептал Серёгин Сидорову. — И у него — тоже. Значит, мы с тобой на верном пути. Надо и дальше раскручивать эти Лягуши.

Испуганная вырывающимися из кабинета председателя нечеловечьими звуками, из коридора материализовалась Клавдия Макаровна с подсвечником наперевес. Увидев, что Константин Никанорович стоит на четвереньках и бодает кресло, она остолбенела на пороге, ошалело хлопая «нарисованными» глазками.

— Ч-что вы с ним сделали?? — вопросила она у Серёгина.

— Ничего, — просто ответил Серёгин. — Войдите в кабинет и сядьте вот сюда, — Пётр Иванович показал на освободившееся кресло Семиручко.

— Нет… — пискнула Клавдия Макаровна, боясь, что и её превратят в корову.

Семиручко тем временем, отполз от кресла к сейфу и теперь пытался забодать его металлическую дверцу, взбрыкивая ногами, словно молодой бычок.

— Зайдите, зайдите, — настоял Серёгин.

— Нет… — снова отказалась Клавдия Макаровна и хотела совершить попытку к бегству.

Но Сидоров вовремя пресёк эту попытку и проводил дородную особу к креслу Семиручко за локоток. Та едва не выронила свой подсвечник, однако сержант успел перехватить его и поставить на стол.

— Я не хочу!.. — Клавдия Макаровна вовсю отказывалась сотрудничать со следствием. — Не надо! Я не хочу превращаться в животное… сгинь, сгинь, нечистый!..

— Мы не будем вас ни в кого превращать, — пытался успокоить паникёршу Серёгин. — Мы просто хотели узнать, проживает ли у вас в Верхних Лягушах человек по фамилии Свиреев?

Клавдия Макаровна застыла, заглохла и прекратила попытки прорваться к двери.

— Проживает, или нет? — проявляя выдержку Штирлица, добивался своего Серёгин.

— Чего ж вы раньше-то не сказали? — пришла в себя готичная Клавдия Макаровна. — Свиреев, тьфу! — презрительно плюнула она, а потом — собралась сказать, что Свиреев — это местный пьющий комбайнёр, но почему-то не смогла, а вместо этого громко провещала:

— Ме-е-е-е! — и так перепугалась собственного голоса, что хлопнулась в обморок и обвисла на кресле.

— Ну вот, и эту подкузьмили! — с досадой проворчал Серёгин. — Пошли, Саня, будем пушить тракториста!

Глава 16. Тракорист и кирпичи

Во дворе тракториста бросалась в глаза пушистая подрастающая амброзия, которая захватила все грядки и норовила влезть на соседний участок, где проживал какой-то дачник. Среди амброзии чинно, словно академики наук, расхаживали толстые породистые куры и крупный пёстрый петух. Когда милиционеры подошли к распахнутой некрашеной калитке, что болталась на одной ржавой петле, петух кукарекнул, сзывая кур поближе к себе и воззрился на незваных гостей подозрительным глазом. Неказистая и слегка покосившаяся хата тракториста забилась вглубь просторного двора, запряталась за стволами старых яблонь. Поэтому Серёгин, не заметив во дворе собаки, решился сделать шаг за калитку и направился прямо к хате, чтобы постучать в дверь. Собаки у тракториста действительно не оказалась, а в будке у крыльца сидела откормленная белая курица.

Серёгин и Сидоров поднялись на высокое крыльцо и остановились у деревянной двери, на вид казавшейся хлипкой. Серёгин поискал глазами звонок, но и звонка у тракториста под оперативным псевдонимом «Ме-е-е-е» тоже не оказалось. Тогда Пётр Иванович сжал кулак и немного потревожил дверь стуком. Сначала в хате висела тишина, а потом — в сенях закопошились, и неприятный, надтреснутый голосок алкоголика нетрезво осведомился:

— Хто там??

— Простите, мы из милиции… — начал Серёгин.

— Из милиции?? — изумился надтреснутый голосок, а потом безапелляционно отрубил: — У нас милиции нету, пишите письма! — и обитатель хаты зашаркал прочь, собираясь удалиться.

— Постойте! — вмешался в не сложившийся разговор Сидоров. — Мы из донецкой милиции!

Шаркающий шаги затихли, а потом — раздались снова: тракторист полз обратно, к двери.

— Доку́менты покажите! — вскоре пробурчал он из-за закрытой двери.

Пётр Иванович разыскал в кармане своё удостоверение и поводил им перед крупной щелью между досками, из которых была сколочена дверь.

— Устраивает? — осведомился он у упрямого и недоверчивого тракториста.

— Ага! — нагло ответил тот, задёрнув носом, и щёлкнул засовом, впуская гостей.

Деревянная дверь со скрипом отвалилась в сторону, и на пороге «нарисовался» небритый и неопрятный хозяин, типичный «минимэн» — на голову ниже Сидорова.

— Здрасьте! — буркнул тракторист, обдав перегаром. — Ну что ж, заходите, — разрешил он, словно император проявил милость.

Милиционеры переступили порог и оказались в сенях, загромождённых не чем-нибудь, а высокими, монолитными штабелями старых щербатых кирпичей. Из-за этих кирпичей сени казались тесными, как какой-то карцер: Пётр Иванович и Сидоров едва поворачивались в них, пробираясь к двери, что вела в комнаты.

Тракторист впустил милиционеров в комнату, которую он сам назвал «залом». «Зал» был достаточно просторен — не то, что сени — вот, только пыли было столько, что на дощатом полу явственно обозначились следы, которые тракторист оставил, следуя в сени.

— Тут диван есть… — таким образом тракторист предложил гостям присесть.

— Спасибо, — вежливо поблагодарил Пётр Иванович.

Серёгин и Сидоров уселись на видавший виды зелёный диван, а диван неожиданно покосился назад и громко бухнул о стенку. Тракторист, нервно теребя низ засаленной тельняшки, примостился на краешек синего табурета.

Когда Пётр Иванович поинтересовался его фамилией, тракторист по-собачьи гавкнул:

— Павел Кузьмич! — а потом, подумав чуток, добавил: — Гойденко!

— Нам стало известно, что вы влезаете в заброшенный дом номер тринадцать, — Серёгин начал допрос издалека, но не очень. — Для чего вам это понадобилось?

Гойденко словно палкой кто ударил: так сильно он перепугался, услышав от МИЛИЦИИ о Гопниковском особняке. Он заметно побледнел и замялся, придумывая, что бы ему соврать. А подумав, решил не врать, а рассказать относительную правду.

— Вы уж меня простите, — Гойденко состроил «бровки домиком» и растянул наивную улыбку ангела. — Я вам признаюсь… Там есть отличные кирпичи и я иногда их вытаскиваю, когда нужно починить забор, или стенку…

— Ну да, я видел, — кивнул Серёгин. — Вы складируете их в сенях.

— Я хочу построить пристройку, — пробормотал Гойденко, уставившись в пыльный пол.

— Ага, — Пётр Иванович сделал вид, что согласился и поверил, а потом — показал трактористу фоторобот бандита по кличке Тень. — Когда вы ходили в заброшенный дом, вы там часом не встречали его?

Гойденко отобрал у Серёгина фоторобот, долго крутил его в руках, рассматривал то одним глазом, то другим.

— Чи на фропессора якогось смахуе… — пробурчал он, а потом — уверенно заявил:

— Нет, не видел! — Гойденко бросил фоторобот на захламлённый гвоздями, шурупами, обрывками старых, грязных газет и какими-то ещё железками стол.

— Хорошо, — Пётр Иванович снова сделал вид, что поверил и спросил про гражданина по фамилии Свиреев.

— А, Максюта! — узнал Гойденко. — Так у нас тут, в Лягушах, обретался, а потом — в Донецк утёк, дурник!

— И не вернулся? — осведомился Серёгин.

— Неа, — помотал нестриженой башкой Гойденко. — Застрял там, в газу да в пыли — по магазинам ходит! Я же говорю — дурник!

Когда милиционеры попрощались и ушли, Гойденко с облегчением выдохнул воздух и обвис на табурете. Смахнув со лба выступивший пот, он со страхом подумал: «Они за мной следят! Да, точно, взяли-таки, на крючок, ментята! Надо выгребать!».

Никто об этом не знал, но, дождавшись темноты, тракторист Гойденко потихоньку выбрался из своей убогой хаты и потрусил не куда-нибудь, а именно к дому номер тринадцать.

Глава 17. Гойденко и подземные жители

Пётр Иванович придумал новый план. Сидорову этот план казался невыполнимым, потому что Серёгин придумал посетить «чёртов особняк» ночью.

— Я больше туда не полезу! — попытался отнекаться от «ночного путешествия» Сидоров.

Но Пётр Иванович был непреклонен.

— Никаких чертей, чудовищ и привидений в природе не бывает! — отрезал он причитания Сидорова. — А всё, что мы с тобой увидели — это творение рук ЧЕЛОВЕЧЕСКИХ! — на слове «человеческих» Пётр Иванович сделал особый акцент.

Сидоров вспомнил неуязвимое и жуткое чудовище, что следит за теми, кто входит в его убежище, и сверкает демоническими глазами, и на его спине возникли холодные и кусачие мурашки тихого ужаса.

— Не думаю, что человек может сделать ТАКОЕ… — опасливо протянул сержант. — Оно было такое реальное, как настоящее привидение…

— Саня, прекращай себя пугать! — проворчал Серёгин и, светя фонариком, первым зашёл в тёмную, демонически холодную прихожую чёртового особняка.

Сидоров, как смог оттолкнул от своей шеи ледяные щупальца страха и небыстро потянулся за Серёгиным.

— Насколько я узнал, — продолжал рассуждать Пётр Иванович, гуляя взад-вперёд по просторной прихожей. — Наш с тобой чёрт запугивает тех, кто сюда заходит в основном по ночам. Так ему удобнее скрываться — в темноте.

— Брр… — съёжился Сидоров, светя своим фонариком на пол и соблюдая «правило Сидорова». А в желудке сержанта уже скомковался мистический страх, поработив милицейскую храбрость.

— У меня тут появилась одна мысль, — сказал Пётр Иванович, освещая стенки, раскисший от сырости комод и «расстрелянную» накануне напольную вазу. — Я думаю, что тот «призрачный голос», который они нам предлагают, создаётся с помощью специальной компьютерной графики и передаётся сюда радиопередатчиком. А передатчик спрятан где-то в подземелье…

Вдруг Серёгин замолк, а Сидоров — как всегда — испугался того невидимого и страшного, кто «заел» Гопникова, кто обладает мистической силой, кто смотрит Горящими Глазами, кто зомбирует людей и превращает их в подобие домашнего скота…

— А ну, Сидоров, прячься! — внезапно прошептал Пётр Иванович и тут же схватил сержанта за рукав и потащил за собой. Милиционеры поспешно спрятались за комод, а Сидоров спросил:

— Что случилось, Пётр Иванович? Неужели, привидение??

— Нет, не привидение! — ответил Серёгин. — К дому идёт Гойденко. Я его в окно увидел.

— За кирпичами лунной ночью, — хихикнул Сидоров.

— Тс-с-с! — прошипел Серёгин и приложил палец к губам.

В прихожую, подсвечивая себе ярким геологическим фонарём (где он только его взял?) вошёл тракторист Гойденко. Кроме этого фонаря у него ничего не было: ни мешка, ни сумки для кирпичей. Тракторист огляделся по сторонам, а милиционеры притаились и затаили дыхание: в гробовой тишине мёртвого дома был отчётливо слышен каждый шорох.

Гойденко широкими шагами проследовал прямиком к пробитому Серёгиным «входу» в загадочный коридор «без конца и без начала» и остановился около него. Заглянул внутрь, снова огляделся и начал расхаживать из стороны в сторону. Сначала он ходил в полном молчании, но минут через десять начал угрюмо бурчать себе под нос:

— Ну почему, когда нужно, его никогда не бывает! У меня же сообщение, вот, чёрт!

— Что это за ахинея? — удивлённо прошептал Сидоров. — «Сообщение»… Какое сообщение?

— Тихо! — шикнул Пётр Иванович. — Спугнёшь ведь!

Сидоров пожал плечами и утих. Гойденко ничего не услышал. Он продолжал расхаживать вокруг дырки и на чём свет стоит поносить кого-то и свою непутёвую жизнь. Искать кирпичи тракторист даже не собирался.

Крыса шмыгнула в угол и зашуршала набросанными там обрывками каких-то бумаг. Гойденко мгновенно оборвал свою цветистую речь, зажал рот обеими руками и принялся всхлипывать и мямлить извинения в адрес неизвестного субъекта:

— Извините, ради бога, это я не про вас, а про одного знакомого…

Однако тракторист быстро сообразил, кто создал испугавший его шорох. Он замолчал и злобно зыркнул в «крысиный» угол. А потом — схватил валявшийся под ногами обломок кирпича и, что было сил, запустил в невинное животное. Камень расшвырял бумаги и гулко стукнулся о стенку. В крысу Гойденко не попал, и она стрелой метнулась прочь.

— Проклятая тварь! — ругнулся тракторист. — Едва не скопытился из-за неё!

— Может, возьмём его? — предложил Сидоров.

— Рано, — отказался Пётр Иванович. — Второй ещё не вышел. Если поспешим — повторим ошибку Зайцева.

Между тем Гойденко снова заглянул в дыру, и опять начал ходить из стороны в сторону, нервно потирая руки. Так продолжалось ещё, минут, наверное, десять, но на этот раз тракторист не проронил ни слова. Потом он в сотый раз огляделся, а потом проворчал сам себе:

— Всё, смываюсь! Нужно мне тут лазать на ночь глядя!

Выплюнув эти слова, Гойденко, крадучись и оглядываясь, пошёл было, к выходу, но тут из злополучной дырки вылетел маленький камень и пребольно стукнул тракториста в спину. Гойденко взвыл от боли и обернулся. Лицо его на мгновение выразило испуг. Тракторист побрёл назад и без особого желания спрыгнул вниз, в дыру.

— Давай! — скомандовал Серёгин.

Милиционеры выскочили из своего укрытия, подлетели к дырке, по очереди спрыгнули вниз, упали на стог, вскочили и побежали вперёд, освещая путь лучами фонарей. Бежали до тех пор, пока коридор не сузился. Как только пришлось встать на четвереньки, они остановились. Серёгин посветил своим фонариком вперёд и луч его упёрся в глухую стену. В коридоре никого не было.

— Куда они подевались? — удивился Сидоров. — Не могли же они так быстро убежать…

— Мне кажется, что тут есть ещё один проход! — предположил Пётр Иванович.

— Где?

— Может быть, даже под стогом. Не зря же он тут лежит!

Милиционеры вернулись назад и, положив фонарики на выступы стен, минут за пять раскидали всё сено в стороны, но никакого хода под ним не нашли. Пётр Иванович даже прыгал на месте — авось ещё что пробьётся? Но проломать новую дырку так и не смог. Звук его прыжков эхом разносился по коридору, порождая всхлипы и стоны. Сидорова эти ненастоящие стоны пугали, и он судорожно водил фонариком по стенам в поисках несуществующих чудищ. Наконец Серёгин перестал прыгать и всё смолкло. Отдуваясь, следователь сказал Сидорову:

— По-моему, мы с тобой опять в пролёте, Саня. Они могли побежать и в другую сторону, где дверь. Возможно, они могут её открыть.

— И что же нам теперь делать? — поинтересовался Сидоров, поняв наконец, что никаких чудищ в этом подземелье нет.

— Надо сейчас быстро собрать весь стог назад. Мы спрячемся в сене и подкараулим их, когда будут идти назад!

Вскоре стог был собран, и милиционеры затаились в сене. Они зарылись с головой и выключили свои фонарики.

— У-у, бррр! — застонал Сидоров после двадцати минут сидения в неудобной засаде.

— Что такое, Саня?

— Сено колется!

— Терпи! Почешись и терпи!

Сидоров завозился и зашелестел в сене.

— Тише!

В стоге время тянулось ужасно медленно, как внутри коллапсара. Казалось, минула целая вечность, но часы Сидорова указывали, что они сидят в стоге всего лишь полчаса. От сырого сена отсырела одежда, Сидоров начал хлюпать носом.

Милиционеры просидели в стоге до полуночи, и никого так и не дождались. Когда на циферблате его электронных часов установилось время «00:25», Пётр Иванович сказал:

— Пора вылезать. Опять нам с тобой не повезло, Санёк.

— Давно бы уже пора! — прогнусавил забитым носом Сидоров. Насморк у него разыгрался. Нос зудел и истекал соплями, из-за чего приходилось ежеминутно сморкаться. К тому же, начинало болеть горло и у сержанта сел голос.

— Я, кажется, заболел… — просипел он. — А-апчхи!

— Будь здоров, — сказал Пётр Иванович, выбираясь из холодного, мокрого сена. — Кажется, у Фёклы Матвеевны есть дома лекарства…

— Спасибо… — закряхтел Сидоров. — А-апчхи! Ну и сырость…

Милиционеры вылезли из подземелья, вышли из дома. Нашли в кустах припрятанную «Самару» и поехали назад ни с чем.

Глава 18. Хлебоедов и тайна подземного автомобиля

В Калининское РОВД Серёгин позвонил из Красного. Эксперт-механик Хлебоедов приехал часа через три и сразу же взялся за работу: отправился осматривать «погибший» при загадочных обстоятельствах компрессор. На месте его «гибели» всё оставалось по-прежнему: кучка оплавленного металлолома сиротливо лежала на траве среди желтеющих одуванчиков, а навязанный Сидоровым скотч обвивал деревья, словно паутина Человека-паука.

Хлебоедов подлез под скотчевое заграждение, приблизился к сгоревшему компрессору и принялся тщательнейшим образом изучать его остатки. Хлебоедов разобрал всё, что разбиралось, отвинтил всё, что отвинчивалось, и открыл всё, что могло открыться. При этом он разложил снятые детали на траве вокруг оплавленного каркаса и записывал их названия и состояние в специальный акт.

«Вскрытие» продолжалось около получаса, а потом — Хлебоедов «огласил вердикт»:

— Замыкание электропроводки… — а потом он помолчал и добавил как-то нерешительно, изумлённо вертя в руках толстую ручку на три стержня: — Но, знаете, ребята, даже я не могу понять, каким образом не взорвался бензобак…

А затем Хлебоедов изъявил желание спуститься в пещеру и увидеть следы таинственного автомобиля, что ездит под землёй. Серёгин посмотрел на часы: двенадцать часов. Петру Ивановичу пора было уезжать в Красное: кроме Хлебоедова он вызвал из райотдела ещё и Вавёркина. Гипнотизёр приезжал на электричке в Красное, а Серёгин должен был его встретить и привезти в Верхние Лягуши на встречу с «заколдованными» Семиручко и Клавдией Макаровной.

Поэтому Пётр Иванович сел в служебную «Самару» и покинул «поле брани», оставив Хлебоедова с Сидоровым и с операми из Красного — Хомяковичем и Толяном по фамилии Кошко. На этот раз Соболев пожадничал: другой компрессор не выдал. Поэтому, пускаясь во вторую экспедицию, пришлось обходиться обыкновенными карманными фонариками.

Хлебоедов впервые в жизни спускался в пещеру, и поэтому — вертел головой по сторонам и уже, наверное, раз пятнадцать повторил слова: «Вот это — да-а!». Сидоров же неукоснительно соблюдал «правила Сидорова», и на этот раз старался их не нарушать. Хомякович и Кошко держались в арьергарде — за спиною Сидорова. Зная, что они идут следом, сержант чувствовал себя куда спокойнее, чем, если бы он был, как всегда, замыкающим.

Едва Хлебоедов заметил на мягком земляном полу пещеры отпечаток автопокрышки — он сразу же нырнул вниз и установился на четвереньки, тщательно освещая следы «автомобиля-крота» своим большим металлическим фонариком.

— Странное дело… — пробормотал эксперт-механик и вытащил из внутреннего кармана своей куртки фотографию следов, которую Серёгин сделал в «подземелье Тени». — Кажется, они совпадают… — с этими словами Хлебоедов достал цифровой фотоаппарат и сфотографировал эти новые следы. — Надо будет провести компьютерную диагностику…

Дальше Хлебоедов двинулся «гусиным шагом» — на корточках, не отрывая глаз от следа покрышек. Эксперт-механик продвигался чрезвычайно медленно, Сидоров семенил за ним черепашьим шагом и, от нечего делать, вовсю нарушал «правила Сидорова» и смотрел во все боковые ходы, которые попадались ему на глаза. Кажется, страшное чудовище, что смотрело на него раньше из поземного мрака, куда-то уползло — сержант ни в одном из продуваемых сквозняками ответвлений не заметил Горящих Глаз.

Наконец, небольшая экспедиция достигла непреодолимой преграды — двери, не поддающейся даже автогену. А след автопротектора предательски нырял прямо под эту дверь и надёжно скрывался за ней ото всех любопытных.

— Всё, Славик, конец путешествия, — сказал Сидоров Хлебоедову, кивнув на дверь. — Она даже автогеном не открывается — никак не проникнешь.

— Да? — не поверил Хлебоедов и принялся ладонями ощупывать прохладный и гладкий, как зеркало, металл двери.

— Да, — кивнул Сидоров, чувствуя, как на него по непонятной причине медленно наползает непонятный страх перед… Перед чем — сержант пока не понимал. — Пошли, Славик, — сказал он. — Ты всё равно не откроешь её.

Но Хлебоедов никуда не пошёл, а зачем-то приложил к блестящей двери своё левое ухо.

— Слушайте… — прошептал он, замерев около двери.

Хомякович и Кошко «отставили» разговоры о рыбалке, Сидоров застыл, вперив в Хлебоедова изумлённый взгляд.

— Что там, Славик? — осведомился он.

— Будто едет что-то… — Страшным для Сидорова шёпотом ответил Хлебоедов. — Приближается… Прячемся! — внезапно скомандовал он и шмыгнул в ближайший боковой ход.

Кошко с ловкостью кошки последовал примеру Хлебоедова, а вот на Сидорова напало предательское оцепенение и он застопорился посередине подземного хода, не двигаясь с места.

— Комон! — это Хомякович схватил сержанта за шиворот и отволок вслед за собою в боковой ход.

Милиционеры притаились в темноте узкой пещерки и на всякий случай выключили фонарики. Да, сюда явно едет некий транспорт — даже Сидоров сквозь шипение и рык своего чудовищного страха расслышал шум мотора.

И тут прямо на глазах створки «инопланетной» двери мягко и бесшумно разъехались в стороны, и из-за них вырвался ослепительный свет фар. Сидоров зажмурился.

— Вау! — выдохнул Хомякович за его спиной.

Вскоре из неизвестности показалась некая странная машина — вроде гибрида обычного джипа с бронетранспортёром. По размеру и форме механический «монстр» напоминал простой внедорожник, вот только вместо окон у него впереди торчали какие-то узкие амбразуры. Странный «автомобиль» с рёвом пронёсся мимо затихших в укрытии ненастоящих «спелеологов» и направился в ту сторону, где был выход на поверхность. Милиционеры видели, как стремительно удаляется по стенам пещеры круг яркого света восьми его прямоугольных фар. А потом — свет внезапно пропал, словно его источник провалился под землю.

— Что за чертовщина?? — изумился Кошко, глазея в ту сторону, где бесследно растворился «джип-землекоп».

Хлебоедов только плечами пожал — проработав милицейским экспертом-механиком целых семь с половиной лет, он ни разу не видел подобного «геджета».

— Пойдёмте, что ли, посмотрим, куда он задевался… — достаточно робко предложил он и выпростался из бокового хода в широкую пещеру.

Чем ближе они приближались к тому месту, где канул странный «автомобиль», тем больше не по себе становилось Сидорову. Хлебоедов был настроен на следы шин «техночудища», Хомякович и Кошко снова трепались про лещей, которые водятся в озере Лазурном, а вот Сидоров — тащился на автопилоте и машинально освещал фонариком неровные и сырые стенки пещеры. Он сам не понимал, чего так боится, однако боялся всё сильнее.

И вот, наконец, милиционеры достигли того места, где исчезла непонятная машина — оказалось, что она въехала в одно из ответвлений, а там — в полу зияла огромная чёрная дыра, и в неё, куда-то ещё глубже, уходил широкий, забетонированный пологий пандус.

— Идёмте! — решительно скомандовал Хлебоедов, сделал первый шаг и ступил на этот пандус, который казался идеально ровным.

Кошко и Хомякович бесстрашно пошли за Хлебоедовым, а Сидоров — робко потянулся самым последним. Хлебоедов сделал не больше десятка шагов вперёд, когда его фонарик вдруг начал тухнуть, а спустя минуту — совсем потух.

— Магнитное поле, что ли?.. — пробормотал Хлебоедов, пару раз бесполезно клацнув тумблером.

— Призрак… — вырвалось из Сидорова.

— Ты чего, Донецк, всфонарел? — достаточно шумно изумился Кошко, покрутив указательным пальцем у виска. И тут же фонарик, который Кошко держал в правой руке, пару раз мигнул и тоже потух.

— Э? — не понял Кошко. — Ты чего? — осведомился он у «уснувшего» фонарика.

— Призрак… — снова вырвалось из Сидорова.

Хлебоедов же просто молча стоял на месте и размышлял… неизвестно о чём.

— Выходим наверх! — первым из всей компании командирские качества проявил Хомякович. Отдав команду, он решительно повернул назад, спасаясь сам, спасая товарищей, а так же — свой пока что не потухший фонарик от неведомой опасности, что поджидала их в дыре.

Кошко потрусил за Хомяковичем, а вслед за ними потащился и Хлебоедов, досадуя на то, что нельзя продолжить исследование пещеры. Застрял один только Сидоров. На сержанта навалился некий ступор, пригвоздив его к месту — вот он и стоял, словно приклеился.

— Топай, Донецк! — это Кошко совершил разворот и сгрёб Сидорова в охапку, потащив прочь из подземелья.

Глава 19. Испытания Вавёркина

Гипнотизёр Вавёркин привёз с собою в Верхние Лягуши свой «волшебный» ноутбук. Он решил применить научный метод и к Семиручко тоже. Ну и к Клавдии Макаровне заодно, в качестве бонуса.

Узрев Верхнелягушинский сельсовет, гипнотизёр Вавёркин сморщился и достаточно брезгливо заметил:

— Гулаг какой-то… Приказная изба…

— У них ещё и света нету, — добавил Пётр Иванович, поднимаясь по раритетным ступенькам «греческого» портика и направляясь к входной двери.

— Ухь! — фыркнул Вавёркин.

На пути к кабинету Семиручко как всегда, попалась Клавдия Макаровна, в своём неизменном коричневом платье и в комплекте с бронзовым подсвечником.

— Константин Никанорович не принимает! — изрекла она свою любимую фразу и пошагала куда-то в сыроватые сумерки коридора.

Вавёркин от неожиданности попятился, столкнул жестяное ведёрко и разлил по полу мутноватую воду, которая в него накапала. Ведёрко загрохотало и укатилось куда-то в пустую нишу для радиатора, а Вавёркин злобно чертыхнулся, разглядывая заляпанный ботинок.

Пётр Иванович ринулся наперерез Клавдии Макаровне и, игнорируя её отчаянное сопротивление, завернул её в кабинет Семиручко.

— Я не принимаю! — фальцетом воскликнул председатель сельсовета, но, разобравшись, что к нему вновь пожаловал Серёгин — стушевался и затих.

Из коридора молча, вдвинулся Вавёркин и водрузил на стол Семиручко — прямо на бумагу, которую тот тщательно исписывал кругленькими буквами — свой «чудо-ноутбук».

— Что вы делаете? — воскликнула Клавдия Макаровна, топчась со своим подсвечником у кресла Семиручко.

— В рамках следствия мы вынуждены подвергнуть вас обоих гипнозу, — спокойно объяснил Пётр Иванович. — Вашего согласия на проведение сеанса не требуется. Почему — я уже сказал: сеанс проводится в рамках следствия.

— Какого ещё следствия?! — Клавдия Макаровна сопротивлялась с такой отчаянностью, будто бы защищала Севастополь от фашистов. — Сегодня неприёмный день, приходите завтра!

Семиручко же просто вжался в кресло и мягкотело молчал, подкатив глазки под потолок.

— Да у вас тут каждый день — неприёмный! — проворчал Серёгин и, усевшись на свободный стул для посетителей, достал из папки бланк протокола и отдал команду Вавёркину:

— Вавёркин, начинайте.

Узрев страшные присоски, которые Вавёркин нацелился прицепить к его голове, Семиручко выпал из состояния студня. Председатель сельсовета подпрыгнул с кресла, отбежал подальше и забился за спину Клавдии Макаровны.

Клавдия Макаровна пыталась выбросить Семиручко из-за своей спины, сердито бухтела:

— Чего вы ко мне пристали?!

Но, устрашённый присосками, Семиручко ничего не желал слушать, а продолжал прятаться и пищать по-мышиному. Пётр Иванович только тогда смог навести порядок, когда припугнул Семиручко тем, что пожалуется в Краснянский исполком на ту волокиту, которую они здесь развели.

— А вы — присядьте! — велел Серёгин Клавдии Макаровне.

Нерадужная перспектива потерять насиженное и тёплое местечко оказалась страшнее присосок Вавёркина. И поэтому Семиручко покинул убежище за спиной Клавдии Макаровны, вернулся в кресло, и отдал свои небольшие мозги гипнотизёру во владение, пользование и распоряжение.

Вавёркин же проворно опутал квадратную голову председателя сельсовета проводками и немедленно начал «психодиализ». Правда, продолжалась вся эта научная процедура недолго. На первом же вопросе, который задал Серёгин, у Семиручко открылась «мегекость». Пётр Иванович спросил у погружённого в гипнотический сон председателя сельсовета:

— Поддерживаете ли вы связь с Зайцевым Сергеем Петровичем?

— Му-у-у-у! — по-бычьи заревел Семиручко и мотнул головой, словно у него были рога и он собирался бодать ими торреодора.

Извилистые линии биотоков его мозга, что змеились на мониторе ноутбука, превратились в параллельные прямые.

— Чёрт! — выплюнул Вавёркин, подскочив к «волшебному» ноутбуку. — Какого ему рожна??

Гипнотизёр застучал клавишами, вызывал какие-то меню, вводил какие-то параметры — наверное, пытался «перезагрузить» Семиручко мозги. Но у «врача-оккультиста» ничего не выходило: Семиручко чувствовал себя всё хуже и, в конце концов, он соскочил с кресла, раскидал по кабинету все присоски и рванул на четверых бодать Вавёркина.

— Да что ж ты делаешь?! — в испуге завизжал Вавёркин, отпихнув «набыченного» Семиручко, и выскочил из кабинета, хлопнув деревянной дверью.

— А-а, сгинь, сгинь нечистый! — квохтала Клавдия Макаровна, забившись в угол, обтирая спиною побелку.

А лишившийся «мишени» председатель сельсовета пару раз стукнул лбом в дверь и направил свою агрессию на неодушевлённый предмет — стул.

Пётр Иванович выключил мигающий красным окном «Error» ноутбук гипнотизёра, бросил сочувствующий взгляд на валяющиеся по полу присоски и не спеша двинулся утихомиривать Семиручко. А последний тем временем опрокинул стул, перелез через него и нацелил виртуальные рога на вжавшуюся в пыльный угол Клавдию Макаровну.

— Уберите его от меня!! — умоляла та. — Он сказывся!

Серёгин поймал Семиручко за руку и оттащил в сторону за секунду до того, как тот решил напрыгнуть на свою помощницу и как следует боднуть её. Заломив пухлую руку Семиручко за его пухлую спину, Пётр Иванович отконвоировал «одичавшего» «подопытного» на его кресло. От боли Семиручко «проснулся», заскулил, прося Серёгина отпустить его. Пётр Иванович ослабил хватку, Семиручко вывалился на пол и всхлипнул:

— Почему?

— По кочану! — рассердился Пётр Иванович и, забрав с собою ноутбук Вавёркина, покинул кабинет.

Чтобы успокоиться, гипнотизёр Вавёркин пробежался по коридору и остановился в его конце у полуоткрытого запылённого окна. Через окно проникал прохладный свежий воздух, и вспотевший Вавёркин просунул голову в щель между рамами, желая остудить закипевший мозг.

Отдышавшись немного, «врач-оккультист» собрался было засунуть голову назад и пуститься на поиски Серёгина, но тут заметил нечто странное. По форме здание сельсовета напоминало букву «П», из окон одной секции виднелась другая. Вот и увидел Вавёркин, как прямо напротив него из окна высунулась чья-то голова, огляделась. Спряталась, а потом — вернулась, но уже «прихватила» с собой и руки. А в руках была небольшая картонная коробка. Незнакомец в кепке, надвинутой на самые глаза, держа коробку на весу, снова огляделся, а потом — передал коробку кому-то другому, кто поджидал его под окном в кустах. Как только его сообщник схватил коробку и вместе с нею нырнул обратно в куст, субъект в кепке перемахнул через подоконник, спрыгнул в траву и — тоже скрылся в том же кусте. Вавёркин не был милиционером, и поэтому не увязал происходящее с чем-либо криминальным, а просто наблюдал за этими двумя странными личностями, как они медленно и осторожно выбираются из-за куста и направляются…

— Вавёркин! — из некой неизвестности возник Серёгин и положил свою руку ему на плечо.

Вавёркин не ожидал, вздрогнул и спешно засунул голову назад, потеряв из виду двоих загадочных субъектов. А они, в свою очередь, скрылись за углом.

— Эти «козлы» и «бараны» совсем меня замучили! — пожаловался гипнотизёр Петру Ивановичу. — Я не знаю, как снять этот выборочный гипноз, — честно признался «врач-оккультист». — Мне кажется, что убрать его сможет только тот, кто его «подсадил»…

— Скажите, Вавёркин, за кем вы так внимательно наблюдали? — поинтересовался Серёгин, заглядывая в окно через плечо Вавёркина.

— Да были там типы какие-то, — пробормотал гипнотизёр. — В окошко вылезли…

— В окошко?? — изумился Серёгин и придвинулся к окну, пихнув Вавёркина в сторонку. — Из какого окошка? Помнишь?

— Аа-э, — замялся Вавёркин и тоже подвинулся к окну и выглянул. — А, вон из того, — гипнотизёр показал на то окно, что находилось над кустом.

— Там архив! — эта догадка огрела Серёгина по макушке и он, не мешкая ни секунды, распахнул полуоткрытую раму и выпрыгнул на задний двор здания сельсовета. — Куда они побежали?! — на бегу крикнул он Вавёркину.

— Туда, за угол… — ответил удивлённый действиями Петра Ивановича гипнотизёр и показал пальцем.

— Семиручко скажите! — распорядился Серёгин и исчез за углом.

Пётр Иванович бежал во всю прыть, прямо по траве, перескакивал через ямки. Он надеялся, что «похитители архивов» не успели далеко убежать и ждал, что ещё немного, и он догонит их. Впереди стала плотная стенка кустов, а потом — Серёгин услышал, как заводится мотор автомобиля.

Пётр Иванович сбавил ход, подкрался к кустам и осторожно отодвинул в сторону ветку. За кустами начиналась мокрая, разъезженная грунтовая дорога, а на ней, увязая в грязи, пыхтел «Жигулёнок». Выбросив сизый выхлоп, «Жигулёнок» взревел и укатил, вышвыривая из-под колёс комки грязи и брызги грязной воды. Машина исчезла за поворотом, но Серёгин успел увидеть и запомнил её номер. Выхватив из кармана свою потрёпанную записную книжку и ручку, Пётр Иванович по быстрому нацарапал цифры номера на первой попавшейся странице и подписал: «верхнелягушинский чёрт?».

Глава 20. Завещание Гопникова

— Это только ты могла придумать вламываться в их архив среди бела дня! — Филлипс сидел на переднем пассажирском кресле «Жигулёнка», держал на коленях похищенный ящик и шумно костерил Эммочку.

— Не мешай мне вести машину! — огрызнулась та. — А то впечатаю тебя во-он в тот саженец! — Эммочка имела в виду огромный — и десять человек бы не обхватили — дуб, что рос у обочины дороги.

— Нас видел тот, лопоухий… — буркнул Филлипс, не глядя ни на Эммочку, ни на её толстенный «саженец». — Он обязательно базарнёт Серёгину, и тогда нам с тобой тут «борода» будет!

— Это он тебя увидел! — отпарировала Эммочка, совершив крутой поворот, из-за чего Филлипс едва не стукнулся о приборный щиток.

— Рули по-человечьи! — проворчал Филлипс, поднимая свалившийся на пол ящик.

— А я как рулю?! — фыркнула Эммочка.

— По-Тарзаньи! — рыкнул Филлипс.

— Так вот, слушай сюда, Тарзанчик! — начала Эммочка, завернув за некий пригорок и остановив машину в частом подлеске. — Тот лопоухий придурок заметил тебя, как ты там в кустах копался! И это про тебя он базарнёт Серёгину. И это тебе будет «борода», и не только «борода», но и «усы», потому что тебя в каземате захлопнут и ты там сгниёшь! А я найду всё, что нужно и продам кому следует. Унюхал, Филлипс?

— Заткнись! — прогудел Филлипс и вышел из машины. — Коробка пока что у меня! А «усы» будут тебе, потому что я её не отдам!

— Хы-хы! — невесело и даже злобно хохотнула Эммочка и тоже покинула обшарпанный салон «Жигулёнка». — У тебя, «усатик», только коробка. А документ — у меня. Или ты думал, что я отдам его тебе?

— Ведьма! — Филлипс повернулся к Эммочке спиной и залез куда-то под раскидистый куст бузины, швырнув свою коробку в траву.

— Не горячись, «усатик»! — хихикнула Эммочка и, подобрав коробку, полезла за Филлипсом.

Там, под кустиком, был заброшенный немецкий бункер времён Второй мировой. В одну из своих вылазок на «Хозтехник» Эммочка обнаружила его и залезла туда, решив, что нашла вход в подземные помещения завода. Разобравшись, что бункер не имеет никакого отношения к «Хозтехнику», Эммочка не огорчилась, а сделала из покинутого, но отлично припрятанного и защищённого бронёй помещения тайное убежище. Филлипс пристроил к тяжеленной бронированной двери новый замок — вместо уничтоженного Эммочкой — и теперь эти двое обсуждали в бункере свои секретные дела.

Света, к сожалению, не было, и «люстрами» служили два мощных фонарика: Эммочкин и Филлипса. Они спустились неглубоко — в самое первое помещение, положили фонарики на стол, который Филлипс приволок из особняка Гопникова и уселись на толстые пни, которые Филлипс вырубил в лесу. Эммочка поставила на стол коробку и раскрыла её.

— Вытаскивай, — сказала она.

Филлипс залез в коробку чуть ли, не с головой, начал вытаскивать некие пухлые папки. Их было штук семь, или восемь, и они заняли весь стол.

— Много, да? — ехидно осведомилась Эммочка, когда Филлипс выложил последнюю папку и занял место на пне. — Так вот, дорогуша, всё это не стоит и клочка от вот этой вот маленькой бумажки!

Эммочка полезла рукою в карман и достала пожелтевший от времени лист, свёрнутый в четыре раза.

— Этому маленькому листику нет цены, — продолжала «дифирамбы» Эммочка, помахивая листиком перед неказистым носиком Филлипса.

— Опять какая-то твоя дутая «утка»! — угрюмо протарахтел Филлипс. — Садись, давай и будем разбирать эти архивы и дышать клопами!

— Постой, дорогуша, — не унималась Эммочка и не спешила «дышать клопами». — Это записка, которую написал Гопников перед смертью. И, знаешь, что? — она наклонилась к Филлипсу, установив свои густо накрашенные глаза у него перед носом, выдохнула «морозную свежесть» «Орбита».

— От жвачек язва будет, — флегматично сообщил Филлипс, проигнорировав разрекламированную Эммочкой бумажку. — Если беспокоит запах изо рта — обратись к врачу!

— Тебя забыла спросить! — огрызнулась Эммочка, и тут же продолжила, не теряя пафоса: — Знаешь, что именно Гопников написал здесь?

Филлипс молча, раскрыл первую пухлую папку и начал «дышать клопами».

— Гопников указал здесь истинные координаты «Наташеньки» и даже начертил план, врубон, или тупняк?

Филлипс замер над распахнутой папкой. Дышать клопами враз перехотелось. Довольная эффектом, Эммочка прохаживалась взад-вперёд в свете двух фонариков и кокетливо помахивала своей бесценной бумажкой.

— Ты сможешь залезть на «Наташеньку» сегодня же ночью, — сказала она. — Говори «спасибо» за то, что я отдам её тебе! Ферштейн, или снова — тупняк?

— А ну… — Филлипс сделал неожиданный выпад вперёд, выбросил руку и отнял у Эммочки «завещание Гопникова».

— Ты — дрепанаспис!.. — пискнула Эммочка, но Филлипс оттолкнул её в темноту бункера.

— Сейчас я гляну, на что ты меня накалываешь, гарпия, — он развернул свёрнутый листок и увидел, что на нём — действительно, шариковой ручкой начерчена карта!

— Прости за «гарпию», — пробубнил Филлипс, читая, что там мелкими и корявыми буковками накарябал Гопников.

— То-то! — буркнула из угла Эммочка. — Скунс ты!

— Хорошо, согласен на скунса, — оскалился Филлипс, жадно поглощая каракули Гопникова. — Потому что «усы» будут тебе, «дорогуша»! — жёлчно передразнил он слова и интонацию Эммочки.

— Что б ты провалился! — разозлилась та, схватила со стола свой фонарик и собралась уйти, но споткнулась о какой-то ящик и повалилась носом вниз. Она едва успела выставить вперёд руки, а то бы разбила нос.

— Чёрт! Понаставили же! — если бы Эммочка могла, то сожгла бы злополучный ящик своим испепеляющим взглядом. — Э-эй… — её что-то привлекло в этом ящике, и она откинула его пыльную, металлическую никак не закреплённую крышку.

Ящик был доверху набит бумагами. Все они густо покрылись пылью и пожелтели от безжалостного времени. Эммочка стёрла ладонью серую пыль и, посветив фонариком, заметила на страницах машинописный текст. «Die dichtenwolken» — кто-то когда-то напечатал на этом плотном, потрёпанном по краям листе.

— Филлипс! — позвала Эммочка, не решаясь взять находку в руки.

— Отстань! — отогнал её поглощённый картой Гопникова Филлипс.

— Я что-то нашла! — Эммочка хотела прочитать, что же тут написано, но не понимала ни слова. — Чёрт! — со злостью чертыхнулась она. — Идиотский немецкий язык! Какой кабан только его придумал?!

— Что ты там нашла? — заинтересовался Филлипс и отстал, наконец, от рукотворной карты, подобрался к Эммочке, стараясь ни обо что не споткнуться.

— Дурню какую-то! — ответила Эммочка, не в состоянии прочитать написанное. — Иди, глянь, если хочешь!

Филлипс присел на корточки и взглянул на Эммочкину «дурню».

— Дура ты, — оценил Филлипс умственные способности Эммочки и выхватил у неё из рук пыльную бумагу. — Ты хоть знаешь, что означает слово «дихьтенволькен»?

— А, скунс его разберёт? — огрызнулась Эммочка, пытаясь отобрать бумагу у Филлипса и вернуть её себе. — Я её нашла!

— Отвянь! — Филлипс повернулся к Эммочке спиной и стал так, что она не могла дотянуться до бумаги — Разъясняю для «особо одарённых». «Дихьтенволькен» по-немецки означает: «Густые облака». Ты понимаешь, что это значит? «ГУСТЫЕ ОБЛАКА»!

— Кажется, вникаю, — пробормотала Эммочка, светя фонариком на Филлипса. — Артерран ещё не нашёл эти бумаги, их нашли мы с тобой! А этот чумик получит пинка…

Эммочка разбирала другие бумаги, что лежали в ящике, разглядывала их в свете фонарика и чертыхалась, потому что ничего не понимала по-немецки. Вокруг её головы кружились «густые облака» пыли, Эммочка чихала, но всё не отрывалась от машинописного непонятного текста, который густо покрывал каждый из обнаруженных ею листов.

— Чёрт! — наконец сказала она, оторвав Филлипса от увлечённого чтения. — Какой только морж выдумал такой язык?! Чёрт!

Эммочка швырнула бумагу в ящик и подняла облако пыли.

— Вот и хорошо, что ты не понимаешь! — оскалился Филлипс. — Кабаны с моржами специально договорились и придумали немецкий язык — чтобы позлить тебя.

— Какой ты, всё-таки, Филлипс… — обиделась Эммочка. — Ты лучше, скажи, что там написано. И — давай согласимся на мир, о’кей?

— Ну, да… — буркнул Филлипс, но потом — передумал и выдавил с огромной неохотой: — Ладно, мир…

— А теперь — читай! — капризно потребовала Эммочка.

— Ну, я сам всего не понимаю, — честно признался Филлипс. — Но это — протоколы секретных исследований нацистов по проекту «Густые облака». Насколько я разобрался, все их эксперименты провалились…

— Каких именно исследований? — напёрла Эммочка. — Ты мне конкретно скажи!

— Они хотели создать какого-то суперсолдата, что ли… — начал Филлипс. — Но все их подопытные — кто не выжил, а кто… Тут написано: «Ферэндерн*», а я не знаю, что это значит…

— Лопух! — фыркнула Эммочка, словно рассерженный ёжик. — Давай, вынесем всё это и увезём ко мне на хату — авось бункер этот найдёт кто?

Следующие десять минут Эммочка с Филлипсом, пыхтя, краснея и истекая потом, вытаскивали тяжеленный железный ящик из подземного бункера по крутой лестнице наружу. А потом ещё — загружали его в багажник «Жигулёнка». Ящик не имел не то, что ручек — на нём не нашлось ни малейшей неровности, за которою можно было бы ухватиться. Поэтому Филлипс и Эммочка роняли его три раза, прежде чем донесли. Наконец-то, ящик был загружен, Эммочка втиснулась за руль «Жигулёнка» и собралась уезжать. Но Филлипс почему-то застрял — стоял в траве и озирался на бункер.

— Слушай, — сказал он. — Кажется, мы с тобой ту бумаженцию, первую, где «Густые облака» написаны, там оставили, на столе.

— Ну, ты и чебуратор, Филлипс! — вскипела Эммочка, стукнув по рулю кулаком. — Иди, теперь, ищи! А хотя, нет! Ты черепаха — ползать будешь десять лет, я состарюсь, пока дождусь тебя! Я лучше, сама, а ты в машине сиди!

— Как скажете, «ваше величество», — не скрывая злобного сарказма, процедил Филлипс и нехотя полез в кабину «Жигулёнка».

Эммочка же подцепила с сиденья фонарик и исчезла во мраке бункера.

Комментарий к Глава 20. Завещание Гопникова.

* (нем.) Изменилось

Глава 21. Приключения Сидорова

— Ну, наконец-то выбрались! — Хомякович обрадовался, что выкарабкался из жутковатой холодной пещеры и оказался под добродушным жёлтым солнышком, что согревало озябшую спину и разгоняло чертей.

— А всё-таки, нужно было спуститься ниже и узнать, куда поехал этот вездеход, — досадовал Хлебоедов, счищая с одежды липкую сырую паутину.

— Ты что, Донецк, подбесился? — проворчал Кошко, отбиваясь руками от назойливых мелких мошек, что оставляют после себя красные волдыри. — Да ты знаешь, что это — Чёртов курган? Про него такие байки ходят! Вот, например, одна: в прошлом году сюда один дачник забрался, чтобы спрятаться от дождя и не вылез больше, потому что его чёрт заел. Сечёшь, Донецк?

— Нету чёрта! — возразил Хлебоедов голосом Петра Ивановича. — Вбили вы себе в головы, что тут черти, а тут у вас банда какая-то завелась. Что ж вы за милиция такая? У вас бандюки под носом шастают, а вы и в ус не дуете.

— Эй, Донецк, — отойдя подальше от облака мошек, Кошко почему-то как-то странно огляделся и заглянул за спину Хлебоедова. — А где товарищ сержант?

— Сидоров за мной плёлся, — пробормотал Хомякович. — Разве он не вылез?

— Нету, — помотал головой Кошко и снова отошёл в сторонку, потому что облако мошек плавно переместилось поближе к нему — облюбовали, зверюги, сейчас облепят.

— Куда ж он делся-то? — забеспокоился Хлебоедов и подошёл к тёмному входу в наполненное тайнами подземелье. — Саня! — он крикнул, а некто, призрачный, жуткий, кто живёт там, во мраке, прокричал в ответ леденящим эхом:

— Саня-аня-аня-ня-ня-ня!!!

— Чёрт! — чертыхнулся Хлебоедов. — Потерялся, что ли? Никто не видел, где он застрял?

— Неа, — Хомякович развёл руками, а Кошко пожал плечами.

— Погнали, мужики, надо Серёгину сказать! — решил Хлебоедов и шагнул по направлению к припаркованному в кустиках «Москвичу» Хомяковича.

Сидоров шёл в затылок к Хомяковичу, а потом вдруг… Сержант не знает, что заставило его повернуть направо, но он взял и повернул. Повернув, Сидоров сначала шагал, словно во сне, не разбирая дороги. А отойдя на порядочное расстояние, вдруг проснулся. Сообразив, что он остался совсем один, с потухающим фонариком в руках и без еды, сержант поддался коварной панике.

— Спасите! — пискляво всхлипнул он и, испугавшись эха, покатившегося под сводами пещеры, побежал в первую попавшуюся сторону.

Бежал Сидоров недолго: не смотрел под ноги и споткнулся о камень. Растянувшись носом вниз и упустив фонарик, сержант позволил страху съесть себя с потрохами, уткнулся лицом в земляной пол и принялся вопить:

— Помогите! Спасите! Спасите! Помогите!..

…Эммочка углубилась в бункер и начала разыскивать на полу забытую Филлипсом бумагу. Она никогда раньше не бывала тут одна — постоянно под ногами вертелся неудачник Филлипс. Ругаясь с ним, Эммочка не замечала, как в этом чёртовом бункере холодно и жутко — словно бы тут ещё со времён далёкой войны остался чей-то недобрый призрак, который и нацелился сейчас вцепиться в её беззащитную слабенькую шею…

— Да ну их всех куда ненужно! — рассердилась Эммочка, нигде не найдя утерянный лист.

Она уже собиралась уходить, а потом — начистить Филлипсу… лицо. Но вдруг услышала, что где-то там, в пугающей глубине бункера, куда она никогда не спускалась, неизвестная сущность издаёт леденящий вой. В испуге Эммочка застыла, а потом — попятилась.

— Что за чёрт? — прошептала она с дрожью и полезла в карман своей маскировочной старой и давно немодной куртки свободной правой рукой.

В кармане у Эммочки скрывалось не что-нибудь, а грозное оружие — пистолет. Теперь она явила его на свет божий и, держа наизготовку, стала медленно продвигаться в ту сторону, откуда летели нечеловеческие вопли.

Сидоров отчаялся найти выход. Он встал с пола и куда-то плёлся наугад, водя из стороны в сторону тускнеющим на глазах фонариком. Пройдя несколько шагов, сержант почувствовал, что откуда-то спереди подувает лёгкий ветерок. Это означало лишь одно: там выход.

— Ура! — сам не свой от радости, Сидоров забыл все свои беды и страх перед Горящими Глазами, которые то и дело сверкали в боковых ходах, и во всю прыть понёсся туда, откуда тянулся спасительный сквозняк.

Внезапно Сидоров встал, как вкопанный, пригвождённый к месту животным ужасом. Впереди сержант увидел свет, а в этом свете — ужасную фигуру незнакомца, который приближался к нему медленно, но угрожающе неотвратимо. Сидоров понял, что пред ним встал сам верхнелягушинский чёрт, обладатель Горящих Глаз, наводящий «звериную порчу», заедающий тех несчастных, кто посмел хоть немного приоткрыть завесу таинственности над ним!

Чёрт приблизился, Сидоров приготовился к неминуемой и страшной смерти от его зубов и когтей. Однако у этого чёрта не оказалось никаких когтей, зато в правой руке сверкает металлом пистолет! Мистический страх мгновенно рассеялся: это не чёрт, а бандит из банды Тени! Сидоров мигом превратился в бесстрашного мента — ловца бандитов — и крикнул:

— Стоять, милиция!

Одним прыжком сержант оказался возле растерявшегося «чёрта», ударом ноги лишил пистолета и приготовился схватить, скрутить и повалить. «Чёрт» как-то по-девчоночьи взвизгнул и бросился наутёк. Сидоров пустился в погоню, высвечивая «чёрта» фонариком, заключая его в круг света. «Чёрт» проворно скакал к выходу — туда, где заканчивалось подземелье и начинались степные просторы. Он выскочил на солнечный свет — и Сидоров не поверил своим глазам: «верхнелягушинским чёртом» оказалась Маргарита Садальская!

— Стой! — Сидоров решил, что непременно догонит «киевскую колдунью» и поймает её, чтобы потом показать Серёгину.

Однако Маргарита Садальская оказалась быстра и неутомима. Сидоров уже отдувался и задыхался, двигался медленнее и медленнее, а вот, «колдунья» не сбавляя темпа, удалялась туда, где торчал подлесок. Наверное, это колдовская сила ей помогает. А у Сидорова ничего нет, кроме собственных ног и неважной физической формы — как для стайера.

Маргарита Садальская уже нырнула в подлесок, а вот Сидоров — споткнулся о корень и на всём скаку врезался в землю. Он не сильно ударился, потому что повалился в муравейник, но «киевская колдунья» уже была безвозвратно упущена.

Глава 22. Черт??

— Эх! — Сидоров выбрался из муравейника, освободился от большущих рыжих муравьёв и с досадой махнул кулаком.

Сержант ещё видел, как мелькает вдалеке удаляющаяся спина «киевской колдуньи», однако спустя минуту и спина исчезла среди подрастающих осинок. Тут же Сидоров вспомнил, что отстал от своих товарищей. «Наверняка они меня ищут! — подумал про себя сержант. — А этот Кошко наверняка начнёт болтать, что меня, якобы, ихний „чёрт“ заел! Суеверный, как старуха! Надо найти их…». Сидоров решил не спускаться больше ни в какие пещеры, а отыскать Чёртов курган просто так, идя по верху. Сержант огляделся, попытался сориентироваться на местности и решил, что Чёртов курган должен быть к северу отсюда, а на север он попадёт непременно — если пойдёт направо. Сидоров так и сделал: пошёл туда, куда указывала его правая рука.

Филлипс был доволен тем, что наконец-то оставил противную Эммочку с носом и сумел уехать от неё со всеми документами. Ведь это он ей специально сказал, что потерял бумагу — чтобы Эммочка отправилась на поиски, позволив ему сбежать. Филлипс ехал в кашляющем и трясущемся «Жигулёнке» по вязкой грунтовой дороге и думал о том, что пока Эммочка будет петлять по лесам и степям, он успеет заехать в Мышкино, забрать из её гаража джип, а потом — он уедет в Красное и будет действовать оттуда. А Эммочке он «подарит» на память разбитый «Жигулёнок» и большой, горячий привет в виде добротного кукиша.

Впереди уже показалось похожее на большую лужу озеро Лазурное, Филлипс готовился въехать на хлипенький мостик. И тут, откуда ни возьмись, словно бы из-под земли, перед его «Жигулёнком» выскочила какая-то странная машина. Похожее на внедорожник, но с огромным бампером и узкими щелями вместо окон, механическое чудовище на полном ходу смело малосильную машинку Филлипса с дороги в кювет, и «Жигулёнок» скатился под мост и задними колёсами бултыхнулся в мутную коричневую воду.

Филлипс навернулся головой о руль и теперь словно сквозь дымку видел, что железный монстр остановился около моста, его передняя дверца не открылась, как обычно бывает у машин, а поднялась вверх и из-за неё показалась фигура человека. Незнакомец в кепке с низко опущенным козырьком и в рыбацких сапогах проворно спустился по крутому берегу и приблизился к поверженному «Жигулёнку». Филлипс оторопел: он подумал, что водитель чудовищной машины сейчас пристрелит его, безоружного, как пташку. Но этот странный «рыбак» сделал только то, что полез «Жигулёнку» в багажник и выволок из него железный ящик, который Филлипс и Эммочка обнаружили в покинутом нацистском бункере. Они вдвоём его едва тащили, а вот этот незнакомец, не снимая кепки, выхватил ящик, как соломенную корзинку, взобрался вместе с ним назад, на дорогу и закинул в свою устрашающую машину. Затем он вернулся и вытащил ещё и картонную коробку, где лежали похищенные из сельсовета документы. Вместо того, чтобы броситься героически отбивать бесценные бумаги, Филлипс просто притворился мёртвым — испугался. Но не столько самого незнакомца, сколько его страшного вездехода. Филлипс дождался, пока этот «бронетранспортёр» исчезнет с горизонта, и только тогда решился выползти из изувеченного и ограбленного «Жигулёнка», и свалился на илистый мокрый берег. Голова гудела — хорошо стукнулся — и на лбу, кажется, начала надуваться шишка. Филлипс увидел, что на левом крыле его пострадавшей машинки красуется огромнейшая вмятина — в одном месте металл даже пробит насквозь и из дыры торчат ошмётки двигателя. Нет, с такой «раной» «Жигулёнок» уже не заведётся. Придётся Филлипсу ползти к Эммочке ползком и пресмыкаться перед ней часа два, выпрашивая прощение и право залезть под крышу её лачужки.

Сидоров заблудился: вместо того, чтобы отыскать Чёртов курган, Хлебоедова, Кошко и Хомяковича, он увидел впереди шпили Гопниковского особняка. Возвращаться обратно Сидоров не стал: наступал вечер, ноги гудели, желудок требовал «бензина». В общем, нашлось несколько причин, из-за которых Сидоров повернулся и направился в Верхние Лягуши, к Фёкле Матвеевне, чтобы, наконец, отдохнуть и поесть. Обогнув покинутый дом, сержант отыскал глазами тропинку и пошёл по ней, затаптывая ботинками сурепку и амброзию. И тут Сидоров заметил на заднем дворе особняка автомобиль. Вернее, нет — не автомобиль, а тот страшный, бронированный вездеход, который ездил по подземельям! Сидоров испугался: а вдруг хозяин вездехода поблизости и заметил его?! Сержант отпрянул за ближайшее дерево и притаился за ним. Он не решался выглянуть из-за шершавого ствола несколько минут — а вдруг «подземный вездеходчик» заметит его нос, или глаз? Потом Сидоров всё-таки пересилил страх и высунулся из-за дерева. Когда взгляду сержанта снова открылся задний двор Гопниковского особняка — никакого вездехода там уже не было! Словно «чёртова таратайка» убралась обратно в ад! Сидоров решил как можно быстрее рассказать об увиденном Петру Ивановичу и побежал в Верхнелягушинский сельсовет, где Серёгин в компании Вавёркина работал с Семиручко.

Пётр Иванович в это время занимался Верхнелягушинским архивом. Серёгин обязал Клавдию Макаровну открыть кабинет «6. Архив» и принести туда как можно больше свечей. А на плечи Семиручко Пётр Иванович возложил обязанность перетрусить все регистрационные журналы, а после — просмотреть все бумажки и бумажечки, которыми были забиты полки архива, и определить, что пропало, а что — нет. Вавёркин сидел тут же, в архиве, пытался починить свой «колдовской» компьютер и ныл, что некуда подключить паяльник. Клавдия Макаровна притащила последний подсвечник и тут же была «передана» в подчинение Семиручко — начала вместе с ним сличать имеющиеся в архиве дела с записями в журнале. Семиручко сидел с журналом и «кричал» номера и заголовки дел, а Клавдия Макаровна отыскивала их на пыльных полках. Так и работали они в дрожащем свете многочисленных свечей, а потом в архив ввалились трое. Кошко, Хомякович, а последним явился Хлебоедов. Серёгин прервал наблюдение за Семиручко и Клавдией Макаровной и вперил в вошедшую троицу удивлённый взгляд. Пётр Иванович сразу же заметил, что с ними нет Сидорова.

— Где Сидоров? — осведомился Серёгин у всех троих.

А в ответ все трое, сбивчиво, перебивая друг друга, рассказали, что сержант потерялся в подземельях «Хозтехника».

— Что? — подпрыгнул Серёгин, и едва не свернул на пол целых два подсвечника. — Что значит — потерялся??

— Он за мной шёл, — оправдывался Хомякович. — А потом — я не знаю, куда он делся. Я вылез, а он — нет. Я думал, что он всё это время за мной идёт…

— Поехали на поиски! — скомандовал Серёгин и ринулся к двери.

— Куда, сейчас уже стемнеет! — предостерёг Кошко. — А когда заходит солнце — из Чёртового кургана выходит чёрт…

— Нету чёрта! — отрубил Серёгин. — А до сумерек мы успеем разыскать его!

Пётр Иванович решительно распахнул дверь и сразу же лоб в лоб столкнулся с Сидоровым.

— Саня?? — изумился Серёгин, застряв в дверях.

— Ага, — кивнул Сидоров. — Что-то случилось?

— Хлебоедов сказал мне, что ты в пещере потерялся, — выдавил Серёгин.

— Суслик он, — буркнул Сидоров. — А я в пещере Маргариту Садальскую видел.

Сержант подробно рассказал Серёгину о своём «волшебном» приключении в подземельях «Хозтехника» и про вездеход на заднем дворе Гопниковского особняка. Разговаривая, Пётр Иванович вывел Сидорова в коридор, и позвал туда же и Кошко с Хомяковичем и с Хлебоедовым — чтобы Семиручко не подслушал разговор.

— Мы эту штуковину сначала в пещере видели, — говорил Сидоров. — Она там ещё куда-то поехала, вниз. А потом — я случайно вышел к «тринадцатке», — так Сидоров называл дом покойного Гопникова, — и там же снова на неё наткнулся!

— Следы колёс этой машины совпадают со следами из пещеры из Донецка, — вставил Хлебоедов. — Можно сказать, что это была одна и та же машина.

Серёгин стоял, ошеломлённый сообщением и тут же из-за двери архива возникла голова Семиручко и изрекла:

— Мы нашли то, что пропало. Пропали документы Гопникова.

Оказалось, что после того, как похоронили Гопникова, вернее, закопали пустой гроб — его дом обыскали и забрали в архив все обнаруженные там документы. Их держали на отдельной полке, надеялись, что объявится хоть какой-нибудь родственник Гопникова и заберёт их, но никто так и не явился, а документы покрылись пылью и заросли паутиной. Бумаги Гопникова были зарегистрированы в журнале, Семиручко дошёл до этой записи, а Клавдия Макаровна, подойдя к полке, обнаружила на месте документов только свободный от пыли квадратик.

— Спасибо, — поблагодарил Семиручко Серёгин.

Пётр Иванович отправил Хомяковича и Кошко обратно в Красное, и вместе с ними уехал и Вавёркин, потому что ему не терпелось найти паяльник и припаять обратно оторванные присоски. Хлебоедов тоже уехал — в Донецк — потому что Недобежкин дал ему командировку всего на один день. А Серёгин и Сидоров поехали «на базу», к Фёкле Матвеевне — чтобы придумать новый план.

— Ой, ребятки! — обрадовалась Фёкла Матвеевна, когда Серёгин и Сидоров переступили порог и вошли в хату. — А я уж волноваться почала!

Ужин у Феклы Матвеевны, как всегда, был отличным. Заморив изголодавшегося червячка, Пётр Иванович и Сидоров засели за составление плана.

— Я обратил внимание на стену в погребе, — сказал Серёгин. — Она кирпичная, замшелая такая. А вот посередине там есть такой участок, как будто бы из более свежих кирпичей. Дверь там была когда-то, что ли…

— В винный погреб? — подсказал Сидоров, вспомнив старый чертёж.

— Да, в погреб, в погреб, — согласился Серёгин. — Я считаю, что нам стоит ещё раз попробовать сломать её. Скорее всего, база шпионов была именно там, в винном погребе. И скорее всего, именно там обосновался наш с тобой «чёрт».

— Ну, шпионов пускай СБУ выкуривает, — протянул Сидоров, потому что вспомнил прозрачное чудовище, что живёт в доме и снова испугался его. — Это не наша работа…

— Ну, наша — не наша, но прежде, чем вызывать СБУ, нужно сначала доказать, есть там кто-нибудь, или нет. А то — СБУ приедет, а там — ёк! И тогда нам и премия — ёк, и, может быть, в личное дело впаяют.

— Мне уже впаяли один раз, — буркнул Сидоров, имея в виду ту вселенскую взбучку, которую он получил за то, что упустил Светленко. — А что если опять появится монстр?

— Ну и плюнь на него! — отрезал Серёгин. — Нету монстров, это просто уловка. Давай спать, завтра вставать рано!

Глава 23. Черт лишается жилища

Пётр Иванович и Сидоров приехали к «жилищу чёрта», можно сказать, с первыми петухами — часы Сидорова показывали «05:37». Оба были сонные, Серёгин вертел руль почти что машинально, а Сидоров — тот вообще посапывал в две дырочки на комфортном месте пассажира. Пётр Иванович притормозил у развалившегося забора и растолкал Сидорова:

— Пора, Саня, приехали!

Сидоров разлепил глаза и пробормотал в полудрёме:

— Ээ-ы, ку-куда приехали?

— Вылазь! — Пётр Иванович вышел из кабины на росистую траву.

Сидоров потянулся за ним с большой неохотой. Прохладный утренний ветерок забрался сержанту под одежду и мигом разбудил.

— Брр! — поёжился Сидоров. — Чего по утрам так холодно?

Пётр Иванович тем временем вытаскивал из багажника железный лом и хорошую, крепкую кирку.

— Идём, — решительно заявил он и махнул рукой, призвав Сидорова следовать за собой.

Сержант огляделся по сторонам и молча потопал туда, где обитает тот, кто…

Милиционеры спустились в погреб без приключений: «чёрт» тол ли спал, то ли ушёл куда-то. Пугать их никто не собирался, Серёгин и Сидоров прошли мимо заставленных банками полок и подошли к той стенке, которую они собирались сломать.

— Так и есть, — заключил Пётр Иванович, внимательно осмотрев осклизлые кирпичи, покрытые пушистыми мхами. — Тут, посередине, кладка свежее. Видишь? Все кирпичи совсем зелёные, а вот эти только начали покрываться мхом. Будто бы дверь заложили!

Сидоров постучал по «свежим» кирпичам своим ломом.

— А здесь, действительно, пустота! — сказал он.

— Эх, раззудись плечо! — выдохнул Пётр Иванович, и со всего размаху стукнул киркой в стену.

Послышался гул, во все стороны брызнули мелкие камешки.

— Давай, Санька, помогай!

Сидоров замахнулся и ударил ломом. Потом ещё раз и ещё. Вскоре стена поддалась, и лом Сидорова, пролетев лишние метра полтора, лязгнул о металл. Тогда милиционеры прекратили долбить, и Пётр Иванович посветил фонариком в образовавшуюся дыру. Но увидеть не удалось ничего, кроме блеска металла. Тогда Пётр Иванович принялся киркой отковыривать оставшиеся кирпичи. Сидоров помогал ломом. Через полчаса кирпичи были отодраны, и их обломки захламили пол. Взглядам милиционеров открылась металлическая дверь. Точно такая же, как та, которой кончался длинный извилистый ход налево от стога, такая же, как в «подземелье Тени», такая же, как в подвале «Хозтехника»!

— Фью-ю-ть! — присвистнул Сидоров. — Вот это да! Похоже, вы были правы!

Сидоров ликовал, но Пётр Иванович покачал головой.

— Так, или иначе, — совсем невесело начал он, — но эта дверь застроена. И никто не может ни зайти в неё, ни выйти.

— Значит, мы опоздали? — с лица Сидорова сразу же исчезла улыбка.

— Не меньше, чем года на два, — сказал Серёгин. — Даже если за этой дверью и прятался кто-то, то он давно ушёл и замёл следы.

Однако Сидоров не сдавался.

— Мы видели призрака только на этой неделе! А вездеход мне попался только вчера! — возразил сержант. — Наверное, дверь здесь для отвода глаз, чтобы чужие подумали, что они ушли. А по-настоящему у них есть другой выход! А дверь можно открыть… вашей киркой!

Серёгин отдал кирку, и Сидоров кое-как засунул самый краешек в крохотную щель между створками двери. Затем налёг на рукоятку, как на рычаг. Но попытка оказалась крайне неудачной. Железная часть кирки соскользнула и звякнула об пол, а крепкая дубовая рукоятка осталась в руке сержанта. На двери не появилось ни царапинки.

— Хм, ну вот, сломалась… — угрюмо буркнул Сидоров и взялся за лом.

— Нет, так ты её не откроешь, — сказал Пётр Иванович.

— А что же делать? — перебил Сидоров.

— Пошли за автогеном. Разрежем её — и дело с концом!

Милиционеры вылезли из погреба, и вышли во двор. Их машина стояла в кустах сурепки и ещё каких-то непомерно разросшихся цветов за домом. Пётр Иванович открыл багажник и стал рыться в нём в поисках автогена. Внезапно земля под ногами задрожала и загудела, словно начиналось землетрясение. По угрюмым серым стенам особняка поползли глубокие трещины. Сверху посыпались обломки кирпича и куски лепнины. Штукатурка лопалась и отлетала от стен.

— Бежим, Санька! — крикнул Пётр Иванович, схватил сержанта за руку и побежал прочь от рушащегося дома.

— А как же наша «малютка»?! — кричал Сидоров и топал за Серёгиным.

Милиционеры выскочили из зарослей, как на крыльях пролетели по пересечённой местности, что раньше именовалась двором, и запрыгнули в пересохший овражек, где когда-то плескался пруд и плавали белые лебеди. Сидоров высунул голову наружу и глянул в сторону дома. Скульптурное изображение Пегаса сорвалось с карниза и, исполнив изящное сальто, угодило прямо в крышу «Самары», смяв её. Автомобильные стёкла брызнули во все стороны, раскрошившись на тысячи крохотных кубиков…

Фасадная стена вся пошла разломами. Оконные рамы вылетали, осыпались лепные украшения. Вся растрескавшаяся, стена не выдержала давления и рухнула. В мгновение ока особняк сложился шалашиком, будто карточный домик, и стал медленно уходить под землю, как тонущий «Титаник» уходил в глубину атлантических вод почти сто лет назад… Фронтальные стены под весом друг друга развалились на части, и обрушились окончательно и бесповоротно, поднимая гигантские столбы пыли. Из какой-то прорвавшей трубы мощным фонтаном хлынула ржавая вода. Воздух был наполнен грохотом сыплющихся где-то камней, лязгом и скрипом железа, криками перепуганных птиц. Гнилые доски разлетелись далеко от места катастрофы. Одна из них чуть не хватила Петра Ивановича по макушке. Они с Сидоровым были потрясены эффектной, а главное, внезапной и совершенно необъяснимой гибелью огромного дома. Пыль заволокла всё вокруг, мешая видеть и дышать.

Когда пыль осела, Пётр Иванович и Сидоров выбрались из овражка и пошли осматривать обломки. Вода больше не хлестала. Зато посередине свалки, в которую превратился памятник архитектуры, стояла большая ржавая лужа.

— Ну и ну! — выдохнул Сидоров. — Как это получилось?

— Не знаю… — пожал плечами Пётр Иванович. — Может, грунтовые воды… или прогнило что-то…

— И это землетрясение… Помните, как задрожала земля?

— Ещё бы… — начал Пётр Иванович и замолчал: в нескольких шагах от них стояло то, что осталось от служебной «Самары». Теперь она напоминала смятый, покорёженный блин на колёсах, наполовину засыпанный всякими обломками. Прямо в центре «блина» красовалась целёхонькая скульптура Пегаса. Как говорится, ремонту не подлежит.

— Бедная «малютка», — вздохнул Сидоров. — На чём же мы назад поедем?

— Придётся идти пешком в Красное, а там — садиться в электричку, — ответил Пётр Иванович. — Тсс, прислушайся!

Сидоров напряг слух. Откуда-то слева доносились приглушённые крики:

— Помогите, кто-нибудь, выпустите меня отсюда!

Милиционеры пошли на голос и вскоре наткнулись на треугольный обломок крыши, засыпанный штукатуркой. Голос исходил именно из-под него.

— Никак, чёрт просится, — невесело пошутил Пётр Иванович.

— Поднимем? — спросил Сидоров.

— Ага, — кивнул Пётр Иванович.

Они вдвоём взялись за обломок с одной стороны.

— Переворачиваем! — прокряхтел Серёгин, налегая изо всех сил.

Сидоров тоже поднажал, и тяжёлый обломок перевернулся. Поднялась небольшая тучка цементной пыли. Тот, кто был под обломком, закашлялся. Потом, скользя ногами по камням, неуклюже поднялся. Охая и ахая, сказал «спасибо». Тучка пыли растаяла, и Серёгин с Сидоровым увидели тракториста Гойденко.

— Вы? — удивился сержант. — Что вы-то здесь делаете?

— Я? — промямлил тракторист. — Я ходил за кирпичами… Опять ходил… Лисы, понимаете? Курятник… Я только один кирпичик потянул, а это всё ка-ак развалится! Чаял, всё.

— Ага, — кивнул Пётр Иванович, а сам подумал: «Свежо преданьице!»

Тракторист отряхнул брюки и футболку. Поскрёб пятернёй подбородок.

— Если бы не вы, меня бы никто отсюда не вытащил! — с благодарностью в голосе пропел он. — Мешок потерял…

Гойденко огляделся по сторонам. Но мешок исчез навсегда.

— Теперь вам тут — кирпичное раздолье! — хихикнул Сидоров. — И отковыривать не надо — так валяются.

Тракторист закивал, а потом быстренько попрощался, сославшись на то, что ему пора доить козу.

— Слушайте, Пётр Иванович, а по-моему, у него нет козы, — заметил Сидоров. — Я у него во дворе только куриц одних видел. Может быть, опять попробовать его распушить?

— Эх, Саня, Саня! — вздохнул Пётр Иванович. — Даже если он как-то и связан с «бандой Тени», то у него обязательно будет «звериная порча». Даже если мы его и схватим, и начнём пушить — он начнёт блеять, бодаться, лягаться, и — чего ещё там они делают? В общем, мы от него ничего не добьёмся. Эти «черти» хорошо свои тайны защищают! Здесь нужно как-то этого «вездеходчика» подковырнуть — раз ему вездеход доверили — значит, знает больше других. Нужно ещё раз в курган слазить. Наверное, даже сегодня. Да, пошли прямо сейчас, отсюда не далеко до кургана — быстро дойдём.

Глава 24. Гибель «Наташеньки»

А в это время Филлипс готовился к новому походу на базу «Наташенька». Да, ему пришлось приползти к Эммочке на коленях и проситься, чтобы она впустила его в свой дом. Эммочка огрызалась до вечера, но Филлипс не уходил, и как только стемнело — Эммочке пришлось открыть ему дверь, чтобы он не привлекал к себе внимание.

Притом, что водитель вездехода забрал ящик вместе со всеми бумагами, Филлипсу удалось сохранить записку Гопникова вместе с картой, которую тот начертил. Филлипс, чтобы обмануть Эммочку и заставить её вернуться в бункер, спрятал карту во внутреннем кармане своей куртки, и она там так и осталась.

Изучив эту карту внимательно, Эммочка сделала одно интересное открытие: она не совпадала с официальной картой, начерченной на документах с базы «Наташенька». «Только я знаю то место, где она была, — писал когда-то Гопников под своей картой. — И только я могу показать, как на неё пройти. Военные составили миллионы ложных карт, и этим только запутали след. Но я начертил верный путь, и только моя карта единственно правильна. И даже если мне самому не суждено найти её снова и узнать тайну, пускай это сделает тот, кто получит моё завещание».

— Ну что ж, действуй! — в приказном порядке потребовала от Филлипса Эммочка.

Филлипсу больше ничего не оставалось, и он начал действовать. Сначала он решил составить хороший план действий. Филлипс любил записывать свои мысли, и поэтому — вынул из кармана кусочек мела и начал писать прямо на стенке, выкрашенной неприятной синей краской.

— Что ты творишь? — Эммочка изумилась, когда пришла из кухни с тарелкой крекеров и кружкой кофе. — Ты же портишь мне стены!

— Эти стены трудно испортить, — отпарировал Филлипс. — А творю я здесь план своих дальнейших действий.

— А ну-ка, посмотрим, что ты тут сотворил, — Эммочка поставила свои тарелку и кружку и подошла к Филлипсу.

«Существование чёрта — доказано», «Относится ли он к „Наташеньке?“», «Знал ли о нём Гопников?», «Жилище чёрта — за заложенной дверью», «Не это ли Гопниковская база?», «Интересно, как чёрт оттуда выходит? (и заходит?)», «Чёрт мешает исследованию», «Как устранить чёрта?», «Взять чёрта „языком!!!“» — подобные фразы заполнили весь простенок. Прочитав их Эммочка лишь презрительно фыркнула, сдвинула бровки и достаточно жёлчно заметила:

— Какой чёрт? Неужели, ты веришь в чёрта? Какой-то чувак на бульдозере сбил тебя в болото и ограбил — и ты уже поверил в чёрта?? Я чего-то не пойму, Филлипс!

— Дело не в чуваке и не в бульдозере! — огрызнулся Филлипс. — Дело в доме! Чёрт появляется там, он сначала следит за тобой, а потом — пытается убить. Но не просто убить, а убить страхом! — заключил он зловещим шёпотом.

— Вяжи! — перебила Эммочка. — Ни одного умного слова и ни одной светлой мысли! Нету чёрта! Чертей НЕ БЫВАЕТ! Или ты начинаешь пользоваться мозгами, или выметайся!

— Иди, ешь своё печенье и толстей! — отогнал Эммочку Филлипс и снова принялся писать.

— Ну и подумаешь! — обиделась Эммочка. — Кто это из нас ещё толстый?!

Она уселась за стол, поглощая крекеры горстями.

— Плохо, что тут нету телика! — буркнула она.

А Филлипс всё писал, не обращая на неё внимания. «Кто же такой чёрт?» — нацарапал он меленькими буковками, а потом — добавил огромными: «ВЫЯСНИТЬ!!!», — да, и три восклицательных знака. Потом Филлипс начал подбирать экипировку, писал на той же стенке, что ему понадобиться прежде всего. Одно за другим на унылой синей краске стены появлялись слова: «Верёвка», «Пистолет с усыпляющими пулями», «Шипованные кроссовки», «Шахтёрская каска с фонариком», «Боевой пистолет (на крайний случай)».

«Но я же не хочу никого убивать, — подумал вдруг Филлипс. — Даже — чёрта», — и зачеркнул «Боевой пистолет».

Эммочка всё ела и пила свой кофе, а Филлипс тем временем полез в шкаф.

— Эй, это мой шкаф! — вмешалась Эммочка. — Что ты там забыл? У тебя порвались колготки?

— Исчезни… — взмолился Филлипс и обнаружил в шкафу рюкзак — жёлто-сине-красный, не маскировочный.

— Эй, ты собрался переходить автомагистраль в тёмное время суток? — снова подала голос Эммочка.

— Ты о чём? — удивился Филлипс.

— Для «особо одарённых», — фыркнула Эммочка. — Это не рюкзак, а фликер! Тебя с таким рюкзаком за километр заметят!

— Другой рюкзак я потерял. У меня есть только этот, — Филлипс поставил рюкзак на табурет и раскрыл его.

— Ты собираешься в поход на неделю? — не отставала Эммочка. — Что ты туда положишь? Подушку, палатку, и десять килограммов хот-догов?

— Ладно, убедила! — согласился Филлипс и зашвырнул рюкзак обратно в шкаф.

— Аккуратнее клади, это мой шкаф и мой рюкзак!

— Отстань! — Филлипс нашёл в шкафу каску и включил-выключил лампу.

Лампа работала, и тогда Филлипс нашёл усыпляющий пистолет.

— Эй, а ты мне компенсируешь амортизацию имущества?

— Нет! — отрезал Филлипс и нахлобучил каску себе на голову.

— Ты похож на диггера, или на чёрного копателя! — выплюнула Эммочка. — Если там будет Серёгин — он сразу же тебе ручки закрутит! Убери ради бога эту дурацкую каску!

Филлипс подумал. Да, действительно, каска — белая, с красной поперечной полосой — бросается в глаза. Придётся отказаться и от каски.

Наконец, Филлипс был готов: из всей амуниции у него были только усыпляющий пистолет и фонарик.

— Ну всё, иди уже, копуха! — Эммочка буквально, вытолкнула Филлипса за дверь и уже собралась вернуться назад, к своему печенью.

— Эй, а машина? — напомнил Филлипс. — Ключи от гаража гони!

— «Жигули» ты развалил, а свой джип я тебе не дам, — отказала Эммочка. — Пешком бреди!

— Это мой джип!.. — начал было Филлипс, но Эммочка захлопнула дверь прямо у него перед носом.

— Дура! — плюнул Филлипс и пошёл пешком.

Если верить карте Гопникова, то база «Наташенька» находилась совсем не там, где сейчас стоит воинская часть, а на километр севернее. Филлипс старался идти быстрым шагом, но высокая трава запутывала ноги и тормозила ход. Наконец, он достиг некоего пологого холма, что поднимался на небольшую высоту над землёй. Если верить карте Гопникова — именно на этом месте была когда-то сверхсекретная база коммунистов «Наташенька», на которой русские продолжали работать над проектом «Густые облака». Филлипс остановился под деревом около холма и развернул карту. Гопников нарисовал вход с восточной стороны. Филлипс посмотрел на компас, отыскал восток и двинулся туда, обходя холм кругом. И тут в глаза ему бросилась дыра, или нора, что зияла в пологом склоне в полуметре над землёй.

«Ой, а вот и вход!» — обрадовался Филлипс и залез в эту дырку, предвкушая, что сейчас он найдёт сокровища «Наташеньки» и не поделится ими с Эммочкой!

Дырка, вопреки ожиданиям Филлипса, оказалась совсем не глубока — пещера быстро кончилась достаточно тесной комнаткой. Но никаких сокровищ не было. На полу валялась зелёная кастрюлька, с отбитой ручкой и вся в плесени. Рядом с кастрюлькой стояло такое же заплесневелое ведро. На дне ведра сидела серая пучеглазая жаба. И всё.

Филлипс опешил. Он осветил фонариком стены и увидел, что в одной из них имеется затянутое пыльной паутиной и заколоченное крест-накрест грубыми досками окно. Сейчас в это окно можно увидеть лишь массы земли. Неужели это и есть сверхсекретная база коммунистов?? Или это всё, что осталось от неё?? Филлипс со злостью поддал ногою ведро. Раздался хрипатый лязг, ведро опрокинулось на помятый бок, и жаба выскочила на стёртый пол и поскакала прочь. С улицы через недлинный коридор просачивался жиденький лучик света, который тускло освещал зелёную кастрюльку.

Филлипс принялся ползать по полу искать какой-нибудь вход в подземную часть базы. Он светил фонариком, изучал каждый миллиметр, но ничего и отдалённо похожего на вход в подземелье не нашёл. Филлипс уже хотел выдирать из пола доски, но тут услышал, что с улицы раздаются некие голоса. Кажется, его сейчас застукают, потому что голоса становились всё громче.

— Кажется, это — не тот курган, — говорил один голос. — Чёртов курган был куда выше и шире…

— Похоже, что ты прав, — соглашался второй. — Кажется, мы с тобой сильно вправо взяли и прошли его. Нужно назад идти.

Филлипс притаился, но ему всё равно казалось, что в этой мелкой дыре его заметно с улицы. И поэтому он решил незаметно выскользнуть из пещерки и скрыться в зеленеющем за холмом лесу.

Пётр Иванович понял, что они с Сидоровым заблудились и досадовал на себя за то, что не взял компас. С гибелью верной «Самары» их передвижение ощутимо замедлилось, милиционеры ползли по степным просторам со скоростью двух улиток и уже устали ползти. Серёгин уже собрался поворачивать назад, когда услышал, как в нескольких десятках метров от него зашуршали листья. Пётр Иванович резко обернулся и заметил, как из дыры, что чернела в склоне «Нечёртового» кургана, выскользнул какой-то человек и шмыгнул в кусты. Неспроста он тут лазает — местные жители избегают подземелий.

— Стой! — крикнул незнакомцу Серёгин и со всех ног поскакал его догонять.

— Милиция! — добавил Сидоров и тоже пустился в погоню.

Человек же выскочил из куста, словно вспугнутый вальдшнеп, и попытался упорхнуть от преследования, затерявшись в близком лесу.

— Стоять, милиция! — Серёгин постарался обогнать незнакомца и забежать спереди, перепрыгнул через толстое упавшее дерево, взобрался на пригорок и на всём ходу ворвался в густые заросли калиновых кустов.

Беглец улепётывал с проворностью бурундука, не реагируя ни на «Стоять!», ни на «Милиция!». На ногах у него были шиповки, он цеплялся шипами за траву, словно кошка и ловко взбирался вверх по холму. Туфли Сидорова оказались совершенно непригодными для «гонок» по бездорожью. Их облысевшие подошвы скользили на траве, сержант даже пару раз упал. Беглец отрывался. Ещё немного, и он исчезнет в чаще! Нужно как-то догонять его, но Серёгин и Сидоров отставали всё сильней. И тут дорогу беглецу преградила речка. Она была узенькая, не речка, а какой-то ручей. Однако перепрыгнуть её беглец не смог. Он остановился на берегу и повернулся лицом к своим преследователям, выставил вперёд руки, приготовившись к драке. Пётр Иванович и Сидоров выскочили из-за кустов и тоже остановились.

— Милиция, — отдуваясь пропыхтел Серёгин. — Вы задержаны.

— Рекомендуем вам не сопротивляться, — добавил Сидоров, тоже отдуваясь.

Но беглец, похоже, не спешил сдаваться: он оставался в позе боксёра, готовый в любую минуту задвинуть зуботычину любому, кто рискнёт к нему приблизиться. Из-под надвинутой кепки волком глядели его недобрые глазки.

Постояв так немного, незнакомец пару раз махнул кулаками, а потом — вдруг сорвался в «галоп» и побежал вдоль речки.

— Быстрее, сейчас уйдёт! — закряхтел уставший от бега Серёгин и, открыв второе дыхание, рванул за беглецом. Не отставал и Сидоров.

Незнакомый тип бежал куда-то в чащу. На толстых ветках деревьев висел безлистый сушняк, и приходилось пригибать голову, чтобы с размаху не выбить себе глаз. Сидоров нырял, словно дельфин, однако, всё же, пару раз зацепился воротником куртки.

Серёгину удалось обойти убегающего незнакомца справа, на бегу он крикнул Сидорову:

— Давай, Санек, берём его в клещи!

Под ногами беглеца трещали сучья. Он старался бежать быстро, пятки его сверкали. Но вдруг под его правую ногу попал предательский камень, беглец споткнулся и грузно обрушился на лишённую травы сырую чёрную землю.

— Попался! — Серёгин подскочил к повалившемуся беглецу и собрался хватать его, но тот вдруг выхватил пистолет.

— Все назад, — прошипел незнакомец, поднимаясь на ноги. — Или вышибу обоим мозги.

Серёгин и Сидоров попятились, подняв над головою руки.

— Да, да, мы уходим, — пробормотал Пётр Иванович, делая испуганный вид, и моргнул Сидорову левым глазом.

Этот знак означал «Действуй», и тут же Сидоров прыгнул вперёд, схватил беглеца за руку с пистолетом. Беглец нажал на курок, но вместо пули из дула вылетел какой-то дротик и встрял в древесный ствол.

Беглец попытался отбиться, стукнул Сидорова ногой. Тот отлетел в сторону и бултыхнулся в речку. Потом он выстрелил из пистолета в Серёгина, однако промазал, а Пётр Иванович напрыгнул на него сзади и снова повалил. Намокший Сидоров выбрался из воды, схватил выскальзывающего от Серёгина беглеца за дрыгающие ноги, а Пётр Иванович тем временем лишил его пистолета. Оказавшись безоружным, незнакомец прекратил сопротивляться и затих, уткнувшись носом в грязь. Серёгин перевернул его и удалил кепку.

— Вот это — уло-овчик! — присвистнули милиционеры в один голос: перед ними лежал человек, которого Пётр Иванович прозвал «Кашалотова креветка»!

Сидоров, не раздумывая, упаковал руки пойманного в наручники. «Креветочный» киллер Кашалота даже не ныл: молчал и пялился в одну точку, как какой-то йог.

— И что теперь с ним делать? — осведомился Сидоров у Петра Ивановича.

— В Лягуши поведём, — твёрдо ответил Серёгин. — Там сейчас дачник сидит, Иванов, кажется. Мы у него машину возьмём, довезём его до Красного, а из Красного нашу служебную вызовем, и к нам его, в РОВД.

Пётр Иванович тщательно обыскал пойманного преступника. Кроме этого ненастоящего пистолета с дротиками, оружия у него не оказалось. Во внутреннем кармане запачканной куртки Серёгин нашёл какие-то бумаги, и ещё — карманный фонарик и полиэтиленовый кулёк с напечатанными цветами и надписью «Lilly». Бандит не сопротивлялся, а только угрюмо и мужественно молчал. Серёгин забил его пистолет в пакет для вещдоков.

— Вставай, сердешный, — Сидоров поднял его на ноги за воротник и толкнул перед собой. — Чапай давай.

Вот так Пётр Иванович и Сидоров отконвоировали пойманного киллера по кличке «Кашалотова креветка» в Верхние Лягуши.

Глава 25. «Автомобиль-беглец»

А в Верхних Лягушах тем временем произошло такое событие. Рано утром, едва Серёгин и Сидоров уехали в гопниковский дом, прибежал дачник Иванов. Фёкла Матвеевна, обычно, встаёт засветло и идёт кормить своих кур. Она первая заметила дачника, когда тот только вбегал во двор. Он был растрёпан, небрит, в одной пижаме. Своим появлением он распугал всех кур. Птицы в страхе попрятались кто куда, а одна курица проявила небывалую летучесть и вспорхнула на высокий забор.

— Что случилось, сынок? — опешила Фёкла Матвеевна.

— Фёкла Матвеевна, — зарыдал Иванов. — Мой «Москвич» пропал! — дачник схватился за голову.

— Ай-яй-яй! — покачала головой Фёкла Матвеевна. — Ну, пошли в дом. Трэба Петра Ивановича дочекаться.

Иванов не мог никого ждать, ведь в это время его машина уезжала всё дальше и дальше. Дачник чуть ли не кожей чувствовал, как она от него отдаляется.

— Давай я тебя пирожками угощу, — предложила старушка, заводя дачника на кухню.

— Моя машина!.. — убитым голосом стонал Иванов.

Фёкла Матвеевна ещё раз покачала головой, и, поставив на стол тарелку пирожков с капустой, присела рядом с унылым дачником на свободный табурет.

Пётр Иванович и Сидоров ничего не знали об исчезновении машины дачника Иванова. Они зашли в сени, затолкнули туда же обезвреженного и связанного бандита и тут же столкнулись с Фёклой Матвеевной.

— Ой, соколики, — запричитала старушка. — Прыйшов до вас дачник с Донецка. Машину в нього поцупыв хтось. Вас чекае.

— Машину? — удивился Пётр Иванович, а про себя подумал: «Чёрт, на чём же мы повезём эту „креветку“ в Красное??».

— Машину, — кивнула Фёкла Матвеевна.

— А ну-ка, посмотрим, — сказал Серёгин. — Саня, оставляем этого голубца в сенях…

— Ой, а кого ж вы мэни привезли-то, соколики? — это Фёкла Матвеевна увидала, наконец, «Кашалотову креветку».

— Архив в сельсовете ограбил, — сказал Пётр Иванович первое, что пришло ему в голову.

— Ой, батюшки! — охнула Фёкла Матвеевна и сбежала на кухню к Иванову.

Серёгин усадил «Креветку» на холодный пол, а Сидоров — разыскал где-то среди огромного количества всяких вещей тяжеленную подставку для ёлки. Подтащив подставку к пойманному бандиту, сержант привязал его к ней колодезной верёвкой.

— Маловато, — решил Серёгин и положил около ног бандита медвежий капкан, найденный тут же, в сенях.

Оставив «Креветку» в сенях, милиционеры зашли на кухню и увидели грустного дачника.

— Ой, Пётр Иванович! — встрепенулся Иванов. — Моя машина исчезла без следа сегодня, или вчера… — дачник забегал по кухне, огибая мебель. Один раз ему это не удалось, и стул с цветастой обивкой со скрипом и стуком полетел на пол.

— Успокойтесь, Владимир Денисович, — сказал Серёгин. — Расскажите по порядку.

Сидоров поднял сброшенный дачником стул и вновь поставил его на все четыре ножки.

— Да, да, — закивал Иванов, и присел на краешек белой кухонной табуретки. — Я перенервничал.

Потом он продолжил свой рассказ.

— Встал я утром, — заявил он весьма эмоционально. — На рыбалку хотел. Червей вчера весь вечер копал… А гараж у меня не достроен. Глянул я на гараж, а машины в нём и нету! Ума не приложу, кто мог украсть.

— Действительно, — буркнул под нос Пётр Иванович — Кто?

Затем Иванов принялся подробно описывать все приметы своего «Москвича». Не забыл ни про царапину на левой передней дверце, ни про трещинку на фаре правого поворота.

— Мы тут всех знаем, — сказал Сидоров. — Так что, не волнуйтесь, Владимир Денисович, мы сейчас пойдём и всё выясним. Правда, Пётр Иванович? Это же просто, как два пальца…

— Саня, — перебил Сидорова Серёгин. — Ну, разве можно так говорить?

— Упс… Простите, — пробормотал Сидоров. — А, скажите, Владимир Денисович, вы ничего странного не слышали? Там, шаги, мотор завёлся, или ещё чего-нибудь?

Иванов левой рукой рьяно крутил пуговицу от своей пижамы, а правой громко постукивал по столу. Потом он бросил наполовину оторванную пуговицу, вытер нос и произнес:

— Знаете, ничего не слыхали. Ни я, ни жена моя… Тихо было. Если бы хоть Верная залаяла… Она всегда лает, даже тогда, когда чужие просто мимо забора идут…

Пётр Иванович решил, что сначала они с Сидоровым отвезут молчаливого «Креветку» в Красное и определят его там в изолятор, а потом уже — займутся «Москвичом» Иванова. Изловленный киллер никуда из сеней не делся: он сидел на полу, привязанный к подставке для ёлки и с недоверием и опаской косил глазом на расположенный перед ним огромный зубастый капкан. Сидоров разрезал верёвку, Серёгин поднял преступника на ноги за шиворот и толкнул на улицу.

Фёкла Матвеевна у конюшенки впрягала Пегашика в телегу.

— Вот и «кабриолет» вам готовенький! — прошамкала она, заметив, что Серёгин и Сидоров вывели пойманного преступника из её сеней на улицу. — Так уж и быть, отвезу вас в Красное на Пегашике!

Пётр Иванович и Сидоров водрузили «Креветку» на телегу и уселись сами. Фёкла Матвеевна заняла место возницы: ведь ни Серёгин, ни Сидоров не умели управлять лошадьми. И таким образом, словно партизаны везут в лагерь пленного немца, повезли они «пленного» бандита в Красное.

Полковник Соболев был совсем не рад появлению у себя в отделении пойманного Серёгиным и Сидоровым преступника.

— Только не говорите мне, что выловили верхнелягушинского чёрта! — проворчал он, окинув «Креветку» суровым взглядом.

Бандит стоял, как истукан, не шевелясь, и изучал рисунок на линолеуме пола.

— Мы его временно в изолятор посадим, а потом — отвезём в Донецк, — сказал Серёгин.

— Нет, — не разрешил Соболев. — Если он вам так нужен — вы сейчас от меня позвоните в Донецк, и пускай за ним приедут!

Серёгину пришлось согласиться со стальной непоколебимостью Соболева и вызвать из Донецка машину прямо сейчас. Да, так наверное, лучше. У них там Вавёркин — наверное, он уже починил свои присоски — он его допросит и узнает всю правду. Машину пришлось ждать часа два. Всё-таки, до Верхних Лягуш не так уж близко, да и найти их нужно.

Когда «Кашалотову креветку» под конвоем усадили в подъехавшую «Шкоду» и увезли — только тогда Пётр Иванович и Сидоров смогли вернуться в Верхние Лягуши и заняться «сбежавшим» автомобилем Иванова.

Глава 26. Тайна исчезнувшего «Москвича» и «киевская колдунья»

Что ни день — то очередная загадка. Проклятая деревушка! Пётр Иванович и Сидоров обошли все Лягуши, опросили всех жителей. Обыскали гараж Гойденко. Но там стоял только его новый трактор. Сарайчик у тракториста был малюсенький: даже мотоцикл не влез бы. А из техники — только красная сломанная газонокосилка да самогонный аппарат. Тоже сломанный…

Без служебной «Самары» оказалось нелегко: дома стояли далеко друг от друга. Путешествовать от одного жилища к другому по мокрым и грязным тропинкам было долго и утомительно. На странствия по деревне милиционеры убили весь день. Но ничего нового об исчезнувшем «Москвиче» так и не узнали. На вопрос «Кто?» получили два типа ответов: «Да хто ж його зна?» и «Чёрт, конечно». Чёрт… Главным виновником всех приключающихся в Лягушах несчастий до сих пор остаётся чёрт! Милиционеры брели в вечерних сумерках по Революционной улице, которая была сейчас настоящей трясиной. Их брюки были по колено в грязи.

— Да-а, — сказал Пётр Иванович. — Машина нужна тому, кто на ней ездит. А местные… Местные тут не причём.

— Угу, — согласился Сидоров. — Этим старушкам машина ни к чему. А главное, у Владимира Денисовича собака молчала…

— Плохая собака, значит! — сказал Пётр Иванович. — Хорошая собака чужого во двор не пустит!

— Может, и плохая, — вздохнул Сидоров.

— Надо бы отпечатки проверить в гараже Иванова, — сказал Серёгин.

— Ну, это уже утром, — зевнул сержант.

— Нет! — отрезал Пётр Иванович. — Надо сейчас. Ты же знаешь, что в нашей работе время — дороже всего!

Сидоров невесело кивнул. К тому же, засмотревшись по сторонам, сержант угодил ногой в глубокую лужу. Набрал полный кроссовок грязной воды и забрызгал не только брюки, но и куртку. Ещё и поскользнулся и чуть не упал. Пётр Иванович вовремя подхватил его под руки.

— Уф, спасибо, Пётр Иванович, — выдохнул Сидоров, выходя на твёрдую землю.

— Осторожней, Сань, — сказал Серёгин. — Не упади.

— Ну и грязища! — буркнул Сидоров. — Надо же, как развезло. Асфальту бы!

До дачи Иванова милиционеры добрались примерно через час. Они ещё не успели подойти к калитке, как сторожевая овчарка залилась басистым лаем и запрыгала, гремя увесистой цепью. На шум выскочила жена Иванова. Подошла к забору. Но, увидев двоих перепачканных незнакомцев, не открыла, а бросилась в дом, визжа на бегу:

— Вовик, Вовик, там!.. Ну, стоят!.. В общем, ружьё захвати!

— Подождите… — промямлил Серёгин, но женщина уже скрылась в доме.

Вскоре, на смену жене, вышел сам Иванов. В домашних шароварах, в тапочках, в пиджаке на голое тело и с ружьём наперевес, он направился к калитке.

— Кто там? — грозно спросил Иванов и вскинул ружьё.

— Это я, Серёгин! — ответил Пётр Иванович.

— И Сидоров! — крикнул сержант.

— А-а-а, — Иванов сменил гнев на милость и виновато пробурчал:

— Простите… Мне Зинка такого наплела…

С этими словами дачник открыл калитку.

— Проходите.

Серёгин и Сидоров вошли во двор. Сторожевая собака всё ещё оглашала окрестности громоподобным лаем, и норовила сорваться с цепи и покусать чужих.

— Верная, цыц! — прикрикнул на неё Иванов.

Овчарка тут же замолчала и уползла в свою конуру.

— Мы бы хотели осмотреть ваш гараж, — сказал Пётр Иванович.

— Конечно, конечно, — охотно согласился Иванов.

Дачник повёл милиционеров к своему недостроенному гаражу. Он всё не мог придумать, куда деть ружьё: то вешал его на плечо, то прятал за спину. Хоть ружьё и было заряжено всего лишь солью, но Иванову всё равно было неловко: милиционеры согласились ему помочь, а он в них — из ружья…

«Недостроенный гараж» — было мягко сказано: он представлял собой три зубастые стены и всё. Из такого гаража угнать машину — раз плюнуть. Но вот, собака… Это было странно. Они с Сидоровым ещё даже не подошли к калитке, как овчарка залаяла так, что земля задрожала, а тут — кто-то проник во двор, вывел из гаража машину, а она… молчит! «Здесь определённо что-то не так!» — размышлял Серёгин, разглядывая гараж. Своими мыслями он поделился с сержантом.

— Может быть, собаку усыпили, — предложил Сидоров. — Дали колбаски со снотворным, как про Шурика, и собака заснула!

— В «Шурике» собака не съела таблетки, — вздохнул Серёгин. — Нет, тут что-то похлёстче происходит. Уж не собирается ли наш товарищ Тень опять кого-нибудь зажмурить?

— Чего вы так решили? — удивился Сидоров, ощупывая руками зубастые стены недостроенного гаража.

— Тень подсылает своих «жуков» на драндулетах, — напомнил Серёгин. — А у нас с тобой — снова драндулет уплыл. Я боюсь, что мы с тобой не успеем спасти жертву, если она, конечно, есть…

…Эммочка ждала, что Филлипс с минуты на минуту вернётся, но его всё не было. «Уж не нажухал ли меня этот гусь?» — с досадой подумала она и решила сама пуститься на поиски своего вынужденного напарника. Эммочка оделась по колхозному: мешковатая куртка, заляпанные штаны, косынка с цветочками. Натянув на ноги резиновые сапоги она вышла из дома во двор и остановилась на полпути к калитке. Куда же она пойдёт, когда она вытолкала Филлипса взашей с картой Гопникова, а сделать копию для себя так и не удосужилась?! «Тупая индюшка!» — ругнула сама себя Эммочка и, плюнув на Филлипса, решила сходить в Верхние Лягуши и узнать, как там дела.

Эммочка пробралась в Верхние Лягуши осторожно, окраинами, потому что боялась попасться на глаза вездесущему глазастому Сидорову, который обязательно её узнает. Проходя мимо двора тракториста Гойденко, она вдруг подумала, что он не спроста набивался в друзья Филлипсу. Когда уедет Серёгин — Эммочка обязательно этого тракториста вспушит.

И тут она заметила Серёгина, потом — и Сидорова. Они почему-то топтались во дворе одного из дачников около какой-то незаконченной постройки и что-то там обсуждали. Эммочка действовала по принципу «пуганая ворона и куста боится», — то есть, подумала, что они непременно обсуждают её, и решила подобраться поближе. Пригнувшись, чтобы милиционеры не заметили её, она подкралась к покрытому заусенцами забору дачника и начала пробираться к тому месту, где Серёгин и Сидоров прохаживались около трёх щербатых стен. Она остановилась только тогда, когда услышала, что они говорят. А говорили они про угон машины. «Неужели это Филлипс тачку слямзил, чтобы убраться на ней в Донецк, или ещё куда-нибудь?! — изумилась Эммочка. — Вот, дундук! Они же найдут его!» — она же не знала, что Филлипс уже пойман и отправлен в Донецк. Эммочка стояла, прижавшись к забору, глядела в щёлку и слушала, стараясь ухватить каждое словечко. Кажется, Серёгин пока не знает, кто стащил машину, это хорошо — пускай они пока замкнутся на неё. А Эммочка решила вернуться в свою «конспиративную лачугу» в Мышкино, перебрать оставшиеся у неё документы Гопникова и найти там ещё какую-нибудь подсказку про «Наташеньку». Она уже оторвалась от забора и собралась уйти, ей не повезло: Эммочкин сапог наступил на сухую ветку и переломил её. Ветка громко треснула, и Сидоров обернулся!..

Сидоров услышал в стороне треск и обернулся машинально. Он увидел некую особу в косынке, и сначала подумал, что никогда раньше не видел такую в Верхних Лягушах. Сумерки скрывали лицо незнакомки, однако Сидоров увидел её косынку и тут же вспомнил, что такая же косынка — с аляпистыми цветами — была завязана голове Маргариты Садальской, когда он видел её в пещере!

— Пётр Иванович, — шёпотом сказал Сидоров. — Здесь — Маргарита Садальская! Вон она, — сержант кивнул головой в ту сторону, где бегом убегала к лесу особа в цветастой косынке.

— Стой! — Серёгин среагировал мгновенно: он перемахнул через забор и рванул за Садальской, которая, заметив погоню, поддала ходу и прыжками удалялась, стремясь раствориться в сумерках. Сидоров тоже перелез через забор. Зацепившись курткой за торчащий гвоздь, он вырвал из неё целый клок. Участок Иванова примостился на небольшом холме, сержант с высоты лицезрел удаляющиеся пятки Серёгина и старался догнать его, но тут увидел, что хитрая «колдунья» сделала круг и бежит теперь обратно, в деревню, только по другой улице. Сидоров спустился с холма с другой стороны, бросился Садальской наперерез. Она не ожидала, что сержант возникнет у неё перед носом и была поймана. Сидоров схватил «киевскую колдунью», завёл ей руки за спину.

— Больно… — плаксиво простонала она, слабо вырываясь.

Сидорову стало стыдно делать больно тому, кто слабее его, он немножко ослабил хватку. А Маргарита Садальская повернула к нему свое колдовское лицо и сказала загадочным магическим шёпотом:

— Сидоров, стой!

Сидоров замер. Для него как будто бы выключили свет, и сержант погрузился в какой-то ступор. «Киевская колдунья» легко высвободилась из застывших рук Сидорова и исчезла в тёмных зарослях.

Серёгин потерял из виду беглянку, но всё равно бежал вперёд, думая, что ещё немного и снова её увидит. Но Садальская исчезла. Вместо неё Пётр Иванович увидел Сидорова. Сержант стоял посреди улицы по щиколотку в большой луже и не шевелился. Серёгин добежал до него и остановился.

— Саня? — удивился он, видя, что Сидоров никак не реагирует на его появление.

Сидоров молчал и продолжал стоять, как статуя. Руки сержанта замерли так, словно он держал кого-то невидимого.

— Саня! — крикнул Серёгин и хлопнул Сидорова по плечу.

Сержант сразу же ожил заморгал глазами и изрёк:

— Пётр Иванович, я поймал эту ведьму.

— А? — удивился Серёгин.

И только теперь Сидоров заметил, что пойманная им на кануне «колдунья» испарилась, не оставив ни следа.

— Чёрт! — ругнулся Сидоров, догадавшись, что Маргарита Садальская обвела его вокруг пальца. — Она меня заколдовала, кажется…

«Киевская колдунья» была снова упущена. Над деревней Верхние Лягуши уже повисла ночь. Где-то в густой листве кустов и деревьев пели цикады, в небе, освещённом луной и звёздами, бесшумно метались летучие мыши, отлавливая насекомых. Серёгин и Сидоров побрели назад, к Фёкле Матвеевне — пора ложиться спать, а то совсем уже осовели оба. Когда проходили мимо двора Иванова, Серёгин заметил одну странную вещь: как раз напротив выезда из недостроенного гаража в заборе зияла дыра, и от неё по грязи вниз с холма вели две глубокие колеи.

Сонный мозг Серёгина отказался что-либо анализировать, и Пётр Иванович просто прошёл мимо. «Завтра, — решил он. — Завтра мы будем думать и действовать. На завтра у нас богатая программа».

Глава 27. Конец путешествия

Утром приехал из Красного почтальон и принёс телеграмму для Петра Ивановича.

Пётр Иванович и Сидоров ещё спали, и почтальон отдал депешу Фёкле Матвеевне. На телеграмме красными чернилами поставили пометку: «Срочно». Фёкла Матвеевна повертела телеграмму в руках. Читать сама не стала, а пошла будить Серёгина и Сидорова.

— Ну, что такое? — проворчал сонный Сидоров.

— Вставайте, — затормошила его Фёкла Матвеевна. — Там до вас телеграмма прыйшла! «Срочно» написали, бо мабуть важлыва!

Пётр Иванович встал и быстро привёл себя в порядок. А Сидоров ещё ворочался в постели и мычал:

— М-м-м, зачем будить так рано?

— Вставай, Санька, — сказал Пётр Иванович. — Тут опять что-то случилось!

Пётр Иванович взял у Фёклы Матвеевны телеграмму и пробежал глазами. Содержание было следующим: «Серёгин зпт хватит валять дурака зпт берите Сидорова срочно Донецк тчк Недобежкин тчк».

Начальник даже денег не пожалел на девять слов и доставку. Это значило только одно: начальник в ярости и приезжать надо немедленно. Читая телеграмму, Серёгин живо представлял себе рыжеусого полковника, когда тот, разозлившись, ругается на чём свет стоит и то и дело со всего маху бухает кулачищем по столу. А ещё придётся отчитываться за погубленную «Самару»… И всё ещё не нашёлся «Москвич» Иванова. «Кто же его, всё-таки, чёрт возьми, прихватил?!» — разозлился следователь. Местным он ни к чему. А чужие… Чужих, вроде бы и нету совсем! Из дачников один Иванов этот несчастный… Опять пошли эти угоны! Наверное, хотят ещё кого-нибудь убить… Серёгин вспомнил неудачника Ведёркина. Но этот новый угонщик — просто ас! Ни одного следа. Очередной «висяк». Пока «Москвич» не выбросят — не найдётся. А человека не станет. Что такое «не везёт» и как с этим бороться? А за «Самару» Недобежкин заест!..

Накрылась богатая программа. Придётся выполнять распоряжение начальства, и собираться в Донецк. Верная «Самара» героически погибла под Пегасом, и поэтому Пётр Иванович и Сидоров пошли пешком в село Красное.

— Ой, соколики, — выбежала из хаты Фёкла Матвеевна. — Чего ж вы пишки-то пойдёте?! Я вас на Пегашике отвезу!

Однако Пётр Иванович отказался. Попрощавшись с Феклой Матвеевной и расплатившись за комнату, милиционеры вышли со двора и направились в Красное. Позади остался двор дачника Иванова, которому они так и не смогли помочь, его недостроенный гараж, дырка в хлипком временном заборе…

— Подожди-ка, Саня, — Пётр Иванович остановился и внимательно всмотрелся в эту самую дырку.

— А? — удивился Сидоров.

— Видишь дыру? — осведомился Серёгин.

— Ага, — кивнул Сидоров.

— Она как раз напротив гаража, — заметил Пётр Иванович. — И проделана явно не специально: видишь, как доски по краям торчат. Как будто бы пробили… Автомобилем! — внезапно догадался Серёгин. — Когда он уезжал, он протаранил забор, чтобы не проезжать мимо дома… Хотя собака всё равно бы разлаялась, — скис Пётр Иванович. — Не годится… Идём, Саня, мы должны успеть в Красное до темноты.

Пётр Иванович и Сидоров спустились с холма на грунтовую дорогу и пошли вдоль обочины. И тут на глаза попалась машина. Неновый поцарапанный «Москвич» стоял у придорожного дерева. Передок его был обращён к дороге, а задок — смят о древесный ствол. Буд-то бы автомобиль ехал задом наперёд и со всего размаху врезался в дерево. Милиционеры приблизились к разбитому «Москвичу» — а вдруг там кто-то пострадал?

— Эй, да это же — машина Иванова! — догадался Сидоров.

Как оказалось, «Москвич» дачника никто не угонял. Просто Иванов забыл поставить его на тормоз, и ночью машина сама по себе съехала по склону холма, пробив забор, и остановилась только тогда, когда встретила по дороге клён.

— Сколько я вам должен? — не унимался Иванов, узнав, что его машина нашлась.

— Нисколько, — сказал Серёгин, и они с Сидоровым продолжили свой долгий и невесёлый пеший путь в село Красное.

Глава 28. Один в поле не воин

Эммочка видела, как Пётр Иванович и Сидоров уходили из Верхних Лягуш по грунтовой дороге. А ночью, убедившись в том, что они действительно, ушли, отправилась в гости к трактористу Гойденко. Эммочка стучать в дверь не собиралась. Она просто извлекла из кармана скрепку и запросто открыла примитивный замок. Тракторист жил один: с недавних пор он снова начал пить, и его жена Авдотья Загорная развелась с ним и уехала назад к родителям в Мышкино. Эммочка прошла захламлённые сени, освещая себе путь карманным фонариком, чтобы не споткнуться ни обо что в потёмках. Мастерски обойдя кирпичные баррикады, Эммочка той же скрепкой отомкнула другую дверь и попала в тесную и неубранную переднюю. «Чёрт, ну и берлога! — сморщилась про себя Эммочка. — У бродяги Филлипса наверняка такая же конура!». Зайдя в комнату, Эммочка встретилась с заграждением из пустых водочных бутылок. Она сначала не заметила их, споткнулась и сшибла пару. Бутылки со звоном покатились по полу. Но тракторист не проснулся. Он крепко спал и громко храпел, развалившись… под диваном — наверное, свалился во сне.

— Давай, просыпайся, отход! — достаточно громко прикрикнула Эммочка и грубо пихнула спящего Гойденко носком резинового сапога.

— Аууррр, — забухтел, выпав из сна, тракторист и заворочался на полу.

— Давай, подрывайся! — настаивала Эммочка, тормоша Гойденко сапогом. — Быстрее! — и светила своим фонариком прямо ему в лицо.

— Хто? Шо? — подпрыгнул Гойденко, наконец-то проснувшись, закрывая небритое лицо запачканной ладонью.

— Не шо, а подорвался! — Эммочка ухватила тракториста за тельняшку, оторвала его от пола и поставила на нетвёрдые сонные ноги.

— Ва-ва… — бухтел тракторист, не понимая, что, собственно, произошло и почему ему необходимо вставать среди ночи.

— Давай! — Эммочка швырнула тракториста на диван, а потом — принесла из кухни ведро воды и с размаху выплеснула холодную воду ему в лицо.

— Ааа!! — подскочил облитый тракторист, мигом протрезвел и проснулся. — Кто ты, чего надо? — хрипато вопросил он у Эммочки, вперив в неё покрасневшие тупые глаза.

— Сел! — Эммочка пихнула тракториста и он повалился на диван, заставив сей предмет мебели перекоситься назад и стукнуться спинкой о стенку. — Давай, базарь, морда тракторная, кто тебя подсылает?

— Куда?? — гавкнул тракторист, выпучив пропитые глазки.

— В дом заброшенный лазаешь? — рыкнула Эммочка, направив фонарик на растёкшегося по дивану Гойденко.

— За кирпичами, — прохныкал тракторист. — Убери свет, чувачок!

— Нетушки! — отказалась Эммочка, отшвырнув ведро. — Пока ты мне всю правду вот сюда вот не выложишь, будешь у меня освещённый, как бактерия под микроскопом!

Гойденко почувствовал себя обреченным. Всё, закончилась его светлая жизнь под крылышком «верхнелягушинского чёрта», и кто-то пришёл, чтобы… Тракторист испугался смерти и решил признаться. Он раскрыл рот, и Эммочка подумала, что сейчас узнает правду, ведь она была уверена в том, что этот тракторист что-то знает. Гойденко набрал воздуха, открыл рот и выговорил:

— Бе-е-е-е!

— Чёрт! — озверела Эммочка, не желая поверить, что и тракторист испорчен «звериной порчей». — Давай, говори мне, хватит валять дурака!

Тракторист, может быть, и рад был что-то сказать, но кто-то, чья воля забила его собственную, позволял ему говорить только по-овечьи:

— Бе-е-е-е! Бе-е-е-е! Бе-е-е-е!

А потом он вскочил с дивана, встал на четвереньки, опустил голову, выставив вперёд потусторонние рога, и со всех воображаемых копыт понёся к Эммочке.

— Чёрт! — перепугалась Эммочка, отпрянула из комнаты в коридор и захлопнула некрашеную дверь.

Тракторист гулко стукнулся о дерево двери и, продолжая дико блеять, всё бухал и бухал своим тупым «чугунным» лбом, пытаясь прорваться. Эммочка, не желая быть побитой внезапно озверевшим трактористом, поспешила ретироваться из хаты и замкнула дверь скрепкой.

Конец третьей части.

Пётр Иванович и Сидоров корпели над разгадкой тайны «верхнелягушинского чёрта», а что же в это время происходило в Донецке?

Часть четвертая и последняя. «Вопросы есть? — Вопросов нет!»

Глава 1. Лунный свет

Крекер давно спал. С верхних нар доносился его зычный, с присвистом, храп. А Коля всё никак не мог уснуть. Ему мешал храп сокамерника, а так же невесёлые мысли, прямо толпившиеся в его бедной голове. Артерран сказал, что выгородит… А неужели передумал, мерзавец, и упрятал уже?! «А ведь не выкручусь! — молнией мелькнула очередная невесёлая мысль. — Они могут просто, без суда, этапировать, как репрессированного в сталинские времена!..» Коля посмотрел в малюсенькое зарешеченное окошко. Лунный свет сочился сквозь него и полосками ложился на серый бетонный пол. Вспомнились строчки из стихотворения: «Сижу за решёткой в темнице сырой…»

— Вскормлённый в неволе орёл молодой, — вслух вздохнул Коля.

Он грузно поднялся с нар и принялся расхаживать по камере. Расхаживая, он всё больше убеждался в том, что тюремные запоры за ним с лязгом и скрежетом задвинулись навсегда. Коля наступил на полоску лунного света. Лунный свет… В детстве он много сказок прочитал про лунный свет. И даже искренне верил в его волшебную силу… «Николай и бобовое дерево»! Да, сейчас во что угодно поверишь, лишь бы выбраться из дурацкой кутузки и не слышать больше, как взрыкивает на нарах спящий Крекер. Как КАМАЗ, ей-богу! Коля уже совсем отчаялся что-либо изменить в своём положении. Он представлял себя, копающим ямы в снегах Сибири, как вдруг… Вдруг послышалась какая-то странноватая возня за дверью. Коля вскинул растрёпанную голову. Нет, это не возможно! Дверь открывали. Сейчас, посреди ночи. Почему?!

На пороге возник охранник.

— Светленко? — сказал он глухо, тихо, будто не хотел, чтобы его услышали.

— Я… — растерянно ответил Коля.

— Идёмте за мной. Только тихо. Когда закрою дверь — бегите. Понятно?

Коля опешил. Лунный свет, что ли? Охранник повернулся спиной и осторожно, немного крадучись, прошёл вперёд. Коля поплёлся за ним. Из темноты вынырнул другой охранник и запер камеру. Проходя по коридору, Коля заметил ещё двоих охранников, которые дружно спали мертвецким сном, уткнувшись носами в обшарпанный столик. Вокруг них хаотично валялись игральные карты. Перешагнув через лежавший под ногами крестовый туз (какой символ, однако!), Коля продолжил свой путь, следуя за флегматичным охранником. Тот ни разу не обернулся. За Колей бесшумно двигался второй охранник. Коридор кончился. Показался небольшой тамбур и дверь. Второй провожатый подошёл и открыл её.

— Выходите. Приказ шефа, — шепнул он.

Коля сделал шаг и оказался на улице. Пахло цветами. Лицо обдало тёплым ветерком. Ветром свободы! Свободы, ещё пару минут назад казавшейся Коле безвозвратно утраченной! Дверь за ним тихо закрылась. Коля остался один. Пели сверчки. В ночном небе, подсвеченном оранжевым фонарём, бесшумно кружились летучие мыши. Коля стоял на захламлённом толстыми ржавыми патрубками и осколками бетонных плит заднем дворе и отбрасывал длинную синюю тень. Что же совершило данное чудо? Волшебная сила лунного света? Ага, как бы ни так! Длинные руки Генриха Артеррана, вот, что это было! Коля быстро пересёк двор, лавируя между препятствиями, и вышел через широко распахнутые ворота. Вокруг стояли пятиэтажные жилые дома. Кое-где темнели лавочки, перекладины для сушки белья, поломанная качелька… Под ногами вилась тоненькая, каменистая тропинка. Петляя между пёстрыми самодеятельными цветниками, она убегала в узенькую щель между двумя пятиэтажками. Недолго думая, Коля бросился туда, надеясь навсегда исчезнуть с глаз правоохранительных органов. Проскочив цветники — нёсся прямо по цветам — он запнулся о бордюрчик и чуть не упал. Но вовремя сгруппировался, раскинул руки и удержался на ногах. Оставив позади все дворики и закоулочки, Коля оказался на бульваре Шевченко, возле бывших «Черёмушек». И думал, что уже спасён. Он хотел перейти на другую сторону, вскочить в маршрутку и раствориться в ночи. Но посреди бульвара на него налетел джип, едва не сбив. Джип затормозил, преградив дорогу. Коля набрал воздуха, чтобы наорать на неуклюжего, бездарного водилу. Да так и застыл с открытым ртом. Из-за опущенного стекла высунулось лицо Артеррана и сообщило:

— Бежать и не пытайся — из-под земли достану. Завтра с утра — на базу. Вопросы есть? Вопросов нет.

Лицо исчезло, стекло поднялось, джип уехал. «Беги, Коля, беги!» Да, убежишь тут! Коля так и остался глупо стоять посреди дороги, глотая пыль из-под колёс Артеррановского «Лексуса». Стоял и глотал, пока мимо него, вопя клаксоном, не просвистели «Жигули», и их небритый водитель не погрозил кулаком. Понурив голову, угрюмо пиная мелкие камешки, потащился Коля назад…

Глава 2. Расследование Недобежкина

Начальник Калининского РОВД Недобежкин, связавшись со своим бывшим коллегой по службе в СБУ Смирнянским, приоткрыл завесу над некой тайной. Когда из изолятора исчез Светленко — Интермеццо, начальник РОВД снова поехал к Смирнянскому. А у того уже были готовы новые невероятные открытия.

— У меня в СБУ ещё дружок остался один, Ежонков, ты знаешь его, — говорил Смирнянский Недобежкину за стаканом того же обезжиренного кефира. — Он мне перекидывает по «И-нету» иногда то, что всплывает про эти «Густые облака». Недавно перекинул, что коммунисты на свою базу какого-то американского профессора выписывали.

— Американского? — удивился Недобежкин. — Но СССР же с Америкой, как кошка с собакой, особенно тогда…

— А вот над «Густыми облаками» они вместе пыхтели, — настоял Смирнянский. — Только это был такой большой секрет, что про него ни Андропов, ни Черненко, ни Горбачев — никто не знал, только военные. И знаешь, дружище, это тот америкашка проект завалил. Мне Ежонков сказал, что перекинет личность америкашки, но так и не перекинул. Мы с тобой сейчас в одно местечко съездим.

— Куда, в Лягуши, что ли? — перепугался Недобежкин, и кефира ему больше не захотелось.

— Да нет, — успокоил Смирнянский. — Не в Лягуши. Это в Донецке, сейчас там подземный переход, но мне Ежонков перекинул одну карту, — Смирнянский перешёл на шёпот. — Мы можем попасть туда, откуда управляли «Наташенькой», офис ихний, понимаешь?

— Ага, — кивнул Недобежкин.

— Подожди, я распечатаю её.

Недобежкин в доме Смирнянского нигде не заметил никаких признаков компьютера и удивился, каким образом он добирается до Интернета — неужели ходит в компьютерный клуб?? Но нет — Смирнянский полез под кровать и выволок из-под неё запылённую коробку из-под сапог. Усевшись по-турецки на стёртом половике, Смирнянский раскрыл коробку, выгрузил из неё стопку старых газет и положил около себя. На дне коробки под плёнкой покоился современный тонкий ноутбук «Самсунг».

— Приходиться скрываться, — пояснил Смирнянский. — Мне иногда кажется, что за мной следят. Даже в окошко заглядывают, ей-богу, брат.

Смирнянский извлёк из коробки ноутбук и включил его в сеть. А потом — снова полез под кровать. В следующей коробке, которая явилась из темноты, пыли и паутины, отдыхал небольшой принтер. Смирнянский соединил систему, и вскоре создал чёрно-белую карту запутанных подземных ходов, сеть которых раскинулась, чуть ли не на весь Донецк. Смирнянский глядел на эту карту большими от смеси удивления и ужаса глазами.

— Знаешь, — Игорь, — выдохнул Недобежкин. — Сколько лет служу в органах, а про то, что у нас есть такие катакомбы ни ухом…

Смирнянский аккуратно зачехлил свои ноутбук и принтер, задвинул всё это обратно под кровать и сказал Недобежкину:

— Поехали, братик. У меня мопед есть, он в гараже за домом.

— Я на машине, — сказал Недобежкин.

Недобежкин и Смирнянский приехали к подземному переходу между бульваром Пушкина и парком Щербакова. Недобежкин припарковал машину на стоянке в стороне от перехода, около корпуса Технического университета. Погода не особо радовала: небо затянули тучки, начали плеваться дождиком, разогнав людей. Для тайной вылазки в подземелье такая погода подходила: не будет свидетелей, которые увидели бы, как двое взрослых серьёзных людей спускаются в подземный переход, но не проходят по нему, а заворачивают направо, открывают некую низенькую заржавленную дверцу, на которой написано нехорошее слово и исчезают за ней. В переходе никого не было, газетный киоск сверкал вывеской «ЗАКРЫТО». Только «народный бард» с обшарпанной гитарой сам себе выводил заунывную песню собственного сочинения. Сделав шаг за заржавленную дверцу, Недобежкин и Смирнянский оказались в настоящем подземелье — в сыром, холодном и каком-то жутком, что ли. Недобежкин прикрыл дверцу, а Смирнянский засветил фонарик и достал из кармана свёрнутую впятеро карту.

— Пошли, — сказал Смирнянский, и небольшая экспедиция из двух человек двинулась вперёд.

С низкого потолка капала холодная вода, откуда-то прилетали сквозняки, а впереди висел непроглядный мрак. Смирнянский шёл уверенно, глядел на карту, на нарисованные на ней жирные стрелки и заворачивал в отмеченные ими ходы. Недобежкин следовал за ним, но ему становилось не по себе: навалилось ощущение, будто бы ему смотрят в спину. Но Недобежкин не показывал зарождающегося в его желудке страха: как же, начальник РОВД, бывший агент СБУ и вдруг боится того, чего нет…

Вскоре они достигли металлической двери. Две высокие створки из блестящего голубоватого металла наглухо перекрывали пещеру и не давали пройти дальше.

— Закупорено, — пробурчал Недобежкин.

— Нет, брат, — снова прошептал Смирнянский. — Вчера я с Ежонковым состыковался и он мне кое-что отдал. Вот, смотри.

Смирнянский полез в карман и вытащил какой-то предмет. Прямоугольный кусочек металла, поблескивающий в свете фонарика, размером с обычный ключ, только плоский, с дырочкой посередине.

Что это? — спросил Недобежкин.

— Ключ, — лаконично ответил Смирнянский. — Ежонков не сказал мне, где он его взял, но сказал, что он открывает такие двери.

— А что, она не одна? — осведомился Недобежкин.

— Их много, — прошептал Смирнянский и вставил свой странный ключ в небольшое, едва заметное углубление в гладком полированном металле.

Дверь задрожала, её монолитные створки быстро и бесшумно разъехались в стороны, пропуская незваных гостей к своим тайнам. Из открывшегося прохода пахнуло холодом. Луч фонаря Смирнянского упал на пол, и Недобежкин увидел, что за дверью пол уже не земляной, а металлический и — тоже блестящий. Кто-то нанёс туда землю, она чернела на блестящем металле.

— Слушай, — сказал Недобежкин, присев на корточки около входа в металлический коридор и разглядывая нанесенную туда землю. — Сюда заходили совсем недавно. Земля свежая, понимаешь?

Смирнянский присел рядом с Недобежкиным и взял в руки кусочек земли, размял пальцами. Да, земля оказалась сырая, притом, что металлический пол коридора был абсолютно сух. Недобежкин прав — сюда заходили, можно сказать, чуть ли не вчера. Нет, не заходили — заезжали на автомобиле — земляные следы убегают в таинственную даль коридора двумя широкими колеями с отпечатком протектора.

— Идём, — храбро сказал Смирнянский. — Мы не должны бросать начатое дело, как бы опасно оно ни было.

Недобежкин согласился и первым сделал шаг за блестящую металлическую дверь.

Смирнянский и Недобежкин, увлечённые своим опасным и секретным от всего мира исследованием, даже не подозревали, что как только они залезли в подземелье, «народный бард» отложил в сторонку свою гитару и отправился за ними.

Металлический коридор оказался далеко не прост: по бокам его торчали закрытые тёмно-зелёные двери в какие-то помещения, а по потолку тянулись два ряда неработающих ламп дневного света. Когда Недобежкин и Смирнянский поравнялись с третьей от начала коридора дверью, металлические створки за их спинами мягко и плавно задвинулись обратно и закупорили выход. Недобежкин вопреки своему желанию и воле вздрогнул. Вздрогнул и Смирнянский, но не так сильно, но тут же заставил себя не бояться и сказал:

— У нас же ключ есть, мы выберемся.

В коридоре висел непроглядный чёрный мрак. У Смирнянского был хороший фонарик, он рассеивал мрак на несколько метров вперёд и вдруг вырвал из него… крыло машины.

— Стой! — шепнул Смирнянский, и Недобежкин застопорился, вперившись в это поблескивающее в электрическом свете крыло, покрытое чёрной матовой краской.

Обнаруженная машина оказалась размером с внедорожник, имела шесть колёс вместо обычных четырёх, а её окна были закрыты металлическими пластинами с двумя узкими щелями.

— БТР какой-то, — буркнул Смирнянский.

— Нет, скорее вездеход, — Недобежкин подобрался к механическому чудищу поближе и дотронулся до него. Корпус был тёплый, а значит, что этот вездеход приехал только что, буквально перед ними!

— Здесь кто-то есть, — определил Недобежкин. — Игорь, будь осторожней.

Смирнянский полез за пазуху и выволок боевой пистолет — в целом нормальный и не ржавый, только образца времён Второй мировой.

— Откуда он у тебя? — удивился Недобежкин.

— Пришлось купить у чёрных копателей, — признался Смирнянский. — На меня нападают иногда какие-то отморозки, один раз едва не пристрелили. Приходится защищаться.

Недобежкин открыл рот и собрался спросить, почему Смирнянский не обращается в милицию, как вдруг услышал, как хлопнула одна из дверей. Оба замерли и затихли.

— Он там, — чуть слышно прошептал Смирнянский и показал дулом пистолета на ближайшую к вездеходу дверь.

Смирнянский стал бесшумно подкрадываться к этой двери, освещая её фонариком и готовый в любую минуту выстрелить в того, кто из-за неё появится. Недобежкин потянулся следом за ним и вскоре они притаились у двери. Смирнянский прислушался: за дверью звенела мёртвая тишина.

— Входим! — шёпотом скомандовал он.

Недобежкин спихнул деревянную дверь ногой, Смирнянский ворвался, выставив перед собою пистолет. Его фонарик скользнул из стороны в сторону. Комната оказалась небольшая и пустынная, словно из неё всё вынесли. А ещё — в ней не было ни души. Недобежкин и Смирнянский глуповато застопорились посреди комнаты, не понимая, куда же делся тот, кто в неё зашёл?

Вдруг позади них, в коридоре завёлся мотор вездехода, а спустя секунду чудовищная машина сорвалась с места и уехала, светя восемью ярчайшими фарами. Высокие створки разъехались перед её носом и закрылись за её кормой.

Недобежкин и Смирнянский выскочили из пустой комнаты и стояли посреди подземного коридора, глазея вслед уехавшему вездеходу, на закрывшиеся створки двери.

— Смылся, — первым очнулся Недобежкин.

— И нам пора, — пробормотал Смирнянский. — Они здесь лазают, и этот вездеходчик может быть здесь не один.

Светя фонариком, Смирнянский едва нашёл углубление для ключа и открыл огромную дверь. Только они с Недобежкиным вышли из этого странного бункера в пещеру, как откуда-то из темноты раздался громкий хлопок и вылетела пуля. Пуля просвистела у носа Смирнянского и со скрежетом врезалась в стену пещеры. Смирнянский залёг на холодный пол, повалив Недобежкина, и сразу же выстрелил в ответ. Кажется, Смирнянский тоже промахнулся. Откуда-то справа раздались некие щелчки, словно бы у невидимого противника заклинило оружие, а потом — прилетела новая пуля и срикошетила о металл исполинской двери, выбив снопик искр.

— Чёрт, куда же он забился?! — проворчал Смирнянский. Скрывшись за каким-то выступом, он иногда выглядывал и светил фонариком вперёд, пытаясь разглядеть того, кто на них напал.

— Вон он, — подсказал Недобежкин, заметив в стороне силуэт человека, прижавшийся к отсыревшей стене. — Можно сзади обползти…

— Действуй, — разрешил Смирнянский. — А я пока отвлеку его на себя.

Смирнянский несколько раз стрельнул «за молоком» из своего раритетного пистолета, заставив противника отстреливаться. А Недобежкин улёгся на пузо и бесшумно пополз, обходя его сзади и одновременно примериваясь, как бы ему лучше его схватить.

Незнакомец прекратил стрелять в Смирнянского — наверное, потратил все патроны — и затих. Но потом — вдруг выскочил и ринулся в драку. Смирнянский не ожидал нападения и блокировал удар ноги незнакомца своим фонариком. Разбитый фонарик погас, и всё вокруг погрузилось в полумрак, рассеиваемый лишь фонарём Недобежкина, что валялся в стороне и светил на металлическую дверь. Смирнянский отшвырнул от себя агрессора, и тут же подскочил Недобежкин и скрутил его. Незнакомец сопротивлялся, пытался пинаться. Однако Недобежкин оказался сильнее и смог надеть на него наручники. Усадив поверженного преступника на сырой и грязный пол, он подошёл к уцелевшему фонарику и поднял его.

— Свет у нас есть, — сказал Недобежкин. — И карта — тоже. Как-нибудь выберемся.

— Потащили его к машине, — пропыхтел Смирнянский, подобрав свой «геройски павший» фонарик. — Чёрт, раскокал! — проворчал он, увидев, что починить фонарик уже нельзя.

Отшвырнув тот хлам, в который превратился его фонарик, Смирнянский подцепил с земли пистолет бандита и запрятал его в полиэтиленовый пакет. Засунув вещдок во внутренний карман неновой серой куртки, Смирнянский схватил пойманного под правую руку, а Недобежкин взял под левую.

— Давай, поднимайся уже, — потребовал Недобежкин от хнычущего бандита.

И так, вдвоём, они потащили вяло сопротивляющегося преступника наверх.

Глава 3. Недобежкин становится в тупик

Когда пойманный в подземелье преступник оказался выведен на свет, Недобежкин удивился: оказалось, что на них со Смирнянским решил напасть «народный бард». Выглядел он так же, как и все ему подобные: клочковатая редкая бородка, грязная кепка, засаленная майка, сэкондхендовские джинсы. Пропитые карие глазки скрывались за «антикварными» тёмными очками а-ля «шпион Белецкий». К тому же, этот «Паваротти» был не так уж и молод — наверняка, ему уже под сорок поджимало. Пока везли его в РОВД — Смирнянский раз десять задал ему один и тот же вопрос:

— Ты кто?

— Гу-гу! — гугнявил в ответ «народный бард».

«Ну, ничего, родимый! — с раздражением подумал Недобежкин, досадуя на неудачу товарища. — Как в „слоник“ тебя запихну, так сразу чистосердечное по нотам запоёшь!».

Недобежкин считал, что пойманный «народный бард» у них — секретный узник, и поэтому не желал, чтобы кто-нибудь кроме его самого и Смирнянского видел его.

— Куда это ты меня завёз? — удивился Смирнянский, когда Недобежкин завернул на задний двор Калининского отделения милиции и подрулил к пожарному выходу.

— Перестраховываюсь, — пояснил Недобежкин. — Пожарный выход. Регистрировать мы его не будем, и я не хочу, чтобы кто-то увидел его. Помоги-ка выволочь!

— Выскакивай! — проворчал Смирнянский и пихнул «народного барда» в костлявый бок.

Тот загнусил, но ему, всё же, пришлось покинуть салон: Смирнянский и Недобежкин вцепились в него вдвоём и выволокли на улицу. Бежать «бард» не пытался: его руки оставались в наручниках, и вырваться он не мог. Недобежкин достал из кармана маленький ключ и два раза повернул его в замке запасной двери. Замок щёлкнул, разрешив открыть дверь, и Смирнянский втолкнул изловленного «барда» в тёмный коридор.

— Направо, — подсказал Недобежкин, подталкивая «пленного» в сторону изолятора.

— Чистенько тут у тебя, — оценил Смирнянский, разглядывая новенькие обои на стене коридора.

— А ты что думал, что я тут по уши в мусоре зароюсь? — хохотнул Недобежкин.

Изолятор встретил запертой решётчатой дверью.

— Белкин, цыц! — сказал Недобежкин стоящему около двери охраннику.

— Есть, — кивнул Белкин. Он уже давно работал в РОВД и знал, что начальник иногда приводит в изолятор так называемых «секретных узников».

— Белкин, отомкни-ка нам свободный «номер», — распорядился Недобежкин.

— Есть, — Белкин достал длинный ключ, отпер изолятор и пошёл разыскивать свободную от фигурантов Серёгина камеру.

Такая нашлась в самой глубине изолятора, она носила тринадцатый номер. «Народный бард» был водворён в эту тринадцатую камеру и усажен на нижние нары под надзором Смирнянского. Недобежкин же взял деревянный табурет, уселся на него верхом, достал свой мобильник и включил его на режим диктофона. Он всегда так делал — при «общении» с «секретными узниками» не составлял бумажных протоколов, а делал лишь диктофонные записи.

— Как тебя зовут? — обратился Недобежкин к ссутулившемуся на нарах «народному барду».

— Го-гоха, — промямлил тот, уставившись в пол.

— Так, — согласился Недобежкин. — Гоха — это Георгий? Или Григорий?

— Гоха, — повторил «народный бард».

— А ну-ка, Игорь, удали у него эти очки, — проворчал Недобежкин, желая заглянуть в глаза «секретному узнику».

— Ага, — кивнул Смирнянский и отнял у «шпиона Белецкого» его очки.

— Ладно, Гоха, а как твоя фамилия? — поинтересовался Недобежкин, разглядывая лохматую немытую макушку «барда» — тот всё не поднимал головы.

— Гоха, — снова повторил Гоха.

— Так, Гоха Гоха, — Недобежкин уже начинал сердиться. — А не хочешь ли ты, дружище, в «слоник»?

Гоха замотал своей неопрятной башкой и замычал что-то вроде «Ннн».

— Сознательный, значит, не хочешь в «слоник», — одобрил Недобежкин, покачиваясь на табурете. — Ну, тогда правду нам скажи, друг Гоха.

— Я в переходе пою, — пробухтел Гоха, тряся космами. — И на гитаре играю. Музыкальную школу закончил, но в оркестр не попал…

— И поэтому пошёл в киллеры? — закончил за Гоху Недобежкин.

— А? — излаял Гоха и выкруглил на Недобежкина свои мутные глазки.

— Чи он пьяный? — фыркнул Недобежкин.

— Нет, алкоголем не пахнет, — возразил Смирнянский. — Ваньку валяет. Пора «слоника» приглашать.

— Противогаз в кабинете остался, — вздохнул Недобежкин. — Но я могу принести, — пообещал он Гохе. — Так, говори мне, дружище, кто наградил тебя пистолетиком-то? Или сейчас пойду за «слоником».

Гоха, видимо, испугался — побледнел, искривил губки, состроил бровки домиком и проныл:

— Не надо…

— Ну вот, одумался, — добродушно улыбнулся Недобежкин. — Рассказывай, Гоха Гоха, кто у тебя начальничек-то?

Гоха покрутил лысеющей посередине башкой, пробухтел что-то себе под нос, потом взглянул на сидящего перед ним Недобежкина и отчётливо, без гугнивости, произнёс:

— Ме-е-е-е!

— Что?? — в один голос изумились и Недобежкин, и Смирнянский.

— Прикидывается, издевается! — гневно добавил Смирнянский. — Давай, Васёк, запихни его в «слоник», чтобы не выделывался тут!

— Он не выделывается, — серьёзно и с долей некоего испуга сказал Недобежкин. — У него «звериная порча».

— Порча? — удивился Смирнянский. — Ты у нас что, бабкой-шептухой заделался?

— Да не, — угрюмо буркнул Недобежкин. — Это загипнотизировали его так. У нас много таких было. Надо нашего Вавёркина вызвать. Он у нас гипнотизёр, да ещё и из Киева. Авось, расколдует?

— «Из логова змиева, из города Киева…», — проворчал Смирнянский строчки из повести Гоголя.

А Недобежкин позвал Белкина и отдал ему такой приказ:

— А ну-ка, Белкин, разыщи-ка мне Вавёркина! И — живо — одна нога здесь, другая там!

— Есть, — заученно ответил Белкин и отправился разыскивать «врача-оккультиста».

Вавёркин явился минут через десять — он под надзором Муравьева пытался «раскрутить» Борисюка и Соколова, и получил в ответ ржание дикого мустанга и пятнадцать обидных карикатур. Белкин знал, что наличие у Недобежкина «секретного узника» никому выдавать нельзя, и поэтому ждал, пока сеанс с «заколдованными» милиционерами закончится.

«Врач-оккультист» был предельно взвинчен этим дурацким ржанием и рассержен карикатурами. Он рвался в буфет, чтобы налиться кофе и утопить в нём свою профнепригодность, но Белкин заставил его топать в тринадцатую камеру, сказав, что гипнотизёр срочно нужен начальнику.

— Я тут, — устало пролепетал Вавёркин, возникнув на пороге тринадцатой камеры. — Кого тут диализировать надо? Этого? — он кивнул на растрёпанного Гоху. — Или этого? — и показал на Смирнянского.

— Вот этого, — Недобежкин из двоих выбрал Гоху и остановил на нём свой указующий перст.

— О’кей, — согласился Вавёркин и начал прилаживать к Гохе свои страшные присоски.

Когда все присоски были пристроены, и монитор ноутбука отразил мозговые биотоки Гохи, «врач-оккультист» заставил «народного певца» рассказать о своём детстве и процитировать четвёртый раздел из учебника математики за третий класс.

Гоха похлопал глазками, а Вавёркин с ужасом увидел, как извилистая диаграмма биотоков распрямляется, распрямляется…

— Ме-е-е-е! — по-идиотски проблеял Гоха, запрокинув голову.

— Чёрт! — выплюнул Вавёркин. — И этот «скозлился»! Да что же с ними происходит-то??

— А вот это мы бы хотели у вас выяснить, — сказал Недобежкин. — Работайте, Вавёркин!

— Да как тут можно работать?! — взвился Вавёркин. — Он даже тестирование не делает! Он блеет вместо того, чтобы рассказать про своё детство! Его закупорили по полной программе! Я НЕ могу снять этот проклятый выборочный гипноз!

— Ме-е-е-е! — подтвердил Гоха.

А Вавёркин, словно тайфун, сверкая молниями, вырвался из проклятой тринадцатой камеры и понёсся в буфет, за десятикратной порцией кофе. А Гоха так и остался в гипнотической нирване и подключённым к компьютеру.

— Выборочный гипноз? — переспросил Смирнянский у Недобежкина, когда «врач-оккультист» растворился за дверью.

— Да, — горько вздохнул Недобежкин. — Замучили они всех этим гипнозом проклятым. Третий гипнотизёр свихнётся скоро и уволится!

— Васёк, а ты в курсах, что насылать этот выборочный гипноз ещё нацисты учили своих спецов в рамках проекта «Густые облака»?

— Откуда мне об этом знать? — проворчал Недобежкин, разглядывая камлающего Гоху. — Я же с Ежонковым не общаюсь!

— Ну вот, теперь будешь знать, — твёрдо сказал Смирнянский. — Этот ваш Тень, или как его там, перенял их методику. Он как-то связан с «Густыми облаками». У тебя, случайно, нет какой-нибудь его фотки?

— Есть фоторобот, у Серёгина лежит, — ответил Недобежкин.

— Подкинь мне её, — попросил Смирнянский. — Я Ежонкову отошлю, а он пробьёт, что за попугай к нам залетел.

— Ме-е-е-е! — мешал работать Гоха, а Вавёркин всё торчал в буфете и не спешил его спасать.

В тот же день Недобежкин отомкнул кабинет Серёгина, залез в его сейф, извлёк из «Дела № 37» фоторобот того, кто зовёт себя Тенью, снял с него копию и отдал Смирнянскому. Затем начальник РОВД положил тридцать седьмое дело обратно, вернул в сейф и замкнул всё так, как оно было. Потом Недобежкин подумал и снял копию ещё и с распечатки из видеосъёмки из изолятора, запечатлевшей ничью тень.

— На, — сказал Недобежкин и отдал Смирнянскому распечатку. — Покажи Ежонкову, может, знает чего?

Смирнянский забрал распечатку и тихо испарился, выйдя через тот же самый пожарный выход.

А несколько дней спустя приехал подарок от Серёгина — неизвестный человек, которого Пётр Иванович и Сидоров поймали в деревне Верхние Лягуши. Те, кто его привёз, пояснили, что Пётр Иванович изловил в Верхних Лягушах киллера, застрелившего директора ресторана «Дубок». Недобежкин крайне заинтересовался человеком, привезенным из злополучных Лягуш и решил допросить его в присутствии только Вавёркина и своего диктофона. Человек из деревни Верхние Лягуши вообще так и не смог выдавить ни одного человечьего слова. «Звериная порча» у него оказалась так сильна, что забила всю его человечность и заставляла беднягу беспрестанно лаять псом, из-за чего Вавёркин весь остаток дня просидел в буфете, глотая кофе и запихиваясь пирожными со взбитыми сливками. А потом — гипнотизёр просил предоставить ему отгул.

— Ну, нетушки, — отказался Недобежкин. — У нас тут работа кипит, а вам — отгул? Нет, пока что это не возможно.

Смирнянский пока не выходил на связь — видимо, его Ежонков пока ничего не нарыл. Недобежкин подумал-подумал и решил вызвать Серёгина в Донецк.

Глава 4. Возвращение Серегина

Узнав, что Пётр Иванович и Сидоров приехали в Донецк, Недобежкин срочно вызвал обоих к себе.

— Оба, пишите мне подробный отчёт о командировке, — потребовал строгий начальник. — Сегодня же положите его мне на стол. Пишите обо всём, что с вами произошло, и это — приказ.

Когда же отчёты Серёгина и Сидорова легли на стол Недобежкина и были прочитаны — начальник сначала впал в ступор, а потом — снова вызвал обоих.

— Если ещё раз выдумаете что-нибудь подобное — лишу вас обоих премии! — проворчал Недобежкин, стараясь казаться крайне рассерженным. — Поехали, чёрт знает, куда, люди приходят, заявления валяются, дела стоят! А вы?

— Мы больше никуда не поедем… — сказал Серёгин.

— И ехать не на чем… — буркнул Сидоров.

— Так, угробили машину, — продолжал выговор Недобежкин. — Как объясним? Никак. По глупости. Стату́я какая-то упала. Ну, ничего. Это ещё ничего. Машину спишем. Но бесполезно убитое время списать никак не получится. За чертями какими-то охотились… Ну, ладно. Серёгин, тридцать седьмое дело закрывайте. Берите новое.

— Почему? Ещё рано закрывать тридцать седьмое дело. Не всех ещё поймали! — не согласился Пётр Иванович.

— Это что же, вы собираетесь ещё десять лет на висяке болтаться? — вспылил Недобежкин. — Раскрыли вы, конечно, это всё виртуозно. Даже Кашалота выловили, который нам годами спать спокойно не давал. Но дело повисло. Теперь надо только ждать, когда те же люди пройдут где-то ещё. И тогда ловить. А сейчас уже всё, забор уплыл! Пора работать, а не просто ходить на работу!

— Хорошо, Василий Николаевич, — сказал Серёгин. — Я возьму новое дело.

Уже в кабинете Петра Ивановича Сидоров сказал:

— Не нужно было уступать. Наша «тридцать семёрка» ещё не закончена. Мы же не поймали Тень!

— Не кипятись ты так, Саня, — сказал Серёгин. — Василий Николаевич прав. «Тридцать семёрка» — мертвец. А у нас накапливаются целые горы «живчиков».

Недобежкин специально отругал Петра Ивановича и Сидорова. Начальник собирался засекретить тридцать седьмое дело и собирался добиться того, чтобы другие сотрудники РОВД, услышав, как он ругается, подумали, что дело Серёгина будет закрыто. А потом, когда рабочий день закончился, и пора было уходить домой, Недобежкин задержал Петра Ивановича и Сидорова, и снова вызвал их к себе.

Начальник отделения не начинал разговор да тех пор, пока не затихли голоса в коридоре и все сотрудники не разошлись по домам.

— Пётр Иванович, — начал, наконец, Недобежкин, ёрзая в своём удобном кресле, обтянутом тёмно-вишнёвой натуральной кожей. — Ваше тридцать седьмое дело по хорошему подлежит немедленному засекречиванию.

Пётр Иванович и Сидоров сидели на стульях для посетителей и молчали, а Недобежкин продолжал с донельзя серьёзным видом:

— Вы напали на след потерянного двадцать лет назад секретного проекта под названием «Густые облака». Его начали ещё в начале века, и, я знаю, что добились некоторых результатов. Исследователи пытались создать так называемого сверхсолдата, и им это каким-то образом удалось. Проект давно закрыт, но его результат вырвался на свободу и, кажется, попал к нам, в Донецк. И даже заходил к нам в отделение. Возможно, что это — Зайцев, возможно — Маргарита Садальская, а возможно и сам Тень. Вы с Сидоровым продолжите расследование тридцать седьмого дела, только тайно, а официально — возьмёте другое. Вам ясно?

— Ясно, — ответил Серёгин, который никогда не расследовал засекреченных дел.

— Ясно, — прошептал Сидоров.

— Никто в отделении, кроме вас и меня, не должен знать, что расследование тридцать седьмого дела до сих пор идёт. И поэтому — вы со всех собранных документов снимаете копии, оставляете их себе, а само дело сдаёте в архив, вам ясно?

— Так точно, — ответил Пётр Иванович, чувствуя, как по его спине наперегонки бегут мурашки. — Василий Николаевич, — Серёгин извлёк из внутреннего кармана пиджака пожелтевшие бумаги, вытащенные из кармана арестованного киллера «Кашалотовой креветки» и положил их на стол перед Недобежкиным. — Вот это мы нашли у человека, которого поймали в деревне Верхние Лягуши.

Недобежкин рывком схватил жёлтые, рассыпающиеся в руках листы, осторожно развернул их и принялся жадно читать. Документов было два: один — написан вручную и по-русски, а второй — напечатан на машинке и по-немецки.

— Гопников, — пробормотал Недобежкин. — Знакомая фамилия… Я пробью по своим каналам… А вот этот документ, с «курицей», — начальник показал на бумагу с немецким текстом и фашистским орлом в заголовке. — Вообще, исторический. Я переведу его электронным переводчиком, а потом — допросим вашего «лягушинца». Но только зарубите себе на носу — никому ни слова, даже Муравьёва исключите из расследования, вам ясно?

— Так точно, — кивнул Пётр Иванович.

— Так точно, — тихо сказал Сидоров.

— Выполняйте, — распорядился Недобежкин.

— Есть! — в один голос ответили Серёгин и Сидоров, а мурашки на спинах обоих устроили настоящую олимпиаду.

В тот же вечер Пётр Иванович снял копии со всех документов, что собрались в папке «Дело № 37», и сложил их в отдельную папку, на которой не написал ни слова. А само тридцать седьмое дело Пётр Иванович завтра передаст в суд. Пускай доблестные и справедливые судьи судят Кашалота, Чеснока, Сумчатого, Утюга, Крекера, Батона и Додика. Они — только пешки в громаднейшей игре… не то разведок, не то — каких-то монстров…

Глава 5. Начинается секретное расследование

Решившись на секретное расследование, Пётр Иванович и Сидоров получили доступ к «секретному узнику» Недобежкина Гохе. Гоха сидел в полном изолированном одиночестве в своей тринадцатой камере и, не переставая, пел себе под нос «народную песню» — одну из тех, с которыми «давал концерты» в подземном переходе. Серёгин сразу заметил, насколько удручающий вид имеет этот «народный артист». Скорее всего, он неделями не моется, одевается со свалки и не кушает дня по три, а то и больше. К тому же он уже не молод: головёнка лысеет, бородёнка седеет…

— Гоху Брузиков знает, — сказал Сидоров, увидав «секретного узника».

— Ну, спроси Недобежкина, можно ли его привести, Брузикова твоего… — пробормотал Серёгин, который в принципе, не умел вести секретные расследования.

Недобежкин подумал над предложением Сидорова о Брузикове и наконец, согласился: если этот Брузиков поможет выяснись личность «народного киллера», то пускай приходит.

— Только через пожарный выход! — предупредил Недобежкин. — Ключ у Серёгина есть.

Сидоров отправился за своим «паранормальным» дружком Брузиковым, а Пётр Иванович решил пока сам пообщаться с Гохой. За те полчаса, пока шёл поиск донецкого «Ван-Хельсинга», Серёгин узнал, что Гоху зовут Гоха, что фамилия у него — тоже Гоха, что он поёт в переходе, потому что закончил музыкальную школу и не попал в оркестр. Больше Гоха о себе ничего не знал. Адреса у него тоже не было, а ночевал Гоха или в том же переходе, где пел, или у дружка по имени Митяй и по фамилии… тоже Митяй.

— Митяй — это Дмитрий? — спросил Серёгин.

— Митяй, — прогнусавил Гоха.

Когда же Пётр Иванович захотел узнать, где же живёт этот благодетель Митяй, то выяснилось, что «меценат» Гохи проживает в другом переходе — между улицей Университетской и центром «Золотое кольцо». Из уст Гохи адрес Митяя звучал так:

— Ну, в подземке, там, около круглой ерунды, балды этой, что замест базара накрутили!

«Ладно, в подземке, так в подземке, — подумал Серёгин. — Надо бы подпушить этого Митяя, интересно, что он скажет?».

А потом Сидоров доставил Брузикова. Донецкий «Ван-Хельсинг» был несколько устрашён тем, что Сидоров провёл его через пожарный выход тёмным коридором и поэтому, зайдя в камеру Гохи обалдело озирался по сторонам. Наверное, думал, что его поймали за отлов вампиров без лицензии!

— Вы Гоху нашли? — изумился Брузиков, ни с кем не поздоровавшись.

— Как видишь, — сказал Серёгин. — Знаешь Гоху?

— Знаю, — согласился Брузиков.

— А Митяя? — поинтересовался Серёгин.

— И Митяя знаю, — согласился Брузиков. — Митяя даже дольше чем Гоху, потому что Митяй раньше появился. А Гоху Митяй нашёл только год назад на свалке. Гоху кто-то побил и на свалке бросил, а Митяй подобрал его, выходил и к делу пристроил.

— К делу — это петь в переходе? — осведомился Серёгин.

— Ага, — кивнул Брузиков. — Митяй в Ворошиловке — главный бомж. И переход у него самый шикарный. Он и распоряжается, куда кого пристроить.

— Ээ, Бруза́к, чо со мной не здоровкаешься?? — подал свой гнусавый надтреснутый голосок Гоха.

— Здорово, Гоха, — «поздоровкался» «Брузак», не глядя ни на Серёгина, ни на Сидорова, ни на Гоху, и созерцая пространство над Гохиной башкой.

— Ну, во, Брузак, теперь иной базар! — обрадовался Гоха, встряхнув реденькой своей бородкой. — А то впёрся, как рыбень! Ни те здорово, ни те покеда! А ну, вываливай, как делишки!

А потом Гоха ещё решил, что непременно должен заключить Брузикова в дружеские объятия, и поднялся с нар.

— Отставить! — «разнял» друзей Серёгин и железной рукой возвратил Гоху на место. — Вы в милиции. Брузиков, вы знаете его фамилию?

— Нет, — отказался Брузиков. — Митяй знает, он его нашёл. А я, если хотите, могу показать вам Митяя.

— Погнали, — согласился Пётр Иванович и чуть ли не взашей вытолкал Брузикова из камеры Гохи. — Веди нас к своему Митяю!

Глава 6. Таинственный Гоха

Митяй проживал в длинном темноватом и тёплом тоннеле между пыльной и шумной улицей Университетской и торгово-развлекательным центром «Золотое кольцо», заполненным арендованными клетушками. Сегодня была суббота, и тоннель Митяя оказался заполненным людьми. Одни плотным потоком «текли» на Университетскую, а другие — обратно, в «Кольцо». Возможно, они что-нибудь там и купят, но большая часть идёт, чтобы просто поболтаться по круговым галереям, посмотреть на подвешенных к прозрачному потолку пластмассовых птиц, да покататься в прозрачном лифте.

Митяй восседал на складном стульчике под щитом неоновой рекламы, на котором нарисовали пузатого буржуя с сигарой и подписали: «Одежда и обувь для БОЛЬШИХ людей! Этаж 2, секция 14». «Главный бомж» наигрывал на аккордеоне и сипатым баритоном напевал:

— Белые розы, белые розы!..

Среди двух людских потоков находились и ценители его творчества, которые закидывали в его испачканную шляпу звонкую монету.

— Вот — Митяй, — показал пальцем в его сторону Брузиков.

— Ага, — кивнул Серёгин и сделал первый шаг на встречу Митяю.

Узнав, что с ним желает побеседовать милицейский следователь, Митяй устрашился, выбросил из аккордеона фальшивую хриплую ноту и отпрянул назад, стукнувшись заскорузлой башкой о щит с буржуем. Складной стульчик покосился, а потом — упал на бок, и «главный бомж» приземлился на вымощенный тротуарной плиткой пол.

— Я не убийца! Это Козляк убийца! Они с Куздрёй Зямыча вальнули, а моя хата с краю! — по-свинячьи заверещал он на весь переход, заставив людей из обоих нескончаемых потоков застопорить движение и установить взгляды на свою персону.

— Заткнись! — успокоил его Серёгин, а Сидоров пытался рассеять скопление зевак.

Люди начали расходиться только тогда, когда увидели перед собой милицейское удостоверение. Пётр Иванович и Сидоров вывели Митяя из перехода на улицу и затащили за закрытый ларёк «Хот-дог». Брузиков нехотя тащился в арьергарде. Выгнав из-за ларька двух курящих девиц, Серёгин начал допрос.

— Вы — Митяй? — спросил Серёгин.

— Век свободы не вида-ать! — завыл «главный бомж», закрыв лицо обеими руками. — Митя-яй! Не заметайте меня, у меня — четыре сыночка и лапочка-дочка-а!

— Да тихо ты, никто тебя не арестует! — фыркнул Серёгин.

— Правда? — оживился «главный бомж».

— Кривда! — беззлобно огрызнулся Пётр Иванович. — Гоху знаешь?

— Ага, — кивнул Митяй. — Нашёл я его на свалке. И Гохой назвал. Бо ему мозги отбацали, Гоха даже имя своё не забазарил. Я ему: «Как звать?», а он гнусит: «Гогр, Гогр…». Ну, разве бывает такое имя «Гогр»? Неа! Вот и назвал я его Гохой, чтобы хоть на человека походил! И пристроил я его на престижном месте тренькать, вот и тренькает! Он даже «чернила» не хлебает, всё чай какой-то зелёный просит! А разве наши люди такой похлёбкой догоняют? Неа! Я ему чернил влил, он хлебнул — так его пронесло — не передать словами, ей богу, начальничек, я не брешу!

Митяй заглох, вытаращил на Серёгина свои голубые заплывшие глазки и, помолчав, осведомился:

— Переварил?

— Переварил, — кивнул Серёгин. — Давай, ползи к своей гармони!..

Глава 7. «Кашалотова креветка»

Пётр Иванович позволил Брузикову вернуться к его вампирам, а сам решил пообщаться с «креветочным» киллером Кашалота. «Креветка» тоже сидел отдельно ото всех, в соседней камере с «секретным» Гохой. Когда Пётр Иванович заглянул к нему — он сидел на полу под нарами, как кошка, и молчал.

— Сядь по-человечески, — посоветовал ему Серёгин.

«Креветочный» киллер молча выполз из-под нар и сел на них.

— Ну, как звать-то тебя? — осведомился Пётр Иванович.

С «Кашалотовой креветкой» вмиг произошла непонятная перемена. Из его глаз полностью исчезли все проблески интеллекта, лицо отупело, он слез с нар, встал на четвереньки, словно пёсик, и пару раз гавкнул:

— Гав-гав!

— Эх, горе! — уныло вздохнул Серёгин и сказал стоящему за дверью Белкину:

— Дружище, притащи-ка Кашалота.

Белкин ответил: «Есть» и ушёл за Кашалотом. А пойманный «лягушинец» занимался тем, что в точности копировал поведение обыкновенной домашней собаки. Пётр Иванович не удержался и сказал ему:

— Служить!

А «Креветка» взял и поднялся на «задние лапки». Когда же Пётр Иванович скомандовал ему:

— Сидеть! — пойманный киллер беспрекословно уселся на пол.

— Бедный, — вздохнул Пётр Иванович. — Кто же тебя попортил так?

«Креветка» сочувственно гавкнул и завилял виртуальным хвостом.

А потом — на пороге возник Кашалот. Конвоируемый Белкиным, толстый бандит ввалился в камеру и, едва увидав «свою креветку», злобно заревел:

— А-а-а, вот ты где, муравьедина противная, кротяра подколодная! Прибью! — Кашалот вырвался из рук Белкина и ринулся прямо на «Креветку», замахнувшись, чтобы задвинуть зуботычину.

— Стоп! — остановил его Серёгин и опрокинул на нары.

— Прибью крота-а-а!! — орал между тем Кашалот, лёжа на спине и болтая ногами.

— Цыц! А то сейчас подземелье на тебя повешу. Напишу, что ты там ритуальные убийства совершал, и так и пойдёшь у меня до самого суда — каннибалом! — «успокоил» Кашалота Пётр Иванович, и Кашалот прекратил орать и уселся на нарах по-человечески.

— Насколько я понял, гражданин Семёнов, — начал Пётр Иванович, удовлетворившись воцарившемся в камере спокойствием. — Вы его узнали.

— Да-а! — рявкнул Кашалот, погружаясь в истерику. — Это он директора в «Дубке» зажмурил! Тень перевербовал его себе, вот он и промазал! Колись теперь, кроток, — зашипел он на «Креветку». — А не то — ух! — Кашалот провёл по шее большим пальцем, что научно-популярным языком звучало, как: «Джихад тебе, шайтан!».

— Гав-гав! — ответил «креветочный» киллер и снова поёрзал так, словно виляет хвостом.

— Тихо, Кашалот, не забывай про подземелье, — предупредил Серёгин. — Как его зовут? — он кивнул в сторону по-собачьи высунувшего язык «Креветки».

— Он сказал, что его зовут — Руслан! — прохныкал Кашалот. — Фамилию я у него не спрашивал. Я был рад, что он согласен работать за те деньги, которые я смог ему заплатить!

— Гав-гав! — подтвердил Руслан «Креветка».

— Белкин, убери Кашалота, — устало сказал Пётр Иванович. — И замкни этого «пёсика». Понятно здесь всё… «Звериная порча», чтоб её! Это неизлечимо.

Пётр Иванович вышел из изолятора и уныло побрёл к своему кабинету, где ждал его Сидоров.

— Серёгин! — это выглянул из своего кабинета Недобежкин. — Зайдите-ка сюда!

— Есть, — ответил Пётр Иванович и пошёл в кабинет начальника.

Впустив Петра Ивановича, Недобежкин замкнул дверь на замок.

— Присаживайтесь, — начальник указал на свободный стул.

Серёгин присел, а Недобежкин продолжал:

— Как мы с вами договорились, тридцать седьмое дело у нас засекречено. Я перевёл ваш вчерашний немецкий документ и получил вот, что, — Недобежкин выдвинул полированный ящик своего стола из красного дерева и вытащил распечатанный на принтере документ из трёх листов. — Ознакомьтесь, — он протянул листы Серёгину.

Пётр Иванович взял и начал читать. Содержание документа было следующим (электронный переводчик Недобежкина перевёл его дословно):

«Хайль Гитлер! Мы стоим на пороге открытия, которое выведет нашу великую нацию в победители войны и поможет высшему арийскому народу придушить всех недочеловеков. Проект „Густые облака“ находится на завершающей стадии, и предоставить результат мы будем готовы через две недели. Этот воин стоит целой армии, последние испытания завершились абсолютным успехом. Передаём в центральную лабораторию наши расчёты и ждём предоставления нам прототипа». После этого предисловия шли колоссальные химические и математические формулы, матричные уравнения, какие-то страшные — как показалось Серёгину — корявые — чертежи, огромные числа… Кроме всего этого на документе стояла дата: «01.09.1943».

— Что вы из этого поняли? — осведомился Недобежкин, когда Серёгин закончил читать.

— Что такое «прототип»? — ответил Серёгин вопросом на вопрос.

— Вот именно! — просиял Недобежкин. — Насколько известно лично мне — их «прототип» находился в Америке, они поручили какому-то своему «кроту» стащить его. А «крот» то ли заныкал его, то ли не довёз… То есть, «прототип» пропал. И ещё — насколько я знаю, ваш Кашалот воевал с американцами, которые хотели придушить его бизнес?

— А причём тут Кашалот к «прототипу»? — удивился Пётр Иванович.

— А притом, — Недобежкин сел в своё кресло, сцепил руки в замок и в упор посмотрел на Серёгина. — Что Никанор Семенов — Кашалотов папаша — раньше служил в НКВД, потом — в КГБ, а потом — в СБУ, и был держателем одного из подобных документов. Я ещё застал его, а потом — Никанор Семенов ушёл на пенсию. А ещё позже — его документ перешёл по наследству к нашему Кашалоту. И я больше, чем уверен, что кто-то в Америке вышел на след Кашалота и пытался опустить его на дно и уничтожить, чтобы заполучить его документ.

— Все документы Кашалота в тридцать седьмом деле, — сказал Пётр Иванович.

— Вот что, Серёгин, переберите их и отыщите те, которые могли бы относиться к проекту «Густые облака». И ещё — вот.

Недобежкин вытащил из того же ящика своего стола большой конверт формата А-4 и отдал его Серёгину.

— Это ваши бумаги из Верхних Лягуш. Положите к себе в сейф и заприте их там.

— Есть, — ответил Серёгин. — А, Василий Николаевич, когда мы с Сидоровым были в Верхних Лягушах, то нашли в заброшенном доме фотографию — Гопникова и какого-то его сотрудника из Америки. Его фамилия была — Артерран.

— Как-как?? — Недобежкин так подался вперёд, что улёгся животом на стол.

— Артерран, — повторил Серёгин.

— Ну, и где эта фотография? — осведомился Недобежкин, всё ещё лёжа животом на столе.

Фотография Гопникова и его таинственного товарища пропала вместе с разбитой «Самарой». Серёгин так и сказал начальнику.

— Так, — определил Недобежкин. — Сейчас же идёте к Птичко и составляете его фоторобот по памяти.

— Это невозможно, — вздохнул Пётр Иванович. — На фотографии прямо на лице того Артеррана было пятно.

— Ладно, замкните документы в сейф, — распорядился Недобежкин и наконец-то убрал со стола свой живот. — А про вашего Артеррана я попробую по своим каналам узнать.

Глава 8. Сидоров и Человек-Невидимка

Пётр Иванович вышел из кабинета Недобежкина и потащился с конвертом к себе в кабинет — запирать его в новый сейф с новым современным замком, отомкнуть который без пароля нельзя. Внезапно распахнулась дверь с табличкой: «Психотерапевт Вавёркин В. П.», и чуть-чуть не заехала Серёгину в лоб. Пётр Иванович едва успел отскочить назад, как из-за двери не вышел, а выпрыгнул «врач-оккультист» и заорал Серёгину в ухо:

— Пётр Иванович! Я починил компьютер! Я знаю, как снять «звериную порчу»! Пётр Иванович, это прорыв в науке!

Серёгин подождал, пока утихнет звон в ушах и ошарашено пробормотал:

— Хорошо, сейчас, я разберусь с документами, и попробуем с вами «расколдовать» тринадцатую камеру.

— О’кей! — развеселился Вавёркин и прочно застрял у двери кабинета Серёгина.

Оставленный «за старшего» Сидоров скучал, сидя за столом Петра Ивановича и одним глазом косил в глянцевый журнал «Футбольное обозрение». Когда пришёл Серёгин, сержант быстренько зашвырнул «Футбольное обозрение» в ящик стола, чтобы Пётр Иванович не догадался, что он снова увлёкся футболом.

— Пётр Иванович, как там наша «Креветка»? — поинтересовался Сидоров.

— Лает, — коротко ответил Пётр Иванович и замкнул в своём новом сейфе «секретный документ». — Саня, тебе опять придётся остаться за старшего. А я с Вавёркиным пойду Гоху пушить.

— А можно и мне Гоху пушить? — попросился соскучившийся от ничегонеделанья Сидоров.

— Нет, — не разрешил Пётр Иванович. — Твоя задача сейчас — подыскать нам новое дело для конспирации. Разве ты забыл?

— Неа, — уныло кивнул Сидоров и снова остался «за старшего».

Время в пустом кабинете тянулось так долго, как в медовой бочке. Сидорову даже казалось, что кто-то специально растянул каждую минуточку раз в десять. Рука сержанта полезла в ящик стола и незаметно выхватила оттуда журнал «Футбольное обозрение».

Один раз в кабинет заглянул Недобежкин.

— Сидоров! — строго сказал он. — Увидишь Казаченко — сразу ко мне его! У него там с отчётами бардак!

— Есть! — ответил Сидоров, спрятав «Футбольное обозрение» под стол.

Когда усы Недобежкина исчезли за дверью — Сидоров достал журнал и зарылся в свой любимый мир футбола.

Казаченко задержал хулигана, который на белой стене исполкома чёрной краской из баллончика вывел: «Паршивые бюрократы». На входе в райотдел Казаченко столкнулся с Усачёвым и заболтался с ним немного. Хулиган, оставшись без присмотра, бесцельно топтался за спиной Казаченко. Никто этого не видел, а к хулигану тихо подошёл какой-то незнакомец. Тот хотел что-то сказать, но незнакомец приложил палец к губам. Хулиган промолчал.

— Ты отдаёшь мне свою жилетку и кепку, а я тебя освобождаю, — прошептал незнакомец.

Хулиган был не против променять свою неновую и немодную одежду на свободу своей личности от органов милиции. Незнакомец открыл наручники обыкновенной шпилькой для волос и снял браслеты с рук хулигана. Тот отдал освободителю свою одежду и тихо скрылся за углом. Натянув жилетку и кепку хулигана, незнакомец сам на себя надел наручники и позволил Казаченко увести себя в райотдел.

Сидоров совсем уже соскучился, сидя в кабинете «за старшего». Новое дело для Серёгина так и не подвернулось: ни единого человечка и ни единой жалобы. От скуки не спасали даже перипетии футбола. Засидевшийся на месте Сидоров решил походить по коридору, чтобы размять затёкшие ноги. И тут сержант заметил, как в вестибюль ввалился Казаченко, подталкивая перед собою некоего тщедушного субъекта в жилетке и в кепке.

— Эй, Казак! — окликнул Казаченко Сидоров. — Там тебя Недобежкин вызывает. Сказал, что у тебя с отчётами бардак!

— Упс! — сморщился Казаченко. Он совсем забыл про те документы.

— Слушай, Сашок, — сказал он. — Я — мигом. Посторожи, пожалуйста, хулигана за меня, о’кей? А я заодно и задержание оформлю!

Сидоров согласился. Всё равно до прихода Петра Ивановича ему было нечего делать — только на телефоне сидеть. А Вавёркин, кажется, нескоро закончит «Гоху пушить». Радостный Казаченко убежал к начальнику, а Сидоров отвёл хулигана в кабинет Петра Ивановича и усадил на стул для посетителей.

Сидорову нередко приходилось охранять задержанных. Раньше он, как и все новички, разглядывал охраняемых им преступников в упор. Но сейчас сержант привык к ним, и ему было не интересно. Как мы уже знаем, Сидоров был ярый болельщик. Он бросил быстрый взгляд на сидящего перед ним хулигана и подумал: «Всё равно он в наручниках и никуда не денется! Скорее бы Казаченко его забрал». Развернув ежемесячный глянцевый журнал «Футбольное обозрение», сержант с запоем погрузился в мир голов и красных карточек. Читая, как Андрей Шевченко пробивает победный пенальти, Сидоров представлял себя на его месте и даже тихонечко крикнул:

— Го-ол!

Обратно, в кабинет Петра Ивановича, Сидорова вернул звон ударившихся о вытертый линолеум наручников. От неожиданности сержант вздрогнул и даже выронил свой журнал. Он рывком поднял голову и глянул на стул, где должен был сидеть порученный ему Казаченко хулиган. Стул был пуст. Сидоров ошарашено завертел головой по сторонам. Кроме него в кабинете никого не было. Вспомнился верхнелягушинский чёрт. Сержант мог поклясться, что дверь никто не открывал и не закрывал: она громко скрипела, открыть её неслышно было невозможно. Но Сидоров всё же выбежал в коридор. Но и там никого не было. Только четыре милиционера стояли в кружок возле окна в конце коридора и курили.

— Слушайте, чуваки, — налетел на них сержант, — из того кабинета никто не выбегал?

— Нет, только ты, — ответил Муравьёв, бычкуя сигарету.

Остальные только плечами пожали.

Из-за поворота показался Казаченко. Он уже разобрался со своими документами, оформил задержание и возвращался за задержанным хулиганом. Увидев Сидорова, он удивился.

— Что ты здесь делаешь? — спросил он. — Где мой хулиган?

— О-он убежал… — глупо моргая, выдавил Сидоров.

— В смысле? — Казаченко сделал круглые глаза. — Ты что, прошляпил?

Сидоров просто молчал.

— Что тут за сыр-бор? — это пришёл Пётр Иванович. Белкин сказал ему, что около его кабинета раздаётся некий шум, вот Серёгин и ушёл посмотреть, что случилось, оставив Вавёркина наедине с Гохой.

— Хулиган… — промямлили Сидоров.

— Ищите его! — выкрикнул Казаченко.

Они втроём забежали в кабинет. Там по-прежнему было пусто.

— Казаченко попросил меня посторожить хулигана, у него там с документами какая-то проблема была… — рассказывал Сидоров Петру Ивановичу. — Я сидел, охранял. И вдруг слышу: наручники упали. Я — глядь! — а там уже нету его! Я — в коридор, и там — нету!

Пётр Иванович нахмурился. Оглядел кабинет. Всё на месте. Посередине стоит шаткий, просиженный до дырки стул. А под стулом валяются закрытые (!) наручники. Серёгин взял со стола файл, поднял им наручники и поднёс к глазам.

— Удивительно, — пробурчал он, разглядывая стальные браслеты. — Они закрыты.

Между тем Казаченко бродил по кабинету, заглядывая под мебель. Никого не найдя, он выдохнул:

— Ойй! — и от волнения сел мимо стула.

— Я даже не слышал, как он возился этими наручниками, — оправдывался Сидоров. — Я только слышал, как они на пол упали и всё. И через окно он бы не убежал — если бы полез на подоконник — я бы услышал!

— Эх, Саня, — покачал головой Пётр Иванович, заметив на своём столе журнал «Футбольное обозрение». — Сколько раз тебе говорили…

Сидоров снова вышел в коридор, чтобы ещё раз попытаться найти беглеца. Те же четыре милиционера до сих пор стояли кружком и о чём-то беседовали.

— Так из этого кабинета точно никто не выходил? — снова набросился на них сержант.

— Ну, мы же тебе сказали, только ты, — проворчал Муравьёв. — Ты уже второй раз оттуда вышел!

— И что, и после меня — никто?

— Ну, Казаченко ещё забегал-выбегал…

— Нет, — подал вдруг голос Усачёв. До сих пор он стоял в уголке у окна и молчал, а сейчас неожиданно заявил:

— Ещё до того, как ты первый раз вышел — из-под двери тень какая-то вылезла и туда вон, в угол — шмыг! — Усачёв показал пальцем куда-то в коридор, где в отдалении стоял сейчас Недобежкин и с кем-то разговаривал о каких-то своих важных делах.

— Что? — удивился Сидоров.

— Хватит заливать, Усач! — буркнул Муравьёв. — Санька, это он тебя на понт берёт.

— Ну, я же не слепой! — не унимался Усачев.

— А может, это — крыса?

— Крыса? Где ты видел такую огромную крысу? Эта штука была не меньше человека!

— А может, ты, Усач, просто своей тени испугался?

— Да я тебе…

— Если это крыса, то она нам все документы погрызёт…

«Великолепная четвёрка» начала спорить между собой, а Сидоров почему-то побежал в ту сторону, куда скрылась «тень» Усачёва. Сержант незамеченным пролез мимо Недобежкина и его важного собеседника, и спустился по ступенькам на первый этаж в вестибюль. Пробегая мимо дежурной комнаты, Сидоров спросил у дежурного, чья фамилия звучала так: Галушко:

— Витька, тут никто не пробегал?

Галушко не спеша поднял правую руку, сжал ладонь в кулак, оставив свободным один лишь указательный палец, и с насмешливым свистом не спеша повертел этим пальцем у виска.

— А, ну тебя! — сердито фыркнул Сидоров и побежал на улицу. Выскочив во двор РОВД, сержант остановился у доски «Их разыскивает милиция», с высоты которой на него в бешеной улыбке скалился объявленный в розыск маньяк. Постояв несколько минут в компании сего «весёлого» типа, Сидоров осознал всю глупость своей «погони за тенью» и, развив скорость черепахи, потопал обратно.

Глава 9. «Креветка» уплывает

На пути к кабинету Серёгина сержант Александр Сидоров столкнулся с охранником изолятора Белкиным.

— Сашка! — Белкин выскочил внезапно, испугав Сидорова не хуже, чем верхнелягушинский чёрт.

Сидоров отпрянул в угол, а когда понял, что на него никто не напал, а всего лишь пришёл Белкин, выполз из угла и дрожащим голосом осведомился:

— Чего тебе?

— Сашка! — выкрикнул Белкин так, словно бы кричал не «Сашка!», а «Пожар!».

— Ну? — начинал сердиться Сидоров.

— Сашка! — в третий раз повторил Белкин. — Там ваш гавкающий сделал ноги.

Сидоров оторопел и впал в ступор, застыв с поднятыми руками.

— Ты понимаешь?? — орал ему в ухо Белкин. — Но-ги сде-лал! — повторил он по слогам.

— Как?? — прошептал побледневший Сидоров, едва ворочая окаменевшим языком.

— А я знаю? — выплюнул Белкин. — Он там у вас гавкал-гавкал, а потом — затих. Я ему баланду притащил, глядь в окошко, а у него в камере — «призрак коммунизма»!

— Призрак? — пролепетал Сидоров, чувствуя, как подкашиваются его ватные ноги. — Ты видел призрака?

— Ухь! — фыркнул Белкин. — Никакого призрака я не видел. Я так сказал, потому что там не было никого, камера была ПУСТАЯ!

— Ээ-ы, — проныл Сидоров и почти на четвереньках пополз в кабинет Серёгина.

Пётр Иванович всё ещё пытался найти следы «хулигана-невидимки». Он снимал отпечатки пальцев с закрытых наручников, с двери, с окна, со стола…

Узнав, что «гавкающий сделал ноги», Серёгин мигом бросил свои отпечатки и помчался в его опустевшую камеру. Камера была заперта. Замок — цел. Решётка на окошечке — тоже. Хотя, окошечко слишком мало, чтобы в него мог протиснуться человек.

— Чертовщина… — пробормотал Серёгин и, обязав Сидорова зафиксировать все отпечатки пальцев, которые он найдёт, удалился, чтобы увидеть видеосъёмку.

Грегор Филлипс не понимал, что с ним случилось и почему, попав в милицию, он полностью разучился говорить, и вместо этого начал лаять, как собака. Теперь же он не понимал, каким образом ему удалось освободиться и где он теперь находится. Кажется, он куда-то едет и кажется, в машине. Машину слегка трясёт, Филлипс чувствовал, как она совершает повороты. Он повернул голову на бок и увидел через тонированное стекло, как проносятся мимо него деревья, пролетают дома и остался позади нехуденький гаишник, увенчанный огромной фуражкой. Филлипс повернул голову на другой бок и увидел возвышавшегося над собой водителя. Водитель спокойно смотрел на дорогу и вертел руль одной рукой.

— Ага, очнулся, — хохотнул водитель, не глядя на Филлипса.

— В-вы кто?.. — пробормотал Филлипс, чувствуя, как болит у него голова — словно бы навернули чем-то тяжёлым, вроде гири. Ещё — он удивился, что из его рта вылетели осмысленные человечьи слова, а не этот тупой лай.

— Смотря кого ты ожидаешь увидеть, — с долей иронии ответил водитель, изображая из себя Чеширского кота из сказки про Алису.

— А ну, отвечайте! — попытался потребовать Филлипс, поднялся с сиденья, но был тут же свален жёсткой головной болью.

Водитель хохотнул и напутственно изрёк:

— Лежи и не вякай. Вопросы есть?

— В-вы меня похитили?! — перепугался Филлипс, ворочаясь в кресле.

— Вопросов нет, — заключил водитель и больше с Филлипсом не разговаривал.

А внедорожник марки «Лексус» уносился в неизвестном направлении по улице Артема.

Пётр Иванович пыхтел над видеосъёмкой из изолятора. На этот раз он ничего не увидел — даже тени. А съёмка из камеры «Креветки» наглядно показала, что последний исчез так же, как и Зайцев, и Светленко — в одном кадре он есть, а в следующем его уже нет. «Результат эксперимента „Густые облака“ вырвался на свободу…» — всплыли в голове Петра Ивановича страшные слова Василия Недобежкина. А что, если этот «результат»?.. Каких же он дел наделает?? Судя по рассказу Недобежкина — он — монстр…

— Чёрт! — Серёгин отбросил в сторону все распечатки из видеосъёмки, выключил компьютер и встал из-за стола. Если они будут исчезать такими темпами, «засекреченное» тридцать седьмое дело, вообще, «глухарём» повиснет! Нет, надо сейчас ползти домой, тут недалеко, отоспаться, как следует, а завтра — приниматься за работу на свежую голову.

Глава 10. Новоселье Коли

Вместо утраченного коттеджа Коля получил квартиру. Уютную, двухкомнатную квартиру в маленьком тихом домике по улице Овнатаняна. Квартиру для Коли «подкинуло» не государство, а его давний знакомец Генрих Артерран.

— Ты с ума сошёл! — взвился в испуге Коля, узнав, что ему предстоит сделаться соседом… Сидорова! — Он же меня в два счёта раскусит и в ментуру свою волоком затащит! Вы ещё не знаете Пончика!

— Насколько я знаю, твоя мимикрия не имеет границ, — спокойно, как несокрушимая скала, возразил Генрих Артерран, прохаживаясь в туфлях из крокодиловой кожи по Колиной кухне. — Ты умеешь превращаться в престарелого одинокого гражданина, вот и займись этим! Паспорток и деньги я тебе подкину. Мой человек будет приносить тебе деньги на дом под видом того, что ты получаешь пенсию. А когда ты мне понадобишься — я дам тебе знать. Вопросы есть?

Коля хотел выпросить себе выезд за границу, но Генрих Артерран отрезал все его мольбы и просьбы своим железным:

— Вопросов нет! — и удалился, не прощаясь, как настоящий англичанин, хотя и не являлся таковым.

И вот так Коля и жил — круглосуточно носил душный парик и возрастной грим, хромал, опирался на палку и отзывался на имя Владлен Евстратьевич. К тому же Коля встречался со своим заклятейшим и древним врагом Пончиком Сидоровым каждый день и вынужден был старческим голосом шамкать ему:

— Здравствуй, сынок!

Правда, «Владлен Евстратьевич» одиноким жил недолго: где-то, через неделю ему подбросили «внучатого племянника». Коля должен был встретить его на вокзале, ведь его «племянник» приехал к нему из города Здолбунов Ровненской области. Когда «Владлен Евстратьевич» встретил «племянника Федю» и привёз его домой на своей старенькой «Волге» — их радушно встретил Генрих Артерран. Он просто так, не предупредив никого, зашёл в Колину квартиру и сел на его диван — снова не разувшись.

— Прекрасно! — растянул он голливудскую улыбочку, когда увидел, что порабощённый Коля привёз в не свою квартиру нужного человека.

Коля молча хмыкнул, а Артерран, уронив свою коронную фразочку: «Вопросы есть? — Вопросов нет!» — снова растворился в прихожей. А Коля, подойдя к окну, так и не засёк тот момент, когда он вышел из дома и не понял, где стояла его машина.

Прожив в компании своего «внучатого племянника» всего один день, Коля понял, что подосланный к нему субъект какой-то странный. Он называл Колю только Владлен Евстратьевич, а ещё — садился напротив него и делал такое лицо, словно титанически силится что-то сказать. Однако у него изо рта в такие моменты не вылетало ни звука.

— Что с тобой? — спросил однажды Коля, но этот странный Федя не изрёк ни буковки, а всё сидел с рыбьими глазами и устрашающе молчал.

А спустя ещё дня три после появления в его жизни Феди — подал голос Колин телефон. Коля взял трубку и сказал:

— Алё?

А телефон стальным голосом Генриха Артеррана потребовал:

— Цель — склад номер семь по улице Литейщиков. Аккуратно вскрыть и вынести папку кожаную синего цвета, и больше ничего не трогать. Вопросы есть?

Коля в ответ буркнул нехорошее слово, но Артерран и этим ответом остался вполне доволен и, хохотнув:

— Вопросов нет! — исчез в монотонных гудках.

А Коля совсем не хотел вскрывать склады и ничего оттуда выносить — однако, ему пришлось приступить к делу, потому что приказы Генриха Артеррана не обсуждаются.

Глава 11. Куда ведут следы Гопникова?

Недобежкин встречался со своим товарищем Смирнянским на «секретном месте» — возле недостроенного корпуса Автодорожного института, где обычно не бывает людей. Эту систему выдумал Смирнянский, потому что ему повсюду мерещилась слежка. Недобежкин ещё предлагал Смирнянскому связь по телефону, или по Интернету — во-первых, быстрее, во-вторых, никуда не нужно ехать. Но Смирнянский отказался, сказав такие слова:

— Ты что, Васёк? Вместе же с тобой служили, неужели ты не знаешь, как прослушивают телефоны и ломают И-мэйлы?

— Да кому они нужны, телефоны наши? — огрызнулся тогда Недобежкин — Мы, что с тобой — послы? Или разведчики какие-нибудь?

— Мы влезли в «Густые облака»! — не успокоился Смирнянский. — Поэтому нейтрализовать нас попытаются любой ценой. Так что, дружище, прятаться нам надо и не спорь со мной!

Вот и пришлось Недобежкину каждый раз колесить туда, к этому недостроенному корпусу, пролезать через дыру в заборе и топать через заброшенную и захламлённую стройплощадку к «секретному месту». Смирнянский даже звонить себе не разрешил, а просто — назначил время три раза в неделю, когда они должны были встречаться.

Вот и сегодня Недобежкин приехал на задний двор недостроенного корпуса Автодорожного института к шести часам вечера, как и было договорено. Машину он припарковал на обочине дороги, а сам — полез через колючие ветвистые заросли к забору с одной достаточно узкой дыркой. Протиснувшись в неё, Недобежкин первым делом убедился в том, что не порвал костюм, а потом уже — огляделся по сторонам. На покинутой стройплощадке не было ни души — кто же туда полезет-то кроме Смирнянского?? Переступая через обломки кирпичей, осколки шлакоблока и ржавую арматуру, Недобежкин двинулся вперёд, к готическому портику, который пристроили к этой высокой панельной коробке одни из владельцев, которые потом её тоже бросили. Недобежкин залез под свод портика и пристроился там, на торчащем камне. Он думал, что Смирнянский где-то задержался, будет с минуты на минуту, но вдруг откуда-то из тёмной глубины недостроя послышался вкрадчивый голос:

— Обернись, я здесь!

Недобежкин вздрогнул от неожиданности, но всё же, повернулся и увидел, что Смирнянский сидит как раз у него за спиной и держит на коленях свой ноутбук.

— Не поздоровался, уселся спиной, — притворно сетовал Смирнянский, выдвигаясь из готической темноты под свет летнего солнышка.

— Попробуй, увидь тебя! — пробормотал в ответ Недобежкин.

— Ты, лучше, посмотри, что я откопал, — Смирнянский открыл ноутбук и показал Недобежкину то, что было на мониторе.

Недобежкин глянул и увидел, что на жидкокристаллическом экране мерцает английский текст.

— Прекрасно, английский язык я учил в школе, — проворчал он. — А теперь — переведи на нормальный!

— Эх, ты! — буркнул Смирнянский. — «В школе учил»! В конце восьмидесятых «Густыми облаками» занимался америкашка по фамилии Артерран. Он и завалил проект, и из-за него его закрыли…

Артерран! Недобежкин только собирался спросить о нём Смирнянского, а он уже откопал!

— Это тебе Ежонков подкинул? — осведомился Недобежкин.

— Он, Ежонков, — согласился Смирнянский. — Ежонков ухитрился влезть в секретный архив и нашёл там то, что я сейчас тебе показываю. Если кто-нибудь застукает Ежонкова за этим «чёрным копательством», которым он для нас с тобой занимается, то ему, скорее всего — капут. Так вот, я не договорил. Америкашка Артерран завалил проект и сам коньки откинул, потому что его разорвала подопытная горилла. А вот то, что он там нахимичил, говорят, попробовал Гопников.

— Гопников умер три года назад, — остудил пыл Смирнянского Недобежкин, отгоняя ладонью чересчур назойливую муху, что поставила себе великую цель: усесться ему на нос.

— Умер? — растянул ироничную улыбочку Смирнянский. — Ну, да, конечно. Хи-хи! Гопников хочет, чтобы все думали, что он умер три года назад! А сам — исподтишка творит свои делишки! Помнишь, в прошлом году спутник «Ричард Никсон» свалился?

— Ну, помню, — согласился Недобежкин. — Об этом во всех новостях жужжали… И причём тут Гопников к этому спутнику?

— Гопников его и сбил! — поставил диагноз Смирнянский. — Спутник-то спецслужбы запустили, потому что нашли что-то на Мадагаскаре. А Гопникову не с руки оказалось, вот он и запулял в него «бомбошкой». Чего ты до сих пор такой наивный? — удивился он. — Ведь вместе же служили! Гопникова надо тебе искать! Я больше, чем уверен, что Гопников и есть результат, а не кто-нибудь ещё! Не Зайцев твой, не фашист какой-нибудь древний, как Ежонков думает, а именно Гопников!

— Ну, хорошо, Гопников! — согласился, наконец, Недобежкин. — Ты мне скажи одно: КАК ЕГО ПОЙМАТЬ??

— Э-э, брат… — Смирнянский поёрзал на том жёстком и не очень удобном камне, на котором сидел, и заявил: — Ежонков сказал мне, это почти невозможно. Они забацали ему генетический сдвиг, из-за которого Гопников теперь может изменять свои клетки и проходить сквозь стены…

— Ежонков твой, я думаю, свихнулся! — рассердился Недобежкин и в сотый раз смахнул со своего носа муху. — Человек не может проходить сквозь стены. И скажи мне на милость, кто такие эти твои «ОНИ»?!

— Тише, не голосуй! — шикнул Смирнянский, приложив к губам испачканный в машинном масле палец. — А «ОНИ» — это те, кто руководил проектом «Густые облака», в том числе и америкашка Артерран.

Недобежкин и Смирнянский спокойно себе сидели и разговаривали на крыльце, на верхних ступеньках, почти, что на улице. Они и не подозревали, что их разговор слушают одни посторонние уши. В тёмной глубине портика притаился некто, кого не заметил Смирнянский, когда обходил портик в поисках шпиона. Когда Недобежкин надулся и посоветовал Ежонкову, а заодно и самому Смирнянскому, обратиться к психиатру и ушёл, оставив своего бывшего коллегу наедине с его ноутбуком, обладатель посторонних ушей тоже неслышно вылез из укрытия и удалился. И, кажется, он остался доволен тем, что услышал.

Глава 12. Коля влезает на склад

Место действия: Донецкий Национальный технический университет.

— Посмотрите, я изобрел машину пространства! — донеслось из аудитории.

Харитонов нехотя оторвался от журнала учёта лабораторных приборов. Встал со стула и вышел из подсобки.

Вокруг преподавательского стола сгрудились студенты. А на столе громоздилось нечто. «Нечто» смахивало на водонагревательный котёл с антенной на макушке. К правому боку «котла» было привинчено круглое зеркало, к левому — непонятная конструкция из рычага и нескольких магнитов. От всего этого тянулись провода, подключённые к обычному ноутбуку.

— Что ты там изобрёл? — недоверчиво спросил Харитонов, косясь на небывалую штуковину.

— Телепортатор! — вперёд вытолкался сам изобретатель невиданного агрегата — третьекурсник Васька Приходькин. — Сейчас, Игорь Авенирович, позовите профессора, а я включу пока.

Харитонов раскрыл рот, силясь возразить, но не успел и пикнуть. Васька Приходькин клацнул на своём ноутбуке…

Пробки враз вышибло. А в «телепортаторе» что-то с резким хлопком и искрами взорвалось. Студенты, визжа и пихаясь, хлынули в коридор. Аудитория наполнилась едким дымом. Харитонов, очнувшись от потрясения, помчался за огнетушителем. Васька Приходькин, кашляя, махал тетрадкой, пытаясь сбить огонь на преподавательском столе. Харитонов направил на пламя струю пены.

— Кто тут что изобрёл? — на пороге стоял профессор.

— Короткое замыкание он «изобрёл»! — отдуваясь, ответил Харитонов, уничтожая отдельные маленькие огоньки. — С вытекающим пожаром.

Васька Приходькин лепетал оправдания и руками смахивал пену со своего ноутбука. Было ясно, что последний бесповоротно накрылся.

— Вот что, Приходькин, — гневно изрёк профессор, вдвигаясь в дверной проём. — Уберите здесь всё. А ещё одна подобная выходка — и недопуск к экзаменам с последующим отчислением вам обеспечен!.. — и ушагал в преподавательскую.

С Харитонова взяли штраф и сделали выговор за халатность. А Приходькина таки отчислили. Потому что оказалось, что осколок зеркала, отлетевший от фантастического прибора, угодил кому-то в глаз.

В общем, неделя не задалась.

Харитонов никогда не отличался умом. Ум ему заменяла медвежья жадность и куничья изворотливость. Благодаря этим не очень благородным качествам, ему удалось обогатиться во времена перестройки и обогащаться по сей день. Харитонов работал лаборантом в ДонНТУ. Но умудрялся держать подпольный продовольственный склад, который какими-то неправдами был легализован. И ещё — во всю торговать с него налево. Однако до чего жадный был он, этот гусь! Имея больше сорока тысяч гривен в месяц, он жил в малепусенькой однокомнатной конурке по улице Зверькова. Ремонт он в ней так и не сделал. На стенках висели старинные рыжеватые обои. Мебель — дрова: уже б\у и б\у. Телик — «Электрон», наверное, самый первый, чёрно-белый. Окна вываливаются, а сантехника вся в дырах. Трубы постоянно текут и затапливают соседей. Харитонов жил один: жена развелась с ним из-за его небывалой жадности. Скряга десять лет ходил в одной и той же одежде и обуви, а жена любила моду и интерьеры.

Этот мелкий и алчный до денег человечишка никогда бы не заинтересовал Генриха Артеррана, если бы не «папка кожаная синего цвета», что хранилась у него на складе.

С недавних пор Харитонов решил, что он слишком бедный, чтобы жить дальше, и решил заработать ещё денег. Он долго раздумывал, каким бы образом ему обогатиться, да побыстрее и наконец, вспомнил про эту самую синюю папку. Сама папка стоила гроши, или даже совсем ничего не стоила — старая была и потёртая. А вот бумаги, которые она хранила в себе, имели немалую цену. Об этом Харитонов узнал через третьих-четвёртых лиц и анонимно, а так же — через тех же лиц — нашёл на бумаги богатого покупателя — американца по фамилии Мэлмэн.

— Да, да, конечно, — говорил Харитонов в заклеенную изолентой трубку своего старого и испачканного телефона. — Я готов продать их вам. Когда? Через три дня? Прекрасно! Ну, разумеется!

Харитонов договаривался с тем самым американцем, который и согласился купить его бумаги за приличную сумму в конвертируемой валюте. Харитонов был согласен на все условия своего клиента, ведь тех денег, которые он платил за десять несчастных, пожелтевших от времени листков хватило бы человеку, чтобы безбедно жить лет пять! Харитонов горячился в телефонную трубку и даже не подозревал, что не так давно кое-чьи умелые ручки ввинтили туда прослушивающее устройство и кое-чьи посторонние уши сейчас с упоением слушали его разговор.

Глава 13. Что такое — быть «в супе»?

… Коля вынужден был ранним утром — часиков в шесть — ехать на троллейбусе в офис Генриха Артеррана. Это Генрих Артерран приказал ему ехать на троллейбусе, запретив пользоваться машиной.

Нацепив седой парик с фальшивой лысиной и фальшивую белую бороду, Николай вышел из условно своей квартиры, прихватив посошок, с которым теперь не расставался ни на минуточку и похромал на троллейбусную остановку. Его поддельный «внучатый племянник», которого, Коля уверен зовут совсем не Федей, Коле не мешал: он просто лежал в своей кровати и мирно сопел, как будто бы вокруг него ничего не происходит. В троллейбусе кондуктор прошёл мимо Коли: подумал, наверное, что он — участник войны. Да, Коля участник войны — с Генрихом Артерраном и своим невезением. Приехав на нужную остановку, Коля огляделся, а потом — взял свой посошок под мышку и быстро зашагал по тротуару в сторону одного из дворов. От кого ему тут скрываться, когда вокруг — ни единого человечка? В такой ранний час, а тем более в выходной нормальные люди нормально спят.

Оказавшись перед Генрихом Артерраном, Коля захотел отползти подальше и забиться в угол. Генрих Артерран, как и подобает роботу, выглядел безупречно и взирал на съёжившегося Колю сверху вниз.

— Николай! — произнесло это страшное существо, которое невозможно убить из пистолета. — Мне нужно кое-куда уехать на недельку, а тебе — просто необходимо ускорить выполнение задания. Синяя папка со склада номер семь по улице Литейщиков должна оказаться у тебя в руках не позже, чем послезавтра. Вопросы есть?

— Это невозможно! — пискнул Коля, пятясь в угол от нечеловеческого взгляда, который, казалось, испепелит его на месте. — Чтобы вскрыть склад…

— Вопросов нет! — это был единственный вывод, который Генрих Артерран сделал, услышав Колин писк. — Ах да, кстати, — Коля уже направился к обитой натуральной кожей двери, но Артерран снова пригвоздил его к месту и заставил затравленно обернуться.

— Чего ещё? — промямлил Коля.

Генрих Артерран уселся в своё кресло с высокой спинкой, презрительно хмыкнул в адрес червяка-Коли, а потом продолжил так же устрашающе-спокойно:

— Николай! Мне интересно, не знаешь ли ты, человека по фамилии Мэлмэн? Странная у него фамилия — как у жирафа из мультика «Мадагаскар». А ну, поделись своими соображениями!

— Не знаю, — буркнул Коля. — Мне всё равно, кому ты там перешёл дорогу.

— У-у-у-у! — протянул Артерран, не скрывая едкого сарказма. — По темпераменту — флегматик, по жизни — пофигист? Так вот, — он поднялся с кресла и проткнул Николая своим длиннющим указательным пальцем. — Если ты не знаешь — то тебе предстоит выяснить это. Вопросы есть?

— Ты… — начал Коля.

— Вопросов нет! — Артерран довольно хохотнул и снова уселся в кресло. — Кругом и шагом марш!

Коле ничего не оставалось делать. Вот он и сделал: «Кругом и шагом марш!».

… Недобежкин вызвал к себе Петра Ивановича, а Сидоров снова остался в кабинете «за старшего». Едва Серёгин переступил порог просторного кабинета начальника — тот скользнул к двери и повернул ключ в замке. Это означало только одно: у Недобежкина есть что-то по засекреченному тридцать седьмому делу. На этот раз разговор зашёл о Гопникове, и Серёгин даже удивился, почему именно о нём.

— Серёгин, расскажите мне всё, что вы узнали о Гопникове в Верхних Лягушах, — потребовал от Серёгина Недобежкин и снова улёгся животом на стол.

Пётр Иванович рассказал, что Гопников умер три года назад, но не просто умер, а исчез, и когда его хоронили, то закопали просто пустой гр…

— Да?? — подпрыгнул Недобежкин, не дав Петру Ивановичу договорить.

— Ага, — кивнул Серёгин.

— Вот что, — решил Недобежкин, не слезая со своего стола и сдвигая письменный набор с часами всё дальше к краю. — Переберите ещё раз все документы, которые вы привезли из деревни Верхние Лягуши… Или, нет, — Недобежкин, наконец-то, слез со стола и закрепился у себя в кресле. — Принесите их сюда, мы вместе их разберём. И приведите Сидорова, пускай расскажет мне подробно, что именно он видел в подвале Гопниковского дома. У меня есть подозрения, что этот Гопников не умер, а только подстроил свою смерть.

— Есть, — ответил Пётр Иванович и отправился к себе в кабинет за документами из деревни Верхние Лягуши.

Сидоров как обычно скучал, сидя за столом. Вот только про футбол он больше не читал: боялся, а вдруг… Пётр Иванович открыл свой сверхпрочный сейф, запустил туда руку… На той полке, куда он водворил секретные документы «Кашалотовой креветки», ничего не оказалось. Серёгин обомлел и уселся прямо на пол.

— Саня… — прошептал Пётр Иванович, и напуганный Сидоров перегнувшись через стол, осведомился:

— Аы?

— Документы Гопникова исчезли… — пробормотал Серёгин, чувствуя, как медленно, но верно вылетает в астрал. «Результат эксперимента „Густые облака“ вырвался на свободу…». И попал-таки, в РОВД! Гопников не умер, а только подстроил свою смерть и теперь!..

Узнав о фантастической пропаже Недобежкин не ругался, а только развёл руками.

— Я не знаю, что с ним делать и как его остановить, — сокрушённо промямлил он. — Мы с вами — в полном супе…

Глава 14. Грязная работа

Николай Светленко сидел в засаде. Наблюдал за Харитоновым. Он уже знал, что каждые два часа Игорь Авенирович выходит в подъезд покурить. Накануне Коля видел склад, который ему предстояло посетить. Там оказалась бронированная дверь и хитрющий замок. Чтобы этот замок открылся, специальный сканер должен был считать рисунок ладони. До приезда Артеррана оставалась шесть дней, а до сделки по продаже документов какому-то Мэлмэну — два дня. У Коли была в запасе только одна ночь. Вот, дверь харитоновской квартиры хлопнула: хозяин вышел. Коля с ловкостью кошки перебрался с общего балкона на подоконник нужной квартиры. Через открытое окно он попал на кухню. Поморщился, узрев жуткий кавардак и унюхав запах горелой яичницы (последняя красовалась тут же, на сковороде, так и не снятая с плиты…) Коля извлёк из кармана микрокамеру в непромокаемой капсуле и всунул её в гусак. Когда Харитонов решит помыть руки, камера снимет его ладони. Убедившись, что камера не вывалится, когда польётся вода, Коля тем же путём, через окно, вернулся на общий балкон. Харитонов ещё был в подъезде. Он заругался с какой-то своей толстенной, под центнер, соседкой. Наконец, выплюнув краткое бранное слово, соседка юркнула к себе. А Харитонов, буркнув на ходу:

— У, бочка на спичках! — уполз в свой гадюшник.

Коля терпеливо ждал. Отсюда, с балкона, будет отлично слышно, когда Харитонов откроет воду. Но он не спешил мыть руки. Коля даже засомневался, моет ли вообще этот свинтус руки. Время тянулось медленно, словно густое повидло. Было невыносимо скучно от безделья. Главное, даже МР-3-плеер не послушать — можно было проворонить нужный момент. Коля не хотел проворонить: замёрз уже на этом дурацком балконе на сквозняке. Закутавшись в куртку, он сидел так, чтобы его не было видно ни с улицы, ни из окон. Но вот, кажется… Харитонов на кухне! Коля весь превратился в слух. Ходит… Стучит чем-то… Открывает воду! Плещется! Кажется, посуду моет… Моет всё-таки, не совсем засвинел! Коля ликовал: план срабатывает! Харитонов выключил воду и ушёл из кухни. Коля подождал, когда тот снова пойдёт курить, а потом забрал из гусака свою камеру, спустился во двор и был таков.

Уже в своём гараже, просматривая отснятое «кино», Коля обдумывал план проникновения на склад. Ночью он подъедет на мотоцикле замаскированный… Для Коли это — раз плюнуть. Только бы попался удачный снимок руки. Коля глянул на экран. Там ещё продолжалась противная сценка соскабливания со сковородки горелой яичницы. Эй, да он прямо в сток её заталкивает! Фу! Коля отвернулся. Но надо было смотреть дальше. К счастью, сковорода и яичница вскоре исчезли. Появились пухлые руки. Есть! Коля остановил просмотр и вывел «руки» на печать.

Глава 15. Операция «Б»

Фёдор Поликарпович Мезенцев снова ругался с начальником охраны по поводу обязанностей по кормлению рыб арапайм, что обосновались у них в вестибюле.

— Я больше не желаю заниматься вашими динозаврами, и поэтому я увольняюсь! — поставил точку в споре коренастый начальник охраны по фамилии Лобода и шваркнул на стол Мезенцева заявление об уходе.

— Пока вам не найдётся замена — вы обязаны будете отработать месяц! — жёлчно напомнил Федор Поликарпович, комкая заявление в кулачке. — И вам придётся заниматься, как вы сказали — «динозаврами», которые, кстати, называются АРАПАЙМЫ!

— Ух! — фыркнул плечистый и дубоватый Лобода и, совершив разворот, потащился к новой двери.

Мезенцев остался доволен тем, что снова переупрямил уставшего от «динозавров» Лободу, а хотя — от этих «динозавров» кто угодно устанет. Бюджет филиала уже устал — попробуй, закупи каждый день по три целых коровы! Внезапно радиотелефон, что покоился на столе Мезенцева около монитора компьютера, издал трель, испугав погрузившегося в дремоту Федора Поликарповича. Мезенцев вздрогнул и взял трубку.

— Мезенцев слушает, — пробормотал он.

— Господин Росси распорядился, — сухо заявила телефонная трубка. — Начинать операцию «Б».

— Да, да, слушаюсь, — залепетал Мезенцев, едва удерживая трубку дрожащей рукой. — А сроки?

— Начинайте прямо сейчас! — отрезал кто-то, кто был там, на другом конце. — Немедленно, и как можно быстрее!

— Да, да, разумеется, — промямлил Федор Поликарпович, и вместо «до свидания», услышал гудки.

Мезенцев положил трубку и вызвал своего секретаря по фамилии Сомов. Когда же щупленький и лысый Сомов явился, аккуратно прикрыв за собой дверь, Федор Поликарпович передал ему пухлый бумажный пакет и сказал:

— Отправьте по указанному адресу.

— Слушаюсь, — кивнул Сомов и исчез в коридоре.

Проделав всё это, подождав, пока шаги Сомова затихнут, Федор Поликарпович снова снял телефонную трубку и позвонил капитану танкера «Андрей Кочанов».

— Сергей Борисович, — авторитетно распорядился Федор Поликарпович. — Поступил сигнал к началу операции «Б». Все необходимые вам документы и материалы высланы. При получении известите меня и отправляйтесь в путь!

— Есть! — по-военному отчеканил Сергей Борисович, и после этого Мезенцев дал отбой.

Поработав «до седьмого пота», Федор Поликарпович решил минуточку передохнуть и на лифте спустился в вестибюль. В вестибюле ничего интересного не было, разве что просторнее и воздух посвежее. На гигантский аквариум в углу Мезенцев старался не смотреть: рыбы арапаймы завтракали, объедая очередную целую корову. А это было зрелищем не из приятных — по крайней мере, Федору Поликарповичу не нравилось.

Забившись в комнату охраны, Лобода сетовал в мобильный телефон на обязанность кормить «динозавров». «Ну, сетуй, сетуй, — усмехнулся про себя Мезенцев, подслушав этот разговор. — Всё равно я тебе расчёт не дам, и ты будешь их до самой пенсии кормить! А если я удачно проверну операцию „Б“, то мне обломится должность в Америке!».

Глава 16. Поиски Гопникова

После таинственного исчезновения документов «Кашалотовой креветки» Недобежкин загорелся желанием попасть в Верхние Лягуши и собственноручно отыскать следы исчезнувшего Гопникова. Но к поездке в «чёртову» деревеньку нужно было хорошо подготовиться, чтобы не попасть впросак, как Серёгин. Придя на очередную секретную встречу со Смирнянским, Недобежкин не стал слушать его россказни про «сверхчеловеков», а сразу же потребовал:

— Дай мне телефон Ежонкова!

— Ты спятил! — перепугался Смирнянский. — Это невозможно…

— Тебе всё невозможно! — перебил Недобежкин. — Мне надо поговорить с Ежонковым с глазу на глаз, потому что я собираюсь поехать в Верхние Лягуши.

— Чего ты там забыл? — прошептал Смирнянский, отодвигаясь от Недобежкина подальше, в глубь портика. — Неужели забыл про вездеход в ихней конторе?? Они до сих пор там лазают, а значит — «Наташенька» работает. Если ты сунешься туда — то исчезнешь с концами и капут тебе будет, ферштейн?

— Чего ты заладил: «Капут, капут…»? — фыркнул Недобежкин. — У меня в отделении дела воруют, и сотрудники мои со «звериной порчей» сидят. Один ржёт, как ненормальный, а второй крякает да малюет рожи всякие! И какой я после этого начальник, если разобраться не могу?? Раз уж попался мне этот Гопников, то я его и найду!

— Закрывай ты всё это дело! — посоветовал Смирнянский. — А то пропадёшь ни за грош, как Синицын пропал.

— Ты — трус, — заключил Недобежкин. — Либо ты даёшь мне телефон Ежонкова, либо я сам его найду!

— Ладно, уломал, — уступил Смирнянский. — Только телефон я тебе не дам, ты холерик и наломаешь дров. Я устрою вам встречу вот здесь, где мы с тобой сейчас сидим.

— А когда то будет? — протянул нетерпеливый Недобежкин. — Мне в Лягуши в эти на этой неделе попасть надо, а не до морковкиного дня тянуть!

— Я тебе отзвонюсь, только ты не ори! — пообещал Смирнянский, приложив к губам палец и призывая к тишине. — Завтра-поселазвтра будет тебе Ежонков.

Пётр Иванович вместе с Вавёркиным пытались разговорить «секретного узника» тринадцатой камеры Гоху. Опутанный проводами и покрытый присосками, Гоха сидел на нарах, а сознание его путешествовало дорогами Будды. Серёгину показалось, что «врач-оккультист» действительно продвинулся вперёд на почве исследования выборочного гипноза. Введенный в транс Гоха больше не бодался и не разговаривал по-козьи. На этот раз «секретный узник» вёл себя относительно спокойно и гнусаво, в нос, бормотал:

— Гогр… Гогр… Гогр…

— Что такое «Гогр»? — медленно и расстановкой спросил у него Серёгин.

— Го-го, — пробормотал в ответ Гоха. — Гогр… это… Гогр…

— Так, сейчас настроим кое-что, — это Вавёркин возился со своими вычислительными машинами — теперь у него было два ноутбука, соединённых в беспроводную сеть.

— Гоооо, — протянул Гоха. — Гогр… Го-го… Гоп…

И тут «секретный узник» замолк. На экранах обоих ноутбуков Вавёркина мелькнуло окошечко «Error», а Гоха помолчал-помолчал и выдал:

— Ме-е-е-е!

— Чёрт! — вскипел Вавёркин, не в силах включить отрубившиеся компьютеры. — Чего ему ещё??

Однако Пётр Иванович остался доволен и этим — Гоха сказал «Гоп». Уж не Гопникова ли он имел в виду? Когда Серёгин рассказал об этом «откровении» «секретного узника» Недобежкину, начальник безоговорочно постановил:

— Серёгин, установите личность этого «артиста». И готовьтесь — не позже четверга мы с вами опять поедем в Верхние Лягуши.

Пётр Иванович был не против снова поехать в Верхние Лягуши, ведь они с Сидоровым узнали далеко не всё, что могли бы узнать. Но вот, как установить личность Гохи? Открыть его забитые «звериной порчей» мозги мог только гипнотизёр Вавёркин, однако и у него пока не получалось победить выборочный гипноз.

За то время, пока Вавёркин жил в Донецке и работал с «испорченными» «бандой Тени», он потерял пятнадцать килограммов веса и вместе с ними утратил облик круглощёкого колобочка. Вместо этого он походил сейчас на человека, замученного непосильной умственной работой, и под глазами «врача-оккультиста» залегли сизые тени недосыпа.

Вавёркин уже в который раз перенастроил свою «технику на грани фантастики» после очередного «Error-а» и снова несгибаемо полз в тринадцатую камеру — спасать Гоху. Раньше протоколы допросов «зачарованных» составлял Муравьёв — писал в бланках «Бе» да «Ме». Но теперь, когда Недобежкин исключил из секретного расследования Муравьёва — за допросом «попорченных» приходилось наблюдать Серёгину.

Вот и за Гохой теперь тоже наблюдал Пётр Иванович. Серёгин сидел в его тринадцатой камере и дожидался, пока Вавёркин закончит подготовку «подопытного» к психодиализу.

— Готово! — наконец-то заявил довольный своей работой Вавёркин, а Пётр Иванович отметил, что «врач-оккультист» готовил «пациента» сорок пять минут.

— Наконец-то, — проворчал Пётр Иванович, а Гоха сидел и повторял своё любимое слово «Гогр».

— Процитируйте, пожалуйста, первый параграф вашего учебника биологии за седьмой класс! — стальным голосом потребовал закалившийся «в боях» Вавёркин от «заколдованного» Гохи.

— Параграф первый, — бесстрастно, как репродуктор, начал Гоха. — «Общие сведения о животном мире». Мир животных и его значение в природе. Животные населяют весь земной шар: сушу, пресноводные водоемы, моря и океаны. Все, что окружает животных в том месте, где они живут, называют средой обитания. Различают три основные среды обитания: водную, наземно-воздушную и почвенную. Соответственно и условия существования в них различаются. Те условия, которые оказывают влияние на животных, называют факторами среды. Различают факторы неживой и живой природы, а также те, которые возникают в результате деятельности человека…

— Стоп! — прервал сей дословный пересказ Вавёркин.

— Ну, хоть не «Гогр», — вздохнул Серёгин. — И, — внезапно оживился он. — Это — учебник Козлова, ещё я по нему учился. Учебник Козлова отменили в девяносто шестом году… Впрочем, это ничего не говорит: он переиздавался 21 раз…

Пётр Иванович вздохнул и занял место на стуле, дожидаясь, пока Вавёркин добьётся от Гохи чего-нибудь ещё.

— Так, результат уже есть! — радовался в свою очередь «врач-оккультист». — Сейчас перейдём ко второму этапу.

Гоха сидел и молчал, закрыв глазки, игнорируя всё, что происходит вокруг него. Вавёркин же нащёлкал что-то на своём ноутбуке и снова обратился к Гохе:

— Ваш год рождения?

— Две тысячи восьмой! — серьёзно изрёк Гоха, заставив Петра Ивановича прыснуть в кулак.

— Так, нам один годик, — заметил Серёгин, подавляя смех.

Вавёркин воспринял вырвавшийся у Серёгина смешок на свой счёт и едко процедил:

— Ну, сейчас мы ещё посмотрим… Ваши родители? — напёр он на сомнамбуличного Гоху.

— Го-го, — прогнусавил Гоха. — Го… Го… Гогр… Гогр…

— Рр! — раздражённо рыкнул Вавёркин, едва не выплюнув слово «чёрт». — Так, сейчас «верхним» способом попробуем, — сказал он сам себе и опять начал набивать некую программу.

Серёгин при всём при этом откровенно скучал, но делать было нечего: приходилось терпеливо ждать, пока «врач-оккультист» наколдует.

— Так! — воскликнул Вавёркин, вырвав Серёгина из мира рассуждений. — Начинаем заново. Как вас зовут? — вопросил он у Гохи.

— Го… Гр… Гр… Гр… — таков был Гохин ответ.

— Чёрт! — позволил себе чертыхнуться Вавёркин. — Та-ак, сейчас сделаем вот что… Кто вас побил? — «врач-оккультист» задал вопрос, неожиданный даже для Серёгина.

— Ы-ы-ы! — взвыл Гоха, словно его стукнули по голове. — Го… Го… Го… Гоп! Гоп! Гоп! ГОПНИКОВ… — выдал вдруг «секретный узник», а потом — опять отрубился и испустил дикое:

— Ме-е-е-е!

Вавёркин обиделся и снова начал клацать компьютером, а Пётр Иванович ушёл — надо было доложить Недобежкину о том, что «секретный узник» назвал фамилию Гопникова.

Глава 17. Ежонков

Ежонков служил в СБУ, а по образованию был психиатром. Ежонков работал профайлером, то есть, составлял психологический портрет опасных преступников. Когда Недобежкин и Смирнянский впервые столкнулись с «ничьей тенью», Ежонков включился в расследование и тоже пытался раскрыть её тайну. Ежонкова не выгнали из СБУ только потому что Недобежкин и Смирнянский не сказали ни слова о том, что он вместе с ними разыскивал документы с базы «Наташенька». Не так давно Ежонков увлёкся проблемой выборочного гипноза. На свой страх и риск Ежонков решился помогать Смирнянскому и подбрасывал ему то, что откопал в секретном архиве, доступа в который он не имел.

Ежонков общался со Смирнянским только через Интернет, а когда Смирнянский предложил ему приехать к недостроенному корпусу Автодорожного института — перепугался ни на шутку и тут же заподозрил ловушку.

— Ты решил меня сдать? — спросил в электронном письме Ежонков.

— Нет, — поспешил оправдаться Смирнянский. — Недобежкин решил в Верхние Лягуши поехать и хочет поболтать с тобой с глазу на глаз.

— Обо мне кто-нибудь ещё знает? — осведомился Ежонков.

— Нет, — написал ему Смирнянский.

Ежонков согласился «вылезти из раковины» и приехал к недостроенному корпусу Автодорожного института утром в четверг. Общественным транспортом вроде трамвая Ежонков не пользовался, а ездил на старом и шумном мопеде. Решившись на вылазку, Ежонков замаскировался: натянул куртку, которая покоилась у него в шкафу со времён Горбачёва и такую же фуражку. Ещё — он наклеил фальшивую пегую бороду и специально извалялся в пыли, чтобы походить на бомжа. Приехав на место, Ежонков тщательно замаскировал мопед в кустах, взял водочную бутылку, наполненную обычной водой и начал осторожно продираться сквозь кусты.

— Э, чувак, цигарку не надыбаешь? — этот грубый, сиплый и пропитой голос сорвался откуда-то сверху и заставил Ежонкова застопориться и мгновенно обернуться. Он уже занёс кулак, чтобы засадить его в лицо тому, кто подкараулил его здесь и решил поймать…

— Э, братела, я к тебе, как к другану… — перед Ежонковым всего лишь съёжился настоящий бомж.

— Я… не курю… — пробормотал Ежонков и поспешил скрыться в кустах.

В кустах мерещилась какая-то погоня, Ежонков замирал при каждом шорохе, хотя шелестели только листья да его неуклюжие ноги. Насилу достиг он недостроенного корпуса, протиснулся в дыру в заборе и забился подальше, в темноту готического портика.

Недобежкин и Смирнянский пришли минут через десять, но трясущемуся от страха Ежонкову показалось, что он просидел в этом сыром портике часа три.

— Ну, наконец-то! — обрадовался Ежонков, когда два его товарища забрались к нему под крышу портика.

— Спасибо, что пришёл! — шутливо поблагодарил Ежонкова Недобежкин и хлопнул его по плечу.

— Меня тут, между прочим, чуть не убили! — фыркнул Ежонков.

— Ну, да, мы его видели, — хихикнул Смирнянский. — Перепугал мужика до чёртиков — когда мы прошли мимо него — он креститься начал!

— Ладно, пошутили и хватит, — серьёзно перебил Смирнянского Недобежкин и уселся на верхнюю ступеньку высокого крыльца. — Я нашёл человека, который знает Гопникова. Только у него выборочный гипноз.

— Ну и что? — не понял Ежонков, на всякий случай не вылезая из темноты под солнечный свет.

— Ты должен будешь посмотреть на него и попытаться избавить от гипноза, — объяснил Недобежкин. — И вылези ты оттуда! Забился — я даже не слышу, что ты варнякаешь!

— Меня заметят! — отказался Ежонков. — И, вообще, я тут головой рискую, а вы только ржёте! А насчет твоего «человека», — он придвинулся-таки ближе к Недобежкину и громко, с присвистом зашипел ему на ухо:

— Привези его сегодня ко мне в сарай, и я с ним поговорю, идёт? Часиков в шесть подгонишь?

— Идёт, — согласился Недобежкин, размышляя над тем, как бы ему лучше перевезти Гоху, чтобы никто не увидел его. — Только смотри, там тяжёлый случай — человечек не помнит даже, как его зовут, а твердит какой-то «Гогр».

— «Гогр»? — удивился Ежонков, подавляя смешок.

— Ага, — подтвердил Недобежкин. — Уже все уши пробил «Гогром» этим.

— Ну что ж поделаешь? — добродушно вздохнул Ежонков. — Для друзей на всё согласен. Попытаюсь спасти вашего человечка от «Гогра».

Глава 18. «Гогр»

Пётр Иванович пытался установить личность Гохи таким образом: разослал его фотографию по всем отделениям милиции и приёмникам распределителям для бродяг — авось попадался? Сидоров тем временем уже в который раз пытался выяснить, не заходил ли в отделение кто-нибудь посторонний, кто мог бы отомкнуть сейф Серёгина и похитить документы. Однако наличие грозного стража роботурникета, который никого не пропускал без карточки, исключало такую возможность — поэтому Сидоров быстро бросил бесполезный поиск. Из-за стены доносилось невменяемое ржание — Ваверкин снова и снова работал с Соколовым.

Часов в пять вечера в кабинет зашёл Недобежкин. Замкнув дверь на замок, как он обычно делал, заводя разговор о тридцать седьмом деле, начальник сел на стул для посетителей — на тот, просиженный до дырки и принялся шептать:

— Ребята, сейчас собираетесь, выводите через чёрный ход Гоху и сажаете в машину, которая будет ждать на заднем дворе. Кажется, мы узнаем, что такое «Гогр».

Сказав это, Недобежкин тенью выскользнул в коридор и исчез.

— Ну что, Саня, собирайся, — сказал Пётр Иванович Сидорову. — Приказ есть приказ.

Пётр Иванович натянул пиджак, а Сидоров запрятал подальше в стол журнал «Футбольное обозрение». Вдвоём они вышли из кабинета и отправились в изолятор за Гохой.

Гоха спал. Сидоров растолкал его и предупредил:

— Не ори!

Гоха не послушался и шумно взвизгнул:

— Не мочи!

— Цыц! — цыкнул Сидоров. — На выход, Гоха!

Гоха так не хотел садиться в машину, что пришлось его мягко и безболезненно оглушить и занести в салон на руках. Недобежкин уже сидел за рулём и, как только Гоха был втащен и положен на сиденье — завёл мотор. Сидоров втиснулся рядом с Гохой, а Серёгин уселся впереди возле водителя. Недобежкин аккуратно вывел свою машину с заднего двора РОВД на улицу Овнатаняна и поехал в сторону Макеевки.

Ежонков проживал в Макеевке в частном секторе, хотя, скорее всего, это было у него не жилище, а явка. Посреди просторного, но покрытого сорняками двора торчала одноэтажная лачужка зелёного цвета с низенькими пыльными окошками. За лачужкой торчала ещё одна постройка — некрашеная и серая — наверное, это и был сарай. Ежонков уже ждал Недобежкина во дворе и отвалил в стороны тяжёлые деревянные ворота, пропуская его машину.

— Кого ты ещё сюда привёз?? — ужаснулся Ежонков, заметив, что вместе с Недобежкиным из машины вылезло ещё двое незнакомых гостей.

— Ты не дрейфь, — хохотнул над ним Недобежкин. — Это со мной.

— Я вижу, что с тобой! — буркнул Ежонков. — Только вот сдадут они меня…

Серёгин не ошибся: постройка за домиком Ежонкова оказалась действительно сараем. Туда-то и потащили пришедшего в себя и ноющего Гоху. Гоха пытался вырваться и махал руками, как мельница. Из-за этого пришлось на время заковать его в наручники, но Гоха всё-таки успел заехать Сидорову в нос.

— Давай, садись! — пыхтел Недобежкин, усаживая вырывающегося Гоху на старую бочку в сарае Ежонкова.

— Может быть, ему ещё раз задвинуть? — предложил Сидоров.

— Нет, нет! — запротестовал Ежонков. — Если вы оглушите его — я не смогу с ним работать.

Оглушать Гоху не стали — зато Недобежкин связал его верёвкой.

— Можно начинать? — осведомился Ежонков, заглянув в сарай.

Гоха был связан по рукам и ногам и водворён на бочку. Он слабо сопротивлялся, мычал и иногда выговаривал слово «Гогр».

— Начинай, — разрешил Ежонкову Недобежкин. — Сидоров, включи диктофон.

Сидоров достал свой мобильник и включил его на режим диктофона. Ежонков подошёл к «подопытному» Гохе. У Ежонкова не было ни компьютера, ни присосок, а только какая-то штучка, привязанная на чёрный тонкий шнурок. Когда Ежонков поднёс её поближе, Пётр Иванович увидел, что это — обыкновенная железная гайка. Ежонков начал качать гайкой у носа Гохи, и Гоха, наблюдая за таким своеобразным «маятником» постепенно умолк и погрузился в сон.

— Так, он усыплён, — довольно заключил Ежонков и запрятал свою гайку на верёвочке во внутренний карман неновой куртки. — Теперь попытаемся открыть его мозги.

— Психодиализ? — поинтересовался Пётр Иванович.

— Неа, — покачал головой Ежонков. — Психодиализ тут не покатит. Психодиализ — это слишком легко и просто…

Гоха сидел на бочке, покачиваясь, словно водоросль в морской воде. Серёгин убрал верёвку — усыплённый, Гоха больше не вырывался.

— Так, все отойдите подальше, к стеночке! — заявил Ежонков, отгоняя Недобежкина, Серёгина и Сидорова подальше от Гохи. — Я начинаю.

Ежонков подошёл к Гохе вплотную, заглянул в его полуприкрытые отупевшие глазки и принялся гнусить:

— Гогр… Гогр…

Ежонков старался повторить интонацию Гохи и вскоре «запел» с ним в унисон.

— Гогр… Гогр… Гогр…

Пётр Иванович пожал плечами: кажется, у этого сумасшедшего Ежонкова получится не больше, чем у «техномена» Вавёркина.

— Го-го… — Гоха начал выходить из «дуэта» с Ежонковым и «петь» своё. — Го-го… Гоп! Гоп! Гогр… это «Джи Оу Джи Ар», Вашингтон… «Джи Оу Джи Ар»…

— Говорит… — прошептал Сидоров.

Серёгин молчал и во все глаза наблюдал за Гохой и гипнотизёром Ежонковым. Да, этот Ежонков кажется, знает толк в выборочном гипнозе — и куда лучше, чем «киевский колдун» Ваверкин!

— «Джи Оу Джи Ар», — твердил Гоха.

— Расшифруйте! — потребовал от него Ежонков. — Что такое «Джи Оу Джи Ар»?

Гоха дёрнулся на бочке, мукнул что-то неразборчивое, выплюнул пару раз: «Гоп! Гоп!», а потом — его «Запёрло», как говорил Вавёркин. Гоха вылупил вмиг отупевшие глазки и сказал то, что говорят обычно козы:

— Ме-е-е-е!

— Ну, вот Ежонков, видишь, «звериная порча», — проворчал Недобежкин, наблюдая за тем, как Гоха соскакивает с бочки и принимается сосредоточенно бодать стенку.

— Вижу, — буркнул Ежонков. — «Звериной порчей» ещё фашистские агенты в сороковых годах страдали…

— Как её снять? — осведомился Недобежкин, оборвав экскурс в историю.

— А никак! — «обнадёжил» Ежонков. — Её может снять только тот, кто сделал. Раз сделал Гопников, то только он и спасёт его. Скажите «спасибо», что я хоть это из него выудил, а то он мог мне сразу «Ме» сказать — и до свидания. Со «звериной порчей» бороться бесполезно…

Гоху вернули в тринадцатую камеру часов в девять вечера, когда на посту был только дежурный. Но у Недобежкина в кармане водилась связка ключей. Одним ключом он отпер дверь пожарного выхода, вторым — отомкнул изолятор, а с помощью третьего — вернул Гоху «домой». Гоха не сопротивлялся и не кричал, потому что Ежонков внушил ему, что он сможет проснуться лишь тогда, когда за ним захлопнут дверь. Вот он и пришёл в себя, когда Недобежкин захлопнул дверь тринадцатой камеры и повернул в замке ключ.

Глава 19. Недобежкин и Верхние Лягуши

«Джи Оу Джи Ар», — написал Недобежкину в электронном письме Смирнянский. — Это не просто «Гогр», это GOGR, то есть «The General Office of the Genetic Research». А если «по-нормальному», для тех, кто английский только в школе учил — «Генеральное Управление Генетических Исследований», которое находится в Вашингтоне. Твой Гоха знает даже больше, чем мы предполагаем. И я советую тебе забыть об этом и не соваться в «Вашингтон».

«А ну тебя!» — ответил Недобежкин и занялся сбором экспедиции в деревню Верхние Лягуши.

Для этой цели Недобежкин даже нашёл микроавтобус «Газель» со спутниковым GPS-навигатором и электронную карту подземных пустот под Донецком и Донецкой областью.

Экспедиция Недобежкина состояла из четырёх человек: самого Недобежкина, Серёгина, Сидорова и Ежонкова. Ежонков от природы был робок, но любопытен, и из любопытства согласился поехать в Верхние Лягуши.

Недобежкин назначил время сбора: в субботу в шесть утра возле отделения — до того, как отделение откроется. Погода выдалась на славу: тёплое солнышко быстренько разогнало утренний туман и высушило вчерашние прохладные лужи. Первым приехал Недобежкин — на «Газели», потом — подтянулся на мопеде Ежонков.

— Спрячь мопед! — сказал ему Недобежкин.

— Где? — удивился Ежонков, оглядывая открытый «всем ветрам» двор Калининского РОВД, украшенный аккуратными клумбочками в стиле альпийской горки.

— Чёрт… — пробормотал Недобежкин, раздумывая, куда бы ему деть шумный мопед Ежонкова. — Придётся погрузить на крышу и тащить с собой, — наконец решил он.

Пётр Иванович дома кормил Барсика, а престарелому капризному коту всё не нравилась предложенная еда. Он путался под ногами, плаксиво и гундосо мяукал и выпрашивал непонятно чего. Наконец, Серёгин рассердился на сего «гурмана», который не хочет поедать мойву, а требует устриц, и ушёл.

Пётр Иванович подошёл к месту сбора как раз в тот момент, когда Недобежкин и неуклюжий толстенький Ежонков запихивали достаточно тяжёлый мопед на крышу «Газели». Мопед скользил, вырывался из рук и норовил свалиться. Недобежкин ругал Ежонкова:

— Чёрт тебя дёрнул притащить этот драндулет!

— А ты думал, что я из Макеевки на автобусе попрусь?? На маршрутку у меня денег нет — она три гривны стоит…

Оба уже покраснели, как раки от неудобной и тяжёлой работы, взмокли и поцарапали дверцу «Газели».

— А ну, Серёгин, помоги-и, — закряхтел Недобежкин, заметив, что подходит Пётр Иванович.

Пётр Иванович удивился, но всё же включился в работу и помог затащить мопед на крышу и укрепить его там. Часы показывали пять минут седьмого, ждали только Сидорова.

Сидоров опоздал, хоть и жил через дорогу от отделения. Сержант проспал, потому что вчера лёг спать часа в три ночи. Причина была проста до банальности — футбольный матч, финал чемпионата Украины.

— Приполз… — буркнул Недобежкин, заметив, как Сидоров тащит на себе огромный походный рюкзак.

Недобежкин решил ехать сначала не в Верхние Лягуши, а в Красное, к полковнику Соболеву.

Два с половиной часа езды укачали и озлобили. Всем надоела попсовая музычка, которую предлагали радиостанции и опостылел унылый сельхозландшафт за окном: поле — полоска деревьев — поле. Сидоров заснул, Ежонков щёлкал кнопками ноутбука, а Серёгин — просто смотрел в окно на сельхозландшафт и размышлял о Гопникове и устрашающем результате эксперимента «Густые облака», которому удалось вырваться на волю.

Полковник Соболев был в недоумении, когда к нему пожаловали без записи.

— Я не уполномочен отвечать ни на какие вопросы! — отрубил он, когда Недобежкин поинтересовался, почему нет милиции в деревне Верхние Лягуши.

«Что-то с ним не так», — решил Пётр Иванович, наблюдая за тем, как Соболев отказывается от разговора и убегает к себе.

— Даже когда я в первый раз к нему приезжал, он вёл себя не так, — заметил Серёгин, вынужденный остановиться перед захлопнувшейся дверью кабинета начальника Краснянского РОВД.

Краснянское РОВД помещалось в старинном довоенном доме, под крышей которого толстым коричневым слоем прилепились гнёзда ласточек. Внутри было холодно и сыровато из-за толстенных стен, однако — светло, потому что окна мылись исправно. Вот, даже сейчас — знакомый Серёгину Хомякович пыхтел на стремянке и протирал газеткой оконное стекло.

— Здорово, Хомяк! — окликнул его Сидоров. — Как жизнь?

Хомякович ответил не сразу. Для начала он спустился со стремянки, потом подошёл поближе к Сидорову и шепнул так, словно бы не хотел, чтобы его услышали из кабинета Соболева:

— Что-то малаша какая-то у нас затеялась. Вчера к Соболеву тип один пришёл — я таких и не видел никогда. Кошко проводил его к Соболеву, а я в подсобку спрятался и наблюдаю. Этот тип мне ух! — как не понравился. Он с Соболевым поболтал — и на выход. А я потом у Кошко спрашиваю, что за чувак такой пришёл, а он мне: «Какой чувак?». И тогда я вообще, в осадок выпал.

— Будем принимать крайние меры, — внезапно постановил нерешительный Ежонков, вынимая из внутреннего кармана своей курточки времён Горбачева удостоверение СБУ.

— Куда? — только успел пискнуть Недобежкин. — Не…

Ежонков увереннейшим шагом проследовал к добротной дубовой двери кабинета Соболева и громко постучался в неё своим небольшим кулачком. За дверью висела тишина — кажется, Соболев затаился и делает вид, что испарился.

— СБУ! — громогласно сообщил Ежонков, вызвав в кабинете Соболева шумное шевеление. — Вы обязаны открыть!

«Метод Ежонкова» сработал на славу: Соболев отвалил дверь так тяжело, словно бы она весила тонну и явил из-за неё своё усталое и какое-то измученное лицо.

— Чего вам? — не спросил, а простонал он, повиснув на дверной ручке.

— Нам бы хотелось поговорить с вами про Верхние Лягуши и узнать, почему туда до сих пор не прислали участкового, — железным тоном потребовал Недобежкин, вдвигаясь в небогатый кабинет начальника Краснянского РОВД.

Соболев отполз в сторонку, впуская посетившую его «делегацию». За дверью остался один только Сидоров — он хотел вместе с Хомяковичем увидеть Кошко и поговорить с ним про «типа».

— Ух и вспушат меня за это «СБУ»! — пробормотал Ежонков, прикрывая за собою дверь.

— Чёрт у них там, в Лягушах в этих, понимаете?! — взвыл Соболев так, словно не ел три дня.

— Чёрт? Вы полковник милиции, — напомнил Недобежкин, присев на стул для посетителей. — Какой может быть чёрт?

Соболев выглядел так, словно бы последнюю неделю занимался исключительно тем, что по десять часов в сутки укладывал рельсы. Он сидел за своим письменным столом цвета «орех», ссутулившись и смотрел не на собеседника, а в пол, или на свои ботинки и гундося, как тот Гоха или бомж Грибок, твердил:

— Чёрт… В Верхних Лягушах завёлся чёрт…

— Пора «лечить», — определил Ежонков. — Начинать? — осведомился он у Недобежкина и полез, было к себе в карман за гайкой на верёвочке.

Но Недобежкин шепнул ему:

— Цыц!

А раскисшему Соболеву сказал:

— До свидания, — и широкими шагами последовал к выходу.

Серёгин понял, что это — хитрый ход, чтобы, отвлечь пока внимание «чёрта» — и тоже встал и вышел за Недобежкиным. Ежонков хотел застрять, но был выведен Серёгиным.

Сидоров ждал на улице, а рядом с ним переминался в траве Хомякович.

— Пожалуйста, — запросился Хомякович, когда Недобежкин, Серёгин и Ежонков показались на ступеньках. — Возьмите меня с собой в Лягуши — я должен вам что-то показать…

Глава 20. Экспедиция натыкается на черта

Как рассказал по дороге в Верхние Лягуши Хомякович — разбитую «Самару» Серёгина кто-то из развалин Гопниковского дома утащил. По словам того же Хомяковича оказалось, что её привязали тросом к вездеходу, который катается под землёй, и куда-то утянули вместе с Пегасом. Пегаса потом нашли — его побитая голова торчала из зеленеющей воды озера Лазурное. А вот машина Серёгина исчезла без следа.

— Мы обязательно должны слазить в то подземелье, где вы наткнулись на вездеход, — сказал Недобежкин. — Правда, «Газель» наша не годится для езды по пещерам, но мы можем и пешком.

Услышав «программу» Недобежкина, Сидоров поклялся себе соблюдать «правила Сидорова» — очень уж страшно выглядят во тьме подземелий Горящие Глаза. Когда проезжали по узенькому мостику через Лазурное — увидали среди осоки и ряски голову скульптурного Пегаса — да, действительно, торчит. Тот, кто утащил погибшую «Самару», не пожелал приютить крылатого коня и избавился он него путём затопления в озере.

— Где там ваш Чёртов курган? — осведомился Недобежкин у Серёгина, когда «Газель» миновала мостик.

— Во-он там, на севере, — ответил Пётр Иванович и показал пальцем вдаль, туда, где возвышался над деревьями высокий пологий холм.

— Ага, — кивнул Недобежкин и уверенно повернул микроавтобус туда, к кургану Чёрта.

Едва «Газель» отъехала, как из-под моста выцарапался неказистого вида человек низенького роста, в замаранной тельняшке. Посмотрев немого вслед пылящему по бездорожью микроавтобусу и заприметив, куда именно он направился, человек сорвался с места и побежал в ту сторону, где лежали серые руины развалившегося особняка.

Достигнув высокого холма, Недобежкин нажал педаль тормоза, и «Газель» замерла посреди высоких сорных трав, что покрывали здесь всё.

— Ежонков, — распорядился Недобежкин. — Бери свой компьютер, связывайся со спутником, будем сканировать местные пещеры.

Ежонков завозился со своим ноутбуком, а Пётр Иванович повёл Недобежкина туда, где зияла среди травы зловещая чёрная дырка в «подземное царство». Травы запутывали башмаки, словно говорили: «Не идите». Но такие прагматики, как Недобежкин и Серёгин не прислушивались к голосу какой-то травы и вскоре приблизились к дырке. Недобежкин заглянул в неё, отметил, что оттуда тянет сырым промозглым холодом и сказал:

— Нужно лезть… Вы говорите, там начинаются цеха?

— Ага, — кивнул Серёгин. — Наверное, там и был завод «Хозтехник». И ещё — тут подвизается Маргарита Садальская.

— Вот мне ещё ваша Маргарита! — фыркнул себе под нос Недобежкин и крикнул Ежонкову:

— Ты закончил?

Ежонков посеменил поближе и выдал:

— Со спутником нет связи…

— Как это — нет?? — вспылил Недобежкин. — Со спутником всегда должна быть связь — это тебе не «Киевстар»! Дай сюда!

Недобежкин забрал у Ежонкова ноутбук и сам принялся за поиски спутника.

— Чёрт… — проворчал он. — То ли, глушит гадость какая-то…

Недобежкин так и не смог настроить связь и отыскать в космосе спутник.

— Ладно, — Недобежкин сунул ноутбук Ежонкову и поднялся с пня, на котором сидел. — Будем дедовским способом пробираться, раз техника не пашет, — и первым полез в жутковатую холодную пещерку-нору.

Они шли гуськом, и у каждого из них в руке был фонарик. По земляным стенам плясали зловещие тени, а шаги порождали в глубине подземного хода пугающие шорохи. Первым шёл Недобежкин, а замыкающим назначили Серёгина. Сидоров соблюдал «правила Сидорова», Хомякович надоедал разговорами о рыбалке, а Ежонков — молчал. Так они прошли до самой чёрной дыры, в которой гаснут фонарики, куда в прошлый раз скрылся вездеход.

— Спускаемся, — непоколебимо постановил Недобежкин и сделал первый шаг на шершавый металлический пандус, что скрывался в необъятной глубине и вёл в некую тайну.

Сидоров, вполуха слушая россказни неумолкающего Хомяковича про рыбалку и рыбу, почему-то обернулся назад и увидел, что там, за его спиной, сверкают демонические Горящие Глаза…

«Показалось! — решил для себя Сидоров. — Блик от… фона…ри…к…а…». Глаза не исчезли после того, как Сидоров отвёл взгляд в сторону. Чудовище, не мигая, смотрело в самую душу, и его адский взор мигом пробрал до самых костей!

— П… Пётр Иванови-ич, — едва выдавил Сидоров, чувствуя, как его ноги превращаются в холодное желе и подкашиваются сами собой.

На искорёженный ужасом стон Сидорова обернулись все — и Ежонков, и Недобежкин и надоевший своей рыбой дурацкой Хомякович. Горящие Глаза продолжали сверкать дьявольским белым огнём. Кроме того — они приближались, а Сидоров даже видел, как под Глазами вырастают огромнейшие и острые, как бритвы, клыки…

— Чёрт! — пискнул Хомякович и собрался удирать, но Пётр Иванович схватил его за рукав, остановил и предупредил:

— Не беги, потеряешься, — а голос у самого дрожал.

— Руки вверх! — крикнул Недобежкин, выцапав из кобуры пистолет. — Ещё один шаг — и пристрелю!

— Я вас съе-е-ем! — могильным голосом провыл верхнелягушинский чёрт, неумолимо надвигаясь.

Хомякович не выдержал, вырвался из рук Серёгина, разодрав куртку и бросился наутёк неизвестно куда, вглубь пещеры.

— А-а-а-а!!! — раздавался под сводами крик его ужаса. — Меня чёрт заест, зае-ест!!!

Сбежав, Хомякович выронил фонарик. Он откатился и его луч упал на то место, где должен был стоять чудовищный чёрт. Даже Недобежкин застыл, похолодев до кончиков пальцев, когда его взгляду открылось нечеловеческое существо, которое обитало в пещере. Оно было полупрозрачно, и свет фонарика проходил через его невесомое тело и освещал земляную стену. Пётр Иванович тоже достал пистолет, и рука у него тряслась, от чего мушка ходила ходуном. В страхе Недобежкин выпалил в монстра, но все его пули пролетели сквозь него и унеслись в пещерную даль.

— Бежим! — Серёгин дёрнул Недобежкина за рукав. — Его нельзя застрелить!

Все четверо рванули прочь, туда, где был вожделенный выход под «господнее» солнце, что рассеивает адскую нежить. Чудовище гналось за ними и выло, выло…

На бегу Ежонков споткнулся и упал, расквасив себе нос о камень. Спустя секунду он почувствовал, как ледяная рука монстра коснулась его шеи. Верхнелягушинский чёрт схватил Ежонкова за воротник куртки и рывком поднял на ноги, стукнув затылком о стенку пещеры. Земля со стенки осыпалась на голову Ежонкову, и тут же бедняга увидел возле своего лица чудовищные глаза и почувствовал ледяное дыхание.

— Я же сказал, что я тебя съем, — змеёй прошипело чудище.

Ежонков заверещал, зажмурившись, отбиваясь от адского исчадья обеими руками. Его кулаки натыкались на непреодолимую твёрдую преграду. Нет, это не человеческое тело, это…

— Ежонков! — это Недобежкин обернулся на крик товарища и увидел, что он в плену у чудища.

— Надо спасти его! — решил Пётр Иванович и рванул назад, на помощь Ежонкову.

— Нет, пожалуйста, не надо! — вопил Сидоров и дёргал за куртку Недобежкина, который тоже собрался спасать Ежонкова. — Бежи-им!

На бегу Серёгин выстрелил, хотя и знал, что не застрелит, так хоть выиграет секунду для Ежонкова. Чудище на миг обернулось, а потом швырнуло пленного Ежонкова на Петра Ивановича, сшибив его с ног и опрокинув на сырой земляной пол. Фонарик Серёгина отлетел в сторону и разбился, монстр расхохотался и снова завыл:

— Я — чёр-р-рт, и вас съе-ем!!

— Вставайте! — это подоспел Недобежкин, схватил Серёгина под мышки.

Насилу они поднялись и поспешили прочь из чёртовой пещеры, увлекая за собой застопорившегося в ужасе Сидорова. Едва «ловцы чертей» выцарапались из подземелья наружу, пронеслись бегом по высоким сорнякам и забились в «Газель». Впервые в жизни испугавшийся Недобежкин сейчас думал лишь о том, как бы побыстрее уехать. Дрожащей рукой повернул он ключ зажигания и «Газель», взревев мотором, рванула прочь.

Глава 21. Коварство Верхних Лягуш

Из-под моста через озеро Лазурное вылез кургузенький толстячок и, отбежав подальше, запрятался за огромный раскидистый дуб. В пухленьких руках он держал пилу. Заметив, что к мосту на полном скаку, как кавалерийский конь, приближается «Газель» Недобежкина, он потёр ладонью о ладонь и жёлчно хохотнул. «Газель», выписывая мелкие зигзаги, влетела на мост. И тут же раздался громкий треск. Подпиленный коварным толстячком, мост сломался под тяжестью микроавтобуса и обрушился в вонючую болотную воду озера Лазурное. Озеро было мелкое. «Газель», присыпанная остатками моста, погрузилась лишь по окна. Мутная вода вместе с мелкой рыбой хлынула в салон и отрезвила обмерший от испуга «экипаж» поплывшей «Газели». Недобежкин вмиг распахнул глаза и принялся тормошить сидевшего рядом с ним Серёгина. Пётр Иванович тоже пришёл в себя и ногой вытолкнул дверцу.

— Выплываем! — скомандовал он и вылез, волоча за собой Ежонкова, рыдавшего над разбитым носом.

Вслед за Серёгиным вылез Недобежкин, а последним выпростался Сидоров. Правда, плыть не пришлось — пришлось шагать по пояс в холодной и грязной воде. Денёк сегодня выдался погожий и тёплый, да и всё лето стояла жара, а вот вода в этой окаянной луже оставалась холоднющей, будто бы на дворе декабрь. Выбравшись из озера на сушу, «искатели приключений» просто улеглись на берегу, чтобы отдохнуть и прийти в себя. Итог первой вылазки на Чёртов курган был печален: Хомяковича потеряли, машина утонула. Действительно, гиблое место…

Убедившись в том, что машина милиционеров бесповоротно застряла, пухленький злодей с пилой покинул укрытие и колобком покатился в сторону Верхних Лягуш. Мост подпилил не кто иной, как председатель Верхнелягушинского сельсовета Константин Никанорович Семиручко. На полпути к деревне он встретил тракториста Гойденко.

— Ну что, порядок? — осведомился тракторист.

— Полнейший! — растянул сытую улыбочку Семиручко, и они оба удалились в Верхние Лягуши.

Отлежавшись и отдышавшись, Серёгин приподнялся на локте и огляделся, оценивая размеры произошедшего с ними бедствия. «Газель» торчит посередине озера, полуутопленная в его воде, засыпанная обломками моста. На крыше «Газели» покоится сухой мопед Ежонкова. Можно снять… Хотя, как на мопеде вчетвером поедешь? А хотя…

— Василий Николаевич, — сказал Серёгин Недобежкину. — Можно попытаться снять мопед, и пускай кто-нибудь из нас съездит в Лягуши и приведёт хотя бы трактор, чтобы выволочь «Газель».

Недобежкину идея понравилась.

— Поднимаемся, — скомандовал он. — Будем снимать мопед.

Опять лезть в воду не захотел один только Ежонков. Его пожалели за сломанный нос и оставили на берегу. На дне озера лежал слой скользкого ила, поэтому передвигаться по дну оказалось нелегко. Насилу милиционеры добрались до «Газели», как смогли разбросали в стороны гнилые доски моста и обнаружили целёхонький мопед. Недобежкин встал с одной стороны микроавтобуса и принялся подталкивать мопед на Серёгина и Сидорова, которые установились с другой стороны. Мопед был тяжёл, а сейчас казалось, что он тянет тонны на три, не меньше. Они уже почти сняли его, когда Сидоров, неудачно наступив под водой на гладкий камень, поскользнулся и разжал руки. Пётр Иванович в одиночку не удержал машину, и мопед бултыхнулся, подняв тучи грязных брызг и разогнав в стороны зелёную ряску.

— Чёрт! — в один голос ругнулись Серёгин и Недобежкин, поняв, что искупавшийся мопед уже для езды не годится.

— Сидоров! Рр! — Недобежкин сжал кулаки. — Неуклюжий, как курица!

— Простите… — пискнул Сидоров.

— Я тебя не прощу, а уволю! — рассвирепел Недобежкин. — Последнюю машину угробил… На карачках теперь выползать осталось!! Чёрт! — начальник до такой степени разошёлся, что начал загребать руками шматы болотной грязи и швыряться ими в Сидорова.

Сидоров убегал по пояс в воде до тех пор, пока не поскользнулся и не искупался с головой.

Глава 22. Коля работает

Тёмной ночью, когда тоненький серпик луны забился в серые рваные тучи, «король воров» Николай Светленко взломал хитрый замок и проник на склад Харитонова. Оглядевшись в свете фонарика, вор поправил правую перчатку и принялся за работу — разыскивать папку, которую потребовал от него Генрих Артерран. Перед Колей высились штабеля картонных ящиков, заполненных печеньем, вафлями, конфетами… Николай осматривал ящик за ящиком, но ни в одном из них не нашёл нужную не ему, а Генриху Артеррану, папку. Коля долго возился — не меньше трёх часов, пока «проинспектировал» все ящики, а потом — перешёл на старинный побитый жучками сервант, что прятался в углу просторного склада, притаившись за нагромождением ящиков. Коля вскрыл сервант быстро — замочки на дверях оказались пустяковые. В серванте покоилось вот что: стопка писчей бумаги, две ручки, четыре кружки, чёрный чай, рулончик скотча, пачка салфеток, липучка для мух и два таракана. Разглядев обнаруженные «сокровища» Николай чертыхнулся про себя и начал деловито обшаривать у серванта нижние ящики. Там Коля тоже ничего интересного не нашёл — только несколько комплектов рабочей робы — каждый размером с хороший парашют — и какой-то плоский прямоугольный свёрток из мешковины… Стоп! Свёрток из мешковины! Кажется, это он! Николай рывком выдернул свёрток из ящика и распутал бечёвку, которой он был перевязан. Под грубой серой мешковиной сверкнула тёмно-синяя кожа папки. Нашёл! Коля схватил свёрток, забросил его в чёрный полиэтиленовый пакет и собрался делать ноги, а то и так уже засиделся здесь… Но тут «короля воров» осенила идея. Просто так пойти и сдаться милиции он не мог — не пускала чужая воля, которая заставляла его мычать и бодаться на допросах. А что, если оставить на этом складе следы, чтобы милиция сама его нашла и арестовала? Возможно они там, в милиции, найдут способ избавить Колю от наваждения, и тогда Коля всё расскажет им про Генриха Артеррана. Коля посчитал, что этот план — блестящий, и надо немедленно воплотить его в жизнь. Николай выполнил разворот на сто восемьдесят градусов и отправился громить склад без перчаток.

А утром на склад пришёл Харитонов. Игорю Авенировичу нужно было забрать синюю папку, чтобы продать её американцу Мэлмэну. Харитонов подошёл к монолитной двери, защищённой суперзамком и тут же обмер: суперзамок кто-то вскрыл, а дверь болтается, приоткрытая. Ограбили! Харитонов по-черепашьи медленно вполз внутрь и обмер ещё раз. Перевёрнутые полки, ящики, валяющиеся на полу, разбитые бутылки и многое другое красноречиво свидетельствовало об ограблении. Для Харитонова мир перевернулся. Игорь Авенирович грохнулся в глубокий обморок. Пролежал минут десять. Очнулся оттого, что начисто отмёрзла спина. Сначала Харитонов думал, что это всё — просто нехороший сон, и никакого ограбления нет. Но потом, полежав ещё чуть-чуть и окончательно придя в себя, всё же смирился с суровой реальностью. Ещё раз, окинув развороченный свой мини-рай горестным взглядом, Харитонов поплёлся вызывать милицию.

Глава 23. «Надо искать!»

Незадачливые «искатели чёрта» в составе Недобежкина, Серёгина, Сидорова и Ежонкова сидели на кухне у Фёклы Матвеевны и грелись у русской печи. Их промокшая «Газель» стояла во дворе, и её помятый сломавшимися досками моста бок был виден Петру Ивановичу из окна. Микроавтобус вытащили с помощью коня Пегашика Феклы Матвеевны и волов Захара Захарыча. Недобежкин отправил Сидорова в Верхние Лягуши пешком, и он привёл оттуда помощь. Фёкла Матвеевна пекла блины с припёком и ворчала на своих вынужденных гостей:

— Эх, що же вы, соколики, натворили? Не совались бы вы в Чёртов курган — там чёрт живэ. Вси про це знають, а вы — полезли. Це ще ваше счастье, что не заел вас, як Гопникова!

Ежонков с заклеенным лейкопластырем носом кусал блин и думал, что это он — главный пострадавший, потому что его чуть не заел в подземелье чёрт. Недобежкин, уверенный в том, что они наткнулись на результат эксперимента «Густые облака», выспрашивал у Фёклы Матвеевны о таинственном, условно бессмертном Гопникове. Старушка рассказала всё, что знала — что Гопников был нелюдим, что к нему ни разу не приезжали родственники, и что он водился с чёртом.

— Водился с чёртом, или БЫЛ чёртом? — уточнил Недобежкин, отложив в сторону насметаненный блин.

— Водился! — подтвердила Фёкла Матвеевна. — Тольки водился. А потом — як схоронили Гопникова-то, так чёрт — уух! — распоясался, шайтан! И тех пужаить, и этих, и милицию… Ох, горюшко! Теперь он мостик наш порушил…

«Мостик порушил»! как это Пётр Иванович раньше не догадался, что мост через озеро могли подпилить специально? В «черти» автоматически попали тракторист Гойденко, Соболев, Семиручко, Клавдия Макаровна… Да тут всех можно к этой «чёртовой» банде отнести. Вот это разгулялся Гопников — подмял деревню и всё. Ну, чем не помещик??

— Хомяковича нужно искать, — заявил Недобежкин и встал из-за стола, отодвинув тарелку блинов. — Серёгин, Сидоров, собирайтесь. Машина наша подсохла, может быть, заведётся…

…По вызову Харитонова на его обворованный склад приехал лейтенант Усачёв. Харитонов сидел на улице — под дверью склада, чтобы не видеть, что сотворили там наглые воры. А главное — Харитонов уже проверил — они стащили синюю папку, которую Харитонов собрался продавать американцу Мэлмэну. Харитонов посмотрел на часы — одиннадцать утра — встречу с Мэлмэном он уже пропустил. Сделка накрылась, но зато, хоть милиция приехала. Увидав, как по дорожке шагает к нему милиционер, Харитонов подхватился с перевёрнутого ящика, на котором сидел и повёл милиционера на место преступления.

Человек по фамилии Мэлмэн ждал Харитонова. Он сидел в парке на лавочке, вглядываясь в каждого, кто проходил мимо. Но проходили мамы с дошкольниками, да пробегали от инфаркта дедушки — спортсмены. Последние ползли улитками, воображая, что бьют мировой рекорд. Харитонов не показывался. Он опаздывал почти на двадцать минут. Мэлмэн нервничал, ведь они договаривались совершить сделку быстро и незаметно, после чего Мэлмэн сразу же уедет. Сам Харитонов просил его не опаздывать. Мэлмэн чертыхнулся, поднялся с лавочки. Сколько можно мелькать? Ещё примелькается! Он дошёл до стоянки, отыскал свою «Ауди». Так и не дождавшись Харитонова, злой, как три тысячи чертей и одна ведьма, Мэлмэн уехал в неизвестном направлении, растворившись и исчезнув на время…

А Харитонову тем временем тоже было не сладко. Лейтенант Усачёв пядь за пядью обследовал его склад в поисках таинственного грабителя. Харитонов дрожал коленями и стучал зубами: а вдруг лейтенант Усачёв вместе со следами грабителя отыщет ещё и следы его подпольной торговли со склада?! Тогда и Харитонов будет бит. Фемида слепа, её меч обрушивается на всех, кого под него подставляют….

Но лейтенант Усачёв, видимо, не находил ни того, ни другого. Харитонов прекрасно заметил замешательство на его лице. Страж порядка хмурился, пожимал плечами, сопел, вытирал пот со лба, ползая по полу, но, кажется, его усилия бесполезны…

— Тут нужно следователю звонить, — пробормотал лейтенант Усачёв, наконец-то поднявшись с пола. — Так не найдёшь…

— Вызывайте, вызывайте! — заплакал Харитонов, ползая перед милиционером почти, что на коленях. — Хоть шамана вызывайте, но только чтобы он нашёл этих негодяев и закрыл в тюрьму-у-у!! Они должны возместить мне ущер-ерб!!

Пока Усачёв звонил в РОВД, Харитонов путался у него под ногами и постоянно задавал глупые вопросы. Когда лейтенант закончил разговаривать, и спрятал телефон — Харитонов был тут как тут.

— Вы вызвали, вызвали?? — он возник будто бы из-под земли и снова пристал, как банный лист.

— Да, — устало протянул Усачев. — Следователь Муравьёв приедет через полчаса.

— И будет искать? — уточнил Харитонов, скрючившись в молитвенной позе, словно какой-то мученик.

— Будет, будет! — фыркнул Усачев и вышел на улицу под прохладный свежий ветерок, стараясь не смотреть на раскисшего слизняка-Харитонова.

Глава 24. Тайна золотого ключика

«Газель» Недобежкина завелась отнюдь не с первого раза, однако — завелась и позволила Недобежкину, Серёгину и Сидорову попасть к развалинам Гопниковского особняка. Тут всё было по-прежнему — те же осколки, обломки, куски и ошмётки валялись повсюду в радиусе нескольких десятков метров, а между ними торчали редкие одичавшие яблони. В сторонке плескалась обширная бурая лужа, а над лужей кружили крупные — не меньше курицы — вороны. Воздух в этом обиталище чёрта был куда холоднее, чем где-либо ещё — не выше пятнадцати градусов. Всё здесь было мертво и неподвижно, исчезла только старая добрая «Самара» Серёгина — на том месте, где она стояла ясно различались две глубокие колеи, оставленные колёсами страшного «сатанинского» вездехода. Недобежкин глянул на эти колеи всего один раз и сразу понял: им со Смирнянским в донецком подземелье встретилась такая же машина.

— Серёгин, нам надо добраться до того места, где в доме была прихожая, — сказал Недобежкин, распинывая в стороны мелкие камни и осколки штукатурки.

— Прихожая была вот тут, где мы с вами сейчас стоим, — Пётр Иванович указал пальцем себе под ноги. — А вход в погреб… — Серёгин огляделся и понял, что на том месте, где когда-то торчала прогнившая крышка погреба сейчас возвышается солидная груда увесистых камней. — Тут.

— Та-ак, — протянул Недобежкин, узрев камни. — Не пройти… Нужен кран, а крана у нас нету… Так, Сидоров, где был потайной ход?

Сидоров его уже нашёл: среди обломков крыши и кусков черепицы зияла широкая тёмная дыра, которую Пётр Иванович пробил в полу прихожей.

— Он здесь! — крикнул Сидоров, махнув рукой.

— Полезли! — решил Недобежкин, приблизившись к дыре.

Он посветил в неё своим фонариком и увидел сырой и грязный стог.

— Хм… Соломки подстелили… — проворчал Недобежкин.

— Но, Хомякович пропал совсем не здесь, — напомнил Сидоров, которому не хотелось соваться прямо «к чёрту на рога». — Он в Чёртовом кургане…

— Тут очень разветвлённая система ходов, но все они сходятся именно к этому месту, — отрезал Недобежкин и спрыгнул на стог.

Для Серёгина и Сидорова эта процедура была уже не в новинку, и они даже научились прыгать на стог так, чтобы сено не забивалось за шиворот. А вот Недобежкин так прыгать не умел и теперь он шёл по подземному коридору и вытряхивал из-за воротника колючие и мокрые стебли.

— Сейчас мы пойдём туда, где вы нашли металлическую дверь, — распорядился Недобежкин и сделал широкий шаг вперёд.

— Постойте, Василий Николаевич, — остановил его Серёгин. — Там — глухая стена, а дверь — в другой стороне… Но зачем она вам, когда она задраена?

— Я думаю, что откроем, — возразил Недобежкин и вытащил из кармана прямоугольную пластинку, которая открыла дверь в «подземелье Тени».

— Что это? — в один голос удивились Серёгин и Сидоров.

— Ключ, — лаконично ответил Недобежкин. — Ежонков взял его у убитого Лукашевича. Не удивляйтесь, ребята, этот Зубр до перестройки тоже был с «Наташенькой» завязан, только до химии Артеррана не дорвался.

С высокого промокшего потолка на головы капала вода, перемешанная с песком, откуда-то спереди прилетали холодные сквозняки. Милиционеры шли гуськом: первый — Недобежкин, посередине — трусишка-Сидоров, а замыкающим тянулся прагматичный Серёгин. Шли, преодолевая страх: а вдруг этот ужасный полупризрачный Гопников снова пожелает показать свою демоническую сущность?? Лучи фонариков бесшумно плавали по каменным стенам потайного хода, падали на пол и наконец — осветили блестящую дверь.

— Вот она! — обрадовался Сидоров, но обрадовался больше тому, что не увидел в подземелье Горящие Глаза.

Недобежкин подошёл к двери вплотную и принялся шарить по ней лучом фонаря.

— Вот, нашёл… — Недобежкин различил в блестящем металле чуть заметное углубление для ключа. — Сейчас будем открывать.

Получив ключ, непреодолимая дверь сдалась и задрожала, открываясь. Её створки медленно отъезжали в стороны. А за дверью висела демоническая холодная темнота. И тут за дверью что-то скрипнуло и створки застряли, разъехавшись в стороны сантиметров на двадцать.

— Заклинило! — фыркнул Недобежкин. — Серёгин, там у вас, кажется, кирка была?

— Не годится тут кирка, — вздохнул Пётр Иванович. — Я уже пытался киркой ковыряться — сломалась.

— Ладно, — Недобежкин направил луч своего фонарика в приоткрывшееся отверстие между створками, но увидел только какой-то коридор, который тянулся достаточно далеко — луч фонарика терялся, съеденный темнотой.

Недобежкин выдернул ключ, а потом — снова вставил, но дверь уже не поддавалась — створки намертво застряли. Там, за створками что-то жужжало, наверное, работал двигатель, который их раздвигает. Но что-то ещё — наверное оно было за дверью, потому что милиционеры не видели, что именно — не пускало, и поэтому отверстие между створками так и осталось не больше двадцати сантиметров.

— Так, думай, думай, думай… — Недобежкин схватился за свой подбородок и принялся расхаживать взад-вперёд, повернувшись к упрямой двери спиной.

— Что тут думать? — фыркнул Сидоров. — Вылазить надо.

Недобежкин кружился, освещая фонарём забитое в кирпич и камень пространство вокруг себя, шевелил мозгами, пытаясь измыслить новую идею, как бы победить несговорчивую дверь. А тем временем из темного пространства, что простиралось за блестящими створками, показалась рука. Даже не рука, а всего лишь тень от руки — скользнула по блестящему металлу и вцепилась в ключ.

— Смотрите! — Сидоров первым заметил «пришельца» и застыл в страхе, ведь это была лапа верхнелягушинского чёрта!

— Стой! — Пётр Иванович подскочил к этому «призраку» и попытался схватить его за протянутую руку, но схватил лишь добрую порцию пустоты.

Рука чудища оказалась нематериальна, Серёгин чуть не стукнулся лбом о металл двери. Однако «чёрт» мгновенным движением выхватил ключ Недобежкина и скрылся там, откуда возник. Раздосадованный Недобежкин подскочил к дурацкой дырке и выпалил в неё из пистолета раз пять, а то и шесть. Хлопки выстрелов эхом разнеслись по подземелью, но кажется, Недобежкин ни в кого не попал. А вот дверь, лишившись ключа, взяла и захлопнула свои створки.

— Чёрт! — разозлился Недобежкин, забив пистолет в кобуру. — Ловкий какой Гопников этот. Всё, ребята, выбираемся, нечего нам здесь торчать. Без спецназа нам лучше не ходить сюда вообще.

Милиционеры бегом достигли отсырелого стога и выбрались из подземелья на улицу. Первым лез Сидоров, и он успел заметить, как среди камней и диких яблонь мелькнул силуэт человека и исчез в сурепке.

— Следят, гады! — рыкнул Недобежкин, узнав о «человеке» Сидорова. — Вот, что нам нужно сделать, ребята — найти Хомяковича и делать ноги. А то, я чувствую, они не только мост подпилят… Потом приедем, с техникой и с группой захвата.

Недобежкин, лавируя среди обломков особняка, проследовал к «Газели» и распахнул дверцу. Пётр Иванович пошёл за начальником, а Сидоров услышал в кустах некий подозрительный шорох. Сержанту захотелось во что бы то ни стало проверить, что там, и он приблизился к диким зарослям калиновых кустов, что торчали по соседству с одичавшими яблонями.

Серёгин и Недобежкин уже залезли в «Газель», когда до них донёсся крик Сидорова:

— Василий Николаевич! Пётр Иванович! Идите сюда, я нашёл…

Сидоров нашёл Хомяковича. Хомякович сидел прямо на земле и пустыми, как у хомяка глазами, таращился «в космос».

— Как он выбрался? — удивился Недобежкин, разглядывая покрытого землёй и кусками травы «найдёныша».

— Хомяк, эй, проснись! — Сидоров тряс Хомяковича за плечо, но тот не реагировал, а только иногда мямлил мирозданию:

— Вяк! Вяк-вяк!

— Эй! — Сидоров всё не отставал от Хомяковича, пытаясь зажечь в нём искру сознания.

— Чи чёрта того так перепугался? — предположил Пётр Иванович. — Надо бы его домой отвезти, что ли? А лучше — в больницу — не нравится он мне совсем.

— Вяк! — подтвердил Хомякович.

Пётр Иванович и Сидоров подхватили невменяемого от испуга Хомяковича под мышки и потащили к «Газели». Засадили в салон. Хомякович сам никак не двигался, а только повторял своё: «Вяк!» и «Вяк-вяк!».

«Газель» милиционеров укатила в сторону Красного и руины Гопниковского особняка опустели. Но не на долго, потому что как только осела пыль, поднятая колёсами микроавтобуса, сюда сошлись на тайное собрание члены «чёртовой» банды. Они расселись на камнях широким кругом и молчали, ожидая того, кто придёт последним. Тут был тракторист Гойденко — он сидел около лужи, на куске крыши; комбайнер Свиреев, которого заставили притворяться Шубиным; муж Сабины Леопольдовны пьющий Кубарев; председатель сельсовета Семиручко; его помощница готичная дама Клавдия Макаровна; оперативный работник из Краснянского РОВД Кошко; а так же — пропавший три года назад в подвале под третьей казармой помощник участкового Зайцева Вовка Объегоркин. В их кругу прямо на голой земле сидел начальник Краснянского РОВД полковник Соболев. Соболев сидел тихо и неподвижно — словно бы спал с открытыми глазами.

Настало время — и к ним явился их хозяин Верхнелягушинский Чёрт — обладатель горящих глаз, обитатель подземелий, которого нельзя застрелить из пистолета, который может проходить сквозь стены и наводить «звериную порчу». Верхнелягушинский Чёрт не пришёл так, как обычно приходят люди, а появился из-под земли, из самого ада. Сейчас Верхнелягушинский Чёрт принял облик человека и надел чёрный плащ и чёрную шляпу с широкими полями. Как только Верхнелягушинский Чёрт появился пред ними, его безвольные и бессловесные подданные застыли в мистическом ужасе.

— Шеф, скажите, что нам делать с ним? — первым решился подать голос тракторист Гойденко, который служил Чёрту дольше, нежели, чем все остальные.

Гойденко указал своим кривым запачканным пальцем на съёжившегося под ногами Чёрта Соболева. Верхнелягушинский Чёрт не удостоил Гойденко ответом, а обратился сразу к Соболеву:

— Вставай и иди в Красное, — произнёс житель ада могильным голосом. — А как только зайдёшь к себе в дом и захлопнешь дверь — ты всё забудешь и продолжишь жить.

Полковник Соболев, не проронив ни звука, послушно поднялся на ноги и зигзагами, как зомби, пошагал в сторону грунтовой дороги. Разобравшись с Соболевым, Верхнелягушинский Чёрт обвёл своих рабов высокомерным взглядом рабовладельца и изрёк:

— Мне надо уехать на две недели. А ваша задача — изловить шпионку, которая прячется в деревне Мышкино и носит одну и ту же цветастую косынку. Вопросы есть?

— ВОПРОСОВ НЕТ, — хором ответили все члены «банды чёрта», встав с камней, на которых сидели.

— Вопросов нет, — довольно кивнул Верхнелягушинский Чёрт и, превратившись в ничью тень, исчез, вернулся обратно в ад.

Глава 25. Продолжение «Операции Б»

Федор Поликарпович Мезенцев в компании хищных рыб арапайм наблюдал за ходом «Операции „Б“». Капитан танкера «Андрей Кочанов» звонил десять минут назад и сообщил, что сделка удалась на славу: напуганные рекламой гидродвигателя, арабы продали нефть за бесценок. А вот корпорации «Росси — Ойл» такой расклад оказался как нельзя на руку, и поэтому Федор Поликарпович был доволен.

— Не забудьте о конечной цели! — напомнил Мезенцев Сергею Борисовичу. — Судно «Б» называется «Треска», как поняли?

Мезенцев услышал, как Сергей Борисович невнятно пробормотал: «„Треска“… идиотское название», а в трубку громко сообщил:

— Вас понял! Судно «Б» называется «Треска».

— Вот и не забывайте! — проворчал Мезенцев. — Отбой. Отзвонитесь, когда поймаете «Треску».

«Конечной целью» операции «Б» являлась вовсе не покупка дешёвой нефти, а передача на прогулочную яхту «Треска» пакета с документами, которые Федор Поликарпович отдал секретарю Сомову и приказал «отправить по указанному адресу». Встреча с «Треской» состоится в Чёрном море, а потом — «Андрей Кочанов» обязан будет как можно быстрее покинуть место встречи и плыть в Севастополь.

Операция «Б» считалась секретной и важной, и поэтому танкер «Андрей Кочанов» плыл не один. За ним неотступно следовала надёжная охрана — два эсминца, носившие имена настоящих воинов — «Быстрый» и «Чайка». Они держались позади танкера, чуть поодаль, и их пушки пока не сделали ни одного выстрела: море было спокойно, ни тебе пиратов, ни пограничников…

Танкер готовился пройти по фарватеру «Х», и Сергей Борисович сам стал у руля. Только капитан знал фарватер «Х», недоступный радарам пограничников, и — имел чёткий приказ не выдавать его никому, даже старшему помощнику Цаплину. Сначала всё шло гладко, и танкер «Андрей Кочанов» уверенно рассекал солёные морские волны. Однако потом начались неприятности. Сергей Борисович каким-то образом «потерялся» в море и, наверное, вышел за пределы фарватера «Х», потому что в рубке вдруг заработал радиопередатчик и железный голос, иногда заглушаемый шипящими шумами, сообщил:

— Ответьте, говорит крейсер «Непобедимый», пограничный флот. Приказываю вам остановиться!

— Чёрт! — испугался Сергей Борисович, и вместо того, чтобы остановиться, дал «Полный вперёд».

«Андрей Кочанов» прибавил ход, но крейсер не отставал. Капитан Сергей Борисович был в рубке радистов, и слышал, как на крейсере пытаются связаться с ними.

— …Ответьте, говорит крейсер «Непобедимый», пограничный флот. Приказываю вам остановиться!

— Сохраняйте радиомолчание, — приказал Сергей Борисович радисту. — Попробуем оторваться.

Капитан кивнул старшему помощнику, тот достал мобильный телефон и позвонил на «Быстрый».

— Испортить им руль и винты! — сказал Цаплин капитану «Быстрого».

— Есть! — послышалось в трубке.

Эсминец «Быстрый» отстал от «Андрея Кочанова», развернулся, и стал правым бортом к крейсеру. «Чайка» прикрывала его сзади. «Быстрый» выпустил торпеду. Крейсер попытался увернуться, но было поздно: торпеда прошла за кормой, и отбила руль и оба винта. «Непобедимый» оказался обездвижен. Но не сдался, а открыл ответный огонь. «Быстрый» и «Чайка» перешли в отступление, догоняя танкер. Но вдруг что-то случилось. Крейсер на миг взлетел в воздух, потом снова упал в воду. В нём зияла огромная сквозная пробоина. Ещё несколько секунд «Непобедимый» держался на плаву, а потом развалился на две части и затонул. И в облаке дыма и водяного пара на миг показался ещё один эсминец. Эсминец, выкрашенный под тигровую шкуру, который никто не заметил.

— Я же говорил, испортить им руль и винты, а не топить! — кричал Цаплин в телефон.

— Но, мы не топили, — оправдывался капитан «Быстрого». — Стреляли, как вы приказывали — по рулю и винтам…

— Дур-рак! — прорычал Цаплин, и выкинул мобильник за борт. — Ой, дура-ак!

— Ладно, Миша, не ори, — сказал Сергей Борисович. — От погони избавились, это — главное. А как — уже дело пятое.

— Ой, пятое, пятое… Пока пятое, а как узнают! — залепетал Цаплин, жалея утраченный дорогой мобильник, который сам же и «казнил».

— Не узнают, — отрезал капитан. — Господин Росси позаботится об этом.

— Плюнет на тебя «господин Росси»! — выплюнул Цаплин. — Разуй глаза, «слепой Пью»! если у них что-то провалится — ты же первым и загремишь под статью!

— Да ну тебя! — огрызнулся Сергей Борисович и подозвал матроса. — Становись за штурвал, — приказал он матросу. — Курс — полный назад, возвращаемся в нейтральные воды. Что-то намудрил наш Мезенцев с фарватером… — пробормотал капитан себе под нос и уполз в капитанскую каюту — звонить Мезенцеву.

Глава 26. Задержка

Недобежкин собирался покинуть Верхние Лягуши и возвращаться обратно, в родной, привычный, наполненный шумными автомобилями Донецк. Пётр Иванович и Сидоров, после того, как отвезли забацанного Хомяковича в Красное, ещё сходили на озеро Лазурное и выудили из него мопед Ежонкова. Мопед уже успели облюбовать местные большие лягушки. Удивительно, как они выживают в этом озере, в такой холодной воде? Серёгин и Недобежкин с помощью Сидорова пихали освобождённый от лягушек и водорослей мопед на крышу «Газели», а Ежонков — сидел во дворе Феклы Матвеевны на одной из двух скамеек, уткнувшись носом в монитор своего ноутбука. Сама Фёкла Матвеевна ковырялась на аккуратном огороде.

И тут в калитку постучала какая-то худая и бледная женщина, рано постаревшая, завёрнутая в безразмерный балахон и чёрную косынку. Фёкла Матвеевна оставила на время свой огород и впустила гостью во двор. А та направилась прямиком к Недобежкину и принялась дёргать его за рукав. Недобежкин тем временем был занят погрузкой мопеда. Почувствовав, как кто-то дёрнул его за рукав, он испугался и едва не выронил железную машину себе на голову.

— Подождите… секундочку, — прокряхтел Недобежкин, воюя с мопедом.

Наконец, мопед был погружен, и Сидоров привязал его ремнями к специальным металлическим салазкам на крыше «Газели».

— Меня зовут Варвара Объегоркина, — тихим и печальным голосом представилась женщина в чёрной косынке, присев на скамейку около Ежонкова. Недобежкин, Серёгин и Сидоров уселись на вторую скамейку.

— Горе у меня случилось, — продолжала между тем Варвара Объегоркина, то и дело стирая слёзы белым платком с ручной вышивкой. — Не тут, дык там племянничка своего вижу…

— Какое же это горе? — удивился Недобежкин. — Видите племянничка, ну и что?

— Дык пропал мой Вовочка, три года уж минуло… — всхлипнула Варвара Объегоркина. — А теперь — не тут, дык там показываться начал. Не к добру это, миленьки мои. То чёрт окаянный куражится, мне его показывает, к себе зазывает…

— Скажите, при каких обстоятельствах он пропал? — перебил стенания Недобежкин. — Ушёл куда-то, или на работе, или где??

— Участковым он работал, — почти, что прошептала Варвара Объегоркина. — Ушёл на службу — и всё. Чёрта он ловил вместе с начальником своим, Зайцевым. А как Зайцев в Красное уехал — так и пропал Вовочка.

Серёгин досадовал на то, что упустил Зайцева, который из-за «звериной порчи» так и не пролил свет на тайну «верхнелягушинского чёрта». А ведь Зайцев, непременно что-то нашёл в этих Лягушах, раз ему так мозги законопатили…

— Ребятки, — это пришла Фёкла Матвеевна с пучком ранней морковки. — Вовка туда, в военчасть ходил, — палец старушки упёрся в горизонт, где виднелись одни только деревья. — Он только мне и Захарычу сказывал, куда пойдёт. Захарыч ще упреждал беднягу, що неччо ему там робить, а вин — все равно туды попёр. Эх! Зайцев его шукал, а мы с Захарычем ужо и Зайцеву выболтали про военчасть. Вин туды пойшов — тэж знык, як Вовка!

— Постойте-ка, — поскрёб затылок Недобежкин. — В Красном нам сказали, что он уволился и уехал, а вы говорите — пропал?

Вот это пропал — так пропал! Полгода служил следователем Калининской прокуратуры, сколько невиновных пересажал! Да и попался он только зимой — мекал сидел, да бекал — прямо, как «фашистский агент» Ежонкова!

— Пропал наш Сергей Петрович, — вздохнула Фёкла Матвеевна, всплеснув морковкой. — К самому чёрту на именины подался — и пропал. Не шукайте его, соколики, бо сами пропадёте.

Варвара Объегоркина тихо плакала и мямлила некую чушь про чертей и привидений, а Ежонков около неё «рылся» в компьютере.

— Коллеги, — Ежонков вынырнул из виртуальности в реальность и показал электронную карту подземелий, что мерцала на экране его ноутбука. — Под Верхнелягушинской воинской частью номер двадцать один есть обширнейшая система подземных пустот, которая имеет два выхода — вот здесь и тут, — Ежонков ткнул пальцем в экран, где на плане воинской части были обозначены два строения. — Я наконец-то связался со спутником, — продолжал он. — И скачал себе планчик и снимок подземных пустот. Так что, из пещеры наверх выходят в двух местах: из комендатуры и из вот этой казармы, вот она. Если хотите — можете сходить! — Ежонков состроил наивное личико типа «меня не зовите — я в домике».

Но Недобежкин решил по другому.

— Ежонков, — распорядился он, поднимаясь на крепкие ноги. — Забирайся в машину — съездим в часть!

— Но, часть сейчас действует, — предупредил Ежонков. — Мне спутник и человечков там сфотографировал. Мы не имеем права…

— Ты же — СБУ, — напомнил Недобежкин. — Вон, как Краснянское вспушил! Перед тобой, брат, все двери открыты!

— Ох, и вспушат меня за это «СБУ»! — вздохнул Ежонков и пополз к «Газели».

Суровый солдат на КПП воинской части опустил перед незнакомой, невоенной и слегка помятой машиной суровый полосатый шлагбаум. Выпроставшись из контрольной будки цвета зебры, этот солидных размеров солдат, затянутый в камуфляжную форму, приблизился к кабине «Газели» и потребовал документы.

Недобежкин локтем пихнул сидевшего рядом с ним Ежонкова в бок.

— Ежонков! — прошипел он, требуя, чтобы Ежонков показал своё удостоверение и сказал «волшебное заклинание» — «СБУ».

Ежонков что-то пробубнил себе под нос и полез в карман.

— СБУ! — пискнул он и сунул солдату синюю книжечку.

— Да? — не поверил солдат и принялся детально изучать удостоверение Ежонкова. — Аы, — промямлил он, прочитав всё, что там было написано. — П-подождите, п-пожалуйста, я капитану скажу…

Солдат исчез за добротными железными воротами, выкрашенными в серый цвет и не показывался минут сорок. Недобежкин уже устал ждать, Ежонков комкал удостоверение и лепетал, что его «вспушат», а Пётр Иванович и Сидоров тихонько сидели сзади, на местах для пассажиров. Но потом солдат снова возник, но уже не один — вместе с ним из-за ворот высыпали целых три офицера: капитан, которому солдат пожаловался, а так же — командир части с помощником.

— Ну, всё, — всхлипнул Ежонков. — Будут пушить…

— Полковник Девятко, командир части! — один из офицеров строевым шагом поравнялся с кабиной и по-солдатски взял под козырёк.

— Ежонков! — Недобежкин пихнул Ежонкова в бок ещё раз.

— СБУ! — Ежонков буквально простонал это слово и дрожащей рукой протянул изрядно помятое удостоверение полковнику Девятко.

Девятко перевёл взгляд с удостоверения Ежонкова на самого Ежонкова, потом — на Недобежкина, поскрёб голову под зелёной фуражкой.

— Хм, ну, что ж… проезжайте… — Девятко купился на «сказку про СБУ» и пропустил «Газель» за ворота.

Ворота отъехали в сторону, и Недобежкин смог провести свой потрёпанный микроавтобус на территорию части.

— Вот тут у нас… стоянка, — пробормотал полковник Девятко, стараясь втянуть рыхловатое пузцо и выглядеть бравым воякой.

— Спасибо, — поблагодарил Недобежкин и втиснул «Газель» на свободное место между джипом тёмно-зелёного цвета и каким-то несерьёзным «Москвичом» оранжевого цвета.

Полковник Девятко испугался, что неожиданный визит СБУ к нему в часть как-то связан с тем, что он усилиями рядовых строит себе элитную дачу в Мышкино. Поэтому Девятко старался умаслить незваных, но суровых гостей, и провёл их к себе в кабинет.

— Принеси всем кофе! — шепнул Девятко своему помощнику и пихнул его сапогом. — Давай!

Помощник «схватил ноги в руки» и понёсся в пищеблок за кофе и пирожными.

Девятко тем временем натянул на щёки самую сахарную из своих улыбок — даже жене такие не доставались — и старался угодить Недобежкину и его товарищам.

— Присаживайтесь! — Девятко гостеприимным жестом показал на кресла и диван для посетителей.

Да, кабинет у него добротно обставлен — получше даже, чем у Недобежкина. Ещё кошка-фараон высотой в полтора метра пристроилась в углу…

— Что привело вас ко мне? — подхалимски «пел» полковник Девятко и топтался около своего дубового стола, не решаясь присесть.

— Скажите, — начал Недобежкин, разглядывая кабинет Девятко с долей зависти. — Как долго вы здесь служите?

«Точно, к даче подводит!» — побелел от ужаса полковник Девятко и заплетающимся языком поведал, что «только первый годик».

— Вы за это время не замечали тут ничего странного? — после того, как Недобежкин задал этот вопрос полковник Девятко побледнел ещё больше: прищучили-таки, не за дачу, но всё-таки, прищучили!

Была в части проблема — в третьей казарме солдатам мерещились какие-то гномики, или чёртики… А ещё — ходила байка о том, что три года назад на этом месте была другая часть, но она… в полном составе провалилась под землю.

— Не… нет, не замечали… — промямлил неправду Девятко, вытирая пот со лба пятернёй и думая о том, куда запропастился его помощник.

— У вас под частью система пещер! — обрадовал полковника Девятко Ежонков и показал ему электронную карту подземных пустот. — Вот тут, видите, под комендатурой у вас — каверна…

— Ч-чего? — не понял Девятко, мысленно уничтожая своего застрявшего в пищеблоке помощника руганью.

Помощник, кажется, услышал его на уровне телепатии и явился с большим подносом, наполненным парующими чашечками кофе и пирожными «Наполеон» и «Корзиночками».

— Сожру, гад! — шепнул ему на ухо Девятко, когда помощник проследовал мимо него и опустил поднос на стол перед гостями.

— Угощайтесь, — предложил он елейным голоском.

— Ну, каверна, — повторил Ежонков и схватил «корзиночку». — То есть, вход в подземный лабиринт. А ещё одна каверна у вас под казармой, вот здесь.

Девятко надвинул на нос очки и впился глазами в электронную карту, которую предложил ему «агент СБУ» Ежонков. Да, точно, этот эсбэушник показал на третью казарму. Вот, черти полосатые, вот это — влип!

— И… и что теперь с ней делать? — пролепетал Девятко, истекая потом и бросая гневные взгляды в сторону помощника, что переминался около подноса.

Помощник был понятлив: взял под козырёк и растворился в коридоре.

— Разрешите нам исследовать её, — сказал Недобежкин, отхлебнув кофе. Хороший у этого Девятки кофе — не в местном магазине покупал!

— Разумеется, — сразу же согласился полковник Девятко. — Какую… эту… таверну вы будете исследовать?

— Каверну, — поправил Ежонков и, доев одну «корзиночку», схватил другую. — Первая буква — «К».

Недобежкин поднялся с кресла и, направился к двери.

— Мы исследуем обе, — сказал он и взялся за дверную ручку. — Но начнём, пожалуй, с казармы. И ещё…

При этих словах Девятко пошатнулся на ногах: а вдруг они про дачу всё-таки, пронюхали?? Тоже спутником своим сфоткали? Тогда полетит несчастная голова, разжалуют Девятку и отправят в штрафбат до конца жизни…

— … ещё, — говорил между тем Недобежкин. — Скажите мне, товарищ полковник, вы говорили, что только первый год здесь служите, а часть уже давно существует. Кто тут до вас был?

Девятко не знал, кто. Выпустив вздох облегчения — дачу-то не нашли — он сказал правду.

— Странно, — пробормотал Недобежкин. — Ежонков, разберись, — сказал он шедшему сзади Ежонкову. — У тебя там Интернет и всё такое.

— Ой, вспушат меня… — пискнул Ежонков.

Глава 27. Третья казарма

В третьей казарме сделали ремонт: положили новый линолеум и наклеили другие обои. В том углу, где раньше стояла вешалка для одежды, под которой Вовка Объегоркин обнаружил таинственный лаз, провели дополнительную трубу отопления, навесили радиатор и спрятали всё это в гипсокартонный короб. Возможно, что это сделали специально, чтобы закрыть доступ ко входу в подземелье.

Недобежкин ничего не знал про Девяткину дачу, однако по поведению полковника догадался, что каким-то образом рыльце у него в пушку. Видя, как Девятко пресмыкается перед «СБУ» из Калининского РОВД, Недобежкин расхрабрился и сказал Девятке собрать в третьей казарме всех её обитателей. Солдатики построились в шеренгу, выполнили команды «Равняйсь!» и «Смирно!» и вперили удивлённые взгляды в четверых «агентов СБУ», которые решили посетить их казарму.

— Серёгин, давай диктофон, — Недобежкин остановился у гипсокартонного короба и принялся выяснять у обитателей казармы всё, что они могли здесь видеть и слышать.

Сначала солдатики молчали и с опаской поглядывали на забившегося у угол Девятку, но потом один из них, наверное, самый храбрый, сказал:

— Вы знаете, по ночам, когда тихо, иногда бывает, подойдёшь к тому месту, где вы сейчас стоите, — он неуверенно показал на Недобежкина, опёршегося о короб радиатора. — Да, вот тут вот, возле радиатора, и слышно, как будто бы там, под землёй, как бы машина ездит. Проезжает под нами и поехала дальше.

— Это всё? — осведомился Недобежкин.

— Нет, — подал голос другой солдатик. — Я сплю вот на этой крайней койке, и иногда бывает, ночью не спится, и я слышу, как там, под радиатором, будто разговаривает кто-то. Вот так вот, идут и разговаривают… Слов не слышно — только голоса — бу-бу-бу… Вот так бубнят и дальше проходят.

— Ясно, — заключил Недобежкин и отошёл от радиатора, под которым по его мнению и была «каверна» Ежонкова. — Ежонков, что там видит твой спутник?

— Запёрло спутник, — буркнул Ежонков. — Так же как возле кургана того дурацкого — не пашет…

Недобежкин постучал пальцами по гипсокартонному коробу, за которым спрятали радиатор и вход в подземелье и сказал:

— Ага. Пётр Иванович, Сидорова мы на вахте оставим, Ежонков пускай спутник ищет, а мы с вами попробуем спуститься вниз. Только надо этот короб как-то отодрать…

«Ура!» — подумал Сидоров, услышав, что остаётся на вахте, а не лезет на обед к ужасному чёрту.

— Не надо отрывать короб! — вмешался вдруг Девятко и выскочил из своего угла. — Не надо, он снимается…

— Прекрасно, — улыбнулся Недобежкин. — Снимаем короб.

— Аккуратнее, — пискнул Девятко, боясь повредить ремонт. — Вы, лучше, постойте. Голиков, Смирнов, давайте, снимите им короб — только не повредите обои.

Пока два солдатика возились с коробом, Недобежкин ещё расспрашивал остальных, и наконец, спросил про комендатуру.

— Комендатура заколочена! — отрезал Девятко. — Мы заколотили старую и построили новую рядом.

— Почему? — осведомился Недобежкин, остановившись посреди казармы.

— Ээээ, — Девятко не нашёлся, что ответить. Он лепетал то про сквозняки, то про грунтовые воды.

— Там каверна, я вам уже говорил, — ответил за него Ежонков. — А из каверны, наверное, вылазит кое-кто, вот и заколотили. Чего тут непонятного?

Пётр Иванович стоял возле Девятки и видел, как он потихоньку зеленеет и начинает пошатываться. Кажется, он знает про комендатуру больше, чем рассказывает. Как бы его подковырнуть? Серёгин решил, что обязательно что-нибудь придумает и заставит Девятку раскрыть тайну заколоченной комендатуры.

Голиков и Смирнов снимали короб ровно полчаса — они так старались, работали, словно хирурги, или ювелиры какие-нибудь, боясь порвать бумажные обои. Наконец, короб был отставлен в сторону и всеобщему обозрению открылся радиатор. Радиатор весь зарос пушистыми клоками серой пыли, покрылся какой-то паутиной, из-под него стремглав убегал живой чёрный паук. Кроме этого около радиатора валялись смятые пачки от сигарет, обёртки от конфет, колбасные хвостики…

— Чёрт, — покачал головой Недобежкин, а Пётр Иванович подавил смешок: это же надо так замусорить…

Потом начали резать линолеум. Девятко, прямо трясся весь, кода Сидоров поднял широкий квадрат нового утеплённого покрытия и обнаружил под ним старое — затоптанное и стёртое. Сидоров хотел и его разрезать, но увидел, что старый линолеум уже кто-то разрезал до него и положил назад.

— Сюда уже кто-то зале-ез, — пропыхтел вспотевший от работы Сидоров. — Видите, вырезано?

— Объегоркин этот и залез… — буркнул Пётр Иванович. — Давай-ка, Саня, вынимай.

Сидоров подцепил своим ножиком вырезанный кусок и вытащил его. А там, под этим куском, зияла дыра.

— Каверна, — определил Ежонков.

Серёгин видел, как вытаращились на эту «каверну» собравшиеся в казарме солдаты, и слышал, как шепчутся они о том, что не хотят тут больше жить.

— Лезем! — скомандовал Недобежкин.

Но, подойдя к каверне, он понял, что нависающий над ней пыльный радиатор не оставляет шансов на то, чтобы протиснуться внутрь.

— Чёрт… — чертыхнулся Недобежкин. Он присел на корточки, вытащил из кармана фонарик и включил его, засвечивая туда, в каверну и пытаясь что-либо там разглядеть. В свете фонарика различались серые бетонные ступеньки.

— Вот сюда-то и лазил Объегоркин, — заключил Недобежкин. — Навесили… радиатор этот… как специально, ей-богу!

— Я-а чего-то не пойму… — пролепетал полковник Девятко с явным испугом. — Какой Объегоркин? Кто он такой, ваш этот Объегоркин?! Я не понимаю… Что значит это ваше «лазил»?

— Объегоркин был помощником верхнелягушинского участкового, — спокойно объяснил Недобежкин. — А это наше «лазил» означает то, что он тут пропал. Теперь вы понимаете?

— Оп-па… — пискнул Девятко и, чтобы не упасть на размягчившихся ногах, уселся на чью-то койку. — Что они мне всучили… Что всучили…

— Ну что, Ежонков, нашёл спутник? — спросил Недобежкин, не оборачиваясь, а разглядывая загадочные ступеньки.

— В космосе спутник! — угрюмо проворчал Ежонков. — Не берёт, хоть ты тресни!

— Ну, вот и тресни… компьютер свой по кумполу! — рассердился Недобежкин, поднявшись с корточек на ноги. — Товарищ полковник, открывайте вашу комендатуру!

Глава 28. Милиционеры попали на «Наташеньку»

Грубые доски, что перекрывали доступ в комендатуру, были отодраны и валялись на асфальтированной дорожке неопрятной грудой. Недобежкин толкнул деревянную дверь с лохмотьями облупившейся краски и зашёл внутрь. Мебель отсюда всю вынесли — наверное, поставили в новой комендатуре. А эта — сверкала голыми стенами с отсыревшими вспученными обоями и пахла мышами да плесенью.

— Знаете, ребятки, — Девятко забежал перед Недобежкиным. — Тут этот… ход есть подземный.

— Да? — удивился Недобежкин, освоившись с ролью эсбэушника. — А чего же вы тогда молчали и за нос нас водили? «Сквозняки…», «Вода…»? Или вы там что-то прячете?

— Н-никак нет, — промямлил Девятко. — Просто я боялся. Я случайно нашёл его в подвале… Там, понимаете, в комендатуре, погреб был какой-то. Мне интересно стало, что за погреб, ну я и полез. А там ничего нету, только шкаф возле стенки какой-то стоит. И он стоял там не у самой стенки, а отодвинутый был, понимаете? Я заглянул и увидел — ход подземный, как у Буратины.

— Каверна! — поправил Ежонков.

— Ну, ладно, «таверна» ваша, будь она неладна! — фыркнул Девятко. — Вот он, этот кабинет, с «таверной»… — эти слова он уже не выкрикнул, а прошептал, съёжившись, указал на дверь, на которую навесили целых четыре здоровенных амбарных замка.

— КАверна, первая буква — «К»! — вставил Ежонков. — Я вам уже это говорил!

— Ну, и как будем открывать эту красоту? — осведомился Недобежкин. — Тоже часика полтора?

— Нет, у меня ключи есть, — признался Девятко. — Это я замки навесил, чтобы «таверну» закрыть. Потому что там в ней манцы какие-то творятся.

— А? Как вы сказали? — изумился Недобежкин, постучав в эту задраенную на замки, но хлипкую дверь. — Манцы? Что ещё за манцы?

— Понимаете, — начал оправдываться Девятко.

— Открывайте! — потребовал Недобежкин. — Ну и рассказывайте, конечно!

— Так точно… — булькнул Девятко и завозился в первом замке — в самом верхнем. — Понимаете, когда я за шкаф заглянул, то в «таверне» этой вашей увидел: трактор какой-то стоит. Большущий такой, целый «панцер-хетцер»…

— Чего? — протянул Недобежкин, который никогда не видел этот самый «панцер-хетцер» и даже не знал, что это такое.

— Ой, ну, штуковина такая, почти что танк, — пояснил Девятко и продолжил «притчу о ТАверне». — Так вот, трактор этот стоит, а к нему мужик там, под землёй подходит и тут меня, кажись заметил. Я за шкаф юркнул, отсижусь, думаю. И пронесло — не заметил и съехал куда-то на тракторе! Уй и испугался я! Сколько в армии служу — а не видал, чтобы трактора под землёй в «ТАвернах» ездили…

Наконец, Девятко победил замки и впустил Недобежкина, Серёгина, Сидорова, и Ежонкова в тот кабинет, где был зловещий погреб. Кабинет был пуст — без мебели, и тёмен, потому что окна тоже заколотили. Стенки почему-то отсырели — так же как в особняке Гопникова, с потолка иногда срывались большие мутные капли.

— Брр, — съёжился Девятко, сделав шаг в этот достаточно неуютный и неудобный кабинет. — Вот она, «ТАверна»! — показал пальцем на пол, где различалась запертая на замок крышка погреба. — У меня ключ есть!

Девятко перехватил взгляд Недобежкина, говорящий: «Кто открывать будет?!» и нырнул вниз, чтобы отпереть погреб.

Пока Девятко возился с замком, Сидоров разглядывал всё вокруг себя. Ух, ну и страшно же здесь! Когда Сидоров сам в армии служил у них комендатура была более человеческая, что ли… А тут впору жить только чёрту. Вот он тут и живёт — а кем же ещё мог быть тот «мужик на тракторе»? Конечно, чёрт!

— Серёгин, пойдёмте вниз! — сказал Недобежкин, когда Девятко справился с поржавевшим за год замком. — Сидоров и Ежонков остаются наверху. Ежонков — на тебе спутник!

— А я? — поинтересовался Девятко судьбой своей персоны.

— Вы… — Недобежкин подумал и решил: — И вы с нами — покажете, где шкафчик-то.

— Ы… — пискнул было Девятко, желая отказаться, но Недобежкин не послушал писк и настоял: — Идёмте же, товарищ полковник!

Подвал комендатуры практически на отличался от подвала Гопникова — разве что поменьше да и полок с вареньем нету. У дальней стены торчал шкаф. Когда Недобежкин и Серёгин осветили его своими фонарями — они поняли, что шкаф отсырел, прогнил и готов развалиться от малейшего толчка. Они приблизились и увидели, что шкаф и правда — чуть отодвинут от стенки, а за ним начинается некий коридор.

— Пётр Иванович, двигаем! — Недобежкин взялся руками за шкаф с одной стороны.

— Ага, — Серёгин взялся с другой. — Раз, два, взяли!

Потревоженный шкаф оказался тяжёл. Отодвигаться он не стал, а вместо этого — завалился вперёд, обрушился на каменный пол и разбился в гнилые щепки. Девятко едва успел отпрыгнуть в сторону, иначе его бы накрыло.

— Чёрт! — буркнул Недобежкин.

— Так даже лучше, — сказал Пётр Иванович. — Открылась наша каверна. Идёмте, Василий Николаевич, — и привязал к одной доске от бывшего шкафа свою излюбленную «нить Тесея».

— А я? — Девятко вспомнил о своей персоне.

— И вы! — распорядился Недобежкин, и Девятко, хотел он того, или нет, потопал вслед за «агентами СБУ» в «ТАверну».

Это была не обычная пещера, а действительно, какая-то «ТАверна» — её пол был покрыт асфальтом, а стены — обшиты металлическими пластинами. Пещера оказалась широка — да, в ней мог бы проехать танк, или трактор, или этот «панцер-хетцер».

Необычная «благоустроенная» пещера уводила, наверное, в центр земли — пологой горкой она скатывалась вниз. Металлические пластины на стенах блестели, как новенькие и отражали лучи фонарей, от чего в пещере становилось светло. Наверное, это было не железо, раз не заржавело. Девятко плёлся в арьергарде, хватался руками за голову и всё пищал, что ему «всучили кота в мешке, и надо было его не брать».

Коридор был длинен — Пётр Иванович, Недобежкин и Девятко прошли, наверное, не меньше километра. По пути они встретили дверь — но эта дверь была вся разворочена, будто бы взорвана, или выбита чем-то очень тяжёлым. «Панцер-хетцер», наверное, носом долбанул — не иначе.

— Может, я назад пойду? — плаксиво осведомился Девятко, узрев эту разрушенную дверь.

— Заблудитесь, — предостерёг Серёгин. — Да и небезопасно одному тут разгуливать. Раз пошли с нами — то и идите дальше.

Девятко тащился за милиционерами с большой неохотой и отставал всё больше — наверное, хотел ускользнуть незаметно обратно, в свой погреб. Но от Недобежкина так просто не ускользнёшь — он видел, что Девятко отстаёт и то и дело кричал ему:

— Идите быстрее, товарищ полковник!

А потом коридор кончился. Он должен был закончиться дверью — такой же, высокой, металлической и неоткрываемой. Но и эта дверь была снесена и валялась грудой искорёженного металла. Пётр Иванович первым сделал шаг за эту дверь и попал в просторное тёмное помещение. Чем-то оно напоминало покинутый цех засыпанного «Хозтехника» — такой же высокий потолок, стенки теряются в непроглядном мраке. Наверху, кажется, есть галерейный балкон. Луч фонарика выхватил из темноты какой-то странный железный прибор размером с книжный шкаф…

— Ё-моё! — выдохнул за спиной Серёгина Недобежкин. — «Наташенька»! Мы с тобой, Пётр Иванович, «Наташеньку» нашли…

— Что? Какая Наташенька? — это наконец-то приполз Девятко. — Это ваша знакомая? Или кто? Она тоже потерялась, как Объегоркин?

— Товарищ полковник, — обратился к нему Недобежкин. — Идите обратно, по ниточке.

— Можно, да? — обрадовался Девятко.

— Можно, — согласился Недобежкин, и довольный Девятко как и хотел — пополз назад, в комендатуру.

Когда Девятко испарился — Пётр Иванович и Недобежкин двинулись дальше, освещая фонариком свой необыкновенный путь. Кажется, они обнаружили подземную лабораторию, которой никто не пользовался, наверное, годов с семидесятых — прибор, похожий на шкаф был одной из первых вычислительных машин под названием «ЭВМ ЕС».

— Эта штука не работает, — сделал авторитетный вывод Недобежкин. — Пойдём дальше.

Пётр Иванович потянулся за начальником туда, вглубь покинутой базы, туда, где во мраке скрываются её тёмные тайны, туда, где возможно, родился верхнелягушинский чёрт — результат эксперимента «Густые облака».

Электричества тут, конечно же, не было, и единственным источником света у Серёгина и Недобежкина были их карманные фонари. Их лучи плохо рассеивали вечный мрак, в который погрузились эти коридоры, лаборатории с какими-то огромными колбами — расколоченными и целыми. Недобежкин поднял кусочек одной такой колбы, завернул в носовой платок и положил к себе в карман. Во мрак погрузилась и та небольшая комнатушка, в которую попали сейчас Серёгин и Недобежкин. Посередине комнатушки одиноко торчал увесистый письменный стол, а под бок к нему присоседился пыльный стульчик без сиденья.

— Кабинет какой-то… — пробормотал Пётр Иванович и, натянув рукав куртки на руку — профессиональная привычка, чтобы не испортить отпечатки пальцев — открыл один из ящиков. Ящик порадовал Серёгина пустотой и одной перепуганной мышкой, которая, узрев большого человека, выскочила из ящика и исчезла во мраке. Во втором ящике кто-то когда-то забыл часы.

— Возьми их, — сказал Недобежкин. — Посмотрим, что за «машина».

Пётр Иванович послушался, выхватил часы из ящика и спрятал в свой карман.

— Пошли отсюда, — буркнул Недобежкин. — Кажется, мы больше здесь ничего не найдём, а только хлам.

Серёгин вылез из кабинетика вслед за начальником. Да, не вышел, а именно — вылез, потому что его дверь была закрыта на замок, но рядом с ней кто-то проделал в стенке дыру на высоте полуметра от пола. Милиционеры снова двинулись по широкому коридору («панцер-хетцер» и тут бы проехал), заходили во все помещения, которые встречали по пути. Пока что всюду находили только хлам в виде старых заржавленных ЭВМ, разбитых колб, каких-то пробирок в специальных подставках. Пётр Иванович выполнял поручение начальника: фотографировал своим телефоном все найденные предметы, а Недобежкин прихватил несколько пробирок, чтобы сдать на экспертизу. «И чего тут такого таинственного, что этот „чёрт“ так про неё печётся? — рассуждал по дороге Пётр Иванович. — Свалка, такая же, как и кладбище машин в Донецке!».

Глава 29. «Встреча на Эльбе»

А потом один коридор разделился на два. Милиционеры добрались до развилки и остановились. Недобежкин выставил вперёд правую руку, посмотрел, куда указывает его большой палец и постановил:

— Пойдём в левый!

Пётр Иванович, когда где-либо попадал в лабиринт — даже в том же Областном отделении милиции — тоже всегда пользовался правилом правой руки, и всегда находил выход. Вот и сейчас он согласился с мнением Недобежкина и двинулся в левый коридор. Прошли они немного: перед носом встало некое препятствие. Нечто стояло посередине коридора, его можно было бы обойти слева, или справа, но Недобежкин всерьёз заинтересовался этим «нечто» и принялся осматривать его, освещая фонариком. «Нечто» оказалось автомобилем, вернее — неким транспортным средством, размером с джип, или с минивен, может даже крупнее, но о шести колёсах, с восемью фарами и с узенькими, словно щёлки окошками.

— «Панцер-хетцер», — прошептал Серёгин, предполагая, что его хозяин может быть где-то рядом.

— Да уж, нехилая машинка, — оценил Недобежкин, храбро пытаясь залезть в кабину вездехода. — Посмотрим, что там у нас…

Недобежкин влез на подножку и поискал ручку, чтобы открыть дверцу, однако у дверцы «панцера-хетцера», наверное, не бывает ручки. Дверца оказалась абсолютно гладкой, покрытой какой-то матовой краской, которая почти не отражала свет, и без малейшего признака ручки.

— Как же он сам-то её открывает? — удивился Недобежкин и слез с подножки, так и не найдя способа забраться в кабину.

— Пульт у него, наверное, — предположил Серёгин, во всю фотографируя небывалую машину камерой своего мобильника.

— Надо бы подождать его! — решил Недобежкин. — Спрячемся, подкараулим и схватим. Я уверен, что тот так называемый «чёрт» из «Хозтехника» — его рук дело. Бывает же сейчас 3D-анимация и тому подобное. Вот мы и узнаем, как он его сделал и зачем.

Серёгин и Недобежкин притаились у увесистого заднего бампера «панцера-хетцера» и принялись поджидать «подземного танкиста». Просидели они минут пять а полной тишине и погасив фонарики. Недобежкин всё выглядывал из-за корпуса механического чудища и осматривал окрестности — он ожидал, что когда его хозяин вернётся — он увидит световое пятно от его фонарика. А потом — где-то в глубине коридора, за корпусом «панцера-хетцера» раздались достаточно гулкие шаги. «Идёт» — разом поняли Серёгин и Недобежкин и приготовились хватать «танкиста», валить его и запаковывать в наручники. Шаги приближались, Недобежкин ещё раз, с предельной осторожностью выглянул, чтобы увидеть, когда покажется свет фонарика «подземного жителя». Однако в коридоре по-прежнему оставалось темно, но шаги всё приближались: казалось, они раздаются уже близко-близко, словно «танкист» сейчас пройдёт мимо сидящих в засаде милиционеров! Как же он идёт-то, когда вокруг — хоть глаз выколи??

— Слушай, Пётр Иванович, кажется, наш «танкист» с фокусом, — забеспокоился Недобежкин. — Давай, осветим его, что ли?

Серёгин удивился и включил фонарик. Тут же шаги смолкли. Милиционеры выскочили из засады. «Диггер» попался в круг света всего на секунду — невысокий юркий человек, он шмыгнул в темноту в мгновение ока и пропал бы в ней навсегда, если бы не решительность Серёгина.

— За ним! — крикнул Пётр Иванович и со всех ног бросился догонять «пришельца», выбросив из кармана «нить Тесея», чтобы не запутаться в ней.

Недобежкин тоже побежал, стараясь вырвать беглеца из подземного мрака. «Диггер» убегал пешком, хотя у него и было время, чтобы забиться в «панцер-хетцер» и дать по газам. Но, видимо, это был не его «трактор» и он не мог туда попасть так же, как и Недобежкин. «Пришелец» убегал на удивление проворно, Пётр Иванович уже запыхался, Недобежкин пыхтел и отдувался, а таинственный незнакомец ускользал, но не вглубь базы, а в ту сторону, где был выход из неё в комендатуру. Иногда удавалось выхватить его в круг света, и тогда милиционеры успевали заметить, как сверкают его пятки, обутые в ботинки с железными подковками.

— Стой, милиция! — задыхаясь от непосильного бега, кряхтел Недобежкин и пытался выцарапать пистолет.

— Стрелять буду! — вторил Серёгин и тоже пытался выцарапать пистолет.

«Диггер» не реагировал ни на какие предупреждения и угрозы. Он уже выскочил в заасфальтированный коридор и мчал к комендатуре со скоростью чуть ли, не гепарда. Недобежкин бежал чуть впереди Серёгина, и тут в темноте что-то подвернулось ему под ногу, и он упал. Пётр Иванович вовремя успел затормозить, а то бы налетел на барахтающегося на полу начальника и тоже упал бы.

— Вот, черти! — досадовал Недобежкин, поднимаясь на ноги. — Сбежал, «хетцер» недоделанный!

— Вы целы, Василий Николаевич? — осведомился Серёгин, разыскивая то, обо что мог бы споткнуться Недобежкин.

— Ничего, нос не расквасил, — пробормотал Недобежкин. — Отсюда есть только один выход — в Девяткину комендатуру. Там наши стоят, поймали, наверное. Айда к ним.

Пётр Иванович так и не нашёл ничего, способного преградить путь Недобежкину. Серёгин удивился: как же так? Но мало, ли что бывает? Недобежкин мог просто наступить на собственный шнурок.

Серёгин и Недобежкин выбрались из «каверны» в погреб и поднялись наверх, в кабинет «за четырьмя замками». Они ожидали увидеть «танкиста» в наручниках в компании Ежонкова и Сидорова, однако обнаружили достаточно странную и даже пугающую картину. На полу, у самого входа в погреб, сидел полковник Девятко, пялился в макрокосм пустыми рыбьими глазками, грыз свою фуражку и, не вынимая её изо рта, повторял одно и то же слово:

— Стой… Стой… Стой…

Сидоров стоял, привалившись боком к стенке и молча, таращился в космос, а Ежонков старательно растаптывал свой ноутбук и с каким-то нездоровым азартом выкрикивал:

— На тебе! На тебе!

— Ребята! — перепугался Пётр Иванович.

Но этот выкрик был проигнорирован, все продолжали заниматься своими делами.

— Девятко! — Недобежкин хлопнул Девятку по плечу, и только тогда полковник «ожил», выплюнул фуражку и изумлённо вопросил:

— А?

— Бэ! — угрюмо буркнул Недобежкин и пошёл «будить» Ежонкова.

Ежонков оторопел, «выпав из астрала» и увидев, что он сотворил с ноутбуком. А «разбуженный» Серёгиным Сидоров — вообще, бестолково хлопал глазами и не мог понять, где находится.

— Нет, вы мне расскажите, что произошло?? — допытывался у всех, особенно у Недобежкина, Девятко и стряхивал со своей погрызенной фуражки грязь. — Кто это мне её так уделал? — удивлялся полковник, не понимая, почему его головной убор так погрызен.

— Вы сами! Едва не съели, бедную! А что тут произошло — это я у вас хотел бы узнать! — рыкнул в ответ Недобежкин. — Вы стояли тут наверху!

— Я ничего не помню! — воскликнул Девятко. — Это вы заставили меня вскрыть этот проклятый чертовник! Из-за вас!.. Неужели я сам погрыз себе фуражку?..

— Ежонков? — вопросил Недобежкин, желая добиться ответа от Ежонкова.

— Я? — удивился Ежонков. — А что — я? Вы посмотрите, что случилось с моим компом! Ох и вспушат же меня!..

— Не удивлюсь, если у них будет «звериная порча», — пробормотал Пётр Иванович, видя оглупевшее лицо Сидорова. — Кажется, этот «чертёнок» был нашим «результатом».

— Гопниковым, — поправил Недобежкин. — Ежонков, чего ты застрял? Давай, вытаскивай свою гайку, проверяй!

— Я что-то совсем у вас тут ничего не понимаю… — это Девятко поднялся с пола и подобрался к Недобежкину с тыла. — Какой результат? Какая порча?? Вы что тут шептухи, или повитухи?? Кто такой Гопников? Что вы ищете в моей части??

Он так визжал, что Недобежкину даже захотелось задвинуть ему оплеуху, чтобы оглушить и успокоить хотя бы на время.

— Кого проверять? Сидорова, или этого, ревущего? — осведомился Ежонков, выковыряв гайку из кармана пиджака.

— Кого вы тут у меня ищете?? — не отставал Девятко.

— Опасную банду! — крикнул ему прямо в ухо Недобежкин, и ошарашенный Девятко заглох с открытым ртом. — Девятку давай, — сказал он Ежонкову.

— О’кей! — кивнул Ежонков и приблизился к молчащему Девятко с гайкой наперевес.

Серёгин, Сидоров и Недобежкин тоже приблизились, но Ежонков разогнал их подальше, «к стеночке». Усыпив Девятко с помощью своей гайки, Ежонков заставил его цитировать учебник математики за пятый класс. С первым заданием «подопытный» справился на славу — без единой запиночки рассказал параграф про неправильные дроби.

— Так, значит, не совсем мозги отбацали, — Недобежкин выпустил вздох облегчения и привалился к стенке.

Стенка была холодная и сырая — поэтому Недобежкин провёл в таком положении всего минуту, а потом — отошёл, чтобы капли влаги не попадали ему за шиворот.

— Первый этап закончен, — Ежонков спрятал гайку. — Теперь говори, кто отсюда выскочил?

Полковник Девятко спал стоя, его глаза были приоткрыты. Девятко дёрнулся пару раз, пробормотал слово «Стой», а потом накуксился и обиженно так промямлил:

— Он сказал мне: «Грызи фуражку», и ушёл!..

— Кто? — настаивал Ежонков. — Какой он был?

— Он сказал мне: «Грызи фуражку», и ушёл!.. — повторил Девятко.

— Опишите мне его! — требовал Ежонков.

— Он сказал мне: «Грызи фуражку», и ушёл!.. — в третий раз повторил Девятко. — Он сказал мне: «Грызи фуражку», и ушёл!.. Он сказал мне: «Грызи фуражку», и ушёл!.. Он сказал мне: «Грызи фуражку», и ушёл!.. Он сказал мне: «Грызи фуражку», и ушёл!..

Теперь Девятко твердил это «заклятие», не умолкая, и даже пытался лезть к Ежонкову с кулаками, и тогда Ежонков разбудил полковника.

— Наверное, один из видов «звериной порчи», — предположил Ежонков. — Нацистские агенты…

— Вяжи, Кондрат! — Недобежкин уже в который раз отрезал «экскурс в историю». — Давай, пуши Сидорова!

— Меня? — испугался Сидоров, которого раньше никогда не гипнотизировали.

— Тебя! — Ежонков отвёл Девятко к стеночке, а нового «подопытного» Сидорова подтащил к себе.

Сидоров зажмурился, когда этот «доктор Франкенштейн» навёл на него свою гайку.

— Ну? — недовольно проворчал «Франкенштейн» — Ежонков. — Глазки-то открой, и следи за маятником! Как же я тебя в сомнамбулизм введу?

Сидоров, конечно, не хотел вводиться ни в какой сомнамбулизм, но всё же, чтобы не показать себя трусом, распахнул глаза и начал следить за болтающейся у его носа гайкой на чёрном шнурочке. Сидоров сам не заметил, как погрузился в некую тёплую и мягкую вату и полетел куда-то, неизвестно куда. В голове внезапно всплыли английские слова и он начал говорить по-английски, слово в слово рассказывая параграф из своего школьного учебника иностранного языка. А потом — вдруг пришли на ум русские слова: «Он сказал ему грызть фуражку и ушёл». Сидоров всё говорил их и говорил, потому что больше не знал никаких слов.

Услышав над ухом громкий, словно выстрел, щелчок, Сидоров выпал из ватного облака и оказался в сырой и холодной комнате без мебели.

Ежонков был недоволен полученным результатом и опять бухтел что-то про своих любимых фашистских агентов.

— Что вы делаете? — воскликнул из своего угла полковник Девятко.

— Работаем, — строго ответил ему Недобежкин. — И ещё, товарищ полковник, сегодня ночью мы будем спать у вас в третьей казарме!

— А? — удивился Девятко. — Вы — в казарме?

— Да, — подтвердил Недобежкин. — На крайней койке.

Глава 30. Морской бой

А тем временем танкер «Андрей Кочанов» рассекал мирные голубые воды Чёрного моря. На чистом небе весело светило солнышко. Капитан Сергей Борисович в своей каюте довольно потирал руки и, похохатывая, вспоминал, как обвёл вокруг пальца глупых арабиков, запугав их гидродвигателями от компании «Мерседес — Бенц». Шеф наверняка очень обрадуется, узнав о таком грандиозном успехе, и, естественно увеличит сумму гонорара в несколько раз. Осталось только «поймать „Треску“», и всё — можно рулить домой.

Прыщавый молодой матросик усердно драил палубу шваброй.

— Ну-ну, — похвалил его проходивший мимо старший помощник Цаплин.

Матросик со щенячьим восторгом вытянулся в струночку, отдал честь. Он провожал Цаплина благоговейным взглядом, покуда тот не завернул за ют. Как только старший помощник скрылся из виду, матросик хотел было с ещё большим усердием снова приступить к работе, но случайно взглянул за борт. И увидел в море силуэт корабля. Со шваброй в руках матросик навалился на леер, внимательно вглядываясь. Неизвестный корабль стремительно приближался. Вот, матросик уже мог различить мачты, палубы и… пушки! Он перегнулся через леер, подавшись вперёд, чтобы лучше видеть, и упустил свою швабру за борт, но даже не заметил этого. Швабра с легким всплеском исчезла в воде… Господи! Матросик забегал, заволновался. Эсминец! Прямо на «Андрей Кочанов», неизвестно откуда взявшись, нёсся ощетинившийся пушками, настоящий военный эсминец! На его чёрном борту большими белыми буквами значилось «Stella di mare», что по-русски звучало, как «Морская звезда». Кто же это?! Пограничники? Взгляд матросика метнулся вверх в поисках флага. Потом бедняжка почувствовал, как у него холодеют руки и ноги, спину противно щекочут мурашки. Флага не было. Значит… Пираты!

— Пираты! — закричал матросик, глупо тыкая пальцем в подплывающий корабль.

— Пираты! — донеслось до Цаплина, и он со всех ног бросился на голос.

Старший помощник увидел прыщавого салагу, дрожащего и таращащегося стеклянными от страха глазами куда-то вдаль. Цаплин проследил его взгляд.

— Пираты… — шёпотом повторил он, и понёсся к капитану.

— Ну, что ещё? — недовольно буркнул капитан, даже не глядя на перепуганного, вспотевшего Цаплина.

— Пираты, — выдохнул тот. — Сергей Борисович, пираты!

— Ну и что? — поморщился капитан. — Какие-то там пиратишки нам не помеха. У нас же есть охрана, ты что, забыл?

— Да, да, — закивал Цаплин. — «Быстрый» и «Чайка» я не забыл, да… Они их живо потопят…

Матросы на борту танкера суетились: прыщавый успел поднять всех на уши.

А вот, на пиратском эсминце всё было спокойно. Пиратский капитан стоял на мостике и смотрел в бинокль.

— Вот они, — сказал он, довольно ухмыляясь. — Будем брать на абордаж.

Стоявший рядом с капитаном старший помощник кивнул.

Эсминцы «Быстрый» и «Чайка» резво выплывали вперёд, загораживая «Андрей Кочанов». На них тоже суетились: никто не ожидал нападения в нейтральных водах. К тому же, на радаре ничего не было, а сонар показывал лишь дельфинов. К появлению такого сильного врага не приготовились.

— Там ещё два корабля. Это эсминцы, — спокойно сообщил один из пиратов своему капитану.

Тот быстро посмотрел в бинокль и отдал лаконичный приказ:

— Потопить.

— Есть! — отчеканил старший помощник, и позвонил канонирам.

Тот час же «Морская звезда» дала залп торпедами. Две самонаводящиеся торпеды, словно две чёрные акулы, прорезали толщу воды. Одна из них угодила в «Быстрый», другая — в «Чайку». И оба храбрых эсминца пошли ко дну.

— Они тонут! — пискнул на «Андрее Кочанове» Цаплин. — Пираты их потопили!

— Вижу, что потопили, — буркнул капитан. — Нужно валить. Курс «норд-ост», полный вперёд! — крикнул он.

На «Андрее Кочанове» заработали машины, и танкер стал покидать поле боя. Но пираты не отставали. Их эсминец плыл куда быстрее неуклюжего, перегруженного нефтью танкера.

— Догоняют… — прохныкал Цаплин. — Может быть, сбросим нефть в воду? Быстрее поплывём? — осторожно предложил он.

— Ты что?! — разозлился капитан. — Босс нас поубивает! Нефть нужно доставить в сохранности, не расплескав ни капли, понял?

— Ага, — потупился Цаплин.

А на пиратском корабле было по-прежнему спокойно.

— Догоняем! — сказал старший помощник.

— Можно было и не гнаться, — произнёс капитан. — До украинского патруля осталось меньше двух морских миль… Они повернут назад. Прямо сейчас. Стоп машина!

— Стоп машина! — повторил старший помощник.

«Морская звезда» начала сбавлять ход, останавливаясь.

— Странно, они прекратили погоню… — удивился Сергей Борисович. — Отстают.

— Стоп машина! Полный назад! — выкрикнул за его спиной Цаплин.

— Ты что, сдурел?! Какой «назад»?! — вскипел капитан и надвинулся на Цаплина. — Мы же попадём прямо в пасть пиратам!

— Иначе мы попадём в пасть пограничникам, — ответил Цаплин. — Если мы продвинемся ещё на кабельтов, то окажемся в поле зрения радаров украинского патруля. Пока мы убегали, мы сбились с курса и потеряли фарватер «Х». Нас остановят и арестуют.

— Тогда, назад, назад! — засуетился Сергей Борисович, подскочил к компьютеру и уставился на экран. — Теперь нам этот фарватер «Х» два дня искать…

«Андрей Кочанов» останавливался, рулевой пытался обойти пиратский корабль сзади. Матросы расконсервировали находившуюся на танкере пушку и готовились стрелять по пиратам. Но тут появился ещё один корабль: эсминец, выкрашенный под тигровую шкуру. Ему удалось подойти к «Морской звезде» с кормы, и на нём собирались нанести сокрушительный удар. Этот красивый корабль носил гордое название «Саблезубый тигр», и был под большим секретом послан самим Росси на защиту «Андрея Кочанова». О нём не знал даже Сергей Борисович. «Саблезубый тигр» приблизился к пиратскому судну. Его пушки были нацелены прямо на разбойников. Но план «Тигра» не удался: пираты его заметили.

— Там ещё один корабль, — крикнул, отдуваясь, матрос. — Они собираются по нам стрелять!

— И опять лишний, — спокойно заметил пиратский капитан. — Утопить.

— Зарядить торпеды?

— Нет, он слишком близко. Зарядить пушку «Зэд-9».

Пушка «Зэд-9» стояла на корме нерасчехлённая. Она ещё не была испытана, да её и не собирались применять. Но появление «Саблезубого тигра» стало форс-мажором. Четверо матросов расчехлили пушку, зарядили и навели на цель.

— Огонь!

Пушка выстрелила, и над её дулом поднялось облачко серого дыма. Снаряд попал прямо в «Саблезубого тигра». Спустя миг на месте гордого эсминца возник огромный водяной столб, взметнулся в небо и обрушился на воду, создав волну.

— Хорошо стреляет! — улыбнулся пиратский капитан.

Пушка «Зэд-9» была его собственным изобретением. Сейчас она прошла испытание в боевых условиях. «Саблезубый тигр» погиб, а пиратская «Звезда», элегантно сманеврировав, стала борт к борту с «Андреем Кочановым».

— На абордаж! — скомандовал пиратский капитан.

Тот час же с пиратского эсминца на танкер были переброшены канаты с крючками. Вооруженные пираты через связанные вместе борта перепрыгивали на «Андрей Кочанов». Матросы танкера выхватили автоматы и набросились на атакующих. Завязался бой. Сергей Борисович и Цаплин заперлись в рубке и затаились. Они всякий раз зажмуривались и прижимались к полу, когда поблизости пули шлёпали о палубу, или кто-то заглядывал в иллюминаторы.

Молоденький матросик, который первым заметил пиратов, хотел жить. Он бочком прокрался у борта, залез в спасательную шлюпку под брезент, и там затих.

— Они нас достанут, — промямлил Цаплин. — Сейчас выбьют двери и…

— Чш-ш! — шепнул Сергей Борисович, и пригнул голову помощника под стол. — Думаю, наши матросы справятся. Не даром же хозяин набрал именно таких. Им самим впору корабли захватывать.

Пиратский капитан наблюдал за боем с мостика, и с довольной ухмылкой потирал руки.

Хотя матросы «Андрея Кочанова» были разъярены и вооружены до зубов, пираты оказались куда более умелыми и закалёнными в боях. Минут за десять команда танкера была перебита, а выжившие взяты в плен.

Громадный усатый пират с ружьём наперевес выбил дверь рубки и выволок из-под стола Сергея Борисовича. Другой пират, поменьше и с интеллигентной бородкой, достал жавшегося к стенке Цаплина. Они повели их куда-то к носу. Всех живых матросов собрали в носовой части танкера на верхней палубе. Каждый из них был в наручниках. Четверо пиратов проверяли шлюпки. Один из них обнаружил трусливого салагу, и вытолкнул его на палубу.

— Не убивайте меня! — пискнул он, и попытался убежать, но споткнулся и бухнулся носом. Пираты басовито загоготали.

По специально перекинутой доске на борт «Андрея Кочанова» взошёл пиратский капитан. Одежда его отличалась изысканностью. На нём был тёмно-серый с отливом костюм и чёрная рубашка без галстука. Волосы пиратского капитана были аккуратно зачёсаны назад, глаза скрывали тёмные очки. Он вежливо поздоровался со всеми, на что Сергей Борисович совершенно бестактно пробурчал:

— Ты хоть знаешь, с кем связался, сопляк?

— Конечно, — так же вежливо ответил пиратский капитан; его даже не задело такое обидное слово, как «сопляк».

— Пусти нас, пират! — крикнул Цаплин, и попытался вырваться из крепких рук своего охранника.

Усатый деловито направил на бунтаря ружьё.

— Можешь забрать корабль, только не лишай нас жизни! — проканючил старший помощник, со страхом посмотрев на внушительный ствол.

Пиратский капитан засмеялся.

— Неужели вы думаете, что мы — пираты? — спросил он сквозь смех. — Какая наивность, однако! Вы не понимаете, что, собственно случилось, не так ли?

— Отпустите нас… — хныкнул Сергей Борисович. — Посадите, хотя бы, в резиновую шлюпку, только не убивайте!

Пиратский капитан, снисходительно улыбаясь, поглядывал то на Сергея Борисовича, то на Цаплина.

— Ну, убивать я вас не собираюсь, хотя и отпускать — тоже. Меня зовут Генрих Артерран. Я из Интерпола. Следователь по особо важным делам, а не пират, — сказал он, достав удостоверение из внутреннего кармана пиджака. — Вы арестованы.

— Сыщик… Но как это, арестованы?! — изумился Сергей Борисович. — За что?

— Вы прекрасно знаете сами: контрабанда нефти, уплата фальшивой валютой, — перечисляя, Артерран не загибал, а по-американски разгибал пальцы. — Потопили пограничный крейсер своим «Саблезубым тигром», и в конце концов, напали на следователя по особо важным делам, — а эти два пункта, кстати, пиратство.

— Никого мы не топили, — вмешался Цаплин. — И идём пустыми.

— Не врите, пожалуйста, — сказал Артерран. — А то я ваше враньё засчитаю вам, как сопротивление аресту.

— А как же все эти трупы? — перепугался Цаплин, показывая на убитых матросов. — Вы скажете, что это — тоже мы?

Артерран опять расхохотался.

— Я никого не убивал, — сказал он и подошёл к ближайшему из распластавшихся на палубе матросов. Наклонился и вытащил дротик из его спины.

— Это — снотворное. Они все спят. И для них это абсолютно безвредно. Даже полезно.

Матрос заворочался, просыпаясь.

— Вопросы есть? — спросил Артерран.

Сергей Борисович и Цаплин тупо уставились на него.

— Вопросов нет, — довольно заключил сыщик. — Уведите их.

— Вы не имеете права! — заявил вдруг Сергей Борисович. — Где ордер?

— Что?

— Ордер на арест! Что, нету?

— И ордер найдётся.

Артерран порылся в кармане пиджака и достал оттуда бумажку. Сергей Борисович жадно выхватил её освобождённой левой рукой. Впился глазами в печатные чёрные буквы. Это была ксерокопия. Ксерокопия ордера на арест судна и всей команды. Под чётким красивым текстом красовались три печати и шесть подписей. Кроме того копия была заверена ещё одной синей печатью с корявенькой росписью какого-то начальника.

— Сейчас вы перейдёте на борт моего корабля. А «Андрей Кочанов» мы возьмём на буксир.

Бодрствующих матросов в наручниках повели на «Морскую звезду». Спящих понесли. Сергея Борисовича и Цаплина повели куда-то вниз, в трюмы. Когда кто-нибудь из них начинал отставать, плечистый усач бесцеремонно тыкал их в спины своим ружьём.

— Послушайте, а тут есть крысы? — поинтересовался Цаплин.

Усатый хрипло пробурчал что-то, а потом выставил вперёд правую ручищу, а левой рубанул чуть выше локтя, мол, такие большущие. Цаплин съёжился, а усач захохотал.

Глава 31. «Варфоломеевская ночь»

Недобежкин, Серёгин, Сидоров и Ежонков устроились на двух достаточно неудобных двухъярусных солдатских койках, что стояли ближе всего к радиатору, под которым начиналась каверна. Все уже мирно сопели в две дырочки, только Сидоров один не спал — боялся чего-то, наверное, верхнелягушинского чёрта, который выкинул из его памяти полчаса жизни. Сержант шумно ворочался на скрипучей, неровной и жёсткой койке, то сбрасывал одеяло, то надвигал его по самый нос — но всё равно ему было не удобно и заснуть никак не получалось. Из-под пола то и дело доносились некие шорохи. Или просто мерещились, или это деревья шуршали? Но Сидоров постоянно вскакивал, подбирался к радиатору и прислушивался, считая, что пройдёт ещё секундочка, и оттуда вылезет… результат эксперимента «Густые облака». Один раз сержант даже задрал линолеум и с помощью фонарика долго разглядывал ступеньки, что вели в подземелье. Потом Сидоров решил, что результат эксперимента «Густые облака», если он там есть, не сможет протиснуться мимо радиатора и не сможет вылезти в казарму, даже если очень захочет. Посчитав, что находится в безопасности, Сидоров положил линолеум назад и снова заёрзал на койке.

На небе висела полная луна, большая и круглая, как блин. Она освещала всё загадочным серебристым светом и превращала деревья в лесу в леших, а косматые камыши по берегам озера Лазурное — в водяных. В деревне Мышкино, что была рядышком с Верхними Лягушами, в безраздельно своём ветхом домике посапывала Эммочка, уставшая от войны с «чертями» и поисков следов проекта «Густые облака». Она спала и не подозревала, что к весьма ненадёжной двери её домика уже подбираются четверо незнакомцев в чём-то чёрном, а пятый незнакомец заходит с тыла и собирается вломиться в окно. Эммочку разбудил некий шорох, который внезапно раздался в сенях, она распахнула сонные глаза и прислушалась. Вроде бы, тихо. Приснилось, что ли? Эммочка снова опустила голову на подушку и закрыла глаза, чтобы продолжить спать, но тут ясно различила осторожные шаги за дверью своей комнаты. Кто-то попал в дом! Неужели, Филлипс вернулся? Или вор? Ну, если вор — то он костей не соберёт! Эммочка запустила руку под подушку и выудила боевой пистолет, который неудачник Филлипс отказался брать на «охоту за чёртом». Сняв пистолет с предохранителя, Эммочка бесшумно сползла с кровати и притаилась около двери, поджидая, когда незваный гость ворвётся в комнату. Гость медлил, топтался в нерешительности, несколько раз он взялся за ручку, но не поворачивал её до конца и отпускал. Эммочка затихла, освещённая лунным лучом, что проникал через окошко. Вот, сейчас он войдёт — и будет пристрелен на месте! Пусть знает, как врываться в жилище Эммочки!

«Пришелец» ворвался не в дверь, а почему-то в окошко. Внезапно он вывалил стекло вместе с рамой, скинул цветочный горшок и запрыгнул в комнату. Эммочка мгновенно оторвалась от стенки, шмыгнула под стол и выстрелила в «гостя» два раза. А тот отпрянул в сторону так быстро, что в него не попала ни одна пуля, и направился прямо к столу, чтобы выцарапать оттуда Эммочку за волосы. Эммочка ударила его ногой и выпрыгнула из-под стола, устремилась к двери, пытаясь выскочить на улицу. Но тот, кто ходил в сенях, высадил дверь и напал, вышибив у Эммочки пистолет. Пистолет завалился куда-то под тумбочку, а Эммочка оказалась повалена на истёртый ковёр на полу. Она повернула лицо и увидела как некто протягивает к ней ручищу в перчатке. Под руку удачно подвернулся низкий белый табурет, она схватила его и со всей силы навернула этого рукастого «пришельца», он с грохотом обрушился на пол. За ним в лишившийся двери проём заскочили ещё трое, один из них снёс на бегу тумбочку, а второй — схватил Эммочкин боевой пистолет. Эммочка же, отпихнув третьего и саданув ногой того, кто мог увернуться от пуль, совершила героический прыжок и выскочила через вынесенное окошко на улицу. Попав в покрытый амброзией огород, она не стала убегать, а затаилась, ведь в лунном свете она будет ясно видна неожиданным противникам и они пристрелят её, как зайчиху из её собственного пистолета. Но кто же это такие? Милиция? Охранники с «Наташеньки» — сначала Филлипса вычислил, потом — её? Или люди Генриха Артеррана? Они возились в доме, один выглянул в окно и тут же спрятался. Около Эммочки валялась тяпка — она как-то собралась прополоть неприличные из-за сорняков грядки, но ей такая работа катастрофически быстро наскучила, и поэтому Эммочка бросила её и оставила тяпку во дворе. Она протянула руку и схватила тяпку, а потом — прижалась к бревенчатой стене дома, не спуская глаз с разнесенного окошка — как только кто-нибудь оттуда выскочит — она его огреет. В окошке показался человек с пистолетом, потом он спрятался а потом — выпрыгнул в грядку, на которой Эммочка хотела посадить капусту. Эммочка покинула укрытие и с размаху залепила ему тяпкой. Незнакомец согнулся пополам, и стрельнул в воздух, сшибив ни в чём не повинную летучую мышку. Эммочка ударом ноги повергла «гостя» на землю, отобрала пистолет и тут же выстрелила в следующего, кто выпрыгнул из окошка. Пуля пролетела в сантиметре над его головой и ударилась в оконную раму, а Эммочку сзади схватила чья-то рука…

В неподвижном ночном воздухе эхом разнеслись хлопки выстрелов, перебудив всё Мышкино и двадцать первую воинскую часть. Задремавший было Сидоров от неожиданности свалился с койки на пол. Хлоп! Хлоп! Хлоп! Пётр Иванович тоже едва не свалился на пол, а Ежонков подскочил так, словно его кто-то обжёг. Недобежкин вскочил, побежал к окну, но свет прожекторов, освещавших территорию части, забивал сонные глаза, а ещё — увидеть что-либо мешал забор.

— Это со стороны Мышкино хлопают, — определил Серёгин.

— Они стреляют! — догадался Сидоров, ползая полу в поисках кроссовок.

— Едем, что ли? — Недобежкин отскочил от окна и принялся быстро одеваться.

Казарма наполнилась голосами проснувшихся солдат. Одни из них ещё лежали, не понимая, что случилось, а другие — успели вскочить и собрались возле окон. В казарму заскочил солдатский сержант и тут же был атакован Недобежкиным.

— Девятку буди! — скомандовал ему Недобежкин и вытолкнул на улицу.

Хлоп! Хлоп! Кто-то там, в Мышкино, выстрелил снова.

— Ежонков, подскакивай! — поторопил Недобежкин вяло ворочающегося на койке Ежонкова.

Милиционеры выскочили из казармы и побежали на стоянку, где спала около оранжевого «Москвича» их заслуженная «Газель». Ежонков скакал в одной штанине и в пиджаке поверх майки. Откуда-то выскочил заспанный Девятко в изгрызенной фуражке.

— Что случилось? Почему?..

Хлоп! Хлоп! — на его вопрос ответила деревня Мышкино.

— Чёрт! — испугался полковник Девятко. — Это же возле нас палят!

— «Чёртова банда» объявилась… Едем! — отважно решил Недобежкин и запрыгнул за руль «Газели».

Эммочка смогла отбиться от того, кто схватил её сзади и теперь бежала наугад в одной пижаме, преследуемая пятью незнакомцами. Оббежав дом кругом, она отстрелила от двери гаража замок и заскочила внутрь. Забившись за руль джипа, который ей не по своей воле подарил Филлипс, она завела мотор и что было сил, вдавила в пол педаль газа. Машина взревела мотором, вырвалась из гаража и покатила прямо на группу преследователей. Они разом рассыпались по сторонам. Эммочка уже думала, что спасена, но тут почувствовала толчок, и джип завихлялся из стороны в сторону, пробил забор и впаялся в дуб. В левом заднем колесе торчал нож, брошенный одним из преследователей. Они обступили джип, один раскрыл дверцу. Эммочка, как ни пыталась, не могла завести мотор, а протянувшаяся к ней в кабину рука сгребла её в охапку и поволокла наружу. Эммочка нашарила на сиденье пистолет и в упор выстрелила в того, кто её схватил. Тот мгновенно отклонился назад, пропустив пулю над собой, и на миг разжал грязные пальцы. Эммочка успела вывернуться из джипа, оттолкнула кого-то и стремглав поскакала к лесу. А из леса мерцали длинные лучи автомобильных фар — это неслась в Мышкино «Газель» Недобежкина, а за ней — несколько джипов с солдатами из двадцать первой части, которых Девятко послал в помощь милиционерам.

— Помогите! — во всё горло заверещала Эммочка и установилась на пути микроавтобуса, что выскочил из-за деревьев. — За мной гонятся преступники! Меня хотят уби-ить!!!

Преследователи уже настигали её, выбившуюся из сил, кто-то снова запустил нож, и он просвистел у виска Эммочки и встрял в древесный ствол.

Недобежкин затормозил, заметив на дороге человека, который отчаянно махал руками и орал, взывая о помощи.

— За ним гонятся! — Серёгин заметил, как из-за кустов выдираются ещё пятеро и подбегают к первому.

— Вперёд! — скомандовал Недобежкин и выскочил из кабины.

Эммочка была снова схвачена, её тащили неизвестно куда. Она отбивалась, как могла, но силы были не равны — их пятеро, она — одна. Пистолет Эммочка уронила, и он завалился куда-то в высокую траву.

— Стоять, милиция! — крикнул Пётр Иванович, выхватив свой пистолет.

Но пятеро бандитов продолжали волочь беднягу за собой. И тогда вступили в бой солдаты Девятки. Их было человек двадцать, но кажется, они не могли совладать с пятью бандитами. Они фантастическим образом отбивались, словно львы, а один, отбившись, рванул наутёк. А потом — сбежал и второй.

— За ним! — Недобежкин бросился в погоню. Несколько солдат отделились от общей массы и тоже погнались за беглецом.

Пётр Иванович рванул за вторым, и на помощь ему побежали два солдата. Сидоров увидел, что тот человек, которого преследовали бандиты, пытается ползком скрыться в кустах.

— Стоять! — Сидоров одним прыжком очутился около него и поймал.

Только надев на него наручники, сержант развернул незнакомца к себе. Пойманный оказался женщиной, одетой в одну пижаму, а присмотревшись, Сидоров понял, что изловил Маргариту Садальскую! Она слабо отбивалась, плаксиво ныла и что-то варнякала, но сержант сказал ей:

— Попалась! — и потащил к тому джипу, где сидел полковник Девятко.

— Кто это? — изумился Девятко, когда Сидоров впихнул «киевскую колдунью» к нему в машину и сказал:

— Покараульте, товарищ полковник!

— Опасная преступница, — ответил Сидоров. — Вы не разговаривайте с ней и не снимайте наручники!

— Ага… — изумлённо и не по-солдатски кивнул Девятко. — Сёмкин, — сказал он сидящему около него капитану. — Гляди-ка, как у нас СБУ работает — раз и поймали!

— Так точно, товарищ полковник, — согласился Сёмкин, разглядывая пленницу. — Работает…

«Как бы про мою дачу не пронюхали! — подумал Девятко с солидной долей испуга. — Слишком уж хорошо они работают!»

Недобежкин внезапно потерял из виду того, кого догонял. Он вдруг нырнул в кусты — и след его простыл. Солдаты, которые пустились в погоню вместе с ним, застопорились на месте, вертя головами.

— Прочесать кусты! — распорядился Недобежкин.

Солдаты зарылись в кусты и бродили там достаточно долго, но никого так и не нашли — пропал беглец, точно под землю ушёл. Недобежкин чертыхнулся, досадуя на неудачу и побрёл назад.

Пётр Иванович уже догонял сбежавшего с поля боя преступника. Оглянувшись назад, Серёгин увидел, что солдаты, которые побежали вместе с ним почему-то куда-то пропали. А беглец явно устал, двигался всё медленней, и Серёгин приготовился его схватить. Но бандит внезапно заскочил в куст, а потом — из-за куста вылетел нож.

— Чёрт! — Пётр Иванович отпрянул за дерево, и тут же второй нож врезался в ствол в сантиметре от его носа.

Серёгин ждал, что преступник бросит третий нож, но он не бросал. Кажется, у него закончились ножи, потому что, посидев в засаде минуты две, он вдруг выпрыгнул на тропинку и ринулся прочь. Пётр Иванович выскочил ему наперерез. Повалив бандита в траву, Пётр Иванович уселся на него верхом и, не слушая нытьё, захлопнул не его руках наручники.

— Встать! — распорядился Серёгин, и пойманный им бандит неуклюже поднялся на ноги.

В лунном свете Пётр Иванович увидел, что он совсем молод и белобрыс.

— Вперёд! — Серёгин подтолкнул его в спину.

Пётр Иванович выдернул из дерева нож преступника и, завернув его в носовой платок, спрятал в карман.

— Товарищ полковник, разрешите доложить! — в джип полковника Девятко заглянул солдат в потрёпанном камуфляже.

— Да? — разрешил Девятко, стараясь не слушать нытьё пойманной Эммочки.

— Они от нас сбежали… — вместо того, чтобы отчеканить, пробормотал солдат.

— Так чего же ты стоишь?! — взвился Девятко. — Ищи, ищи, ищи!!!

— Есть! — солдат отпрянул назад и закричал остальным:

— Ищите преступников!

Солдаты из двадцать первой воинской части отправились прочёсывать кусты в поисках растворившейся в ночи «чёртовой банды». Девятко высунул голову в окошко, осмотрел окрестности взглядом генерала, а потом — уселся поудобнее в кресле, велел капитану Сёмкину не спускать глаз с пойманной Эммочки и собрался задремать.

А тем временем по грунтовой дороге ехала машина. Наверное, это был джип, а может быть — минивен. Машина притормозила под деревом, в его густой тени, и из неё вышел человек. Заметив стоящий на небольшом холмике джип, он двинулся прямо к нему.

Полковник Девятко закрыл глаза, но подремать ему не дали: в окошко кто-то постучал.

— А? — удивился полковник Девятко и опустил стекло.

В окошко заглянуло некое лицо.

— Начинай, — сказало лицо капитану Сёмкину, что обязан был охранять Эммочку.

— Продолжай, — сказало лицо полковнику Девятко.

Лица капитана Сёмкина и полковника Девятко вмиг сделались тупыми и животными, они стащили с голов свои фуражки и принялись усердно грызть их так, словно бурундуки грызут орех.

Человек хохотнул и распахнул заднюю дверцу джипа.

— А? — удивилась Эммочка.

— Бэ, — сказал ей незнакомец и вытащил её из салона в ночную прохладу.

— Куда вы меня несёте?! — возмутилась Эммочка.

— Цыц! — посоветовал ей незнакомый человек и, перекинув Эммочку через плечо, понёс её с холмика вниз, где скрывалась его машина.

Сидоров увидел, как Пётр Иванович ведёт пойманного преступника и спустился к нему.

— Схватил, — отдувался Серёгин. — Ты представляешь — ножами кидался!

— У, бандюга! — фыркнул Сидоров. — А я, вы знаете, кого поймал?

— Кого?

— Садальскую! — просиял Сидоров.

— Да ты что? — не поверил Пётр Иванович.

— Она у Девятки в джипике сидит! Запакована по всем параметрам! — радовался Сидоров. — Идёмте, посмотрим!

— Саня, давай сначала этого гаврика Ежонкову отдадим, — сказал Серёгин Сидорову, подтолкнув вялого от усталости преступника.

Сидоров распахнул дверцу «Газели» и увидел, что Ежонков просто мирно спит, развалившись на двух сиденьях и так и не натянув вторую штанину.

— Ежонков! — пихнул его Пётр Иванович.

Ежонков проснулся, забарахтался, подскочил и, завертев головой, отрывисто выкрикнул:

— Что? Где? Когда?

— Вот, пускай посидит! — Пётр Иванович впихнул пойманного преступника в «Газель». — Саня, ты присмотри за ними, чтобы этот типок Ежонкова по головке не уговорил.

— Эй, вы что, думаете, что я такой слабый?? — возмутился Ежонков.

— Нет, — покачал головой Пётр Иванович. — Просто этот бандит очень сильный.

— А, ну тогда другое дело, — Ежонков согласился на помощь Сидорова, и сержант забрался в «Газель», потеснив преступника к закрытому окошку.

Только теперь Пётр Иванович отправился смотреть на Маргариту Садальскую. Заглянув в джип Девятки, Серёгин застал страшную картину: сам Девятко и его помощник сидели на сиденьях с ногами и увлечённо грызли свои фуражки. А пойманная Сидоровым Маргарита Садальская просто пропала!

— Что происходит? — это к Серёгину сзади подошёл Недобежкин.

— Грызут, — буркнул Пётр Иванович.

— Что? Опять? — рассвирепел Недобежкин. — Девятко! — он хлопнул полковника по плечу.

Девятко вздрогнул, выплюнул фуражку и пробормотал:

— Да стерегу я, стерегу!

А потом Девятко заметил рядом с собой своего помощника, который продолжал грызть фуражку и даже урчал при этом, как кот.

— Что вы делаете, Сёмкин?? — воскликнул он и начал забирать у капитана его изрядно побитую зубами фуражку.

Но тот не отдавал, а продолжал грызть, и даже прогрыз дыру.

— Девятко, что случилось? — вопросил у полковника Недобежкин, заставив его бросить грызущего капитана.

Девятко вытаращился на Недобежкина, раскрыл рот и отчётливо, без запиночки, произнёс:

— Бе-е-е-е!

— «Звериная порча», — поставил невесёлый диагноз Пётр Иванович.

Глава 32. Разбор полетов

Эммочка очнулась на сиденье автомобиля. Кто-то куда-то её вёз и тряс. Эммочка приподнялась и хотела посмотреть в окно и увидеть, куда это её везут, но там, куда она посмотрела, не было окна. «Поймали!» — перепугалась Эммочка и от страха подскочила с мягкого кресла.

— Спокойно, — железная рука водителя усадила её обратно. — Ты меня благодарить должна за то, что я не позволил местной милиции захлопнуть тебя в обезьянник к обезьянам. Вопросы есть?

Эммочка подняла голову и увидела того, кто сидел за рулём автомобиля.

— Ты! — фыркнула Эммочка, обиженно дёрнув плечами. — Да уж лучше в обезьяннике с обезьянами торчать, нежели в твоей компании!

— Вопросов нет! — растянул улыбку водитель, которого звали Генрих Артерран. — Вот только, где «Спасибо»?

— Выпусти меня! — потребовала Эммочка и начала ломиться в закрытую дверцу.

— Сейчаз-з-з-з! — саркастически протянул Генрих Артерран. — Только, извините, поглажу шнурки.

— Я выцарапаю тебе глаза, Гейнц! — пригрозила Эммочка. — Давай, стопори свой пепелац!

— Ну, да, это чисто по-девчачьи! — хихикнул Генрих Артерран, даже и не думая «стопорить пепелац». — И не называй меня «Гейнц», меня это раздражает!

— Хорошо, Гейнц, — язвительно скривилась Эммочка. — И что тебе не нравится? Ты ведь даже не американец!

— Так, спать! — рассердился Генрих Артерран, и Эммочка обмякла и повисла на спинке сиденья.

Впереди расстилалась необъятная тёмная степь, и посреди неё чернел высокий Чёртов курган. А автомобиль-вездеход о шести колёсах, который полковник Девятко назвал «панцер-хетцер» свернул с дороги прямо в траву и растворился в ночи.

Солдаты возвратились из рейда по редкому лесочку с пустыми руками: бандиты из «чёртовой банды» словно испарились. Недобежкин негодовал: бандитов упустили, Маргарита Садальская сбежала прямо из наручников, а загипнотизированный Ежонковым Девятко на все вопросы отвечает только:

— Бе-е-е-е! — даже «Ме» не говорит.

Единственный пойманный преступник сидел на самом заднем сиденье «Газели» под неусыпным надзором Сидорова, вяло шевелил закованными руками и громко свистел некий мотив. Разозлённый невменяемым бараньим блеянием полковника Девятко и этим вот идиотским свистом, Недобежкин решил вернуться назад, в двадцать первую часть — там хоть электричество есть!

В окнах новой комендатуры, что построили около заколоченной, ярко горел свет. В кабинете полковника Девятко было людно: Недобежкин сидел за столом полковника, Пётр Иванович устроился в одном из кресел для посетителей, пойманный «чертёнок» примостился на диване, охраняемый орлиным оком Сидорова, а Ежонков колдовал над самим Девятко. Кроме того — в углу кабинета на полу сидел на корточках капитан Сёмкин и с аппетитом голодного медведя догрызал свою несчастную фуражку. Его так и не смогли привести в чувство — вся надежда была на Ежонкова. У Ежонкова был достаточно необычный метод допроса, который он сам назвал «синхрос». Суть этого «синхроса» заключалась в том, что Ежонков садился напротив своего «подопытного» и повторял с ним в унисон то, что он говорит, дожидаясь, пока подопытный выбьется из «дуэта» и скажет что-то ещё. То есть сейчас Девятко блеял, как баран, а Ежонков блеял вместе с ним. Однако Девятко даже и не думал «выходить из дуэта» — он блеял и блеял до тех пор, пока раздосадованный неудачей Ежонков не испустил слово «Чёрт».

— Так, закупорили, — сделал вывод Недобежкин, глядя на бодающегося Девятко. — Ежонков, пуши этого, «лягушонка»! — он кивнул в сторону пойманного Серёгиным преступника.

Девятко был отсажен на диван, а его место занял белобрысый «чертёнок». Хотя Сидоров и удалил наручники, «чертёнок» всё держал руки за спиной и, не умолкая, свистел.

— Он «Катюшу» свистит! — пискнул Девятко, вмешавшись в процесс «синхроса» Ежонкова.

— Вы уже насвистели! — проявил ехидство Ежонков, прервав сеанс. — Фуражку уже показывать нельзя!

Девятко обиженно фыркнул, чтобы его не позорили, и отвернулся. А Ежонков испустил смешок победителя и усыпил «чертёнка» с помощью своей гайки. Кажется, он перестарался, потому что белобрысый «чертёнок» уснул так, что свалился под стул.

— Ты что наделал? — буркнул Недобежкин. — Давай, разбуркивай! Допрашивать нужно, а он у тебя тут отдыхает!

— Васёк, будь проще! — огрызнулся Ежонков и щелчком пальцами разбудил «верхнелягушинского чертёнка», а потом усадил обратно на стул.

«Чертёнок» падал ещё раз пять, и только на шестой раз — прошло часа полтора — Ежонков смог ввести его в «правильный» транс. «Чертёнок» замер на стуле и уставился на Ежонкова невидящими голубыми глазищами.

— Процитируйте… э-э-э… — Ежонков схватил себя за подбородок, раздумывая над тем, что мог бы учить в школе житель деревеньки Верхние Лягуши. — Любой стишок за первый класс!

«Чертёнок» раскрыл рот и чистенько, без запиночки рассказал миленький стишок на украинском языке:

Очеретяна хатинка

Біля річечки була.

І жила у ній родинка —

Не велика, не мала:

Жабка-дід і жабка-бабка,

Тато-жабка, мама-жабка

І маленьке жабеня —

Маленятко, маленя

— Ну, какой ритор! — проворчал Недобежкин, искоса поглядывая на «чертёнка», который принялся рассказывать все детские стишки, которые знал. — Хоть на конкурс чтецов выставляй!

— Стоп! — отрубил Ежонков «поэтический концерт» «чертёнка». — Скажите, как вас зовут?

И тут у «чертёнка» закрылся разум и открылась проклятая «звериная порча». Изо рта бедняги вылетало нелепое, бессмысленное и смешное лягушачье кваканье. А сам он лягался ногами, словно лягушка, которую держат рукой и не дают прыгать. Ежонков решил применить свой «синхрос» — он уселся напротив «чертёнка» и заквакал вместе с ним.

— «Жабка-дід і жабка-бабка»! — прокомментировал Недобежкин их поведение.

Сидоров боролся с приступами дичайшего хохота, которые то и дело наваливались и уничтожали его милицейскую серьёзность, а Пётр Иванович взирал на двух «квакушек» достаточно грустными глазами и думал, что «синхрос» Ежонкова бессилен против колдовства «верхнелягушинского чёрта».

— Ква! Ква! Ква!

— Хватит! — у Недобежкина уже голова заболела — до такой степени устал он находиться в зверинце.

— А как же синхрос? — проныл оторванный от бесполезной работы Ежонков.

— Давай, капитана спасай! — буркнул Недобежкин. — И поспим хоть два часика, а то голова уже вот такая! — он приставил к своей голове обе руки, изображая, до какой степени она у него распухла.

Ежонков согласился с Недобежкиным, потому что не мог поступить иначе и, столкнув квакающего «чертёнка» со стула обратно к Сидорову, отправился выцарапывать из угла грызуна-Сёмкина. Сёмкин никак не хотел покидать угол и расставаться со своей полусъеденной фуражкой, от которой уже остался один козырёк. Когда Ежонкову наконец-то удалось укрепить беспрестанно грызущего капитана на стуле, тот вдруг перестал жевать, уронил искусанный козырёк на пол и задал такой вопрос:

— Когда завтрак?

— А вы не наелись? — осведомился Ежонков, наводя на подопытного гайку-маятник.

— Никак нет! — абсолютно серьёзно, как настоящий солдат, отчеканил Сёмкин.

— Вы спите, спите, спите… — повторял Ежонков до тех пор, пока Сёмкин не прекратил озираться и лепетать про завтрак. Какой ему завтрак, когда он умял целиком фуражку и обогатился калориями на весь следующий день?

— Каким образом арестованная выбралась из машины? — вопросил Ежонков, убедившись в том, что Сёмкин готов к откровениям.

Сёмкин дёрнулся, подвигал челюстями, как грызущий суслик, а потом — схватил в кулак болтающийся у своего носа галстук Ежонкова и отправил его в рот.

— Выплюнь! — перепугался Ежонков, отбирая галстук.

Однако «подопытный» Сёмкин вцепился в него мёртвой хваткой, и поэтому Ежонкову ничего больше не оставалось, как отдать галстук на съедение «людоеду». При виде доедающего чужой полосатый галстук капитана Сёмкина захохотали все — даже помрачневший Недобежкин, «попорченный» Девятко и арестованный белобрысый «чертёнок».

— Какой он, однако, прожорливый, — заметил Пётр Иванович, с трудом подавляя несолидное хихиканье.

— Ежонков, а ну закругляй эту комедию! — Недобежкин опять помрачнел и даже стиснул увесистые кулаки. — Давай, превращай этого пожирателя в человека, иначе я тебе в лоб засвечу!

— Ну, что я могу сделать?! — воскликнул Ежонков, всплеснув ручками и топнув ножкой. — Он у меня галстук сожрал, и что я могу сделать?!

— Ты у нас Кашпировский — ты и делай! — буркнул Недобежкин. — Только быстрее, а то я сейчас сам тут закукарекаю, от «полного счастья»!

Ежонков совершал некие пассы над «зачарованным» Сёмкиным, а вот Пётр Иванович в это время измыслил новую догадку: если Маргариту Садальскую забрал «верхнелягушинский чёрт» — а кто ещё наводит «звериную порчу»? — то он обязательно потащил её на «Наташеньку», где стоит его «панцер-хетцер». Надо бы предложить Недобежкину снова слазить туда — только не гнаться за тем, кто подвернётся под руку — он, кажется, отвлекает на себя внимание — а обойти вездеход и проникнуть туда, в самую суть.

Наконец, Ежонкову удалось добиться «очеловечивания грызуна», и Сёмкин сам выплюнул проеденный в лохмотья галстук и глянул вокруг себя осмысленными глазами.

— Где я? — спросил он, с явной долей ужаса взирая на валяющиеся у его ног «объедки» фуражки и галстука.

— В комендатуре, — устало вздохнул Недобежкин. — Скажите, что вы помните?

— Как ваш сотрудник подсадил к нам с товарищем полковником арестованную преступницу, — по-человечески ответил Сёмкин, ничего не жуя. — А потом — всё, наступила темнота. Очнулся здесь. Меня что, ударили по голове?

— Можно и так сказать, — согласился Недобежкин.

— Сёмкин, будешь теперь в обглоданной фуражке ползать! — подал голос Девятко, чья фуражка была не менее обглодана. — Новую не выдам!

— Что? — неподдельно удивился Сёмкин. — Что значит — «обглоданной»? Кто мог обглодать фуражку? — он явно не понимал, о чём сейчас идёт речь и твёрдо знал, что фуражка несъедобна.

— Ты своими бивнями и обглодал! — рыкнул Девятко. — Сидел тут, лопал! Вкусно?

— А? — не понял Сёмкин.

— Всё, отставить! — вмешался засыпающий Недобежкин. — Пойдёмте досыпать, а завтра разберёмся, у кого тут бивни и кто тут что обглодал!

Глава 33. Подбираемся к тайне

А тем временем в Донецке Коля ждал, когда же к нему вломится группа захвата и утащит его в милицию. Но никакая группа к нему не вламывалась, тащить его никуда не собирались, да и Генрих Артерран задерживался с визитом и не приходил за добытой Колей синей папкой. Николай держал её под замком в своей тумбочке, которая изнутри была железной и по-настоящему являлась сейфом. Так Коля оберегал «сокровище Робокопа» от своего назойливого «родственника» Феди, который постоянно подруливал к нему с какими-то глупыми вопросами. Однажды он так достал, что Коля в сердцах засадил ему в лицо кулак. Потом, конечно, жалел, извинялся и прикладывал кусок замороженного мяса к его распухшей щеке. Выяснить личность Феди и его настоящее имя Коля не мог — он не говорил. А когда Коля сказал, что его зовут Николай Светленко, а никакой не Владлен Евстратьевич, этот Федя никак не отреагировал, а спустя время — обратился к Коле: «Владлен Евстратьевич». Видно, застопорил ему мозги проклятый Генрих — ничего не понимает, бедняжка!

Но после того, как Федя получил тяжёлую оплеуху от Коли, он начал временами выпадать из реальности, падать на пол и с очумелым видом звать какую-то Наташеньку.

— Наташенька, Наташенька!.. — хрипел этот тип страшным полушёпотом и извивался так, словно бы его укусила змея.

Его невозможно было ни ущипнуть, ни позвать, ни отлить водой — на внешние раздражители он не реагировал, а успокаивался сам. Посмотрев на Федины «припадки» пару раз, Коля вспомнил бомжа по имени Грибок, который, говорили в изоляторе, так же «камлал». После того, как Федя «закамлал» в третий раз, Николай дождался ночи и, когда из соседней комнаты раздался Федин храп, извлёк из тумбочки-сейфа синюю папку и заглянул в документы, которые она хранила и прятала. Большая часть документов была на незнакомом и нелюбимом Колей немецком языке. Но вот, в самом низу попалась бумажка и по-русски. «Отчёт об экспериментах по безопасности в рамках проекта „Густые облака“. Это просто феноменально! Их ничего не остановит! Они реагируют лишь на свинцовые перегородки метровой толщины — только через них они не могут пробраться!».

«Кто такие эти „они“? — удивился про себя Коля. И что это за проект такой „Густые облака?“». Николай присмотрелся и увидел на русской бумаге дату «01.06. 1957». А на немецких документах — вообще, сорок первый — сорок второй годы!

Утром Николай Светленко вышел из своей квартиры, замаскированный под старичка Владлена Евстратьевича, а в пакете у него лежала синяя папка. Он пошёл не куда-нибудь, а в ближайший гипермаркет, где есть копировальный аппарат и скопировал себе все документы — и немецкие, и русские — что нашлись в его папке. Возвращаясь домой, Коля всегда смотрел: нет ли поблизости Сидорова — боялся, а вдруг Пончик узнает Интермеццо? Коля, конечно, хотел, чтобы его арестовали, но только не Пончик! Это уже перескочило на уровень «Дела чести». Сидоров куда-то уехал — Коля определил данный факт по газетам, которые скопились у него в ящике — почтальон уже силой пихает их туда. Уехал — и ладно, так даже лучше. Зайдя в квартиру, Николай обнаружил Федю «камлающим». Федя, как обычно, лежал на полу, извивался, но к его обычной Наташеньке прибавилась ещё и какая-то Эмма.

— Эй, Федька! — Коля позвал этого странного субъекта, но не рассчитывал на то, что он откликнется.

Федька, действительно, не откликнулся, зато произнёс несколько новых слов: «Гогр», «найти» и «дихьтенволькен». Последнее слово он повторил несколько раз, однако оно было явно не русское, и Коля не понял, что имел в виду этот «Федя»… и ли даже не Федя.

Желая превратить Николая в своего универсального солдата, Генрих Артерран обучил его азам гипноза. Коля мог загипнотизировать кое-кого, например мента Карпеца, который вынес его дело из Областного ОВД. Николай дождался, пока «камлание» Феди закончится, и он станет вменяем. Когда же наконец у Феди закончилась тряска и он, как ни в чём не было, поднялся на ноги, Николай Светленко вспомнил, чему научил его Генрих Артерран, и на время превратился в Вольфа Мессинга. Николай усадил «родственничка» на диван и принялся вводить его в гипнотический сон. Федя никак не хотел засыпать, и постоянно спрашивал у Коли:

— Что вы делаете, Владлен Евстратьевич? — хотя Коля разгуливал перед ним без фальшивой лысины и без накладной бороды.

Николай принёс маятник — снял с ванны затычку вместе с цепочкой. Спустя около часа Федя прекратил задавать свои глупые вопросы и заснул с открытыми глазами.

— Фух, вышло! — выдохнул Коля. — А ну, Федюнчик, давай, вываливай, что такое это твоё «Гогр»?

«Федюнчик» не сказал ни слова. Вместо этого он выкруглил свои и без того кругленькие глазки, дёрнул своим носиком-уточкой, а потом — соскочил с дивана, встал на четвереньки и разразился заливистым лаем, словно небольшой весёлый пёсик.

— Эй, да что с тобой?! — перепугался Николай.

— Ваф! Ваф! — «ответил» ему Федя, а потом — не успел Коля и глазом моргнуть — как этот «щенок» напрыгнул на него, повалил на ковёр и давай вылизывать Колины нос и щёки!

— Слезь, слезь с меня! — Коля начал спихивать с себя семидесятикилограммового «мопса», уворачиваясь от его капающих слюней. — Брысь!.. Кыш!.. Пшёл!!

Насилу Коле удалось освободиться от своего назойливого «питомца» и отползти в дальний угол комнаты.

— Ваф! Ваф! — весело завизжал Федя, решив, что хозяин с ним играет.

Федя подскочил к Николаю, встал «на задние лапки», поджав руки к подбородку, высунул язык и задышал ртом по-собачьи, желая, чтобы Коля бросил ему мячик, или палочку.

— Да иди отсюда! — отказался Коля, отпихнув «собачку» ногой. — Амёба слюнявая!

Реакция Феди была неожиданна: из игривого щеночка он вмиг превратился в разъяренного ротвейлера и накинулся на Николая со львиным басовитым рыком, оскалив зубы. Коля струсил, ринулся в прихожую и выскочил в подъезд, захлопнув дверь у самого носа «свирепого чудища». «Собака Баскервилей» оглашала подъезд ужасающим лаем и бросалась на непрочную дверь, сотрясая её, стремясь выбить своим мощнейшим торсом. Коля привалился к двери спиной, чтобы хоть как-то спасти себя от клыков «ликантропа». Вырвись он — и Коля загрызен! Из квартиры напротив выпросталась немолодая и нестройная соседка. Заметив вжавшегося в трясущуюся дверь Колю, она сдвинула на нос толстенные очки и проронила:

— Сынок… ты чего это у квартиры Владлена Евстратьевича делаешь?

Коля обмер: забыв о мудрой осторожности, он вылез из квартиры на свет без маскировки!

— А-а, у-у, э-э… — пролепетал Коля, не найдя, что же ему ответить. — Владлен Евстратьевич собачку завёл… Вот, кормлю…

— А, Федя! — подслеповатая соседка обманула сама себя и Коля облегчённо вздохнул, удерживая на своих слабеющих плечах расшатывающуюся дверь.

Соседка спустилась вниз по лестнице, оставив Колю наедине с порождённым им самим чудищем. Монстр сотрясал дверь минут пять, а потом — пару раз довольно тявкнул и отполз вглубь квартиры. Поняв, что хищник бросил добычу, Николай осторожно приоткрыл дверь и засунул в квартиру один только нос.

— Наташенька! Наташенька! — раздавалось из кухни.

Коля осознал, что «озверение» прошло, и Федя опять «камлает». Федор валялся на полу кухни и ныл про свою потерянную Наташеньку. Да уж, хорошо над ним поработал Генрих Артерран — если сам Коля только безобидно блеет, то этот субъект — настоящий оборотень!

— Да ну тебя в баню! — фыркнул Николай и ушёл смотреть телевизор…

… Когда Эммочка очнулась во второй раз — она увидела вокруг себя непроглядную темноту. Она поняла, что находится в помещение — воздух был неподвижен и сух. Эммочка лежала на чём-то мягком — кажется, это было тряпьё. «Уложили на подстилку, будто я водосвинка какая-нибудь!» — со злостью подумала Эммочка, и тут же глаза её различили у самого пола недлинную и узенькую полоску света, словно бы свет проникал из соседней комнаты в щёлку под дверью. «Интересно!» Стараясь не шуметь — пускай думают, что она без сознания — Эммочка подползла к этой щёлке и попыталась заглянуть в неё. Не вышло: щёлка оказалась слишком узка. Тогда Эммочка затихла и превратилась в слух: авось что услышит? Там, куда вела эта щёлка, вначале было тихо, а потом — раздались чьи-то шаги и голоса.

— Бу-бу-бу!

— Гу-гу-гу! — они были далеко, говорили полушёпотом, поэтому до Эммочки долетало лишь невнятное бормотание.

«Чёрт!» — ругнулась про себя Эммочка, досадуя на то, что ничего не слышит — ведь один из этих голосов на сто процентов принадлежит пройдохе Гейнцу! Эммочка придвинула ухо к щёлке настолько близко, насколько смогла, но всё равно слова не понимала.

— Бу-бу-бу!

— Гу-гу-гу! — и хоть ты тресни!

Но потом, они кажется, подошли поближе, что ли, и до Эммочки стали долетать отрывки неких фраз. Кажется, они там о чём-то спорят… Надо бы подслушать и запомнить как можно больше.

— Ты обещал, что откроешь… — недовольно ворчал один голос, не Гейнца, а чей-то ещё.

— Я подумал и решил, что тебе это ни к чему! — парировал Гейнц.

— Мне необходим этот образец! — настаивал голос другого человека.

— Спускаться ниже этого уровня небезопасно, — предупредил Гейнц, а потом сказал что-то ещё, но уже шёпотом, и Эммочка услышала только «Шшшш!».

Но всё же, из этой короткой беседы Эммочка кое-что поняла. «Спускаться ниже этого уровня…» — так сказал пройдоха Гейнц. А значит — она на «Наташеньке»! Раз Гейнц затащил её сюда… Уж не наведёт ли он на неё «звериную порчу»? Нет, этого допустить нельзя — Эммочка решила, что обязательно должна выбраться из ловушки, иначе ей достанутся «большие кранты»…

Дождавшись пока Гейнц выпроводит своего дружка и «вымоется» сам, Эммочка попыталась легко и ненавязчиво толкнуть дверь — а вдруг её оставили незапертой? Ага, жди! Дверь не поддалась — Гейнц, наверное, на неё навесил семь электронных замков и один амбарный! Позвать на помощь? Тоже отпадает — позовёшь, а тебя никто под землёй не услышит, зато припрётся Гейнц и наведёт «звериную порчу»… Нет, этот вариант тоже не катит… Надо пользоваться мозгами. Есть ли у Эммочки мозги? Эммочка считает, что есть. И вот, она попыталась ими пошевелить. Если дверь заперта на замок, то можно её выбить. А если она толстенная, как люк на подводной лодке? Нет уж, набивать синяки и шишки неохота, нужна хитрость.

— Э-эй! — Эммочка «каркнула во всё воронье горло», намереваясь призвать Гейнца и постараться перехитрить его.

Но на её призыв отозвалось только звонкое эхо пустоты — наверное, Гейнц куда-то умотал — далеко и надолго. А она осталась тут — голодная и холодная, запертая в подземелье, из которого и без замков-то выхода нет… Хорошую же смерть он ей уготовил — вот это Гейнц так Гейнц! Ну, ничего — Эммочка выкарабкается, ещё не такие двери открывала!

Когда Эммочка убегала от деревенских сумасшедших — она не успела одеться и предстала перед всеми — в том числе перед Сидоровым и пройдохой Гейнцем — в одной пижаме. Однако сейчас Эммочка обнаружила на себе некие чужие штаны и какую-то, скорее всего, мужскую рубашку: слишком уж она была большая. Переодели, значит! Но пижаму не забрали: чужую одёжу кто-то натянул ей прямо на пижаму.

Только Эммочка собралась измыслить новую хитрость, как услышала, что в её темнице, только чуть дальше, наверное, у стенки, кто-то заворочался и застонал. Эй, да она тут не одна сидит! Гейнц засунул её в «общую камеру»! Ещё кого-то заморить удумал… Ну, ему это даром не пройдёт — ох и бит будет пройдоха Гейнц!

— Кто здесь? — спросила Эммочка в пустоту темноты, обернувшись в ту сторону, где тихо жалобно ныл второй пленник.

— Ы-ы-ы! — ответил тот.

Эммочка осторожно, чтобы ни за что не зацепиться в темноте отползла от двери и поползла на этот слегка дикий голос. Её глаза уже привыкли к мраку, и она различала у стены контуры человеческого тела. Человек сидел, привалившись к стене спиной, иногда пытался ворочаться и шевелить ногами. Его руки были заведены за спину, и кажется, связаны. Интересно, как тот несчастный сюда попал? Когда Эммочка спросила его об этом — пленник покрутил головой и снова сказал невнятное:

— Ы-ы-ы!

— Эй, вы перевернитесь, а я попробую вас развязать, — предложила Эммочка.

Но её сосед будто бы не слышал, а ныл на своей волне:

— Ы-ы-ы!

«Вот непутёвый чувак! — подумала про себя Эммочка. — Это же надо — угодить в плен к Гейнцу! А Гейнц он такой противный — живым же не выпустит!». Эммочка хотела жить, и поэтому она решила действовать. Не дожидаясь, пока этот «меланхолик» раскачается, Эммочка силой перевернула его на живот и принялась распутывать толстую верёвку, что стягивала его отощавшие руки. Пленник уткнулся носом в холодный бетонный пол и безлико скулил букву «Ы». Наконец-то Эммочка победила упрямую верёвку и отшвырнула её в тёмный угол. Освободившись от верёвки, второй пленник даже не попытался ни встать, ни хотя бы перевернуться. Он даже руки из-за спины не выцарапал — а так и лежал, носом вниз, с заведенными назад руками.

— Да какая муха тебя укусила?! — вспылила Эммочка.

Перевернув бессловесного соседа с живота на спину, она прислонила его к стенке. Сосед был достаточно тяжёл: килограммов под семьдесят живого веса, когда сама Эммочка весила пятьдесят. Эммочка взмокла, а разозлившись окончательно на его тупорылое мычание — залепила звонкую пощёчину. Пощёчина возымела на «зомбированного» узника эффект: он мигом проснулся, шумно вопросил, где он, и уставился на Эммочку в упор, хоть и почти не видел её в темноте.

— Очухался, чувик? — осведомилась Эммочка, отодвигаясь от таращащегося на неё соседа. — Ты во мне дырку просверлишь! — ей не понравилось то, что он так на неё таращится.

— Я не чувик… — прохрипел «чувик». — Я… а-а…

Он замолк, затряс башкой по лошадиному и зажал руками свои уши.

— Ну, кто?! — выплюнула Эммочка, оторвав правую руку «чувика» от его правого уха.

— Я… не знаю, — пролепетал он и забрал свою руку у Эммочки.

Эммочка ждала любого ответа — пускай, он окажется ментом, или наоборот, вором, или каким-нибудь там трактористом из деревни… Кем угодно, но только не «не знаю»… И поэтому Эммочка от внезапно нахлынувшей на неё студенистой беспомощности просто опрокинулась назад и уселась на пол.

— Ну же, думай, рассуждай! — Эммочка быстро взяла себя в руки и напёрла на своего амёбного соседа, что растёкся по полу, словно желе и не желал включаться в человеческую жизнь.

— Бы-бы… — пробубнил ей сосед и вперился в некую точку, что парила над Эммочкиной головой.

— Блин! — злобно рыкнула Эммочка и залепила соседу вторую пощёчину.

— Полегче! — обиделся тот, потирая в темноте свою щеку. — Я действительно, не помню, кто я… И не знаю, как сюда попал… Вы словно разбудили меня…

— Так, хватит соплежуйства! — отрубила Эммочка. — Будем выбираться из этой могилы, а то тут и сгниём!..

С этими героическими словами Эммочка встала на затвердевшие ноги и мужественно двинулась к запертой двери.

Глава 34. В гости к Люциферу

А тем временем «полководец» Недобежкин снова повёл свой небольшой «полк» из трёх человек в жаркий бой с верхнелягушинским чёртом. Протиснуться в «каверну» под третьей казармой никто так и не смог — радиатор не давал просунуть и голову. Пришлось снова «атаковать» заколоченную комендатуру. Девятко топтался под ногами и робко отговаривал Недобежкина от решительного шага в бездну, но Недобежкина так просто не отговоришь.

— Вас я не прошу идти с нами, — сказал Девятке Недобежкин. — А то фуражек не напасёшься, — добавил он с едкой примесью сарказма. — Но препятствовать работе СБУ я вам тоже не советую…

При слове «СБУ» Ежонков съёжился, словно его облили ледяным уксусом, и буркнул так, чтобы никто не услышал его, особенно Недобежкин:

— Ох, и вспушат меня!..

Пока Недобежкин и Девятко решали организационные вопросы, Пётр Иванович и Сидоров делали «фонарокепки» — к обычным солдатским кепкам, что великодушно выделил им полковник Девятко, приклеивали скотчем карманные фонарики. Так будет удобнее, чем держать фонарики в руках.

— Готово, Василий Николаевич, — сообщил Серёгин, когда последняя «фонарокепка» была готова и легла на заплесневелый от сырости ободранный подоконник.

— Прекрасно! — просиял Недобежкин. — Начинаем «погружение»!

— Почему четыре?? — вопросил Ежонков, кивнул на расположившиеся на подоконнике «фонарокепки». — Вы хотите…

— Давай, Ежонков, не нуди! — подогнал его Недобежкин и надел на свою голову первую «фонарокепку». Он такой смешной в ней получился — как гномик-землекоп.

Пётр Иванович и Сидоров тоже водрузили на головы прошедшие «апгрейд» кепки, а вот Ежонков — тот начал пятиться к двери.

— Куда? — Недобежкин пригвоздил его к месту. — Давай, надел торшер и маршируй!

Проговорив сии слова, Недобежкин проследовал к прилипшему к двери Ежонкову и нахлобучил «фонарокепку» ему на башку, надвинув козырёк на самые глаза. Подпихнув упирающегося Ежонкова к тёмному зловещему погребу, Недобежкин отдал команду:

— «Вперёд и только вперёд»!

Когда остался позади сырой погреб, и милиционеры вступили в коридор, покрытый асфальтом, закованный в металл, в комендатуре появилась некая сущность. Она напоминало человеческую тень, которая отошла от стены. Существо проникло в щёлку под дверью, и теперь быстро и бесшумно скользило туда, к погребу, мимо полковника Девятко и капитана Сёмкина, которых Недобежкин оставил «на стрёме». Девятко и Сёмкин принесли из новой комендатуры два хороших удобных стула и уселись на них, чтобы не стоять. Оба смотрели на крышку погреба — непонятно, правда, чего ждали — но никто из них не заметил, как ничья тень шмыгнула по серому полу и просочилась в погреб сквозь щель в деревянной и гнилой крышке.

Идя пещерой, Сидоров по привычке соблюдал «правило Сидорова», и поэтому смотрел только вперёд, туда, куда светил фонарик на его «фонарокепке», то есть на спину Петра Ивановича, который шёл впереди. Но его голова, словно бы обрела собственную волю: она неумолимо поворачивалась то в одну сторону, то в другую, а глаза норовили заглянуть в один из тёмных и страшных боковых ходов. А они так и манили, так и манили сержанта к себе — специально, чтобы он увидел… Горящие Глаза выплыли из чернильного мрака и, не мигая, уставились на опешившего Сидорова.

— Пётр Иванович… — пролепетал сержант, застряв на месте, не в силах вырваться из власти гипнотического взгляда Горящих Глаз.

— А? — Серёгин обернулся на призыв Сидорова.

— Пётр Иванович, они там… — Сидоров не двигался с места и взирал остекленевшими от непонятного Серёгину мистического страха глазами куда-то в темноту побочного коридора, который вёл неизвестно, куда.

— Кто? — не понял Серёгин. Проследив завороженный взгляд Сидорова, он тоже заглянул в тот же побочный коридор, но ничего там не увидел, кроме темноты да неопрятного лохматого клока серой паутины.

— Горящие Глаза, — дрожащим шёпотом выдавил Сидоров и показал пальцем в тёмный и пустой коридор.

— Да? — пожал плечами Серёгин. — Василий Николаевич! — крикнул он Недобежкину, который уже ушёл далеко вперёд.

— Что?? — раздался из охристого полумрака голос Недобежкина.

— Кажется, Сидоров что-то нашёл! — Пётр Иванович повернулся и сделал большой шаг в испугавший Сидорова коридор, навстречу Горящим Глазам.

Заинтересованный демоническими Глазами, Недобежкин дал «полный назад» и тоже свернул в побочный коридор, а вот Ежонков заклинился на входе и заявил:

— Я туда не полезу! Помните, что я вам говорил про нацистских агентов?

— «Анекдот с бородой»! — отпарировал Недобежкин. — Давай, Ежонков, в темпе!

Ежонков уныло вздохнул на свою любимую тему о том, что его «снова вспушат» и тяжело потащился в арьергарде вслед за Недобежкиным.

Пётр Иванович шёл вперёд, обходя разбросанные по полу пыльные обломки какого-то устройства, освещал высокие покрытые металлическими пластинами стены лучом фонарика на своей «фонарокепке» и не видел ничего кроме полнейшего запустения. Иногда в стенках торчали некие камеры, отгороженные толстыми решётками, а иногда — решётки оказывались грубо выломаны и их куски валялись на полу.

— Ну, что там нашёл твой Сидоров? — вопрошал Недобежкин у Серёгина.

А Пётр Иванович не знал, что ему ответить, потому что так нигде и не увидел Горящие Глаза.

— Саня, — наконец сказал он Сидорову. — Ну, где твои эти «глаза»?

Сидоров, озираясь по сторонам, только пожал плечами. Наверное, видеть Горящие Глаза может только он один, и только его они пугают.

— Там… — неопределённо пробормотал Сидоров и показал пальцем в пространство, утонувшее во мраке.

— «Там»! — фыркнул Недобежкин, разочарованный пустотой коридора. — Ты, Сидоров, сначала глаза разуй, а потом уже… Ежонков, ты где?

Недобежкин заметил, что Ежонков куда-то пропал, а ведь только что тут топтался!

— Вот, трусло! — зло буркнул Недобежкин и снова совершил призыв Ежонкова:

— Ежонков!

— Да тут я! — раздался из темноты жиденький голосок Ежонкова. — Сюда лучше идите, я нашёл!

Глава 35. В гости к Люциферу

«Потерянный» Ежонков отыскался у некоего люка, что торчал в гладком металлическом полу. Тяжеленная, покрытая заклёпками крышка блестела в электрическом свете фонариков, а Ежонков стоял около неё на коленях и, видимо, был полон рвения открыть её.

— Ну и что? — не понял Недобежкин. — Мы ещё тут не всё обошли, а ты нас в погреб какой-то затаскиваешь!

— Ты не знаешь, — отпарировал Ежонков. — Я смотрел электронную карту подземных помещений «Наташеньки». И вход в главные лаборатории был именно здесь! Если мы откроем эту крышку и спустимся — мы найдём, откуда взялся этот «чёрт», ничья тень и тот жутик из «Хозтехника»!

— Ты растоптал свой компьютер! — напомнил Недобежкин. — Откуда ты теперь знаешь, что эти твои лаборатории были именно здесь??

— У меня феноменальная память! — пискнул Ежонков. — Давай, Васюха, поднимай её и всё! Я знаю, что делаю!

— «Феноменальная память»! — передразнил Недобежкин. — Тогда скажи мне, почему ты свой компок раздраконил? Если у тебя такая память — ты должен помнить, кто на тебя «порчу» навёл!

— Очень смешно! — обиделся Ежонков. — Я, всё-таки, в отличие от тебя, Васюха, в СБУ служу и лучше знаю! Открывай её!

Пока Ежонков спорил с Недобежкиным, открывать ли им таинственный люк, или же оставить его как есть — задраенным на века — Сидоров снова нарушил «правило Сидорова» и помимо своей воли заглянул в одну из покрытых вековым мраком камер, что ютились в стенах. А оттуда, из покинутой камеры, Сидорову подмигнули Горящие Глаза.

— Пётр Иванович, — прошептал Сидоров, не поворачивая головы, чтобы Горящие Глаза не заподозрили, что он заметил их и доложил. — Они там… — и кивнул в ту сторону, где была камера.

Серёгин молча оторвал взгляд от ругающихся Ежонкова и Недобежкина — кажется, они сейчас сцепятся и начнут друг друга тузить — и проследил, куда же уставился «ясновидец» — Сидоров. Горящие Глаза подмигнули Петру Ивановичу левым Глазом и ещё — словно бы кивнули, призывая идти к ним.

— Что за чёрт?? — изумился Серёгин и тут же подумал, а не сходит ли он с ума от лазания по этим подземельям и от всего остального??

Но нет, не сходит! Горящие Глаза до сих пор были там, они светились демоническим светом и, лишая разума, заставляли ноги сами собой передвигаться и идти…

— Саня! — Пётр Иванович положил руку на плечо поддавшемуся «гипнозу» Глаз Сидорову и остановил его прямолинейное движение «в бездну». — А ну-ка…

Серёгин выцарапал из кобуры пистолет и сразу же выстрелил в Горящие Глаза, целясь так, чтобы попасть между ними. Недобежкин и Ежонков сразу же замолчали, уставились на Серёгина, и напуганный выстрелом Недобежкин вопросил:

— Ты чего, Пётр Иванович, чертей стреляешь?

— Да, вроде того, — пропыхтел Серёгин, вглядываясь в темноту камеры — прибежища Глаз — и видя, что Глаза пропали. — Василий Николаевич, давайте-ка вон ту камеру осмотрим. Кажется, в ней прячется кто-то…

Недобежкин перестал терзать Ежонкова понуканиями и наставлениями, поднял голову и вперил свой зоркий глаз сыщика в темноту пустой камеры с выбитой решёткой.

— Хм… — хмыкнул суровый и прагматичный начальник, не различив там ничего, кроме струящейся в свете фонарика пыли. — Вы уверены?

— Да, — Сидоров принял твёрдое решение одержать победу над Горящими Глазами и решительно, большими шагами направился прямо туда, в пасть монстру, который уже поджидал его и уже собрался съесть…

Камера была пустая — просто некое помещение, ничем не занятое, по размеру такое же, как кабинет Серёгина, может быть немного больше… Фонариков на «фонарокепках» вполне хватило, чтобы осветить всю камеру от стенки до стенки. Здесь ничего не было, только в дальнем углу, над самым полом — большая решётка, заросшая пушистыми клубками пыли. Наверное, тут когда-то была вентиляция. Прутья у решётки были редкие и толстые, а между прутьями висела мгла. И вот из этой мглы, сквозь прутья решётки, сверкнули Горящие Глаза, и даже послышалось негромкое рычание.

Сидоров застрял посреди этой чёртовой комнатки, не в силах бороться со сковавшим его ужасом. Вот и всё, они разозлили его, и чудовище сейчас выпрыгнет, чтобы съесть… Недобежкин медленно пятился назад, Пётр Иванович целился в решётку из пистолета, а Ежонков — стоял спиной и ничего не видел. Горящие Глаза медленно передвигались за решёткой из стороны в сторону, а когти чудища — разумеется, они были длинные, острые и крючковатые — скребли по металлу и вызывали жуткий скрежет.

— Ребята мне это не нравится, — пробормотал Недобежкин и медленно выудил из кобуры пистолет. — Сейчас мы все медленно отходим назад…

Недобежкин сделал ещё один шажок спиной вперёд, за ним отступал и Серёгин, увлекая за собою Сидорова.

— Саня, представь, что перед тобой — волк… — пролепетал Пётр Иванович. Растеряв свою прагматичность, даже он поверил в Верхнелягушинского чёрта! А кто же ещё может ТАК скрести, ТАК глазеть и ТАК рычать??

— Бежим! — скомандовал Недобежкин, едва они поравнялись с каким-то поворотом.

Все трое уже приготовились развить «первую космическую», но тут заметили, что Ежонков остался в злополучной комнатке и даже не думает двигаться с места!

— Давай, шевелись! — Пётр Иванович схватил Ежонкова за рукав и потащил прочь, в темноту и в относительную безопасность. Милиционеры завернули за угол, и в тот же миг решётка с грохотом вылетела, покатилась по металлическому полу, высекая искры. Сзади послышались частые топочущие шаги, словно оно настигало..

Недобежкин на бегу пустил назад несколько пуль, надеясь попасть в неизвестное подземное существо, чтобы если не убить, то хотя бы задержать его. Похоже, что он не попал — шаги «чёрта» приближались, становились всё громче, всё тяжелее, словно этот «чёрт» весит тонну, или около того…

Сидоров бежал впереди всех, но всё равно, чувствовал, что зубы чудовища клацают у него над ухом… Сержант свернул куда-то и тут перед ним вырос непроходимый тупик. Сидоров упёрся носом в холодную стенку, а за ним — в эту же стенку упёрлись и Недобежкин с Серёгиным, а последним — медлительный Ежонков. Все четверо повернулись к стенке спиной, вглядывались в темноту перед собой, ожидая, что сейчас выпрыгнет её суровый и мрачный обитатель, который… Недобежкин и Пётр Иванович держали наготове пистолеты, чтобы, если что, выстрелить в Верхнелягушинского чёрта и убить его…

Время тянулось медленно, словно сливочная тянучка с хорошенькой добавкой дёгтя, или битума. Вокруг звенела могильная тишина. Шаги чудовищного существа затихли. Только откуда-то издалека раздавались некие… выкрики? Да, чей-то надтреснутый и нестрашный голосок громко и настойчиво призывал какого-то Гейнца, что ли?

— Гейнц, где ты там застрял? — послышалось совсем рядом, чуть ли не за ближайшим поворотом.

Страх пред мистическим и несуществующим чёртом мгновенно сдал позиции трезвому уму и милицейской прагматичности. Нет чудища. Есть некие типы. Одного из них зовут Гейнц, а второй имеет надтреснутый голосок. Похоже, он не молод и многовато курит…

— Эй, кто здесь? — окрепшим и громким голосом потребовал от пустоты Недобежкин, забив пистолет в кобуру. — Милиция!

Он отлип от стены, в которую вжимался ещё минуту назад, спасаясь от чёрта, и пошёл на поиски обладателя надтреснутого голоска и его товарища Гейнца. А голосистый тип, кажется, услышал Недобежкина — он перестал голосить и, кажется, убегает!

Недобежкин из жертвы чёрта мигом превратился в охотника на жуликов и с криком:

— Стой, милиция! — ринулся в погоню!

Пётр Иванович, решив, что начальнику понадобится помощь, устремился за ним! Сидоров тоже побежал — не столько в погоню, сколько убегая от одиночества. Да и запыхавшийся Ежонков потрусил трусцой — чтобы не потеряться.

Сидоров первым заметил убегающего от них незнакомца — он поймал в круг света своего фонарика его невысокий и некрупный юркий силуэт, что норовил нырнуть во мрак.

— Стой! — сержант ни капельки не боялся бандитов, и поэтому прибавил ходу, чтобы настичь этого «бесёнка» и повалить на пол. — Пётр Иванович, я сейчас его поймаю! — крикнул Сидоров в ту сторону, где метался по стенам свет от фонарика следователя. — Бегите сюда!

Вот, беглец уже близко… Можно хватать… Сидоров прыгнул.

Сержанту хватило одного прыжка, чтобы настигнуть беглеца и повалить его на пол. Тот пискнул, забарахтался сбитый, а Сидоров прижал его коленкой и полез в карман за наручниками.

— Пётр Иванович! — крикнул сержант. — Я поймал!

«Чёртик» брыкался, пытался лягнуть, но Сидоров держал его крепко и не оставлял ни малейшего шанса на побег. «Ну, где же эти наручники?!» — досадовал Сидоров, обнаружив свои карманы пустыми.

— Пётр Иванович! — снова крикнул сержант, чувствуя, как юркий «чертёнок» начинает выскальзывать у него из рук.

— Я здесь! — Серёгин подскочил за секунду до того, как пойманному «лягушинцу» удалось освободиться от Сидорова.

Пётр Иванович перехватил беглеца и снова повалил его на пол.

— Гейнц! — только и успел пискнуть беглец, и тут же Пётр Иванович заковал его в наручники, благо он не запрятал их так далеко, как Сидоров.

— Ну, вот сейчас и разберёмся, кто такой ваш Гейнц, — прокряхтел Пётр Иванович, поднимаясь на ноги около лежащего носом в пол «бесёнка». — Милиция, вы задержаны.

«Бесёнок» ворочался и бурчал:

— Бе-бе-бе…

— Вот тебе и «бе», — передразнил Серёгин. — Василий Николаевич, он попался!

Откуда-то издалека послышались шаги Недобежкина — начальник откликнулся на призыв Серёгина и теперь спешил сюда.

Серёгин и Сидоров подняли пойманного с пола под локотки и предъявили подоспевшему Недобежкину. Начальник осветил его своим фонариком и увидел, что на голове «чертёнка» нахлобучен парик, и этот парик сбился с макушки на лоб и на глаза.

— Так, хорош гусёк, — оценил пленника Недобежкин. — Молодец, Пётр Иванович, и ты, Сидоров, тоже. Тащим его наверх — там разберёмся, что за кадр.

«Подземный житель» уже не отбивался и не ныл. Он покорно топал туда, куда толкал его Сидоров и глухо молчал. Недобежкин пытался на ходу выяснить у него, что он делает в подземных лабиринтах, но тот начал играть в партизана и всю дорогу к погребу в Девяткиной комендатуре не проронил ни звука.

А авангарде топал Ежонков — руководствуясь своей «феноменальной памятью суперагента», он показывал обратную дорогу. И завёл «экспедицию» в тупик.

— Упс… — сказал Ежонков, когда перед ним выросла стена, а пленённый в железо наручников «чертёнок» издал довольное жёлчное «хы-хы».

— Ну, Ежонков? — поторопил его Недобежкин. — Куда дальше-то?

— Ээээ, — потянул Ежонков, ощупывая глазками непроходимую стену и не видя и признака выхода. — Туда… — он показал в первый же побочный коридор, что зиял справа от него.

— Так, Ежонков! — Недобежкин догадался, что «феноменальный суперагент» водит их кругами. — Говори мне сейчас правду — заблудился?

— Нет, нет! — отказался от правды Ежонков. — Идти надо точно туда!

— Нет, не туда! — Недобежкин явно не хотел двигаться неизвестным путём, потому что знал, что он может завести действительно, что к чёрту на рога. — Давай, Ежонков, скрипи своими мозгами, если они у тебя такие феноменальные!

— Ну, я говорю — туда, значит — туда! — настаивал Ежонков и пошёл туда, в тот побочный коридор.

— Ну и пропадай! — махнул рукой Недобежкин и сказал Серёгину и Сидорову:

— Поворачиваем назад. Кажется, я помню обратный путь, мы тут уже были.

— Надо вернуть его, — Пётр Иванович кивнул на удаляющегося в неизвестность Ежонкова. — А то и правда, потеряется…

— Сам приползёт, — отмахнулся Недобежкин и пошёл назад.

Сидоров толкнул перед собой «чертёнка», охрану которого ему доверили. «Чертёнок» послушно зашевелил «копытцами», а потом, пройдя шага три, он вдруг разразился бешеным и оглушительным возгласом:

— Ге-ейнц!!!

— Цыц! — Пётр Иванович пихнул его в бок, но «пленник» даже и не подумал «Цыц» и снова воскликнул, заставив эхо разнести этот возглас по коридорам подземелья:

— Ге-ейнц!

— Гейнц-ейнц-йнц-йнц-нц-нц!!! — в искажённых подземельем звуках эха Сидорову на миг почудилось демоническое рычание того, кто имеет Горящие Глаза.

— Блин! Да закупорьте его! — вспылил Недобежкин и в сердцах пихнул Ежонкова.

— Эй! — обиделся Ежонков. — Я-то тут причём? Пускай Сидоров закупоривает — это его работа!

А Сидоров просто не знал, как нужно «закупоривать» «чертёнка» — огреть по башке? Нет, тащить придётся, а Сидоров не хотел тащить — тяжёл он, однако, «чертёнок» этот!

— Ге-ейнц! — не унимался тот, и так тряс башкой, что его парик свалился к носу, а потом — повис на левом плече. Волос у «чертёнка» не было — голова сверкала, словно плафон.

— Да за… — начал Недобежкин и «закупорился» сам.

На призыв «пленника» откликнулся никакой не Гейнц. Во мрачной глубине подземелья зажглись Горящие Глаза.

— Опять этот «субец» объявился… — недовольно фыркнул Серёгин.

— Серёгин! — зашипел на Петра Ивановича Недобежкин. — Это вам не субец…

— Это результат «Густых облаков»! — подсказал Ежонков. — А…

— Тихо убираемся отсюда… — постановил Недобежкин, медленно доставая из кобуры пистолет. — Не делайте резких движений. Оно может быть диким…

— Я же говорил… — пискнул Сидоров, чувствуя, как Горящие Глаза наполняют его страхом с пят до головы…

Пётр Иванович не верил ни в чертей, ни в мутантов. Он решил положить конец истории с чудищами, арестовав того, кто смотрит Горящими Глазами. Выхватив пистолет, Серёгин вышел вперёд.

— Милиция! — крикнул он, глядя прямо в Горящие Глаза. — Вы арестованы, пройдёмте с нами!

— С ума сошёл, Серёгин! — пробормотал Недобежкин, отступая, чтобы скрыться в побочном ходе. — Серёгин! Немедленно отставить!

Ежонков пятился вслед за Недобежкиным, а вот Сидоров, презрев свой мистический страх, решил помочь Петру Ивановичу, а заодно — поквитаться с «чёртом», или кто он там такой — за то, что превратил его в труса.

— Стой! — закричал сержант, уверенно двигаясь к Горящим Глазам.

Луч фонарика на его фонарокепке скользнул по серой унылой стене и упал туда, где должен был стоять обладатель Горящих Глаз. Пётр Иванович уже достал наручники и собрался с помощью Сидорова припереть «верхнелягушинского чёрта» к стенке и арестовать его…

Верхнелягушинский чёрт издал короткий сиплый рык и совершил прыжок. Покрыв метра четыре за один присест, он оказался прямо перед Сидоровым и поднял свою полупрозрачную призрачную руку, намереваясь схватить сержанта за шею. Сидоров отскочил в сторону, и в тот же миг Пётр Иванович нажал на курок, выпустив пулю в лоб чудовища. Верхнелягушинский чёрт совершил нечеловечье — он шевельнул своей конечностью, и пуля Серёгина остановилась, зажатая его длинными пальцами.

— Чёрт! — выдохнул Серёгин, отступив на шаг назад.

— Да, я чёр-р-рт! — чудище испустило леденящий рычащий вой и стало приближаться, тяжело топая ногами, которые на вид казались невесомыми. — Дрожите, смер-р-р-ртные, ибо я вас съем! — чудище издало такой звук, словно бы щёлкнуло зубами. Оно разжало пальцы — или щупальца? — и отпустило пойманную пулю. Маленький кусочек свинца звякнул о металлический пол.

Пётр Иванович выронил пистолет, а ноги Сидорова сами собой заработали, желая совершить побег. Но сержант пересилил эти свои трусливые ноги, ринулся вперёд и схватил за рукав Петра Ивановича, выдернув его из самых когтей верхнелягушинского чёрта.

— Ой-вой-вой! — Пётр Иванович как будто бы пришёл в себя, сбросив пелену некого сна, и потопал вслед за убегающим Сидоровым. Вдогонку им нёсся жуткий демонический голос чёрта:

— Вы в аду, в аду, вы не выйдете, и я вас съе-ем!!!

Пётр Иванович и Сидоров потеряли из виду Недобежкина и Ежонкова, да и лысый «чертёнок» тоже куда-то сгинул. Они бежали туда, куда вёл их ход, но внезапно путь им преградил ужасный чёрт. Он взялся из ниоткуда, словно бы вырос из-под земли, и отбросил назад Сидорова, который на бегу едва не налетел на него. Сержант покатился кубарем, сшиб с ног Серёгина, они забарахтались на полу небольшой кучей малой. Верхнелягушинский чёрт сделал большой шаг, приблизившись к ним и плотоядно сверкая Горящими Глазами, излаял своим нечеловеческим голосом:

— Вы нарушили мой покой, и поэтому-у отправитесь в ад! В ад! — повторил обитатель геенны и надвинулся на вжавшихся в пол милиционеров.

Пётр Иванович словно бы проглотил язык — до того бессловесным сделал его мистический страх пред тем, кто вылез из тартара. А Сидоров тихо плакал, лёжа лицом вниз. Никогда ещё ни Серёгин, ни Сидоров не испытывали такого ужаса, какой пронзил их сейчас, когда неведомое существо приготовилось убить их. Холодеющие мурашки разлились по спинам холодным потом, зубы сами собой выбивали частую дробь, такую, которую выбивает барабанщик, когда кого-то ведут на эшафот…

Вытянув вперёд длинные руки с острыми и скрюченными пальцами, верхнелягушинский чёрт навис над жертвами…

— Серёгин! — откуда-то из темноты раздался голос Недобежкина, а затем — вынырнули два круга электрического света.

Спугнутый демон резко метнулся вправо, а потом — словно провалился сквозь землю и исчез.

Глава 36. Ушедший да вернется

Эммочка занималась тем, что уже второй час на ощупь ковыряла замочную скважину шпилькой для волос. Она крутила её и так, и эдак, но замок не хотел сдаваться и держал в распроклятой клетушке-карцере её и её несчастного соседа. Сосед Эммочке не помогал — он только сидел в углу и хныкал о том, что схлопотал амнезию.

— Хорошо, что ты не схлопотал пулю! — оскалилась Эммочка, разозлённая этим пессимистичным мягкотелым хныканьем. — Ты хоть знаешь, где завис, бакланчик?

— Нет, — честно признался тот и пошевелил своими ногами.

— В пекле! — «обрадовала» его Эммочка и начала крутить свою шпильку ещё яростнее. — Не удивлюсь, что ты в скором времени начнёшь ботать по-бараньи, братишка!

— Вы… моя сестра? — глупо пробубнил Эммочкин сосед.

— Ахь! — рыкнула Эммочка и с досады на глупость этого слизняка едва не зашвырнула шпильку куда подальше. Однако вовремя опомнилась и не стала лишать себя единственного ключа. — Это я образно сказала, в переносном смысле, вдуплил?

— Чего? — буркнул сосед. — Какое дупло? У вас в зубе, что ли, дупло? Или… у меня?..

— Уххь! — Эммочка от злости аж сжала кулаки. — «Вдуплил» — это значит «понял»? Варишь?

— Мы что, на кухне? — выдал отупевший от заключения сосед. Наверное, он сидит здесь достаточно долго, раз так отупел.

Эммочка лишь зло плюнула и не стала больше разговаривать с этим «попорченным», а принялась воевать с замком. Замок «стоял на смерть» — шпилька никак не могла сокрушить его мощь, заставляя Эммочку тихо беситься.

— Черти! Черти! Черти! — разразилась она, проиграв эту «неравную битву» и от нахлынувшей ярости развернулась, как следует и хорошенько, со всей бешеной силы саданула непокорную дверь ногой.

А дверь-то оказалась хлипкая, будто гнилая. Она вылетела легко, словно фанерка, и шлёпнулась на пол.

— Хы-хы! — довольно хыхыкнула Эммочка и опустила ногу. — Идём, слимачок!

Высадив дверь, Эммочка из тёмной каморки попала в некое просторное помещение, лишённое мебели, но снабжённое работающим кондиционером, а так же — неким металлическим люком в полу.

— Хм, — хмыкнула Эммочка, соображая, где же они с её непутёвым товарищем по несчастью могли бы находиться. — Ну, ты выходишь? — крикнула она этому самому товарищу, когда поняла, что не знает, где находится.

Товарищ не спешил покидать темницу и всё сидел там в прострации, занятый бесцельным созерцанием макрокосма.

— Ползи давай! — поторопила его Эммочка.

А когда и после этого деморализованный и какой-то отупевший «секретный узник» не подумал выползать из заточения на свет, она отправилась к нему в лишившуюся двери каморку и принялась выволакивать соседа под мышки.

— Топай, топай, топай… — кряхтела Эммочка, но упорно пёрла этого неудачника на себе. — И сдался же ты на мою голову… Ой! — она не удержала его и уронила на пол. — Тяжеленный, как слоняра! Подрывайся, давай!

Эммочка пихнула вяло барахтающегося и стонущего «мистера Икса» носком ботинка. Тот хныкнул и попытался подняться на шаткие некрепкие ноги. Наверное, Гейнц держал его на «голодной диете» — «мистер Икс» пошатнулся влево и тяжело привалился к стене.

— Всё, попёрли! — подогнала его Эммочка. — А то сейчас Гейнц припрётся и таких карасей нам навешает — костей не соберёшь!

— Какой Гейнц? — пролепетал «мистер Икс», не желая отрываться от стенки.

— Великий и ужасный! — рыкнула Эммочка и подпихнула соседа в спину кулаком. — Давай, переставляй копытца и вперёд!

«Мистер икс» сделал несколько валких шажков, постоял немножко на месте, а потом — мелкими зигзагами двинулся куда-то, где брезжил некий неясный и призрачный свет. Эммочка решила, что там, где свет — там выход из подземелья, и можно, наконец, покинуть вотчину «великого и ужасного» Гейнца и оказаться там, где ходят живые люди. И поэтому она, не раздумывая более ни секунды, набрала скорость и двинулась вслед за своим качающимся товарищем по несчастью. Товарищ двигался медленно, словно какой-то брюхоног, поэтому Эммочка обогнала его немного, и прорвалась в авангард. Световое пятно приближалось — выход уже близко, сейчас, несколько шагов — и она на воле. Эммочка приготовилась вдохнуть полной грудью воздух свободы. Она сделал большой шаг, и… заклинилась на месте. Там, куда они так уверенно и быстро шагали — никакой свободы не было и в помине. Свет испускала электрическая лампа, которую пристроили на какой-то бывший шкаф. А в свете этой лампы, как два подземных духа, шныряли некие типы. Эммочка прижалась к прохладному металлу стены и затаила дыхание — а вдруг они услышат её? За Эммочкиной спиной шумно шаркал «мистер Икс».

— Чёрт! — испугалась она. — Стой! — Эммочка в один бесшумный прыжок оказалась рядом со своим непутевым соседом и толкнула его к стенке. — Прячься!

— А? Что? Зачем? — он так громогласно взлаивал, что Эммочка зажала ему рот.

— Цыц! — прошипела она. — Он здесь!

«Мистер Икс» наверное, хотел спросить: «Кто?», но зажатым ртом смог прошамкать только:

— Ммм?

— Сиди здесь, если не хочешь отправиться назад! — прошептала Эммочка и силой усадила недотёпу на пол.

Потом она снова подкралась поближе к двум таинственным «привидениям» и притаилась за остатками некоего устройства. «Привидения» тем временем расхаживали около дальней стены, на которой висел огромный, от пола до потолка, запылённый порыжевший герб: гигантский серп с гигантским молотом. Под ногами этих двоих «духов» торчал некий люк, задраенный металлической крышкой. Один «дух» явно намеревался открыть крышку, но другой — отпихивал его и говорил:

— Тебе должно быть достаточно того, что ты уже имеешь. Не зарывайся, а то поплатишься, дружище. Местные милиционеры итак тебя уже чуть не поймали. Что будет дальше? Серёгин взял тебя на мушку и обязательно составит твой фоторобот. И тогда тебе придётся линять назад, на твой тёплый и солнечный Мадагаскар. Тебе и так уже пора туда линять. Ты нашёл «Наташеньку»? Нашёл. Вот и всё, инцидент исчерпан, прошу на выход с вещами.

— Не фамильярничай, Гейнц! — взвился второй «подземный призрак», которому явно недоставало росточку. — И не тыкай! Ты ещё от горшка не отрос, чтобы мне тыкать! Если хочешь — сам при на Мадагаскар. А я не успокоюсь до тех пор, пока не получу второй образец!

— Я тебе не дам ключ! — отрубил Гейнц и ушёл, оставив своего товарища одного в компании лампы и герба.

— Гррр! — озлобленно рыкнул товарищ Гейнца и со злости топнул ногою по крышке люка. — Стой! Стой, не бросай меня здесь!

Второй «призрак» явно испугался, когда пройдоха Гейнц сделал ножки. Подхватив лампу, он снялся с места и живёхонько рванул догонять Гейнца. Вскоре он исчез вместе с лампой, и коридор перед Эммочкой погрузился в страшную тьму.

«Чёрт!» — подумала Эммочка и повернула лицо, чтобы посмотреть, что делает её товарищ по несчастью, которого она прозвала про себя «мистер Икс». «Мистер Икс» куда-то пропал. Эммочка остановила взгляд на том месте, где оставила его, но сейчас видела там лишь темноту и пустоту.

— Чёрт! — теперь она не подумала, а сказала это слово вслух и достаточно громко.

Эммочка поняла, что осталась совсем одна глубоко под землёй, в немыслимом лабиринте и в полной темноте!

— Чё-ё-ё-ёрт! — осознав всю безысходную, глухую безнадёжность своего положения, Эммочка дала волю эмоциям и разразилась страшным воплем, которого испугалось даже бездушное и бесстрастное эхо.

…Недобежкин вытолкнул плохо пригнанную крышку люка и наконец-то высунул нос из подземелья на поверхность. В лицо ударил свежий ветер, а яркое солнце на миг ослепило. Там, куда вылез Недобежкин, всё поросло ковылём да какими-то васильками, где-то далеко впереди маячил смутный силуэт холма. Может быть, это Чёртов курган, а может быть, и нет.

— Ребята, кажется мы с вами в нескольких километрах от Девяткиной комендатуры… — пробормотал Недобежкин, удивляясь, как это так получилось.

— Ого, — присвистнул Серёгин и тоже вылез из «могилы» в мир живых. — По-моему, тут повсюду эти пещеры… Хорошенькое место для…

— Секретной базы нацистов! — перебил Ежонков, пролезая вслед за Серёгиным. — Я же смотрел электронную карту и видел, что тут подо всеми Лягушами такая засада! Настоящая «борода», скажу я вам!

Сидоров лез последним. То есть, он ещё даже и не лез, а стоял на нижней ступеньке хлипкой металлической лестнички и ждал, покуда Ежонков протиснет своё тело в узкий люк. Бесцельно разглядывать «тыл» Ежонкова было смертельно тоскливо, вот Сидоров и поглядывал украдкой в жуткую темноту хода, что тянулся справа от него. Луч фонарика, правда, немножко разбавлял эту темноту и сержант мог видеть стенку, на которой под наполовину облупившимся советским гербом виднелась жирная чёрная свастика. Горящие Глаза пока не появлялись, и Сидоров молил Аида, или Шубина, или кто там выпускает чертей из ада? — чтобы обладатель Глаз оставался на своей сковородке до тех пор, пока он не вылезет прочь. Но вдруг, там, в коридоре, возникло некое шевеление. Сержант заметил его краем глаза и поэтому сначала подумал, что у страха глаза велики, и оно ему почудилось. Но — нет, Сидоров сфокусировался на том месте, где нечто двинулось, и увидел, что из мрака к ним движется… живое существо. Оно передвигалось на четвереньках… Вот оно минуло половину советского герба и подползло к свастике…

— Эй, наверху! — негромко позвал Сидоров.

— Чего тебе? — недовольно пробормотал Ежонков, который до сих пор не пропихнулся в люк.

— Там кто-то есть… — Сидоров не сводил глаз с копошащейся у свастики сущности. Сержант пытался осветить её получше, но вместе с тем — боялся увидеть, как выглядит она по-настоящему.

— В смысле? — буркнул Ежонков.

— Да оглянитесь вы! — фыркнул Сидоров.

Ежонков нехотя выпихнулся из достаточно узкого отверстия люка и глянул вниз, на Сидорова.

— Смотрите, — прошептал сержант и кивнул туда, на существо.

Ежонков вперил глазки в это существо и удивился:

— А это ещё что за голубь? Васек! — крикнул он вверх, Недобежкину. — У нас тут гости объявились! Давай, ползи назад!

— Тише! — шикнул Сидоров, видя, как существо, напуганное возгласами Ежонкова, пытается ретироваться туда, откуда возникло и уже отползло от свастики к советскому гербу. — Спугнёте ведь!

— Какие ещё гости? — это вслед за Ежонковым в люк просунулось усатое лицо Недобежкина.

— Там, — Сидоров показал на существо, издающее нечленораздельные звуки, похожие на «Ы-ы-ы», или «Н-н-н».

Недобежкин не мешкая, спрыгнул вниз, а за ним — спрыгнул и Пётр Иванович. Они собрались ринуться в погоню за незнакомцем, но оказалось, что гнаться за ним не нужно. Он не убегал, а вместо этого уселся на пол, облокотился спиною об основание советского герба. Серёгин приблизился к «существу» и осветил его. Прижавшаяся к холодной стенке сущность оказалась никаким не монстром, а человеком, одетым в некие драные остатки делового костюма. На шее его болтался обрывок полосатого галстука с прищепкой. Человек поднял на Петра Ивановича своё исхудавшее голодное лицо и простонал:

— Ы-ы-ы?

— Чи заблудился? — удивился Пётр Иванович.

— «Спелеолог»! — буркнул Недобежкин. — Вывести бы его надо… Вы кто такой? — осведомился начальник, наклонившись к «найдёнышу».

— Яаа… — пролепетал тот. — Н-не знаю… Я… сидел…

— Сиде-ел? — переспросил Недобежкин, подумав, что обнаруженный «диггер» мог убежать из тюрьмы и случайно заблудиться в катакомбах. — Ну и где ж ты сидел?

— У-уберите фонарь… — прошамкал «диггер», закрывая ладонями ввалившиеся глаза. — Я… был там… — он показал рукой куда-то вглубь коридора. Она держала меня там, а потом — выпустила… Я еле спасся от неё…

Недобежкин перевернул свою «фонарокепку» козырьком назад и его фонарик освещал теперь Сидорова. Разобравшись, что «найдёныш» сидел не в тюрьме, а каким-то образом оказался пленником «верхнелягушинских чертей», начальник отдал команду:

— Выводи его, ребята!

Только вот, кто такая эта «она»? Уж не Маргарита ли Садальская?

Пётр Иванович и Сидоров подхватили «диггера» под локотки и подняли на ноги. Да, похоже, он тут редко кушал — «найдёныш» поднялся тяжело и «со скрипом». Он шатался, когда его подводили к лазу на поверхность, и едва не упал, когда Сидоров начал «водружать» его на лестницу.

«Диггера» выволокли наверх в шесть рук — не помогал один только Ежонков. Ежонков сам застрял, и его тоже пришлось выволакивать. «Подземный узник», наверное, долго сидел в темноте, поэтому, оказавшись под летним солнышком, он щурился и глядел в землю, на высокие зелёные травы.

— Сидоров, задвинь-ка этот люк, — сказал Пётр Иванович. — А то ещё провалится кто-нибудь…

Сидоров взялся за вытолкнутую Недобежкиным тяжёлую крышку и принялся задвигать её назад так, чтобы закупорить «врата ада». При этом он случайно глянул вниз, а оттуда на него плотоядно сверкнули Горящие Глаза. Сержант отшатнулся и поспешил задраить подземелье. А вдруг Горящие Глаза ещё выскочат и накинутся на него??? Тогда уж Сидоров точно будет съеден.

Глава 37. Все дело в «Гогре»?

В двадцать первую воинскую часть возвращались пешим ходом, и шли почти что целый час. Вообще, Недобежкин не хотел туда идти — что возьмёшь с этого Девятки, чьё любимое блюдо — это фуражка в собственном соку? Но там осталась их машина, там сидит их белобрысый «чертёнок», да ещё — надо бы успокоить этого Девятку, а то ещё решит, что их вчетвером «защекотали» черти — и слопает у себя в части все фуражки. Проблема вышла с «найдёнышем» — он там у себя в заточении ослабел, и пока его вели по бездорожью степи — несколько раз падал. В конце концов, Сидорову пришлось взвалить «диггера» на себя и тащить, потому что идти сам он почти не мог. Надо будет его в санчасть отнести…

На КПП стоял упитанный солдат — наверное, недавно забрили — не успел отощать. Он вытаращил свои глазки-щелочки, увидав Недобежкина и его «команду» и сразу же позвонил Девятке.

Девятко вместе с Семкиным были заняты тем, что сидели в старой комендатуре и наблюдали за крышкой погреба. Сидевший на телефоне сержант едва их разыскал.

— Отвезите его в санчасть, — сказал Недобежкин Девятке, кивнув на висящего на плечах Сидорова «диггера». — Пускай накормят там его, что ли. Не знаю, что с ним делать..

— Вы его в пещере нашли? — осведомился Девятко, разглядывая «диггера» изумлёнными глазками. — Во, дела…

— Вот именно, дела, — кивнул Недобежкин. — А вы, естественно, ни о чём не знали?

— Не знал, вот вам крест! — открестился Девятко. — Я же тут первый год только!

— Ладно, — проворчал Недобежкин. — Тащите этого, подземного, в санчасть, и приведите нам нашего лягушинца.

Белобрысый «чертёнок» сидел в карцере для провинившихся солдат под охраной двоих караульных. Всё это время ему приносили завтрак, обед и ужин, но он так ничего и не съел. «Чертёнок» больше всего напоминал отловленного дикого зверька, который в неволе начинает томиться и чахнуть. Когда его выволокли из карцера — он не сказал ни слова, а безвольно поплёлся туда, куда его повели. А повели его в новую комендатуру, в Девяткин кабинет на допрос к Недобежкину.

Недобежкин привык к своей роли агента СБУ настолько, что садился в кресло полковника Девятки без спроса. Девятко не возражал, а гостеприимно пускал липового «СБУ-шника» на своё место. Он боялся того, что он найдёт его дачу. Вот и сейчас — Недобежкин по-королевски расположился в кожаном кресле Девятки, а сам полковник сиротливо примостился на одном из стульев для посетителей, что выстроились в длинную шеренгу у стены.

«Чертёнка» усадили перед Недобежкиным, и он послушно сел, уставившись «в космос» стеклянными глазами без признака мысли.

— Ну и кто ты такой? — осведомился у него Недобежкин.

«Чертёнок» поморгал своими наивными голубыми глазками, взбоднул неопрятной белобрысой башкой, раскрыл ротик и с трудом выдавил:

— ГОГР…

— Что? — изумился Недобежкин и подался вперёд, устроив свой живот около письменного прибора на столе Девятки.

— ГОГР… — повторил «чертёнок», а потом — замолчал и вернулся к себе «в нирвану».

— И этот «Гогр»! — пробормотал Пётр Иванович, поёрзав на своём стуле.

— Мне с вашим «Гогром»!.. — проворчал Недобежкин и задумался о том, а не обосновался ли тут случайно филиал этого «Гогра»?

— Послушайте, — вдруг высунулся помощник полковника Девятко капитан Сёмкин. — Вы тут нас так закрутили, что я совсем забыл. Тут у меня есть телеграмма… Почтальон приходил…

— Какая?? — Недобежкин напрыгнул на Сёмкина, не дав ему договорить. — Мне?

— Ну да, — невозмутимо ответил Сёмкин. — Из Донецка пришла вчера, а принесли сегодня.

— Так давайте же её сюда, чего вы стоите?? — взвился Недобежкин. — Ну и почта — пришла вчера, а принесли сегодня!

Телеграмму Недобежкину отправил верный сторож изолятора и хранитель тайны «секретных узников» Белкин. Дело было в том, что «секретный узник» тринадцатой камеры изолятора по имени Гоха так разбуянился, что даже потерял свой статус секретного. Случалось даже, Гоха несколько часов подряд невменяемо скакал по камере и орал не человечьим голосом на весь изолятор:

— Гогр!! Гогр!!!

Успокоить его никто не решался — в порыве своего «камлания» Гоха мог залепить такую богатырскую оплеуху, что даже Илья Муромец не устоял бы на ногах. Посмотреть на «камлания» Гохи собирался весь райотдел — как когда-то на «камлания» Грибка. В тринадцатую камеру нередко засылали гипнотизёра Вавёркина — авось расколдует? Но у Ваверкина ничего не выходило — Гоха расколотил ему два ноутбука, а в последний раз — огрел «медвежьей лапой» по загривку. У Ваверкина после этого «раунда» возник солидный синяк, и он написал заявление об уходе. «Врач-оккультист» совал это своё заявление то Муравьёву, то Белкину. Муравьёв, у которого и без гипнотизёра хватало своих проблем с ограбленным складом, устав убеждать его в том, что заявления подписывает только начальник, нарисовал под частоколом неровных острых буковок кудрявый завиток, который ничего не означает.

— Гогр!!! Гогр!! — орал в это время в изоляторе Гоха.

Белкин испугался, что с этим Гохой творится что-то неладное, и поспешил отправить Недобежкину телеграмму-молнию. В Верхние Лягуши «молнию» доставили только через день. Прочитав текст, который измыслил Белкин, а точнее: «Гоха шалит тчк Узнал весь отдел тчк Приезжайте побыстрей тчк», Недобежкин едва не повалился на пол.

— Ребята, — сказал он. — Мы отбываем в Донецк.

Полковник Девятко был несказанно счастлив, что СБУ, наконец, покинет его «обитель», не найдя дачи. Он проводил гостей с самой слащавой из своих улыбок. В «Газели» Недобежкина в Донецк ехали шесть человек — кроме стандартных четверых прибавились ещё и два «узника». Белобрысый «чертёнок» ехал в наручниках, а на «диггера», вообще, наручники не надевали — до того он был вял и равнодушен к жизни. Чертёнок изредка повторял «волшебное слово» «Гогр», а «диггер» вообще, молчал.

Глава 38. Гоха и «GOGR»

— Гогр!! Гогр!!! — сей устрашающий вопль резал воздух и плющил уши всем, кто его слышал.

У изолятора собралась небольшая толпа любопытных, они атаковали Белкина и требовали, чтобы он пропустил их внутрь — все хотели «в цирк». Белкин, руководствуясь приказом Недобежкина никому не показывать Гоху, вяло отбивался и лепетал, что «ничего не происходит».

— Так, а ну, посторонись! — это наконец-то добрался до изолятора суровый Недобежкин.

За ним строем топали: Пётр Иванович, Ежонков и Сидоров, а так же — волокли двух новых «секретных узников» под кодовыми именами «чертёнок» и «диггер».

— Василий Николаевич, никак не могу их разогнать, — пожаловался Белкин.

В толпе желающих попасть в «цирк» топтался и Муравьёв.

— Кто-то там опять «закамлал», — сказал он. — Слышите, орёт как? А этот Белкин бормочет тут, что ничего не случилось. Тому бедняге уже пора «Скорую» вызывать…

— Го-о-огр!!! — «подтвердил» из запертого изолятора Гоха.

— Так, разойтись! — рыкнул на «зевак» Недобежкин. — Неужели ни у кого нет работы? Хватит тут прозябать! Торчите тут, а ещё жалуетесь, что «глухари» у вас повисают!

Когда у изолятора не осталось ни одного «лишнего» человека, Недобежкин потребовал от Белкина:

— Давай, открывай мне этого Гоху, посмотрим, что там с ним приключилось! И засади этих двоих голубцов по разным «номерам»!

— Есть! — Белкин быстренько всунул длинный ключ в замок, прокрутил его там раз пять и отвалил в сторону достаточно тяжёлую железную дверь. Недобежкин широким командирским шагом оставил позади невысокий порожек. Ежонков об этот порожек споткнулся, Сидоров толкнул флегматичного «чертёнка», а Серёгин помог ослабевшему «диггеру».

— Гогр!!! Го-огр!!! — провозгласил из тринадцатой камеры Гоха.

— Гогр! — вторил ему белобрысый «верхнелягушинский чертёнок».

И тут у Ежонкова родилась идея.

— Васёк, — сказал он Недобежкину. — Ты этого чубатого в камеру не пихай. Мы его к Гохе посадим и создадим условия гиперсинхроса. Этот «гогрует» и тот «гогрует». Может быть, у них и выгорит «дуэт».

Недобежкин подумал-подумал и согласился — метод «синхроса» Ежонкова, кажется, эффективнее, чем «психодиализ» неудачника Ваверкина.

И вот, «диггер» был водворён в отдельную камеру — номер четырнадцать, а «чертёнок» — подсажен к «камлающему» на всё отделение Гохе. «Делегация» в составе Недобежкина, Серёгина, Сидорова и «эскулапа человеческих душ» Ежонкова присела на самые дальние от «шамана» Гохи нары и принялась наблюдать за ходом «гиперсинхроса». Сначала каждый из двух «секретных узников» сидел в своём углу. Гоха продолжал орать и выть:

— Го-огр!! Го-огр!! Гогр!

А «чертёнок» — затравленно молчал и возил руками по полу. Недобежкин уже хотел дать Ежонкову по уху, потому что посчитал, его хвалёный «гиперсинхрос» не работает. Но «чертёнок» вдруг поднял голову, поглазел на скачущего, как орангутанг, Гоху, а потом — чистенько так выговорил:

— Гогр? — даже немного вопросительно.

— Гогр! — ответил ему Гоха. — Гогр! Гогр!

— Действует! — прошептал Ежонков. — Я же тебе говорил, Васек! А ты — «по уху!», «по уху!» Лучше, локаторы раскрой и слушай, как они сейчас СИНХРОННО колоться начнут! От того и «синхрос», что СИНХРОННО! Лови момент!

— Гогр! Гогр! Гогр! — кажется, два «секретных узника» добиваются унисона.

Гоха прекратил орать и скакать, вместо этого он уселся напротив «чертёнка» и начал монотонно на какой-то одной «ноте „МУ“» твердить:

— Гогр! Гогр!

«Чертёнок» от него не отставал, а потом — первым начал выбиваться из «дуэта» и вместо «Гогра» произнёс:

— Го-го-го! Объего́… Объего… Го-го-го!!

Недобежкин, Пётр Иванович и Сидоров превратились в слух: «Объего»! уж не собирается ли он произнести фамилию пропавшего помощника участкового Зайцева Владимира Объегоркина!

— Гогр! Гогр! — твердил Гоха.

— Объего… — пыжился «верхнелягушинский чертёнок», вжимаясь в сыроватый угол. — Объего… Го-го… Объего… — он даже вспотел весь, словно не сидел, а бегал, или грузил. — ОБЪЕГОРКИН…

Выдохнув это слово, «чертёнок» повалился в обморок и оставил Гоху «гогрить» наедине с самим собой.

— Эй, что это с ним? — подхватился Пётр Иванович, но Ежонков его остановил, схватив за рукав:

— Ничего, просто обычный перегруз. Как у компа, которому всю память заспамили, и он виснет. Вот и у него в башке спама — реки и горы. Его эти «черти» под завязочку натолкли. Вот он и завис, как комп! Прокозлит и очухается!

Пётр Иванович глянул на валяющегося в углу без признаков жизни Объегоркина, пожал плечами и уселся на своё место между Недобежкиным и Сидоровым. Недобежкин в свою очередь, хотел вставить комментарий, однако Ежонков не дал ему раскрыть рот, сделав следующее авторитетное заявление:

— И вообще, ребятцы, Гейнц — это знаете, кто? — он сощурился и в упор глянул на Недобежкина, а затем — на Серёгина. — Гейнц — это Генрих! Сокращённо, по-немецки! Сварили?

— Ты, Ежонков, тут свой жаргон оставь, мы тебе не повара, — проворчал Недобежкин, нахмурив брови и взъерошив рукою усы. — Ты по делу говори. Ну, Генрих, ну и что?

— Что значит, «ну и что»?? — вскочил Ежонков и нечаянно толкнул «камлающего» Гоху.

Гоха повалился на бок, всплеснул конечностями и громко взвизгнул:

— Си!

— Что значит, «ну и что»?! — громогласно повторил Ежонков, заглушив Гохин визг. — ГЕНРИХ! ГЕН-РИХ! — Ежонков постучал кулаком по собственному лбу и продолжил тараторить по принципу «Тысяча слов в минуту»: — Неужели неврубон?? Геннадий-Елена-Николай-Роман-Ирина… Эээээ… — «суперагент» замялся и схватил себя рукою за крупный горбоносый нос. — На «Х» имя не подскажете?

— Ты что тут несёшь? — оборвал логорею Ежонкова Недобежкин. — Какой Роман? Какая Ирина?

— Си! — пискнул за спиною Недобежкина Гоха.

— А! Вспомнил, Харитон! — Ежонков так увлёкся своей жаркой речью, что не замечал того, что с ним разговаривают. — Геннадий-Елена-Николай-Роман-Ирина-Харитон!! ГЕНРИХ! Вы знаете, чьё это имя? — загадочно прошептал Ежонков и даже присел — до того всё было загадочно. — Ну, скрипи мозгом, Васёк!

— Их много было! — буркнул Недобежкин. — Гиммлер, Герц, Шлиман, Белль, Восьмой Бурбон…

— У, образованный какой! — проворчал Ежонков. — «Бурбон»! Сам ты Бурбон, а вернее — гиббон!

— Си! — подтвердил, а может быть, опровергнул Ежонкова Гоха.

— Так! — Недобежкин поднялся и сжал кулаки. — Либо ты говоришь начистоту, либо выметайся! Позоришь тут меня при подчинённых, макака-переросток!

Услышав подобное из уст начальника, Пётр Иванович едва удержался от взрыва неприличного хохота, а Сидоров — даже укусил себя за палец — тоже спасаясь от хохота.

— Генрих — это немецкое имя! — подпрыгнул Ежонков. — А значит — тут не обошлось без фашистских агентов! Это результат «Густых облаков»…

— Вяжи! — сурово приказал Ежонкову Недобежкин и снова стиснул увесистые кулаки. — Твои фашистские агенты в ледниковом периоде жили, а сейчас у нас — двадцать первый век на дворе! Ты хоть думаешь, о чём говоришь? Давай, чеши отсюда! От тебя толку, как от козла молока!

— Ну и пожалуйста! — обиделся Ежонков и хотел покинуть тринадцатую камеру, но споткнулся о Гоху и едва не упал.

— Поналожили!.. — начал Ежонков.

— Си! — воскликнул потревоженный Гоха. — Си-си-син!

— Цыц, Ежонков! — шикнул Недобежкин. — Гоха базарит!

Ежонков притих и заклинился на пороге камеры, прислушиваясь к бормотанию Гохи.

— Си-си-син! — повторил тот. — Си!

— Чего он хочет? — удивился Ежонков.

— Цыц! — отрезал Недобежкин. — Послушать не даёшь!

— «Джи Оу Джи Ар»! — фальцетом заорал Гоха. — Генетические эксперименты! «Густые облака»! Я знаю, знаю! За это, за это!!! Си-си-си-син! Пора! Пора! Я!

Коротенькое слово «Я» Гоха выкрикнул на убийственно высокой ноте, а потом — замолк и открыл глаза. Сев на полу, он обвёл удивлённым взглядом всех, кто собрался у него в камере и глуповато осведомился:

— Э, бакланы, чего вы все сюда припёрлись?

Потом он подумал минуты две и опять осведомился:

— Или вы пельмени?.. Мне спать давно пора! — заявил Гоха и хотел откочевать на нары, но тут между ним и нарами встрял Недобежкин.

— Давай, Гоха, хватит за нос водить! Мы милиция, а не «бакланы» и не «пельмени»! Отвечай, живо, что ты знаешь про «ГОГР»?

— Ничего! — нагло выплюнул Гоха, показал язык, завалился на нары и захрапел практически сразу.

Недобежкин рассердился, схватился за бока, но, как сказал Ежонков, у Гохи мозги забиты «спамом», и добиться от него чего-либо всё равно не получится. Хоть ты его бей, хоть подари ему «Феррари».

— Ладно, — смягчился начальник. — Оттащите этого Объегоркина в свободный «номер», и пойдём пушить нашего подземного.

Сидоров подхватил спящего Объегоркина под мышки. Он оказался тяжёл, и поэтому на помощь сержанту пришёл Пётр Иванович. «Свободный номер» в изоляторе остался только один, пятнадцатый, по соседству с подземным копателем, вот туда-то и был поселен бывший помощник участкового, а теперь — член «чёртовой банды» — Владимир Объегоркин.

Глава 39. Лицо безликого

«Диггер» в своей камере одиноко лежал на нарах и пялился в потолок рыбьими глазками.

— Ну, привет, — поздоровался с ним Недобежкин, присаживаясь рядом на краешек нар.

— Здравствуйте, — отрешённо пробормотал «диггер», не вставая и не двигаясь. — Если вы будете меня допрашивать — я знаю только то, что сидел в какой-то камере… или комнате… Я не знаю точно, но она была заперта. Сначала я там был совсем один, но потом — пришла она и открыла дверь. Она повела меня… Но я сбежал от неё.

— Простите, «она», это кто? — уточнил Недобежкин. — Вы её знаете?

— Нет, не знаю, — ответил «диггер». — Она назвала меня «чувик» и всё время твердила про какого-то Гейнца. Что как будто бы этот Гейнц и держит всех в плену. А я не знаю никакого Гейнца и не знаю, как я попал туда, к ним в плен. И ещё — я не знаю, как меня зовут, я не знаю, где я живу… Я ничего про себя не знаю…

— Вот те на, приехали! — буркнул Недобежкин, сложив руки а-ля Наполеон. — И что, совсем ничего не помните?

— Нет, — пролепетал «диггер», поморгав пустыми глазками.

— Васёк, давай я его вспушу, что ли? — предложил Ежонков и выволок из кармана свой любимый самодельный маятник. — Сейчас он у меня живо язычок развяжет!

Пётр Иванович не особо верил в силу маятника, поэтому только плечами пожал, а вот Недобежкин — он был уже готов на всё, чтобы разгрести глохнущее тридцать седьмое дело. Он даже уже и поверил Ежонкову насчёт его «фашистских агентов». А кем же ещё может быть человек по имени Гейнц?

— Ладно, Ежонков, пуши, — разрешил начальник. — Только смотри — если превратишь его в козла — можешь чесать к себе в СБУ, ферштейн?

— Расслабься, — примирительно мурлыкнул Ежонков и подкрался к новому «подопытному» на «мягких лапах». — Сейчас, сейчас, вспушу…

«Диггер» не возражал против того, чтобы его гипнотизировали — он вообще соглашался со всем на свете, до такой степени «верхнелягушинские черти» «съели» его силу воли. Когда Ежонков усадил его на нарах — он не издал ни звука, а просто послушно сел. Он не издал ни звука, когда Ежонков начал качать свой маятник у его носа. «Диггер» легко вошёл в состояние сомнамбулы и уснул гипнотическим сном.

Сидоров всё это время внимательно наблюдал за тем, как старается Ежонков и разглядывал пленного «диггера». Сержант никак не мог понять, почему, но он вдруг подумал, что этот «копатель» чем-то напоминает ни кого иного, как Кашалота! Да, Кашалот толстый, усатый, а этот «диггер» — нет, наоборот, худой и без усов — вместо усов у него неопрятные косматые клоки бороды. Но всё равно — он похож на Кашалота — как если бы Кашалот вдруг похудел и сбрил усы. «Почему, собственно, на Кашалота?» — удивился про себя Сидоров и продолжил наблюдать за тем, как гипнотизёр Ежонков терзает бедного «диггера». «Диггер» сидел на нарах и по приказу Ежонкова монотонно цитировал скучный параграф из учебника истории. Рассказывал что-то про Отечественную войну — до того заунывно, что хотелось либо спать, либо выть. Наконец, Ежонков удовлетворился изложением исторических фактов и, зевнув полным ртом, скомандовал:

— Стоп! — и «копатель» затих.

— Как тебя зовут? — потребовал от него Ежонков тоном Кашпировского.

«Диггер» страшновато выпучил зрачки, разинул рот так, что стали видны гланды, и громогласно, вдохновенно произнёс:

— Бе-е-е-е!

— И всё? — взвился Недобежкин и вскочил с нар. — Ежонков, я тебе чётко разъяснил, что если он окозлеет — я с тобой больше не буду работать. Разъяснил?

— Да подожди, Васёк! — попятился Ежонков. — Я же только начал…

— Начал, а он уже баранит! — констатировал Недобежкин. — Запёрло его «на первой ноте»! Всё, Ежонков, ноги в руки — и колеси отсюда! Ты, кажется, у нас в отделении не работаешь!

— Да, Васюха, я же только начал! — оправдывался Ежонков. — Сейчас, я его ещё подпушу, и он как миленький, заговорит!

— Ты уже подпушил! — отрезал Недобежкин. — Глянь! — он показал пальцем на «диггера».

«Диггер» стоял на нарах на четвереньках, бодал стенку и, не прекращая, орал:

— Бе-е-е-е! Бе-е-е-е! Бе-е-е-е!

Он так яростно колотил лбом в эту твёрдую кирпичную стенку, что Сидорову пришлось схватить его за руки и оттащить на середину камеры.

— Бе-е-е-е! — кричал «диггер» и отбивался от сержанта задними «копытами» так, как отбивался бы молодой барашек.

— Чёрт! — чертыхнулся Сидоров, когда «диггер» едва не заехал ему в нос. — Расколдуйте его, что ли?

— Давай, Ежонков, колдуй! — буркнул Недобежкин. — А то он сейчас лбом дверь вышибет!

Да, «Диггер» вырвался от Сидорова и проворно пополз на четверых к двери, собираясь её забодать.

— Стой! — Ежонков подскочил к нему и потащил обратно, спасая дверь.

Но «диггер» вырывался и наконец, лягнул Ежонкова. Ежонков покатился по полу, а «попорченный чертями» узник с упорством козерога опять направился к двери.

— Так, всё! — это Пётр Иванович решил поставить в «деле диггера» точку, встал, догнал «обараневшего» «диггера» и заковал его в наручники.

— Ой-ёй! — ныл Ежонков, сидя на полу, и тёр ушибленный бок. — Ух, баранелла! — зло ругнулся он на помешавшегося пленника чертей «диггера», и показал кулак.

— Так, заканчивай цирк, Ежонков! — вздохнул Недобежкин. — У меня уже голова раскалывается от его воплей!

— Бе-е-е-е! Бе-е-е-е! — не умолкал «диггер».

Ежонков тяжело поднялся с пола и пополз к пленённому в наручники «подопытному».

— Проснись! — скомандовал ему Ежонков, и «диггер» перестал блеять, вышел из первобытного состояния, эволюционировав из барана в человека.

Он открыл глаза и бессильно повалился на бок.

— Прости, брат, — Пётр Иванович подошёл к нему и освободил от наручников. — Очень уж ты дикий был.

— Я вам что-нибудь сказал? — слабым голосом осведомился он, глядя не на кого-нибудь, а в пол.

— Извини, дружище, но похоже, что гипноз на тебя не действует, — сокрушённо пробурчал Недобежкин и поднялся на ноги, чтобы покинуть камеру.

— Постойте, Владимир Николаевич, — это Сидоров, наконец-то решился изложить свою теорию о сходстве «диггера» с бандитом Кашалотом.

Услышав теорию Сидорова, Недобежкин изумился.

— На Кашалота? — переспросил он, заклинившись у двери. — Хм…

Недобежкин задумался, а Пётр Иванович присмотрелся к «диггеру». Да, он оброс волосами и бородой, и ещё — этот костюм, вернее, его остатки. Кажется, недешёвый был костюмчик… Нет, этот «подземный копатель» похож скорее, не на Кашалота, а на его брата, Ярослава Семенова. А Ярослав Семенов пропал около года назад! Полковник Курятников эксгумировал тело того, кого Зайцев выдавал за Ярослава Семенова. Они там, в Генпрокуратуре, провели дополнительную экспертизу и выяснили, что тело Ярославу Семенову не принадлежит. А тот человек, кому принадлежало тело, умер за три дня до того, как сгореть…

— Кашалота! — возгласил Серёгин, завершив сложный процесс мышления. — Приведите сюда Кашалота!

— Зачем тебе Кашалот? — не понял Недобежкин.

— Этот копатель похож не на самого Кашалота, — объяснил Пётр Иванович. — А на его брата, пропавшего Ярослава Семенова.

Недобежкин удивился, но всё-таки, велел Белкину притащить толстого Кашалота. Бандита возили в суд уже четыре раза — слишком уж длинным было его дело. Впереди у Кашалота было ещё два заседания, и на втором ему, наконец-то, вынесут приговор. Пережив судебные тяготы, Кашалот сбросил вес и выглядел теперь, как спущенное автомобильное колесо. Он был уныл и апатичен, с трудом переставлял толстые ноги.

— Ну, чего вы от меня хотите? — заплакал Кашалот, едва оказавшись на пороге камеры «диггера». — Мало того, что этот Тень сожрал мой бизнес! Кротяра большеротая, прожорливый лобстер, мерзкий мангуст, подколодная змеюка, брехливый пё-ёс! — толстый бандит уже собрался залиться слезами, когда Недобежкин дёрнул его за рукав и серьёзно сказал:

— Ты тут, Кашалот, не ной. Сам виноват, что в тюрьму садишься. Лучше посмотри на этого человека и скажи, знаешь ты его, или нет?

— На какого человека? — Кашалот выпростал из пухлых ладоней мокрые от слёз щёки и обвёл камеру заплывшими глазками. — Этого? — толстяк кивнул на Ежонкова. — Нет, этого ослика я впервые вижу…

— Ослика?! — обиделся Ежонков. — Кто это ещё ослик?! Если я — ослик, то ты — упырь! Я, между прочим…

— Нет, не на него, — перебил Недобежкин. — На него, — он указал Кашалоту на «диггера», который лежал на полу, на правом боку. — Его знаешь?

Кашалот подсеменил к «секретному узнику», наклонился и заглянул в его обросшее несчастное лицо.

— Славик? — перепугано прошептал он после недолгого ошарашенного молчания.

— Узнал! — в один голос обрадовались Пётр Иванович и Сидоров, не дав Кашалоту ничего больше сказать.

— Действительно, — кивнул Недобежкин и крикнул в коридор: — Белкин, забирай Кашалота!

— Стойте, стойте! — запротестовал толстый бандит, но из коридора уже нарисовался бесстрастный Белкин и вывел его прочь.

— Подождите, не кротуйте вы так! — отбивался от Белкина Кашалот.

Но Белкин таки затолкал его в его камеру и там запер. «Диггер» обрёл имя и фамилию. Вот он, нашёлся Ярослав Семенов! Теперь нельзя держать его в камере, и поэтому Недобежкин связался с психиатрической клиникой, с врачом Иваном Давыдовичем. Иван Давыдович не особо хотел принимать на лечение второго пациента — ему никак не удавалось привести в чувство майора Кораблинского, бывшего Грибка.

— Он падает на пол, — говорил по телефону Иван Давыдович. — И начинает цитировать Уголовный кодекс. А вообще — ведёт себя, так, будто бы его воспитали лесные зверюги. Я совсем замучился с вашим майором, а вы мне ещё одного блаженного суёте!

— Это ваша работа! — сурово напомнил Недобежкин. — И поэтому — вы примите Ярослава Семенова и вылечите его!

— Есть, — уныло протянул Иван Давыдович, не в силах ослушаться милицейского начальника.

Глава 40. Верхнелягушинские черти в проекте «Густые облака»

Свет электрической лампы освещал просторное помещение с высоким потолком, лишенное окон. Но и лампы не хватало, чтобы разогнать вечный мрак, что забился в отсыревшие углы. Из мебели тут был всего лишь стол, что расположился в самой середине этой большой мрачноватой комнаты, подальше от углов, и два стула. На каждом из стульев сидело по человеку. Они сидели друг напротив друга и разговаривали. А разговор был вот такой:

— Ты же прекрасно знал, что спутник «Ричард Никсон» запустил я, — говорил первый из них, по имени Гейнц Артерран. — Он стоил мне кругленькую сумму, а ты безобразно проделал в нём дыру и сплюхнул в Тихий океан. Вопрос: зачем?

— Твой золотушный спутник порхал над Мадагаскаром, Гейнц, — отвечал второй, чьё имя и лицо оставались скрыты в густой тёмной тени. — И я знаю, что ты выискивал там меня. Вот я и подрезал тебе крылышки, Гейнц. И если я решил — то я достану второй образец, даже если мне придётся переступить через твой труп.

— Ну да, конечно, — хохотнул Гейнц. — И вообще, до каких пор ты будешь держать в подземелье этого Семенова? Я похищал его, чтобы его бизнес перекочевал к Кашалоту, вот и всё, а не для того, чтобы ты ставил на нём эксперименты. Пора бы выпустить простого смертного, как ты считаешь?

— Нет! — отказался второй человек. — Я буду держать его до тех пор, пока он не достигнет уровня «Густых облаков»! Так что дай мне второй образец, иначе человек не выживет. Спаси его, ты же такой гуманист, Гейнц! — он подался вперёд и на короткое время попал в свет лампы. Лицом собеседник Гейнца Артеррана напоминал Богдана Хмельницкого, как если бы великий гетман сбрил усы.

— Я его уже спас, — согласился Гейнц. — Я подсадил к нему соседку, которая обязательно откроет твою камеру. Я бьюсь об заклад, что она уже открыла её.

— Нет, Гейнц, ты этого не сделаешь. Ты же знаешь, что он мне нужен!

— Лучшего результата, чем добились «Густые облака», ты всё равно, не добьёшься, — хмыкнул Гейнц. — А я — гуманист, вот и обеспечил ему пути отхода. Скажи спасибо за то, что я спас тебя от Серёгина. А то был бы ты, дружок, уже в обезьяннике захлопнут. И тогда и облака бы тебе твои не помогли.

Собеседник Гейнца отодвинулся от света обратно в темноту и недовольно фыркнул.

— Я уже почти закончил эксперимент! — проворчал он. — И мой подопытный получил бы все возможности, предусмотренные проектом «Густые облака»! А ты не даёшь мне добраться до образца прототипа! Консерватизм в науке — признак недостатка интеллекта, Гейнц.

Гейнц ничего не ответил собеседнику: он услышал, что из тёмного коридора, что вёл из этого помещения куда-то в таинственную глубину покинутой базы «Наташенька», раздался какой-то странный звук, будто бы там, прямо за лишённым двери проёмом кто-то чихнул.

— Тс-с! — шепнул Гейнц и приложил палец ко рту. — Сейчас посмотрим…

Генрих Артерран поднялся со своего кривоногого антикварного стула, отошёл от света в полумрак и… растворился в нём, мгновенно, будто бы в одночасье стал невидимым, или провалился сквозь землю.

А там, в тёмном коридоре, за беседой двоих «верхнелягушинских чертей» наблюдала ушлая шпионка Эммочка. Она путешествовала лабиринтом коридоров в поисках выхода и случайно зашла сюда, где Генрих Артерран и его товарищ обсуждали свои секретные дела. От висящей в воздухе промозглой сырости Эммочка чихнула. Она чихнула тихонечко, в нос, зажав этот самый нос обеими руками. Но чуткие уши профессионального сыщика Генриха Артеррана уловили этот почти неслышный звук. Увидав, что Генрих Артерран поднялся со стула, Эммочка хотела ретироваться отсюда подобру-поздорову — и так уже много услышала. Но тут за её спиной сверкнули Горящие Глаза, потом из мрака вынырнула полупрозрачная серая невесомая рука и зажала бедняжке рот. Эммочка перепугалась так, что душа мигом рухнула в пятки — схватившая её рука была холодная, как лёд и твёрдая, словно бы сделанная из пластмассы. Эммочка рванулась в сторону, попыталась освободиться, но рука чудища оказалась несгибаемо-железной. Она не смогла сдвинуть эту руку ни на миллиметр. А вот тот, кому рука принадлежала, поволок Эммочку туда, в эту освещённую лампой комнатку, где за столом сидел некий тип средних лет. Эммочка даже крикнуть не могла — настолько крепко держали её холодные «стальные» руки.

Увидав пленённую холодным серым прозрачным существом Эммочку, тип средних лет поднялся из-за стола, и его глазки плотоядно сверкнули.

— Ага! — неприятно и скрипуче протянул он, потирая бледные руки. — Вот и подопытный! Волоки её ко мне в лабораторию. Я тут кое-что придумал — ей понравится мой новый эксперимент!

Услышав приговор, который вынес ей этот жуткий «доктор Смерть», Эммочка похолодела от тихого ужаса. Кажется, они собираются сделать из неё лабораторную мышь! А это уж никак не входит в её планы!

— Хорошо, — послышался за Эммочкиной спиной неживой шелестящий голос серой сущности. — Можешь забирать её. Для тебя, я думаю, она могла бы представлять интерес, а мне она только мешает.

Тяжёлая нечеловеческая рука грубовато толкнула Эммочку прямо к этому мерзкому типу в кругленьких очочках, с ненастоящими волосами на голове. Толчок получился крепким: бедная пленница проскочила метра два и шлёпнулась на пол. «Доктор Смерть» надтреснуто захохотал, видя, как одетая в чужую и мужскую одежду Эммочка распласталась на металлическом полу. Странный он всё-таки, этот «доктор Смерть» — на вид ему не больше сорока, а голос — как у девяностолетнего дедули…

— Отпустите меня! — Эммочка вскочила, и словно тигрица набросилась на хохочущего типа, пытаясь отпихнуть его и прорваться к выходу.

Но не успела она подбежать к нему, как сзади на её плечо опустилась железная рука и неумолимо пригнула назад к полу. Только на этот раз железная рука оказалась не холодной и твёрдой, а тёплой, прямо как у человека. Рука принадлежала Генриху Артеррану.

— Послушай, — сказал Генрих Артерран не Эммочке, а неприятному типу в очочках. — Я уезжаю в Донецк. У меня там есть парочка неоконченных дел. А ты — давай, поработай с этой инфузорией. Может, из неё и выйдет что-либо путное.

— Это кто — инфузория?! — вскочила Эммочка. Она хотела наброситься на пройдоху Гейнца с кулаками и выцарапать его наглые глазки за то, что вздумал «скормить» её этому отвратительному психу, помешанному на экспериментах с людьми.

— Ты! — отрубил Гейнц и в который раз определил Эммочке место на полу. — Ты пыталась выслеживать меня, разгадывать мои секреты, — продолжил он тоном классного руководителя. — А теперь ты убедишься, насколько опасно для жизни и здоровья пытаться всунуть нос туда, куда ему ход заказан. Вот и заплатишь!

Взгляд Гейнца был страшен, он означал только одно: Эммочке несдобровать. В корявой руке «доктора Смерти» возникли наручники и он, не раздумывая, надвинул их на нежные Эммочкины запястья.

— Гейнц! — в ужасе пискнула Эммочка, пытаясь вымолить себе индульгенцию и выбраться из «ада» на тёплую солнечную поверхность. — Гейнц! Не надо. Что ты делаешь? Пожалуйста!

Но Гейнц оказался глух ко всем мольбам. Он, молча, развернулся и ушёл в могильный мрак, не взяв лампы. Ему не нужна никакая лампа — Гейнц Артерран прекрасно видит в темноте. А «доктор Смерть», не снимая улыбки голодного каннибала, ухватил Эммочку за шиворот и поволок в другой коридор.

Глава 41. Привет от Интермеццо

Игорь Авенирович Харитонов звонил следователю Муравьёву каждый день по нескольку раз. А следователь Муравьёв ничем не мог обрадовать хозяина ограбленного склада, потому что ничего пока там не обнаружил. Загадочный грабитель — или грабители? — не оставил ни следа. Ну, коробки раскидал, ну, разбил пару бутылок, ну замок взломанный бросил… Но при всём при этом свои ЛИЧНЫЕ следы он оставил при себе, чем, кажется, обрёк дело Харитонова на повисание в «глухарях».

Страдая от безнадёжности и тщетности всех своих действий в борьбе с почти, что призрачным грабителем, Муравьёв в который раз отправился к Харитонову на склад, взяв с собой для верности Усачёва и Казаченко. Муравьёв не надеялся ничего там найти — уже перекопали всё, что только можно было перекопать — он поехал на этот злосчастный склад только для того, чтобы не сидеть сложа руки.

На пороге «поруганного» склада их встретил встрёпанный Харитонов.

— Ну, как, нашли? — осведомился он, едва Муравьёв приблизился к нему.

Следователь Муравьёв в ответ на этот вопрос лишь уныло вздохнул.

Они снова и снова обшаривали склад Харитонова миллиметр за миллиметром, а сам Харитонов сидел над душой и только раздражающе понукал:

— Ну, находи́те хоть что-нибудь!

Сегодня список сделанных на складе находок пополнила жевательная резинка, которую кто-то когда-то втоптал в пол. Решив, что её мог жевать грабитель, Муравьев тщательно отковырнул «улику» от бетона пола и пинцетиком заложил её в специальный пакет. Харитонов естественно, был недоволен такой находкой. Он сказал, что милиция возится с мусором, вместо того, чтобы искать преступника. Муравьёв снова уныло вздохнул и принялся обползать площадь склада в сто первый раз. И тут из-за монолитного штабеля конфетных коробок высунулась голова Усачёва.

— Слава, — сказала эта голова. — Кажется, у меня есть!

Услыхав сие заявление, поникший головою Муравьёв мгновенно обрёл крылья. На этих крыльях он выпорхнул из омута депрессии и подлетел к стоящему на четвереньках Усачёву. Усачёв исследовал шкаф в глубине помещения склада и нашёл на дверце отпечаток пальца! Вернее даже половинку отпечатка. Но что придавало находке сенсационность — отпечаток не принадлежал Харитонову, как все остальные, найденные здесь!

— Как же мы раньше его пропустили? — удивился Муравьёв.

— Это вы что, нашли? Да? Нашли? — Харитонов взялся откуда-то из космоса и «совершил посадку» на стульчик, у которого одна ножка была короче остальных сантиметров на пять. — Ну, говорите же! — взвизгнул Игорь Авенирович и вперил свои бесцветные, равнодушные ко всему, кроме денег, глазки в переносицу Муравьёва.

— Кажется, да, нашли! — довольно заявил Муравьёв.

Для дела Харитонова этот единственный, нечёткий, подтёртый отпечаток являлся единственным шансом на раскрытие. Муравьёв зацепился за него, как тонущий в луже комарик цепляется за проплывающую спичку. Вот бы ещё его владелец оказался в картотеке!..

Пока Муравьёв, Усачёв и Казаченко напряжённо работали над складом Харитонова, Сидоров сидел дома и отдыхал. После фантастического путешествия в деревню Верхние Лягуши Недобежкин подарил всем участникам экспедиции по два дня отдыха. Сержант сидел на диване и просто смотрел телевизор. Впрочем, в будний день смотреть по телевизору нечего: показывали в основном штампованные сериалы да Мистера Подключателя. «Підключись по повній!» — навязчиво пропагандировал телевизор, а за стенкой, в соседней квартире заливался жутким лаем некий гигантский пёс. Там, за стенкой, жил сосед Сидорова престарелый гражданин, который отличался посошком и белой бородой. Сержант не раз удивлялся, зачем это такой хрупкий старичок завёл у себя в доме страшенного цербера? Правда, Сидоров не знал, как выглядит данная псина: сосед почему-то ни разу не выходил выгуливать своего «динозавра». Или это Сидоров просто такой невнимательный? А хотя какая разница? Сидоров попытался абстрагироваться от львиного рыка за стеной и прислушаться к голосу телевизора. Телевизор предлагал вниманию целый рок-концерт, сотворённый из рекламы консервированных овощей. А потом — в весёлые напевы нарисованных крепких овощей ворвалась басовитая трель устаревшего телефона. Сидоров не особо хотел поднимать трубку: он думал, что это Недобежкин снова нарыл что-нибудь и в срочном порядке призывает переться на работу, чтобы разгребать.

— Алё? — буркнул Сидоров в синюю трубку.

Там, в неизвестности другого конца телефонного провода сначала помолчали, а потом — чей-то незнакомый и явно немолодой голос потребовал:

— А Дашу можно?

Сидоров едва не нагрубил: у него сегодня почему-то настроение было препаршивое. Наверное, от того, что вместо обычных шести утра он встал сегодня в без пятнадцати двенадцать…

— Вы не туда попали, — Сидоров, как мог, лишил эмоций собственный голос и уподобился механическому автоответчику.

— Простите, — скрипнула телефонная трубка и захлебнулась гудками.

Сидоров фыркнул и пошёл назад к своему дивану, но он даже не подозревал о том, что звонок был далеко не случайным. Позвонивший Сидорову сидел в полной темноте. Мглу чуть-чуть рассеивало лишь свечение экрана мобильного телефона этого неизвестного пока человека. Сказав Сидорову: «Простите», он нажал кнопку отбоя звонка и хохотнул: «Хы-хы!» — мерзко так, жёлчно. Этому человеку нужно было лишь удостовериться в том, что сержант милиции Александр Сидоров живёт по тому адресу, где прописан.

Муравьёв ушёл в «тонкий мир» виртуальной реальности. А именно — он сидел за компьютером и выискивал в базе данных аналог «золотого» отпечатка. Вернее, Муравьёв только отсканировал его и ввёл в строку поиска, а машина, которую Билл Гейтс и его друзья запрограммировали быть разумной — сама перебирала и отсеивала. А следователь Муравьёв занимался тем, что наконец-то надписывал папку для дела Харитонова под звуки подростковой песенки «Ангелы здесь больше не живут», что неслась из старенького радиоприёмника. И тут компьютер подал сигнал, мол, нашёлся «лётчик-налётчик». Муравьёв просто подпрыгнул и едва не свалил стул: ура! Дело Харитонова не повиснет «глухарём»! Муравьёв в один прыжок оказался у монитора и зафиксировал оба глаза на изображении, что предлагал ему электронный анализатор. А с монитора компьютера на Муравьёва в упор глядел ни кто иной, как ИНТЕРМЕЦЦО — Николай Светленко! Если доверять искусству Билла Гейтса — то на склад Харитонова влез именно этот «супервор»! Муравьёв быстренько распечатал экран и побежал к Недобежкину — докладывать об успехе.

А Недобежкин был не в духе: пора было закрывать месяц, а у него по отделению — «глухарь» на «глухаре». Одни эти пропажи из изолятора стоили Недобежкину трёх разносов в областном ОВД и шести месяцев без премии. Вот и сейчас — то же самое — Интермеццо исчез, Зайцев пропал, ограбление склада висит… И так далее, и тому подобное. Недобежкин уже устал писать объяснительные. Вот, он уже третий черновик скомкал и бросил мимо корзины. Когда за толстой дверью раздался приглушённый стук — Недобежкин едва подавил рык голодного тигра и сдержанно сказал:

— Войдите!

Дверь приоткрылась, и в образовавшуюся щель просунулся нос Муравьёва. Недобежкин узнал, что это он, Муравьёв, и пробормотал:

— Ну, давай, заходи…

Муравьёв в кабинет не зашёл — он впорхнул так, словно бы за спиной у него трепетали лёгкие крылья бабочки.

— Ты чему радуешься? — осведомился унылый начальник, исподлобья поглядев на окрылённого Муравьёва.

— Я раскрутил склад Харитонова! — воскликнул Муравьёв и водворил перед Недобежкиным распечатку, говорящую о том, что отпечаток пальца со склада принадлежит Интермеццо Светленко.

— Раскрутил? — удивился Недобежкин, разглядывая не особо удачную фотографию печального и побитого Коли. — Интермеццо?? — начальник вспрыгнул в воздух и по обыкновению своему улёгся животом на стол, потеснив отрывной календарь.

— Он, — вздохнул Муравьёв. — Опять этот… Мало того, что сбежал, так ещё и грабить начал…

— А ну-ка, Муравьёв, скажи, чей он склад распушил? — поинтересовался начальник, освобождая стол.

— Харитонова, — ответил Муравьёв. — Игорь Авенирович Харитонов.

— Как ты сказал?? — Недобежкин едва удержал своё туловище от наваливания на стол. — Харитонов? Авенирович?

— Ну, да, — пробормотал Муравьёв. — А что?

«А что?»! Он ещё спрашивает! Как только Муравьёв назвал две фамилии — Светленко и Харитонов — Недобежкин понял, что именно украдено со склада. Светленко каким-то образом связан с теми, кто перехватил инициативу в разработке проекта «Густые облака». А вот с Харитоновым — отдельная интересная история. Склад принадлежал Игорю Авенировичу Харитонову. А вот отец этого самого Игоря Авенировича — Авенир Харитонов — служил в КГБ. Вообще, он был статистом. Но Недобежкин знал, что по-настоящему Авенир Харитонов работает в секретном отделе, потому что работал вместе с ним. Вот только у Харитонова старшего доступ был куда шире, нежели чем у Недобежкина. Вначале девяностых Авенир Харитонов проштрафился и попался на торговле секретной информацией. Его дело тогда — Недобежкин хорошо это запомнил — перемывали почти так же въедливо, как когда-то давно дело Дрейфуса. В те времена закон был суров, но он закон. Авенира Харитонова расстреляли сразу же после суда. Но у него осталась синяя папка — он не успел продать её. В этой папке лежали некие документы, с какими-то страшными тайнами — как Недобежкин теперь понял — именно о «Густых облаках». И вот эту папочку как раз и должен был прихватить Интермеццо. Ради неё он устроил это глупое ограбление, при котором ничего не пропало. Ведь Муравьёв заставил Харитонова провести ревизию склада. Да, Светленко разбил, да он раскидал — но не взял ни зги. А наверное, только её, папку…

— Вот что, Муравьёв, — Недобежкин взял себя в руки, не желая выдавать сущность секретного расследования по тридцать седьмому делу. — Сидоров у нас специалист по Интермеццо. Он все его трюки наизусть знает. Сейчас мы его вызовем и проконсультируемся.

Глава 42. Арест Мезенцева

Капитан танкера «Андрей Кочанов» Сергей Борисович сидел в тесной одиночной камере. К нему никто не заходил — только в окошечко просовывали миску с вермишелью «Мивина». Сергей Борисович уже потерял счёт времени в этой тесной каморке без окон с толстой, задраенной дверью. А на нарах у него уже скопились небольшие штабеля из пустых пластмассовых мисок. Он, то ли от стресса, то ли, отчего-то ещё забыл, или не понял, что их нужно отдавать назад. Сергей Борисович, чтобы не сойти с ума от тишины и одиночества, бродил по камере кругами и декламировал тексты песен. Петь он не умел, вот и читал их, как стихи — громко и с выражением.

Вот и сейчас, когда в огромном замке повернулся огромный ключ, он был занят тем, что декламировал песенку «Во поле берёзка стояла». К нему в камеру не спеша вдвинулся человек в сером костюме. Он постоял и подождал, пока капитан закончил цитировать куплет. А потом — три раза хлопнул в ладоши, изобразив аплодисменты, и с деланным пафосом изрёк:

— Превосходно! В вас погиб артист! Вы могли бы играть Гамлета!

Сергей Борисович не ожидал, что кто-то к нему войдёт и заговорит с ним. Он вздрогнул, задел локтем верхнюю миску и свернул все миски на пол.

— Ничего, — улыбнулся его «гость». — От вас никто не требует поддержания образцового порядка. Тут есть, кому заниматься этим. Я от вас хочу получить лишь один ответ на один вопрос: вы знали, что находилось в папке, которую вы должны были передать на судно «Треска»?

— Нет! — заплакал разжалованный в узники капитан. — Я ничего не знаю! Я только исполнитель! Это всё Мезенцев! Это он, толстый крот, приказал топить корабли, а я об этом — ни ухом, ни рылом! Брюхом своим клянусь, что меня бы зажмурили, если бы я хоть краем глаза заглянул бы в эту вашу папку!

— Отлично, вопросов нет! — довольно улыбнулся человек, которого звали Генрихом Артерраном, и он был следователем по особо важным делам. — Собирайтесь. Сейчас вы отправитесь в небольшой вояж. Вопросы есть?

— Что? Куда? — перепугался Сергей Борисович. — Я никуда не поеду. Я не хочу, чтобы вы зарыли меня в лесу!

— Вопросов нет! — сурово отрезал Генрих Артерран и покинул камеру.

Тот час же на смену ему явились двое в чёрном, такие, каких Сергей Борисович по началу принял за пиратов. Они грубовато схватили бывшего капитана под руки, определили в наручники и вытолкнули в тесный дворик, где поджидал чёрный микроавтобус. В этот микроавтобус и попросили Сергея Борисовича войти, пихнув его в спину дулом автомата.

«Андрей Кочанов» не встретился с «Треской» и не прибыл в порт назначения. Люди Мезенцева ждали всю ночь, чтобы встретить Сергея Борисовича. Капитан слишком много знал, и господин Росси отдал насчёт него такой лаконичный фатальный приказ:

— Редуцировать!

Но Сергей Борисович пропал в море и поэтому — снова провал. Мезенцев несколько раз пытался связаться с капитаном танкера. «Андрей Кочанов» молчал. Мезенцев курсировал по кабинету, обдумывая сложившуюся ситуацию. Он понимал, что его предприятие уже на грани фиаско. Не хватало ещё, чтобы наполненный до краёв чужой нефтью танкер сцапали пограничники. Или он затонул, что тоже плохо. Наверное, ещё хуже, чем арест. «Почему всё свалилось именно на меня? — недоумевал директор. — Что я теперь скажу боссу? И чем, извините, заплачу за эту дурацкую потерянную нефть?! Такие громадные деньги можно получить, если разве что добровольно продаться в рабство!» Горькие мысли развеял навязчивый стук в дверь. Даже не стук, а барабанная дробь какая-то!

— Войдите! — устало бросил Мезенцев, и опустился в мягкое кресло.

Дверь не открылась — распахнулась — и на пороге показался весь перепуганный, отдувающийся секретарь.

— Чего тебе, Сомов? — удивился Мезенцев.

— Фёдор Поликарпович, — задыхаясь, выговорил Сомов. — Там… милиция.

— Милиция? — ещё больше удивился Мезенцев. — Что им нужно?

— Они сказали, что уже арестовали Сергея Борисовича… — промямлил секретарь. — И теперь идут сюда…

— Арестовали?! — Мезенцев выпрыгнул из кресла и обалдело уставился на Сомова. — Что значит — арестовали?!

— Ага… — тупо кивнул Сомов. — Я еле вырвался, чтобы вас предупредить.

— Я пропал! — пискнул Мезенцев, схватившись за голову, и плюхнулся в кресло.

Однако, маленький, худенький секретарь Сомов обладал огромной выдержкой и самообладанием. Он никогда не впадал в панику. А из любой ситуации искал рациональный выход по типу «овцы сыты и волки целы».

— Вызвать охранников? — тихо спросил Сомов. — Пока отбиваться будут, вы под шумок и выскочите, а?

— Делай, что хочешь… Мне уже ничего не надо! — канючил Мезенцев, уткнувшись носом в стол.

Сомов сочувственно покачал головой. Потом достал мобильный телефон и позвонил.

— Лобода, бери остальных, и — к Мезенцеву. Постарайтесь обойтись без трупов, — коротко сказал секретарь в трубку.

За дверью послышался гомон, выкрики и топот бегущих ног. Спешившая к директору милиция наткнулась на подоспевшую охрану.

— Фёдор Поликарпович, давайте быстрее, в окошко! — Сомов схватил плачущего Мезенцева за руку и повёл к окну.

— Я пропал, пропал!.. — причитал директор и колотил кулаками в пластмассовый подоконник.

Опять покачав головой, секретарь открыл рамы и раздвижную решётку, подтолкнул Мезенцева:

— Вылезайте же, Фёдор Поликарпович!

В коридоре между милицией и охраной, таки, возникла перестрелка. Одна пуля пробила деревянную дверь кабинета и врезалась в стенку над головой Мезенцева. Осколки облицовки и кирпича брызнули прямо в директора.

— Ой!

— Вылезайте, вылезайте! — подгонял Сомов.

Мезенцев занёс правую ногу и поставил её на подоконник. Секретарь всячески помогал грузному директору: подпихивал его, подсаживал. С такой помощью Мезенцеву, всё-таки, удалось взгромоздиться. Дверь таранили. И она не выдержала. В кабинет влетели двое в камуфляже и в масках. На их куртках большими буквами значилось: «Беркут». За ними бежал Лобода, здоровенный краснощёкий детина, бритый налысо, с глуповатым взглядом.

— Быстрее, быстрее, поторапливайтесь! — секретарь, буквально, толкал Мезенцева в спину.

Директор никак не решался вылезти на пожарную лестницу: он боялся высоты. Лобода, что было сил, орудовал бейсбольной битой, шибая «беркутов» по каскам. Не стрелял: приказано было обойтись без трупов. Но один «беркут» изловчился, зашёл сзади и ударом дубинки поверг Лободу на землю. Группа захвата ворвалась в кабинет.

Тут же Мезенцев, наконец, перевалился с подоконника на пожарную лестницу. Лестница затряслась и задребезжала под ним. Порыв ветра растрепал волосы.

— Ау! — взвизгнул директор, и перелез обратно, на подоконник.

От страха ноги стали ватные, и Мезенцев скатился на пол. Сидя на полу, он увидел, что его верного секретаря уже держали двое. Слабенький Сомов не мог сопротивляться крепким «беркутам». На его цыплячьих ручках щёлкнули наручники. Ещё трое выводили скрученного Лободу. Остальные охранники лежали лицом вниз, раскинув ноги и держа руки за головой. Вокруг директора стояло человек семь, наставив на него автоматы. Мезенцев так и не встал с пола. Сидя на ламинате и глупо моргая, он поднял руки вверх.

— Я пропал!.. — снова повторил он.

— Похоже, что да, — из коридора пришёл человек в элегантном сером костюме и в тёмных очках. — Пропал.

— Я не хочу в тюрьму… — всхлипнул Мезенцев.

— Ну, хочу — не хочу… Это уже эмоции. А перед вами — объективная реальность, — человек в сером костюме прошёлся перед директором.

Разглядывая статую Венеры в углу кабинета, он заметил:

— Любовь к искусству — признак интеллекта. Чего я у вас не замечаю, — он в упор посмотрел на Мезенцева, заставив его сжаться в комок. — Не хочешь в тюрьму? А она по тебе стосковалась. Вопросы есть?

— Я пропал… Я не хочу в тюрьму! — зарыдал директор.

— Вопросов нет. Уводите.

Два «беркута» оторвали Мезенцева от пола, надели наручники и повели на улицу. Когда проводили мимо колоссального аквариума, бедному испуганному Мезенцеву показалось, что плотоядные арапаймы хищно грозят ему хвостом и раздвигают зубастые челюсти в злорадных улыбках. На дне аквариума лежали неубранные обглоданные кости очередной безвременно погибшей коровы…

Во дворе арестованного ждал «чёрный воронок» — микроавтобус «Мерседес» с решётками на окнах. Туда-то и запихали Мезенцева. Внутри уже сидели Сомов, Лобода и несколько охранников-шестёрок. В самый дальний угол «салона первого класса» забился Сергей Борисович. Увидав рыдающего крокодильими слезами Мезенцева, Сомов отвернулся.

— Пропал!.. — в который раз повторил экс-директор и сел на жёсткое сиденье рядом с Сергеем Борисовичем.

— Мы все пропали, — буркнул Сергей Борисович. — «Андрей Кочанов» эти гады на мель загнали… Интерпол, это, а не менты. Сожрут нас всех с потрохами. Даже хабаря можете не давать — не возьмут…

Глава 43. «Вот — новый поворот…»

1.

Узнав о том, что на склад Харитонова пробрался «король воров» Николай Интермеццо, Недобежкин решил действовать. Начальник в срочном порядке призвал из отгулов Серёгина и Сидорова и устроил им срочное и секретное совещание. Приказав Петру Ивановичу и Сидорову поплотнее усесться на ближайшие к его столу стулья, Недобежкин проследовал к двери и с помощью замка превратил свой кабинет в замкнутый мирок. Затем он вдвинулся за стол и водворился к себе в кресло.

— Ребята, — многозначительно начал он. — Только что, сегодня днём, старший лейтенант Муравьёв совершил в нашем с вами расследовании прорыв.

Пётр Иванович немного удивился. Что же мог Муравьёв такого отыскать тут, в Донецке, что бы совершило прорыв в расследовании дела «верхнелягушинских чертей»? А вот Недобежкин в свою очередь, невозмутимо и обстоятельно знакомил их с потерпевшим от грабителя Харитоновым и с его «волшебным» складом, на котором хранился один страшный секрет.

— Склад подчистил наш с вами Интермеццо, — говорил начальник, машинально терзая пальцами отрывной календарь на своём столе. — А мы уже поняли, что Интермеццо, или Николай Светленко связан с теми, кто строит из себя чертей. Документы в папке Харитонова касались проекта «Густые облака», и Светленко украл её, чтобы кому-то передать. У меня есть такая догадка, что тут каким-то образом подвизается «Росси — Ойл». Не даром они затеяли всю эту кашу с Кашалотом и «Казаком» Чеснока. И Кашалот, и Чеснок были держателями документов с «Наташеньки». Я думаю, что этот Мильтон именно за этими документами и охотился. По-хорошему нужно установить связь между Мильтоном и Тенью. Вот тут, кажется, придётся нам с вами передавать эстафету Интерполу. Америка, всё-таки. Ну, ничего, «Росси — Ойл» я по своим каналам проверю — подключу Ежонкова со Смирнянским. Они ребята толковые — нароют. А вот Интермеццо займетесь именно вы. Сидоров, — Недобежкин посмотрел на сержанта в упор, требуя от него выполнения невыполнимого. — Ты отлично знаешь повадки Светленко — как он маскируется, где может прятаться и т. д. и т. п. Так что, действуй.

— Есть, — неуверенно протянул Сидоров, так как знал, что Интермеццо гусь хитрющий — даже его может обвести, как первоклассника.

— Так что, ребята, действуйте, — постановил Недобежкин, выпростался из-за стола и открыл перед Серёгиным и Сидоровым путь во внешний мир в виде коридора. — Вперёд и не забывайте о секретности!

— Есть! — Серёгин и Сидоров сказали это слово почти дуэтом и покинули кабинет начальника.

У изолятора снова собирались те, кому интересен цирк: в который раз «закамлал» Гоха. Даже из коридора было слышно, как разрывается он в своём любимом слове «Гогр».

— И чего ему этот «Гогр» дался? — проворчал Пётр Иванович, проходя мимо изолятора. — Никогда не поверю, что этот инакоспособный Гоха мог заниматься генной инженерией!

— Чем чёрт не шутит? — буркнул Сидоров, косясь на любителей цирка, что осаждали «стража дверей» Белкина просьбами впустить их на «арену».

— Гогр!!! Гогр!!! — «напевал заклятие» Гоха. Наверное, он сейчас прыгал с нар на пол и, наоборот, поджав руки как шимпанзе. — Гогррррр!!!! — Гоха прямо, зарычал, как рычат всякие «тяжёлые рокеры», а потом — издал абсолютно нехарактерное для своей странной персоны слово: — Шотландия!

Услышав сие слово, Серёгин заклинился и осведомился у Сидорова:

— Что там у нас с Ваверкиным?

— Уволился, — вздохнул Сидоров. — Я раньше вас пришёл и видел, как он осаждал Недобежкина своим заявлением. И Недобежкин его подписал…

— Шотландия! Шотландия! — Гоха, кажется, сменил репертуар. Интересно, почему он выбрал именно эту страну? Шотландию, а не Америку, где торчит его любимый «Гогр»?

2.

Врач-психиатр Иван Давыдович совсем избегался между беспамятным Ярославом Семеновым и сумасшедшим Грибком — Кораблинским. Ни одного из них он вылечить не мог: Кораблинский по-прежнему оставался на уровне лемура, временами срываясь на Уголовный кодекс. А тот, кого Серёгин условно назвал Ярославом Семеновым, сам о себе мог сказать только: «Ээээ». К Семенову уже вызывали его жену, которая его узнала, а он — только бестолково таращился на неё и спрашивал:

— Вы кто?

Жена при этом распустила нюни прямо в палате, а условный Семенов всё пытался добиться от неё:

— Вы кто? — и отказывался верить, когда она сквозь слёзы отвечала:

— Жена я твоя, родно-ой!!

«Секретных пациентов» по-прежнему охранял милиционер Никольцев, вот только помощников ему выделили других. Вместо «озверевших» Борисюка и Соколова милицейский начальник прислал новеньких — Журавлёва и Пятницына. Вот они и сидели теперь — один возле Кораблинского, другой — «над» Семёновым. Никольцев же как и раньше, занимал место в коридоре, у лестницы и проверял пропуска у всех, кто заходит на «секретный» этаж.

Вся эта милицейская троица уже начинала откровенно подхихикивать над незадачливым психиатром Иваном Давыдовичем, который так и не смог никого вылечить, а только бегает по коридорам то за валерьянкой, то за корвалолом. Вот и сейчас — в ответ на новую терапию Кораблинский — Грибок хлобыстнулся на пол и начал монотонно подвывать статьи УК. Иван Давыдович с ним уже порядком взвинтился — похудел и начал плохо спать. Иногда во сне на него набрасывались виртуальные немцы, а в основном — он видел, как с грозовых небес срываются огненные метеориты, летят вниз, оставляя светящиеся хвосты. А, падая — взрывались и поджигали всё вокруг…

Иван Давыдович выполз из палаты «закамлавшего» Кораблинского и направился в ординаторскую — запивать горе валерьянкой. Милиционер по фамилии Пятницын беззвучно хохотнул ему в след. А горе-врач прямо спиной почувствовал колючку сарказма…

Никольцев не позволял подчинённым играть на службе в карты, а сам — зарёкся приносить кроссворды — он уже двоих похитителей прошляпил…

И тут спокойную идиллию ординарного рабочего дня нарушила некая возня в палате Ярослава Семенова. Там, как будто бы что-то тяжело упало на пол а потом — послышался звон разбитого стекла.

— Ребята! — перепугался Пятницын и распахнул дверь палаты.

Семенова в палате не было, а окно оказалось разбитым. «Выбросился!» — это была первая мысль, что пришла в голову всем трём милиционерам — этаж-то шестой! Никольцев рванул к окну и выглянул на улицу. Он ожидал увидеть Семенова лежащим на асфальтированной дорожке под окнами, однако увидел совершенно другую картину. Живёхонький Ярослав Семенов огромными прыжками нёсся к больничному забору, распихивая на ходу санитаров, что вздумали преградить ему путь.

— Тревога! — заорал Никольцев и помчался к двери. — Быстро! — лейтенант выскочил из палаты и на бегу столкнулся с врачом Иваном Давыдовичем, который не спеша прогуливался по этажу с пузырьком валерьянки. Врач отлетел в сторону и шлёпнулся на пол, выронив свой пузырёк.

— А? — перепугано булькнул он.

Но у Никольцева было дело поважнее, чем поднимать врача на ноги.

— Пятницын, звони Серёгину! — захлёбываясь словами, приказал лейтенант. — Журавлев, за мной! — он со всех ног рванул по коридору к лестнице, вопя на ходу:

— Тревога!

Полненький и неповоротливый сержант Журавлев потопал следом, стараясь не оступиться на крутых ступеньках. Со своими коротенькими ножками и животиком он был не в силах догнать быстроногого лейтенанта.

Никольцев отпихнул дверь, вылетел на улицу и рванул к забору, у которого сгрудились санитары, пара врачей и несколько тихих пациентов, которых выпускают на улицу.

— Где он?? — громогласно осведомился Никольцев у всех сразу.

— Там… — санитар указал богатырской рукой вверх, имея в виду то, что пациент Семенов безо всякой страховки и опоры перемахнул через забор высотой три метра.

— Чего вы стоите?? — возопил Никольцев. — Открывайте ворота, догоняйте его!

Санитары переполошились, подбежали к воротам, завозились около них. Кто-то сказал, что не может найти ключ.

— Р-рр! — рыкнул Никольцев. — Журавлёв, подсади меня!

— Есть! — ответил Журавлев и установился под забором.

Никольцев вскарабкался ему на плечи и спрыгнул на ту сторону, где темнел в дали лесок и убегало к солнечному Крыму наполненное машинами шоссе. Санитары, наконец, открыли ворота и высыпали со двора.

— Рассредоточься!

— Ищи! — слышались выкрики.

И тут Никольцев заметил беглеца. Ярослав Семенов бежал по шоссе, как хороший молодой гепард, а потом — сотворил то, что могло быть подвластно лишь Бэтмэну, или черепашке-ниндзя. Мимо проезжала синяя фура, а Семенов совершил гигантский прыжок, вспрыгнул на её крышу и, уцепившись там, уехал прочь!

Но и тогда Никольцев не сдался.

— Машину! — рявкнул он первому попавшемуся санитару. — Задержите грузовик!

Покуда санитары выкатывали из гаража медицинскую карету, фура, ведомая русским дальнобойщиком, успела скрыться за поворотом. Водитель и не подозревал даже, что на крыше его немаленькой машины пристроился заяц.

Медицинская карета под управлением Никольцева выскочила с больничного двора и, воя сиреной, мигая мигалками, понеслась по ровному шоссе, скрипя тормозами на поворотах. Сейчас, сейчас он догонит эту фуру!..

Доехав до развилки, Никольцев затормозил. Он не знал, по какой из двух дорог уехала от него фура.

— Чёрт! — выплюнул Никольцев, стукнув кулаком по рулю. — Ну и акробат недорезанный!

Пятницын остался в больнице. Сначала он минут десять разыскивал мобильный телефон, а потом вспомнил, что поставил его в ординаторской на подзарядку и там оставил. Пятницын потащился в ординаторскую совсем небыстро, зашёл, взял свой телефон и принялся звонить. Набрав номер, Пятницын опять же не спеша поднёс трубку к уху и услышал, как оператор елейным голоском экзекутора ехидно сообщила:

— Суммы на вашем счету недостаточно для совершения звонков, пополните сначала ваш счёт!

— Блин! — фыркнул Пятницын и нажал кнопку сброса.

— Дозвонился?? — раздалось над ухом.

Пятницын от неожиданности вздрогнул и рывком обернулся. Взмыленный растрёпанный Никольцев стоял у него за спиной и дышал ртом, высунув язык, как сенбернар.

— Не, — буркнул Пятницын. — Деньги кончились…

— Ты же на корпорации!! — взрычал Никольцев. — Как это — кончились??

— Я не успел подключиться, — оправдывался Пятницын, растирая ногой таракана на полу.

— Бездельник! — рассвирепел Никольцев и выцарапал у себя из кармана мобильник. — Ничего нельзя доверить!

Глава 44. «Густые облака» врываются в Донецк

1.

Николай Светленко осторожно отодвинул задвижку и приоткрыл дверь ванной комнаты. Высунул голову и прислушался. Кажется, тихо: «цербер» Федя либо заснул либо «откамлался». Решив, что теперь его квартира для него безопасна, Коля покинул свой «бункер» и сделал шаг в коридор. Пройдя в комнату, Николай увидел, что его условный родственник спит, развалившись с ногами на диване. Коля решил не будить его и только тихонько прикрыл дверь. Пускай, лучше он спит, нежели брызжет слюнями и пытается съесть…

Оставив Федю мирно спать, Николай на цыпочках прокрался на кухню и выволок из тайника под кухонной плитой синюю кожаную папку, которую он стащил со склада Харитонова. Генрих Артерран не приходил за ней, вот Коля и решил, что может оставить её и всё её содержимое для личных нужд. Правда, он пока не знал, каким образом будет всё это использовать. Вместе с папкой в тайнике лежал ещё и полиэтиленовый пакет, куда Николай запрятал ксерокопии всех документов, которые «проживали» в синей папке. Пакет он не доставал — он хранился на чёрный день — если Генрих Артерран, всё же, вздумает навестить Николая и забрать папку. Николай прочитал те документы, которые были написаны по-русски, но понял только то, что тот, кто составил их, охотился за кем-то очень опасным и изыскивал методы его поимки. Немецкие документы остались для Николая недоступны, как китайская грамота…

Николай положил папку на кухонный стол и сел над ней на табурет. Он в очередной раз принялся рассматривать бумаги, изучать все эти непонятные слова, напечатанные на какой-то специальной пишущей машинке готическим шрифтом. Наверное, всё это имеет недешёвую цену, раз Артерран пошёл на ограбление ради бумажек…

— «Большие города, пустые поезда!..», — это мобильный телефон Николая решил исполнить ему невесёлую песню и пригласить к разговору с…

Николай захлопнул папку и проворно схватил мобильник, заставив его замолчать, чтобы не дай бог не разбудить «волкодава».

— Алё? — осведомился Коля, устроившись на столе около папки.

— Хватай ноги в руки и папку в зубы! — стальной голос Генриха Артеррана не оставил Коле шансов возразить. — Жду на базе через четырнадцать минут! Вопросы есть?

— Шнурки поглажу! — огрызнулся Коля. — «Четырнадцать минут»! От моей «конюшни» до твоей «берлоги» на «рогоносце» час пилить!

— Вопросов нет! — обрубил концы Генрих Артерран и швырнул трубку на рычаг.

Делать было нечего — Николай на каком-то «автопилоте» прицепил к подбородку фальшивую бороду, надвинул на голову силиконовую лысину, надел коричневый старческий пиджачок, запихнул папку в матерчатую сумку и вышел из квартиры в коридор. Коля, конечно же, не стал «пилить» на «рогоносце», а выпростал из условно своего гаража условно свою «Волгу». На ней-то он и добрался до офиса Генриха Артеррана ровно за четырнадцать минут.

Генрих Артерран выкупил три квартиры на первом этаже в неновом доме типа «хрущёвка», сделал в них евроремонт, подцепил собственное крыльцо, и приспособил под частный офис. Коля поднялся на это достаточно крутое и высокое крыльцо и остановился у монолитной железной двери, выкрашенной серой краской. Нащупав около этой двери звонок, Николай нажал на его кнопку два раза: дал один длинный и один короткий звонок. Дверь отворилась практически сразу, и Колю встретил молчаливый охранник в камуфляжном комбинезоне. Охранник поднял руку и указал на другую дверь, из красного дерева, что торчала в глубине облицованного панелями коридора. И так показал — как костлявая смерть показывает грешникам на врата в геенну огненную. Николай Светленко храбро вступил в эти врата.

Генрих Артерран сидел за столом, и на лице его была написана холодная ярость. Николай проигнорировал — это было обычное выражение лица Генриха Артеррана.

— Я принёс! — буркнул он и шваркнул на стол перед мрачным Артерраном папку вместе с сумкой.

— Убери эту тряпку, Николай! — строго потребовал Генрих Артерран, сложив руки на груди.

— На! — Коля послушно убрал сумку.

— Прекрасно! — рыкнул Артерран и поднялся с кресла во весь рост. — Можно сказать, что ты выполнил задание. Только вот, объясни мне, что вот это такое??

Генрих Артерран бросил на стол Колин «секретный» полиэтиленовый пакет, где лежали его ксерокопии.

Упс! Коля похолодел — когда этот «рейхсфюрер» успел побывать у него в квартире? И как он узнал про ксерокопии??

— Это раз! — Генрих Артерран не дал Коле пикнуть ни одной буквы. — И два — почему Серёгин роет склад Харитонова? Я же тебе сказал — влезаешь, как мышка и берёшь одну только папку! А что сделал ты? Наследил?

Коля сжал в кулак всю свою силу, волю и отвагу. Посредством такой небывалой концентрации он содрал свои лысину и бороду и отшвырнул их в угол.

— Мне надоело быть у тебя в шестёрках! — прошипел Николай, вытерев рукавом нос, из которого потекла предательская капля. — Я всё это сделал, чтобы навести Серёгина на тебя, Артерран! Серёгин меня найдёт, а я сдам тебя, Артерран, с потрохами! Ты в тюрягу сядешь, с зеками будешь под нарами спать!

Коля расписывал «прелести» тюремной жизни, а Генрих Артерран слушал и всё больше сдвигал брови, под которыми холодно сверкали суровые серые глаза.

— Я понял! — отрезал он, наслушавшись Колиных побасенок. — Вот только скажи мне, дружище, у тебя какое образование? Слесарный техникум, если я не ошибаюсь?

Генрих Артерран вышел из-за своего дубового стола и прошёлся взад-вперёд, заложив за спину длинные руки.

— Слесарный техникум, — кивнул он, уничтожив Колю испепеляющим взглядом. — А я — международный юрист. Я знаю все законы и лазейки в них — для себя, а так же — глухие углы, для тебя. Я могу тебя так по этому делу со складом пропустить, что тебе небо в клеточку будет до конца твоих дней! Но я добрый и поэтому не буду пропускать тебя в открытую, поступлю с тобой по-другому.

— Небось, теперь ты меня совсем забаранишь? — поинтересовался Николай своей дальнейшей судьбиной, глядя в пол, чтобы не встретиться взглядом с ужасным Артерраном.

— Не-ет, — хищно оскалился Артерран и остановился как раз напротив поникшего Коли. — Я тебя частично освобожу от гипноза, и ты узнаешь, каково это!

— А ты не боишься, что я прямо в ментуру к Серёгину пойду? — спросил Коля, и решился наконец-то взглянуть на сурового Артеррана.

— Нет, вот, куда-куда, а вот к Серёгину ты не пойдёшь, — хохотнул Артерран. — Тебя туда потащат. А вот, что ты им скажешь — знаю только я. И только я определю, что ты скажешь! — безапелляционно постановил он и снова плотоядно хохотнул. — А теперь — нацепил «фантомаса», подобрался, и быстренько ползёшь обратно, в «конюшню»!

Колины руки сами собою подобрали с пола отринутые лысину и бороду, водворили всё это ему на лицо, а ноги — в обход Колиному желанию понесли его из офиса прочь, в коридор.

— Николай! — произнёс ему вслед Артерран. — Если ты ещё раз вздумаешь раскрутить Федю — он порвёт тебя, как Тузик — грелку! Ты уже подобрался к его лимиту, потом включится система безопасности! Заруби на своём носу, иначе Федя тебе его откусит!

Коля заклинился в дверях и втянул голову в плечи: Генрих Артерран подселил к нему питбуля. По спине водопадом потёк холодный пот. Придется как-то отгородиться от этого родственника, ведь Коля не знает, когда Артерран подаст этому бешеному зверю команду «ФАС».

2.

Узнав, что Ярослав Семенов неожиданно проявил фантастическую прыгучесть и улизнул из-под носа Никольцева, Пётр Иванович примчался в психушку на крыльях молний со скоростью света. Недобежкин выделил Серёгину вместо погибшей на «войне с чёртом» служебной «Самары» новую машину — «Дэу» серебристого цвета. Эта машина ездила куда лучше пожилой «Самары». А если ещё и мигалку прилепить на крышу — летит быстрее звёзд и ветра!

Врач Иван Давыдович был встрёпан, а его халат — облит валерьянкой. Около врача с виноватым видом топтались три «бдительных стража»: Никольцев, Журавлев и новенький Пятницын.

— Так, ребятки, — безрадостно сказал им Пётр Иванович. — Прекратите прятаться за врача и давайте отчитываться. Никольцев первый.

Хотя Серёгин и сказал: «Никольцев — первый», все трое разинули рты и начали наперебой выкрикивать каждый своё и высказывать всяческие мнения по поводу фантастических возможностей Семенова.

— Так, я сказал — докладывает Никольцев! — оборвал эмоциональные возгласы «стражей двери» Пётр Иванович. — Значит, Никольцев, а не вся толпа! Как он сбежал?

Никольцев рассказал всё по порядку, а Пётр Иванович, слушая его, приходил к выводу, что, то ли Никольцева загипнотизировали, то ли он пособничает тем, кто помог Семенову сбежать, и врёт. Ну, как можно спрыгнуть с шестого этажа и при этом остаться живым и невредимым? Уж не Семенов ли «Поливаевский мужик»?? — даже такая мысль прокралась в голову Серёгина. Но, нет, «Поливаевского мужика» не бывает. Поливаев пьёт, ему мерещатся черти… Но кто же тогда этот призрачный «милиционер Геннадий»? Зайцев? Мартин Мильтон? Нет, это вообще фантасмагория выходит… Пётр Иванович отринул от себя все эти суеверные догадки и начал осматривать опустевшую палату Семенова. Стекло в окне было разбито, и в палате гуляли прохладные свежие ветры. Дыра огромная — выпрыгивая, Семенов проделал её своим телом. Прямо, как «Поливаевский мужик», или «милиционер Геннадий», когда спасал Ершову от киллеров Чеснока… Опять эти «мужики»! Нет, Пётр Иванович решил больше не думать о них. Он методично облазил палату Семенова. Конечно же, там не нашлось ничего, что могло бы заинтересовать следователя. Как будто бы Ярослав Семенов вдруг ни с того ни с сего взял и сиганул в окошко… По крайней мере, Никольцев так рассказывал. Но можно ли ему доверять? Пётр Иванович уже и не знает, кому доверять, а кому — нет…

— Пятницын, выскреби тут все отпечатки, — распорядился Серёгин. — А ты, Журавлев, пробегись по этажам, поспрашивай уборщиц, вахтёра… Ну, всех, кто по коридорам может ходить и возле двери стоять. Узнай, кто входил сюда и выходил за последний час.

— Есть, — Пятницын бочком вдвинулся в опустевшую палату Семенова, а Журавлев с виноватым видом посеменил на первый этаж.

А Пётр Иванович остановил уборщицу, которая барражировала по этажу со «знаменем» из швабры и тряпки. Уборщица нехотя повернула к Серёгину своё испорченное лишним весом лицо и недовольно осведомилась:

— Вы когда мне убирать дадите? У меня обед, а я тут корячиться должна! Сколько раз уже мне с вашими лунатиками пожрать не дают!

— Милиция, — спокойно сказал Пётр Иванович. — Сейчас вы ответите на пару вопросов и можете идти обедать. Седьмую палату можете не убирать.

— Да? — вопросила уборщица, вскинув голову, словно царица. — А за что же я зарплату получу, милиция?! Я на сдельщине сижу, сколько убрала, столько и отстегнули! Так что вы мне тут не компостируйте мо́зги!

— Гражданка, — Пётр Иванович старался не раздражаться. — Это необходимо следствию. Скажите, вы видели кого-нибудь сегодня на этом этаже?

Уборщица подкатила глазки к потолку, пожала плечами и вытерла нос кулаком, как вспотевший грузчик.

— Нет, — буркнула она, махнув тряпкой у носа Серёгина. — Только Давыдыч носился тут как мельница, да лунатик из той вон палаты выл.

Уборщица сделала широкую отмашку правой рукой и остановила указующий перст на белой двери палаты номер 3-а. В этой палате с недавнего времени проживал майор Кораблинский, которому на улицах Донецка определили кличку Грибок.

— И что он такое выл? — поинтересовался Серёгин, отстраняясь от достаточно грязной тряпки.

— Статьи какие-то! — выплюнула уборщица. — «Четвёртая, пункт первый»… И ещё чего-то там.

— Ясно, — Пётр Иванович понял, что Грибок «камлал» и рассказывал УК. — Вы можете идти обедать.

— Спасибо, разрешили! — гавкнула уборщица и удалилась, горделиво приосанившись.

Пётр Иванович вздохнул и отправился в палату Семенова — узнать, что там обнаружил Пятницын. Пятницын тем временем ползал под кроватью беглеца и собирал там пыль и паутину. Никольцев крутился у окна и изучал разбитое стекло.

— Его выбили изнутри, — постановил Никольцев. — То есть, он выбил его и выскочил.

— С шестого этажа? — проворчал Серёгин. — Свежо преданьице! Слушай, Никольцев, лучше расскажи правду, кто его забрал?

Никольцев застопорился посреди палаты, повернул к Серёгину одну только голову, выкруглил глазки и изумлённо заявил:

— Да он сам выскочил! Я вообще, на посту сидел! Психиатр этот туда-сюда носился, бурчал, что Грибок ваш шаманит и шаманит… А потом Семенов этот скок! — и там. Пятницын!

— Что? — пыльный Пятницын выглянул из-под кровати и смахнул с кончика носа солидный клок паутины.

— Пятницын! — напустился на него Никольцев. — Ты видел, как Семенов сделал от нас ноги?

— Ну, — ответил Пятницын. — Он в окошко сиганул — и копытами, копытами. Через забор махнул, и нет его…

Пётр Иванович смог сделать только то, что сел на осиротевшую кровать Семенова и подпёр кулаком щеку. Семенов был в плену у чертей почти что год. Мало ли, что они с ним сделали?? Превратили в «Поливаевского мужика»! Чем теперь тут чёрт не шутит? Пётр Иванович достал свой мобильный телефон и позвонил Недобежкину.

Глава 45. В игру вступил Смирнянский

Недобежкин тем временем занимался Гохой. Он снова провёл в изолятор своего бывшего коллегу по СБУ Ежонкова. И Ежонков теперь пытался разговорить Гоху новым методом, который он назвал «шоковая терапия». Заключался метод Ежонкова в том, что он сначала просто наблюдал за Гохиным «камланием», а потом — ни с того, ни с сего как крикнет:

— Гоха!

Гоха прекратил подвывать:

— Гогр! Гогр! — уселся на пол и уставился на Ежонкова перепуганными глазами.

Сидевший на пустых нарах Недобежкин пожал плечами: да, Гоха прекратил «гогрить», но он всё равно ничего не сказал.

— Ну? — осведомился Недобежкин.

— Сейчас! — радостно прошептал Ежонков. — Действует!

А Недобежкин снова пожал плечами.

— Ну, давай, — буркнул он без особого энтузиазма.

Ежонков в свою очередь установился напротив Гохи, вперил в него свой пронзительный взгляд «оккультиста» и принялся ждать от Гохи откровений. А Гоха поморгал-поморгал, а потом — вместо откровений — распахнул рот и вымолвил:

— Бе-е-е-е!

— Чёрт! — выплюнул Ежонков, стукнув кулаком по своей коленке.

— Хы-хы! — съехидничал Недобежкин. — Вот тебе твоя «шоковая терапия»! «Сбаранился»!

— Бе-е-е-е! — подтвердил Гоха.

— Эта методика никогда не подводила! — оправдывался Ежонков. — У нас «на кухне» сколько раз так «блаженных» расколдовывали! После «шока» они базарить начинали поголовно все! Ещё нацистские…

— Вяжи! — отрезал Недобежкин и поднялся на ноги. — Всё ясно с твоей терапией! Давай, выползай отсюда, и свяжемся со Смирнянским!

— Зачем? — вопросил Ежонков. — Я сейчас сам!

— «Сам» у нас в огороде хрюкает! — Недобежкин решительно направился к двери. — Белкин! — позвал он. — Давай, отмыкай!

Проворный Белкин быстренько уговорил надёжный замок разблокировать дверь, и Недобежкин покинул «камлающего» Гоху наедине со своим «камланием». Ежонков ещё пытался уговорить Недобежкина остаться и продолжить «терапию», слёзно обещал, что выгорит, и Гоха начнёт говорить, но Недобежкин остался непреклонен, как чугунная сковорода. Он большими шагами прошёл коридор и завернул к своему кабинету, железной рукой направив Ежонкова следовать за собой.

Ежонков засеменил и правой ногой споткнулся о невысокий порожек, что отгораживал кабинет начальника от общедоступного коридора.

— Неудобный у тебя кабинет! — посетовал Ежонков, покосившись на свою правую туфлю из крокодиловой кожи — не открыла ли она пасть после «конфликта» с твёрдым порожком?

Туфля оказалась цела, но Ежонков всё равно, обиделся и проворчал:

— И неэргономичный, к тому же! Где ты видел, чтобы стол под поперечной балкой стоял? Вот и работа не идёт, потому что сидишь не по фэн-шую!

— Ежонков! — буркнул Недобежкин, усаживаясь за свой стол, «под поперечной балкой». — Хватит тут травить баланду, лучше двигай сюда, будем к Смирнянскому стучаться!

— Эх ты! — вздохнул Ежонков и взял один из стульев для посетителей. — Спецслужбы всегда по фэн-шую сидят, а ты всё по старинке, ешь картошку с мясом!

— Ты мне в рот не заглядывай! — огрызнулся Недобежкин и включил компьютер. — Лучше сюда смотри!

Недобежкин собрался связаться со Смирнянским по Интернету, однако красненькая «собака» около его адреса дала понять, что Смирнянский сейчас занимается чем-то другим, нежели сидение в виртуальной реальности. Ежонков вместе со стулом придвинулся к Недобежкину и заглянул в монитор его компьютера через его плечо.

— Нема Смирнянского, — заключил он. — Учапал. Давай, я продолжу Гоху пушить!

— Никакого Гохи! — Недобежкин едва не стукнул кулаком по столу. — Какой у Смирнянского телефон?

— Секретный! — выпалил Ежонков. — Смирнянский мне под страхом смерти запретил сливать тебе свой телефон.

— Так, Ежонков, дело государственной важности! — напёр Недобежкин. — Давай, говори!

— Ладно, — пробормотал Ежонков. — Только если что — ты во всём виноват. Выкапывай ручку и пиши!

— Что значит — «выкапывай»? — обиделся Недобежкин.

— А то и значит! — Ежонков бросил на Недобежкина взгляд победителя и радостно так заявил: — Бардак у тебя тут, Васек, и не по фэн-шую!

Недобежкин издал тихий рык, но потом замолчал, поняв, что ручка затерялась в хаосе бумаг, папок, дисков и огрызков. А огрызков у него на столе насчиталось целых три…

— Ладно, я тебе свою дам! — великодушно предложил Ежонков и вынул из кармана синенькую ручку «Бифа» за тридцать копеек.

— Это тебя спецслужбы так обеспечивают? — ехидно заметил Недобежкин, но ручку всё же взял. — Давай, диктуй телефон и побыстрее!

— Нет! — отказался вдруг Ежонков.

— Это ещё почему? — буркнул Недобежкин и постучал этой самой ручкой по столешнице.

— У стен есть уши, — загадочно прошептал Ежонков и отобрал у Недобежкина ручку. — Я лучше напишу.

— Валяй, — уныло согласился Недобежкин.

Ежонков принялся елозить дешёвой ручкой по первой попавшейся бумажке и наконец, как курица — лапой накарябал неровный рядочек разношёрстных цифр.

— Вот, — заключил он. — Как только позвонишь — запись уничтожь!

— Было бы, что уничтожать! — фыркнул Недобежкин и выволок из кармана мобильный телефон.

— Кондиционер поставь! — посоветовал Ежонков, вращаясь на своём стуле. — Не продохнёшь!

— За какие шиши? — осведомился Недобежкин. — Подари мне сумму в твёрдой валюте — тогда можешь рассчитывать на кондиционер! А так — дыши, чем есть!

Смирнянский ответил не сразу. Несколько раз он просто сбрасывал вызов: то ли боялся, то ли просто не желал разговаривать. Но на шестой раз Недобежкину всё же, удалось выцарапать его на разговор.

— Васёк? — удивился Смирнянский. — Как ты мой номер узнал?

Недобежкин не пожелал закладывать Ежонкова и ответил просто и лаконично:

— Кверху каком!

— Ежонков слил? — догадался Смирнянский. — Я знал, что этому треплу доверять нельзя!

— Остынь, — примирительно сказал Недобежкин. — Скажи, лучше, что тебе ещё удалось узнать про «Густые облака» и базу «Наташенька»? Мы тут в Верхние Лягуши скатались и привезли оттуда несколько любопытных экземпляров. Не хочешь глянуть?

Смирнянский что-то булькнул в телефонную трубку, а потом — дрожащим голосом проблеял:

— За-зачем вы туда ездили? Где вы были? Кого вы оттуда привезли??

— Кати сюда и увидишь! — сказал Недобежкин. — Не бойся, они не страшные, тебя не скушают! Нас не скушали, и тобой, думаю, побрезгуют.

— Очень смешно! — огрызнулся на том конце Смирнянский. — Но… ладно, так и быть, приеду. У меня тут кое-что есть.

— Через чёрный ход заходи, — предупредил Недобежкин.

— Знаю, — буркнул Смирнянский и нырнул в волну гудков.

Смирнянский добрался до отделения удивительно быстро — ещё и получаса не прошло, а он уже нарисовался у чёрного хода. Наверное, где-то тут поблизости прогуливался, прохвост. Одет он был не столько по маскировочному, сколько комично — шляпа двадцатилетней давности, чёрные очки типа «мотоциклист» да плащ песочного цвета, как у лейтенанта Коломбо.

— И Ежонкова выцапал, — ворчливо заметил Смирнянский, увидав, что рядом с Недобежкиным у двери чёрного хода топчется «суперагент» Ежонков.

— Выцапал, — согласился Недобежкин. — Идём ко мне в изолятор, глянешь на «экземпляры». Одного Гохой кличут, а второй — Объегоркин. Тоже зачарованный до чёртиков.

— Ну, пойдём, поглядим, — согласился Смирнянский и скользнул в темноту чёрного хода.

Недобежкин впустил его к Гохе и сказал:

— Ну, что академик, диагноз?

Смирнянский изучал «дикое поведение» Гохи минуть десять, а потом изрёк, почесав под шляпой вспотевший затылок:

— Гипноз у него какой-то… Личность отключена, интеллект тоже. Обычно такую блокировку устанавливают на определённое время. А когда оно истечёт — она сама собой исчезает.

— Я его «шоковой» лечил и «синхросом», — вставил Ежонков. — А он ни в какую: «Бе» сказал и запёрло.

— Не выйдет здесь «синхрос», — отрезал Смирнянский. — Только хуже будет. Чем чаще вы его раскручиваете, тем сильнее его запирает. А «озверение» это может снять только тот, кто сделал, потому что нужно кодовое слово сказать, а вы его не знаете. И ещё… — Смирнянский оглянулся и увидел позади себя приоткрытую дверь. — Закрой-ка её, Васек. Тут секретный разговор, а у вас в коридоре мало ли кто бывает?

— Только Белкин, — пробормотал Недобежкин, но всё же, притянул дверь и дождался щелка, возвестившего о том, что замок захлопнулся.

— Хорошо, — одобрил Смирнянский и присел на нары Гохи. — Это касается американцев из «Росси — Ойл». Звучит, конечно, абсурдно, но я пролез в старый архив в обход Ежонкова.

— Эй! — обиделся из своего угла Ежонков. — Да мне за твои экивоки башку припаяют!

— Не дрейфь, — успокоил Смирнянский. — Никто ничего не знает, и башка твоя останется в живых. Старик Росси раньше тоже подвизался на «Густых облаках». Это на его денежки америкашки корпели над своим сверхсолдатом. Росси после войны купил архив фашистов и не дал русским уничтожить его, как архивы «Аненербе». А потом — Росси продолжил их работу. Не исключено, что компания его фиктивно сюда приехала. У нас в Донбассе нефти — ёк. Они только за документами охотятся и «Наташеньку» хотят откопать.

— Ясен перец, — пробубнил Недобежкин. — Какие американцы станут работать с нашими Сумчатыми? Это же курам на смех…

— Слушай дальше. Америкашка Артерран, которого сожрала горилла, тоже на денежки Росси выживал. Я тут кое-что выудил про него. Его папаша в разведке служил и скопытился неизвестно от чего. Говорят…

— Эй, Смирнянский, где ты всё это вскопал?? — подпрыгнул Ежонков и ухватил Смирнянского за воротник. — Если кто-нибудь сверху унюхает — меня же и пристрелят тёмной ночью!

— У меня другой информатор есть, помимо тебя, родной, — успокоил Ежонкова Смирнянский и выручил свой воротник от его пальцев. — Так вот, говорят, Артерран-старший на «Наташеньке» исчез.

— И это получается — глухой кут, — заключил Недобежкин. — Один съеден, второй пропал. Ты, Смирнянский, лучше, по живым копни, а не по жмурикам.

— Так вот, я и копнул по Росси, — сказал Смирнянский. — И выходит, что, скорее всего, Росси заварил всю эту кашу с «Густыми облаками». Гоха ваш побывал у них в плену, и я больше, чем уверен, что он тоже каким-то образом там завязан, раз кричит про «Гогр».

— Гогр! — поддакнул Гоха и запрыгал на полу, как орангутанг.

— Да, здорово они его припушили, — сочувственно протянул Смирнянский, глядя на «закамлавшего» Гоху, как он скачет на четверых, чешется и корчит обезьяньи рожи. — Скажи-ка, Васек, кто у вас в пропавших без вести по городу числится?

— Да их там много, — Недобежкин почесал голову и перевёл взгляд с «камлающего» Гохи на Смирнянского. — Это надо базу смотреть…

— Си-си-син! — пискнул Гоха и уполз на четвереньках под нары.

— Эй, — подпрыгнул Смирнянский. — Да нам много и не надо! Он сам сказал!

— Что? — удивился Ежонков.

— У тебя он баранит, — съязвил Смирнянский, состроив едкую улыбочку. — А вот я, кажется, понял. Васек, просмотри по своей ментовской базе всех, чьи фамилии начинаются на буквы «СИН».

— Ээээ, — протянул Недобежкин. — Как же я раньше не догадался?? Он мне тут «Син» свой впаивал ещё на прошлой неделе…

— Так вот, я разумнее тебя всегда был, — похвастался Смирнянский. — А теперь…

Смирнянский собирался гордо, как победитель народов, прошествовать в кабинет Недобежкина и изучить базу данных на пропавших людей, но тут мобильный телефон милицейского начальника подал свой пронзительный голос.

— Ну, кого там ещё несёт? — буркнул Недобежкин, доставая мобильник из кармана. — Алё?

А «несло там» Петра Ивановича Серёгина. Пётр Иванович Серёгин звонил, чтобы рассказать Недобежкину о таинственном побеге из палаты пациента Ярослава Семенова. Выслушав похожий на рассказ Азимова доклад Петра Ивановича, Недобежкин покачнулся на ногах и едва не хлопнулся прямо на пол, около Гохи, который во всю «пел»:

— Си-си-син! Гогр! Си-си-син!

— Чего там? — спросил Смирнянский.

— Эх, — ответил Недобежкин. — Слушайте, оба, погнали со мной в психушку, там и увидите, «чего».

— Эй, Васек, ты что, нас за психов держишь? — обиделся Ежонков. — Мы тебе помогали-помогали, а ты?

— Да не в этом дело, — проворчал Недобежкин, чьё настроение заметно приблизилось к нулю. — Сбежал там у нас один, тоже на «Наташеньке» корячился. Поедем, посмотрим…

Глава 46. Неизвестное науке существо

Человек, которого Пётр Иванович условно назвал «Ярослав Семенов», ехал на крыше фуры до первого поста ГАИ. Вольный ветерок дул ему в лицо и развевал его поредевшие бесцветные волосы. Он не знал, куда едет и зачем — знал только, что ему нужно освободиться от местной милиции. Вот только на придорожном мобильном посту, который состоял из патрульной машины и двух гаишников, возникло досадное препятствие. Водитель грузовика Лаптев даже и не понял, по какой причине инспектор дорожной службы закрыл перед ним дальний путь своим полосатым жезлом. Вроде и скорость он не превышал и соблюдал все «знаки препинания»… Вот только спорить с «творцами штрафов» водитель Лаптев не решился и послушно нажал педаль тормоза.

Водитель Лаптев приготовил свои права, техпаспорт и путевой лист, чтобы предъявить их гаишнику. Однако гаишник почему-то указал жезлом наверх, на крышу фуры и спросил:

— А там у вас кто едет?

— Не понял? — удивился водитель Лаптев, уверенный, что на крыше у него пусто, как в бездонной бочке.

— Там! — гаишник уже нацелился взыскать с залётного шофёра немалый штраф.

Изумлённый странным поведением гаишника, водитель Лаптев открыл дверцу, высунулся из кабины и заглянул на крышу своего длинного прицепа, покрытую синим брезентом. Высокое летнее солнце блеснуло Лаптеву в глаза, но он всё же увидел, как с крыши его обширного автомобиля с ловкостью паукообразной обезьяны соскочил некий юркий незнакомец и перелетел на крышу патрульной машины ГАИ. Лаптев испугался и застыл с открытым ртом, а вот гаишник имел более крепкие нервы.

— Стой! — гаркнул он во всю мощь своих нешироких лёгких и в два скачка оказался у своей машины.

Однако «путешественник на крыше» никак не внял этому суровому приказу, а просто перебрался с крыши патрульной машины в салон и включил зажигание! Прежде чем гаишник, потрясая жезлом, успел предпринять что-либо, патрульная машина взревела мотором, выпустила облако выхлопного газа и со страшным свистом тормозов сорвалась с места. На скорости, близкой к световой, она рванула куда-то, обдав гаишника пылью из-под колёс. Гаишник по инерции пробежал несколько метров, а потом — застопорился, раскинув руки и выкруглив глазки, глядя в след своему удаляющемуся транспортному средству…

— Вы говорили, что его держали в подземелье? — нарочито спокойно осведомился Смирнянский, без особого интереса разглядывая пустую смятую койку исчезнувшего Ярослава Семенова.

— Ну, да, — кивнул Недобежкин, стоя тут же, в палате, справа от Серёгина. — Мы там его нашли — ползал на четверых…

— Ну, это всё понятно, — «с учёным видом знатока» заключил Смирнянский. — Если его держали в подземелье — то с успехом могли проводить на нём эксперименты по типу «Густых облаков», и он мог подхватить некие возможности…

— Как у нацистских агентов! — вмешался Ежонков, пихнув в бок почему-то Сидорова.

Сидоров совершил шаг в сторону, отстраняясь от разбушевавшегося Ежонкова. А тот в свою очередь завёл развёрнутейший экскурс в историю:

— Они всегда хотели заполучить супермена, — Ежонков даже подскакивал, так старался. — И пахали над ним до седьмого пота! Знаете, сколько они учёных переказнили, прежде чем добились первых результатов??

— Ежонков, — отрезал «лекцию» Недобежкин. — Всё, что ты тут нам базаришь, при царе Горохе было! А Семенов этот сейчас на волю угарцевал! Стань вот туда вот, в стороночку, и там молчи! — начальник поднял правую руку и назначил Ежонкову место в пыльноватом дальнем углу палаты.

— Футы-нуты! — огрызнулся Ежонков, проигнорировав указание Недобежкина. — Ты, Васёк, историю не знаешь, а я знаю, какие эксперименты ставили чувачки из «Аненербе» над мирными гражданами!

— Ребята, не спорьте, — это Смирнянский подал свой тихий, но уверенный голос. — Ежонков в чём-то прав. Сейчас на «Наташеньке» какие-то бандюки засели: может быть, шарашка Росси, а может быть — наркокартели… Но они однозначно подцепили разработки по сверхсолдату. Вот и Семенова вашего наградили.

— Да у него обыкновенная шизофрения была! — из коридора внезапно возник врач Иван Давыдович и заполнил собой и без того тесное пространство одноместной палаты.

— А его кто впустил? — недовольно проворчал Смирнянский, на всякий случай, закрываясь от постороннего шляпой и воротником своего плаща из толстой жаркой плащовки.

— Так, тут работает милиция, — напомнил Ивану Давыдовичу Недобежкин, стараясь разговаривать не очень злобно. — А вы затаптываете следы. Пожалуйста, покиньте палату.

Врач пожал плечами и, выплюнув на ходу бранное словечко, «растворился» в лабиринте больничных коридоров.

— Так-то лучше, — кивнул Смирнянский. — Семёнова вашего вы не найдёте. Ему кто-то подал команду сотворить отсюда ножки. Я знаю, они так умеют — телепатическую волну «закинули в эфир», а эти «зачарованные» так восприимчивы — хоть застрелятся по приказанию. Когда Семенов станет им не нужен — они сами его выкинут. Лучше сейчас просто вернуться к тебе, Васек, в отделение и пробить по базе всех пропавших на буквочки «СИН», о’кей? О’кей, — сам себе ответил Смирнянский и не спеша проследовал к выходу.

— Я же говорил — как нацистские агенты! — вставил своё «авторитетное мнение» Ежонков и засеменил за Смирнянским…

В отделении снова «открылся цирк» — у изолятора толпилась «почтеннейшая публика». Они слушали, как шаманит отгороженный стенами и дверями Гоха.

— Гогр! Гогр! Шотландия! — вот, какие слова выкрикивал этот странный «народный певец», который неким мистическим образом связан с генетическими экспериментами.

— Так, всем живо работать! — строго крикнул любителям «цирка» Недобежкин, когда проходил мимо изолятора. — «Глухарей» у всех — как на току! А они тут прохлаждаются!

«Фанаты» Гохи недовольно замычали и начали медленно расползаться по своим кабинетам.

Пётр Иванович остановился у задраенной и охраняемой непреступным «привратником» Белкиным стальной двери изолятора и прислушался к доносящимся из-за неё диким воплям:

— Шотландия! Шотландия! Си-си-син!

«…Пробить по базе всех пропавших на буквочки „СИН“» — всплыли в голове Серёгина слова этого «Коломбо» Смирнянского (кажется, его скоро тепловой удар хватит в этом плаще!). «Шотландия»… Почему Шотландия, когда этот ГОГР в Вашингтоне? Неувязка…

— Серёгин! Чего тебя там заклинило? — недовольно осведомился Недобежкин, продвигаясь дальше по коридору. — Идём пробивать!

Пётр Иванович ещё раз оглянулся на шумный изолятор, пробормотал безликое слово «Задумался» и потянулся вслед за всеми, хотя в голове у него созрела некая призрачная, не оформившаяся до конца догадка. «Шотландия»… Почему именно эта страна? Уж не приехали ли эти «черти» из Шотландии? Ну, тогда вообще, весело будет… Компетенция Калининского райотдела милиции никаким образом не распространяется на дальнее зарубежье! Калининский райотдел даже «Росси — Ойл» не в праве вспушить!

Смирнянский «с головой» погрузился в базу данных на пропавших без вести, чьи фамилии начинались с «волшебных» букв «СИН». Кто же у них пропал-то на буквы «СИН»? Пётр Иванович пристроился около этого Смирнянского с таким расчётом, чтобы заглядывать в монитор компьютера через его плечо. Смирнянский особо не хитрил и не мудрил. Он просто ввёл в строку поиска буквы «СИН» и нажал на «Энтер» — так мог бы сделать каждый — даже Сидоров, или Казаченко. Не нужно даже приглашать такого асса (со слов Недобежкина), как Смирнянский, чтобы заставить машину выбрать из памяти сведения по запросу…

Послушная командам человека машина начала прочёсывать свою электронную память, а вместе с ней — начал прочёсывать свою память и Пётр Иванович. Кто же у них пропал на буквы «СИН»? Синицын? Да, пропал Синицын! Но похож ли этот дикий Гоха на следователя прокуратуры майора Григория Синицына? Серёгин поймал себя на том, что не знает. Какое же у Гохи лицо? Пётр Иванович сейчас пытался вспомнить и сопоставить его с лицом Синицына, но почему-то не мог.

— Так, отыскались, варёные голубцы! — это Смирнянский обрадовался результатам, что выдал ему бесстрастный компьютер, запрыгал, потирая руки и отвлёк Серёгина от размышлений о Гохе и пропавшем Синицыне. — Та-ак, смотрим! Номер первый…

«Номером первым» оказался некто по фамилии Синчиков. Этот невыразительный гражданин имел жиденькие рыжие усики, начинающуюся лысинку и маленькие глазки. Он работал бухгалтером в исполкоме и пропал года три назад, даже нет, два с половиной — пошёл за хлебом в ближайший ларёк, да канул в Лету…

— Нет, кажется, не катит… — буркнул Смирнянский, отметая этого субъекта в сторону. — Канцеляризм… Давайте, лучше остальных посмотрим.

— Хм, — хмыкнул Недобежкин, явно стремясь выпустить наружу некомпетентность хвастуна — Смирнянского. — Ну, давай, Шерлок, работай.

— Сейчас, сейчас, — заверил Смирнянский и перешёл к следующему «кандидату в Гохи».

Следующий кандидат оказался экстраординарен: «Синий Вас. Вас.» — значилось под его фотографией, что изображала не лицо, а морду некоего волка… или верволка? Расшифровка его трудовой деятельности выглядела так: «Людоед».

— Васёк, — обратился «ас-сыскарь» Смирнянский к Недобежкину, ткнув пальцем в чудовищный нос «Синего Вас. Васа». — Ты свою картотеку-то просмотри. А то у тебя к мирным жертвам какие-то оборотни попадают… Смотри, какая рожа… как у молочая какого-то ей-богу!

— Молочай — это трава! — проворчал Недобежкин. — Давай, Игорь, дальше, а то у меня времени нет. Отчёт горит!

— А чего же ты так запустил? — осведомился Смирнянский, открыв следующее окно. — Я, например, свои отчёты всегда вовремя сдавал!

— Так! — Недобежкин уже начинал впадать в тихую ярость, которая грозила в скором времени перерасти в громкую. — Ты, кажется, у меня в отделении не работаешь!

— Ты тут тоже только числишься! — огрызнулся Смирнянский и продолжил свой поиск таинственного «СИН».

Недобежкин изобразил некое подобие оскала, однако промолчал, согласный на всё и на всех, лишь бы выловить тех, кто не даёт ему закрыть добрую половину дел, сдать отчёт и наконец-то получить отобранную премию.

Пётр Иванович видел тех, кого находила беспристрастная электронная машина, и его ум сыщика сам собой отметал их одного за другим. Нет, эти люди не могли быть связаны ни с «Гогром», ни с чертями, ни с Верхними Лягушами. А был ли связан с Гогром майор Синицын? Серёгин не знал об этом наверняка, но Синицын несколько лет назад ездил в командировку в Америку. И, кажется, даже в Вашингтон…

— Послушайте, — не выдержал Пётр Иванович, видя, как этот Смирнянский уже с явной долей раздражения отбрасывает очередного клерка, бухгалтера, или кого он там выцарапал из базы?

— А? — Смирнянский неподдельно удивился, однако оторвался от «электронного фантома» по фамилии Синькин и уставился на Серёгина круглыми глазками.

Услышав версию о Синицыне, Смирнянский пожевал губами, похватался то за лоб, то за нос, то за подбородок — это он так размышлял. А потом выдал следующий ответ:

— Не знаю, может быть. А вы сами-то как считаете, этот дикий Гоха похож на вашего Синицына?

Услышав слова Смирнянского, Ежонков из своего угла тихо, но жёлчно хихикнул, а Недобежкин несколько раз пригладил рукою усы.

— Не знаешь? — буркнул он. — Так давай, у Гохи спросим!

— Я же говорил, что надо его пушить! — вставил Ежонков. — А ты мне всё: «нет», да «нет»!

— У Гохи бесполезно спрашивать, — покачал головой Пётр Иванович. — А нам с вами он уже так примелькался, что мы его уже ни с кем не перепутаем… Я думаю, что нам стоит пригласить на опознание жену Синицына, пускай посмотрит на него и скажет, он это или нет.

Глава 47. Незаконное вторжение

Сидоров занялся тем, что принялся названивать домой к Синицыным, а Недобежкин возжелал совершить ещё одну экскурсию в камеру Гохи. В соседней с ним камере «тихо сам с собой» «камлал» Объегоркин, а рядом с Объегоркиным, отгороженный стеной и толстой дверью — «кротовал» «король динозавров» Кашалот. На следующей неделе ему предстоит последнее заседание суда, и «Большой динозавр», наконец, окажется там, где ему положено — на тюремных нарах.

— Кроты… Кроты… — ныл «король преступности», подцепив это слово от рыхлого Сумчатого, которого отвезли «на зону» в прошлую пятницу. — Вы все кроты! Я не хочу в тюрьму.

«Боже мой, как Белкин это терпит?» — удивился Пётр Иванович, проходя мимо «апартаментов „Большого динозавра“».

Сейчас Гоха вёл себя спокойно. Он просто сидел на нарах, а когда к нему вошли — обычным грустным голосом невинно осуждённого жалостливо попросился:

— Граждане начальники… Я же не ограбил никого. Я только пел песни, а вы меня в этот обезьянник закрыли. Я даже не воровал, это Митяй воровал…

— Ясно, — отрезал эти жалобы Серёгин, вглядываясь в исхудалое, покрытое клочками редкой бороды лицо Гохи, выискивая в нём сходство с майором Синицыным. Нет, кажется, этот Гоха не Синицын: Синицын был крепкий такой, спортивный, а этот Гоха…

— Гоха, — сказал Пётр Иванович «секретному узнику». — Как же тебя зовут-то всё-таки?

— Митяй назвал меня Гохой, — сказал Гоха, отодвинувшись к холодной стенке и прижавшись к ней спиной. — А как меня зовут, я не помню. Я помню только что-то про Шотландию… И слово «Гогр». Митяй сказал мне, что это не имя, и назвал меня Гохой.

— Понятно, — буркнул Серёгин. — Значит, Митяй сказал, Митяй назвал. А сам?

— Я пел в переходе и зарабатывал… немного, — пролепетал Гоха. — У меня нет дома. И у Митяя нет. Мы бомжи…

— Понятно, — повторил Серёгин и уселся на свободные нары справа от Гохи.

— Ну, Васёк, ну давай, я его вспушу! — попросился Ежонков и давай копаться в кармане, разыскивая свой самодельный маятник из гайки.

— Ежонков, тебе нравится превращать людей в козлов и баранов? — осведомился Смирнянский, поглядев на Ежонкова исподлобья. Кажется, этот эксцентрик Смирнянский скоро сварится под своим дурацким плащом. А из-под его шляпы водопадом хлещет пот…

— У меня получится! — настаивал Ежонков. — Давай, Васек, а? А тебя, Игорёша, я вообще игнорирую, вот так вот! — и он демонстративно отвернулся от Смирнянского, уставившись в стенку.

И они вот тут сидели и не знали, что в этот самый момент сюда, к ним в изолятор, ведомый таинственной, но непобедимой силой карабкался по стене заднего фасада тот, кого Пётр Иванович назвал Ярославом Семеновым. Добравшись до закрытого толстой железной решёткой окна второго этажа, этот субъект остановил своё упорное движение и притаился на узком железном подоконнике. Неизвестно, каким способом он мог там удерживаться, однако он торчал на этом подоконнике, прикрытый большим каштаном, минут, наверное, десять не меньше. Он всё вглядывался, вглядывался в это зарешеченное и пыльное окно, а потом — неизвестно по какому наитию — решился совершить проникновение внутрь. Он вдруг размахнулся и ни чем-нибудь, а обычным кулаком — стукнул по этой железной решётке. Решётка зашаталась, загудела и с силой и лязгом вылетела в коридор, разбив стекло. Осколки брызнули на бетонный пол. Стоявший на своём неизменном посту Белкин не на шутку перепугался этого страшного грохота, вырвал из кармана ключ, забил его в замочную скважину и начал совершать отчаянные попытки открыть дверь. Ключ не слушался, выскальзывал из рук, пару раз упал… Наконец, ему удалось справиться с замком и спихнуть дверь со своего пути. Белкин не вошёл в коридор и даже не вбежал, а ворвался, впрыгнул и… застыл на месте, увидев следующую картину. Окно выбито, пол захламлён осколками стекла, у стенки валяется покорёженная решётка, а с подоконника огромным прыжком соскочил некто и направился прямо к камерам. К тем, в которых томились «секретные узники» Недобежкина! Белкин смог взять себя в руки, выхватил пистолет и потребовал от этого странного гостя:

— Стой!

Но тот, не реагируя, направился прямо к той камере, где сидел пленник из Верхних Лягуш Объегоркин и взялся за ручку двери! Белкин ещё никогда не видел такой наглости.

— Стой, буду стрелять! — выкрикнул он и пальнул пару раз в воздух, попав в потолок, отбив кусок штукатурки. Услышав выстрелы, из камеры Гохи выскочили Недобежкин, Смирнянский, Ежонков и Серёгин. Ежонков сразу же забился за спину Смирнянского, Недобежкин и Серёгин достали пистолеты, а Смирнянский пытался выкинуть Ежонкова из-за своей спины.

— Что такое, Белкин?? — выдохнул Недобежкин, и тут же заметил некоего незнакомца, который старательно отковыривал дверь камеры Объегоркина.

— Что за чёрт? — выплюнули они дуэтом с Серёгиным, и Недобежкин тоже выпустил одну пулю, которая врубилась в стенку над головой странного гостя.

Но тот даже не шелохнулся, а продолжал методично расшатывать дверь с какой-то нечеловеческой страшной силой, от чего казалось, что эта неприступная железная дверь сейчас вообще, вылетит и шлёпнется на пол.

— Вот, — сделал запоздалый вывод Белкин.

— Да отцепись же ты от меня! — неистовствовал Смирнянский, выгоняя из-за себя Ежонкова.

Недобежкин покрепче ухватил рукоять пистолета и двинулся к этому гостю, требуя от него сдаться и поднять руки. Начальник сделал знак Петру Ивановичу, чтобы тот заходил с другой стороны и брал «пришельца» в клещи. «Как он сюда попал?» — удивился Пётр Иванович и, последовав приказанию начальника, тоже направился к этому странному индивидууму, одетому в серую больничную пижаму, который уже почти что высадил дверь голыми руками!

Недобежкин вознамерился, во что бы то ни стало схватить этого злоумышленника и, оказавшись достаточно близко к нему, отдал Серёгину строгий приказ:

— Вперёд!

Пётр Иванович сообразил мгновенно, и, прежде чем Смирнянский успел сказать:

— Нет, стойте! — они с Недобежкиным напрыгнули на «гостя», собираясь повалить его и прижать к полу.

Тот резко обернулся и выбросил правую руку раскрытой ладонью вперёд. Пётр Иванович, нацелившийся было заломить нарушителю руки, внезапно натолкнулся на некую невидимую непроницаемую преграду. Его отшвырнуло назад, и Серёгин покатился кубарем по холодному и твёрдому полу. Субъект выдрал несчастную дверь, швырнул её с силой какого-то Геракла и невозмутимо вступил в камеру Объегоркина.

Напуганный происходящей фантасмагорией Белкин принялся стрелять на поражение, и тогда «космический» гость совершил невозможное. Он пару раз резко пригнулся, пропустив над собою все пули Белкина, и впрыгнул вглубь камеры под защиту толстой стены. Недобежкин упал так же, как и Серёгин, и теперь барахтался вместе с ним на полу.

— Ты его не остановишь! — это Смирнянский подскочил к стреляющему Белкину, отобрал у него пистолет и потащил за собой в относительно безопасную Гохину камеру. — Прячемся!

Ежонков просто заклинился на месте, взирал на то, как гость выносит на плече вялого Объегоркина и бормотал свою излюбленную фразочку:

— Нацистские агенты…

— Его надо поймать! — не унимался Белкин, вырываясь из «железных клещей» Смирнянского.

Смирнянский держал крепко. А вот гость — игнорируя весь мир, он прошествовал по коридору к разбитому окну и выпрыгнул со второго этажа, приземлившись на обе ноги и не пошатнувшись с тяжёлой ношей в виде Объегоркина.

Пётр Иванович и Недобежкин уже пришли в себя после фантастически сокрушительного удара «инопланетянина» и теперь сидели на полу, потирая набитые шишки.

— Что это было? — обалдело хлопая глазами, осведомился у мироздания Недобежкин.

— Ы-ы-ы! — это всё, что смог ответить начальнику Пётр Иванович, у которого, кажется, на лбу надулась шишка.

— Вот тебе и «Густые облака», Васек! — Смирнянский выпростался из камеры Гохи, ухватил Недобежкина под мышки, желая поднять. — Сам накликал, вот он и пришёл. А ты всё: «Найти, найти», вот и нашёл!

— Отстань от меня! — отмахнулся Недобежкин от Смирнянского, словно от назойливой мошкары. — Я сам встану, я не инвалид! И сам вижу, что… — начальник замолк, потому что так и не понял до конца, что же он такое увидел. Понял только, что некий странный тип руками расшатал дверь, которая рассчитана на удар грузовиком, вынес из камеры Объегоркина и выскочил в окошко, словно… птичка?

А вот Пётр Иванович успел рассмотреть визитёра — и увидел в нём черты человека под условным именем «Ярослав Семенов», который оставил с носом Никольцева и врача Ивана Давыдовича. Неужели это ему на «Наташеньке» «подарили» такие возможности??

— Нацистские агенты тоже так делали! — ввернул своё замечание Ежонков. — Бух-бах! — и готово! Их специально обучали технике бесконтактного боя. Вот этот «немчик» и показал тебе, на что способен. А ты как хотел, Васек?

— У нас Донецк! — Недобежкин попытался подняться сам, но вдруг зашатался на ногах и опять уселся на пол, грузно, по-медвежьи. — Нету немчиков, Ежонков! А этого «сверчка» надо поймать! Белкин!

— А? — Белкин в этот момент занимался Гохой. Почувствовав близость своего «брата по „Наташеньке“», Гоха «закамлал» и теперь, испуская вопли: «Гогр» и «Шотландия», носился по камере и рвался наружу, видимо хотел «улететь» вслед за этим Семеновым. Белкин удерживал его, как мог, но во время «камланий» в щуплом Гохе просыпалась невиданная сила Самсона. И он уже почти, что вытолкнул Белкина из камеры в коридор.

— Эх! — Серёгин смог подняться на ноги раньше начальника, и помог Белкину водворить «Самсона» назад в камеру.

Белкин запер замок на два оборота и приблизился к сидящему на бетоне пола Недобежкину.

— Белкин! — Недобежкин снова совершил отчаянную попытку закрепиться на ногах, однако и эта попытка провалилась с треском и громом. Оказавшись снова на полу, Недобежкин потребовал от Белкина:

— Разошли ориентировку на Ярослава Семенова по всем отделениям, пускай, ищут его, как опасного преступника, понятно?

— Не делай этого, Белкин! — возразил Недобежкину Смирнянский. — Они его всё равно не найдут, а только все пополучают в грызло. Лучше, Белкин иди и стань на посту, будто бы ничего и не было.

— Тут СОБР нужен, — вставил Ежонков, пиная на полу кусочки стекла.

— Ты мне, Игорь, скажи, кто мне новое окно вконопатит? — осведомился Недобежкин, наконец-то водворившись на ноги.

— Ну, я тут не причём, — отпарировал Смирнянский. — Это ты привадил сюда мутантов, ты теперь и окна ремонтируй. А мне пора на работу, я пошёл.

Смирнянский пожелал самоустраниться, покинув отделение через чёрный ход. Вытерев пот со лба синим платком, он «взял старт» и широкими шагами направился к выходу.

— Куда? — Недобежкин проявил невиданную прыть и заступил Смирнянскому дорогу. — Не пущу, подождёт твоя работа! Ты там много копал про «Наташеньку», давай, вываливай, как его поймать?

— Никак! — ответил за Смирнянского Ежонков. — Ты, Васек, слишком далеко заполз в этом дельце, так что, я тут тебе уже не помощник. Мне не с руки рисковать своим мягким местом, да и головой тоже. Я пока что в СБУ служу и упрятываться в районную ментуру не собираюсь, а тем более — слесарить, как Смирнянский. Как хотите, а я тоже пошёл.

С этими невесёлыми для Недобежкина словами Ежонков протиснулся мимо самого Недобежкина и заклинившегося посреди коридора Смирнянского, покинул изолятор и потопал к чёрному ходу.

— Пока, Васёк, — сказал Смирнянский и испарился вслед за Ежонковым.

— Предатели! — фыркнул Недобежкин, уперев «руки в боки». — Ладно, Серёгин, придётся нам самим работать…

Глава 48. Следы распутываются

Людмила Синицына долго и внимательно изучала глуповатое, потерянное лицо «секретного узника» Гохи, стараясь разглядеть в нём какие-либо черты Григория Григорьевича. Пётр Иванович по её реакции не мог понять, узнала ли она в Гохе майора Синицына, или нет — очень уж спокойно она его разглядывала. Серёгин знал, что это лишь внешнее спокойствие, которое бывает, когда человек, как говорится, «выплакал все слёзы», перенервничал до такой степени, что у него не хватает сил на то, чтобы нервничать дальше. Гоха пел под нос некую песню. До Серёгина долетали отдельные слова:

— Проснись и пой, проснись и пой!..

Пётр Иванович невольно вспомнил, что настоящий Синицын пел эту песню ещё в институте, когда участвовал в конкурсе КВН. Гоха тоже любил её напевать, особенно, когда «камлал»: сквозь плотную завесу «Гогра» прорывалось у него слово «Шотландия» и эта вот песня…

Людмила Синицына странно молчала — то ли не знала, что сказать, то ли просто не находила в Гохе никакого сходства с собственным мужем. Пётр Иванович — тоже не находил никакого сходства Гохи с Синицыным и думал, что зря они с Сидоровым побеспокоили его жену, и Гоха — это просто Гоха… Хотя и Грибка — Кораблинского жизнь в качестве бомжа изменила до неузнаваемости. Его даже Сидоров не узнал, даже родная жена узнала с трудом… Кстати, с Кораблинским у врача Ивана Давыдовича до сих пор беда: Грибок то «камлает», то воет, то монотонным гласом робота цитирует УК…

— Гриша пел эту песенку, — выдавила, наконец, жена Синицына. — «Проснись и пой»… Под гитару…

Пётр Иванович замер на месте: она сказала: «Под гитару»! Да, настоящий Синицын неплохо играл на гитаре! Но и этот Гоха в своём переходе опять же пел под гитару! И эта его «Шотландия»… Если «в переводе» на Синицына — то Пётр Иванович мог бы подумать, что Гоха имеет в виду не страну, а ту самую скамейку в парке, на которой студенты юридического факультета «толкали» пары! Да, хотелось бы Серёгину думать «в переводе» на Синицына. Хорошо бы было, если бы пропавший Григорий Григорьевич вдруг отыскался.

— Я не знаю, — всхлипнула Людмила Синицына, и Сидоров, что ёрзал на стуле за её спиной, уткнулся в монитор компьютера, делая вид, что он что-то напряжённо выискивает в базе данных. — Он так похудел, — продолжала она, едва сдерживая слёзы. — И вообще, мне позвонил кто-то и сказал, что Гришенька умер…

— Кто это вам звонил?? — изумился Серёгин, невольно выкруглив глазки: он, по крайне мере, узнал эту новость впервые.

— Какой-то Владимир Эдуардович… — всхлипнула Людмила Синицына.

Пётр Иванович изумился ещё больше: Владимир Эдуардович Чернявский — это начальник Калининской прокуратуры.

— А… а где его похоронили? — выдавил Пётр Иванович, прекрасно зная, что никаких похорон Синицына не было.

— Н-нигде, — пробормотала Людмила Синицына. — Этот Владимир Эдуардович сказал, что Гриша ловил кого-то в штольне и провалился в забой… А тело поднять так и не смогли. Это было где-то на закрытой шахте… Кона, или Коха… Я не помню…

«Интересное кино, — подумал Серёгин, разглядывая этого Гоху, как тот пялится на большой столетник в углу кабинета, в колючих листьях которого запутались остатки новогодней мишуры. — Тело не нашли, провалился в забой. Всё сходится, всё ясно… для женщины, которая не знакома с работой милиции. Значит, эти „черти“ не собираются выпускать Синицына, раз пустили слух о его смерти. Но Гоха вырвался от них и попал к нам, в отделение… Тогда почему же этот „чёртик“, или „немчик“ — как Ежонков выразился — унёс одного только Объегоркина, а Гоху оставил? То ли испугался нас с Недобежкиным? Или Ежонкова? Смешно! С его этим бесконтактным боем». Да, даже «всемирный скептик» Пётр Иванович поверил теперь в бесконтактный бой после того, как этот Ярослав Семенов (или его какой-то клон? — уже неизвестно, как теперь это всё понимать) набил ему шишку с помощью одного только воздуха.

— Гогр! — проронил Гоха, прервав песню. — Гогр, Гогр…

— Пётр Иванович, — пошептала вдруг Людмила Синицына, быстро переведя взгляд с Серёгина на Гоху и назад. — Я убирала в квартире и нашла в Гришином ящике бумагу. Она так свёрнута была раз в шесть, или в семь. И приткнута там, за папками, будто бы Гриша прятал её. Там всё на иностранном языке, по-английски, наверное. Но мне бросилась в глаза одна вещь: прямо над заголовком большими буквами было написано это слово «GOGR».

— Где сейчас этот документ? — встрепенулся Пётр Иванович, словно бы пробужденный «ГОГРом» Синицыной от тяжёлого, с кошмарами, сна.

— Дома, — чуть удивлённо пролепетала Синицына, похлопав своими покрасневшими не накрашенными глазами. — Если он вам нужен, я могу привезти…

— Пожалуйста, — попросил Серёгин, узрев в этом документе Синицына спасительную соломинку. — Или нет, давайте, поедем вместе: я на машине, быстрее будет!

Отдав распоряжение Сидорову — водворить, пока что, Гоху обратно в камеру, Пётр Иванович оставил сержанта за старшего, а сам поехал добывать «ужасную тайну ГОГРа».

Сидоров постоянно оставался за старшего. Он уже привык, что в это время, пока он вот так дежурит, обычно ничего особенного не случается. Только один раз — «призрачный» хулиган сбежал. Но Сидоров старался о нём не вспоминать… Забросив «закамлавшего» по новой Гоху в камеру, Сидоров поудобнее устроился за столом и выпростал свой любимый журнал, что носил название «Футбольное обозрение». Развернув его, Сидоров забыл обо всём и превратился в футболиста на ближайшие два часа.

Пётр Иванович выдвинул показанный Людмилой Синицыной ящик и обнаружил там стопку журналов «Охота и рыболовство».

— Я ничего отсюда не выбрасывала, — сказала за спиной Серёгина Людмила Синицына. — Я только пыль вытерла, а эту бумажечку туда, назад, приткнула, чтобы не потерялась.

— Хорошо, — сказал Серёгин, отодвинувшись от комода Синицыной.

А Людмила Синицына вытащила из ящика все журналы, и после этого Пётр Иванович увидел некую бумагу, заткнутую в щель между стенкой и донышком ящика.

— Вот она, — сказала она и вытащила эту бумагу. — Возьмите, посмотрите.

Пётр Иванович ухватился за эту небольшую бумагу, словно за спасательный круг, который, возможно, спасёт всех, кто завяз вот тут, в этом непроходимом болоте «Тридцать седьмого дела». Развернув свёрнутый вчетверо лист, Пётр Иванович вперил взгляд в чёрные латинские буквы. Да, действительно, тут написано «Гогр». Нет, даже не «Гогр», а «Джи Оу Джи АР», американский «Гогр», GOGR. За «Гогром» следовала такая строчка: жирным шрифтом кто-то когда-то напечатал: «The Conclusion about results of the experiment # 29A in the context of the project „Heavy Clouds“». Пётр Иванович не считал себя языковедом, однако для того, чтобы понять смысл этой фразы совсем не обязательно заканчивать филологический факультет. «Заключение о результатах эксперимента номер 29А в рамках проекта „Густые облака“». Вот оно что — следователь прокуратуры, майор Григорий Синицын тоже был завязан с «Густыми облаками»! Вот это новость… Пётр Иванович с самого института знал Григория Григорьевича, с первого курса они были друзьями. Серёгин даже на конкурсе КВН пел вместе с Синицыным песенку «Проснись и пой»…

— Вы больше ничего подобного не находили? — Пётр Иванович выдавил из себя этот вопрос, а сам подумал о том, что нужно будет «показать» сию бумагу всезнающему электронному переводчику, потому что в его собственной голове не находились русские слова, которые могли бы заменить предложенные «Гогром» английские.

— Нет, только это, — ответила Людмила Синицына. — Но я вообще-то не лазила так особо… Я не знаю, что там могло что-то лежать…

… Сидорову так наскучил журнал «Футбольное обозрение», что он отложил его подальше и занялся подсчётом количества мух, что крутились вокруг белого абажура лампы. Сержант достаточно быстро сбился, потому что мухи летали по всему кабинету, не дожидаясь, пока он присвоит им номера. Казаченко с Усачевым при помощи Белкина возились в изоляторе: разыскивали среди хаоса битого стекла и кусков штукатурки вразумительные следы «пришельца из космоса», что «абдуцировал» Объегоркина. Сидоров бы тоже к ним пошёл — интересно, всё-таки, но Пётр Иванович велел торчать у телефона: авось кто соизволит набрать их номер? Новый телефон блестящего красного цвета молчал, как красный морской окунь. Даже по ориентировке по Интермеццо никто не позвонил — неужели, никто ни разу нигде его не заметил?? Сидоров бы заметил сразу… Вспомнив об этом юрком воришке, сержант попытался заняться работой: напряг мозги и принялся размышлять, где и каким образом мог бы скрываться его давний противник Николай Светленко? Обычно Интермеццо либо маскируется под добропорядочного старичка, либо живёт в гараже и вылезает из него только по ночам. Последний способ «король воров» использует в крайнем случае — когда над его головой уже «клацают клешни милиции». Это выражение про клешни придумал не Сидоров — так говорил сам Интермеццо…

— Эй, Санчо! — это со скрипом отвалилась в сторону деревянная дверь и в кабинет к Сидорову просунулась башка Усачёва. — Слушай, брат, решётку там как динамитом вынесли… Стенка вся разворочена. Ты случайно взрыв не слышал? Ты же там в изоляторе торчал?

Сидоров отложил Интермеццо в «ПЗУ» и начал усиленно вертеть мозгами, вспоминая, что же он слышал перед тем, как в изолятор ворвался этот «мутант». Стук, грохот, лязг, звон… Хорошенький наборчик громких шумов, от которых вздрогнул даже стальной Недобежкин. Но нет, взрыва, Сидоров точно не слышал.

— Нет, не слышал, — отказался от динамита Сидоров, косясь одним глазом на маленькую, но отважную мушку, что с храбростью партизана уселась на лицо футболиста Рональдиньё, напечатанного на глянцевой странице журнала.

— Странно, — пожал плечами Усачёв. — Машина на второй этаж не достанет… разве что, автовышка, или кран…

— Звездолёт! — буркнул Сидоров. — Прямо из космоса. Скажи мне лучше, что вы там про Интермеццо накопали?

Усачев в ответ состроил «бровки домиком» и пожал плечами, мол, ничего.

— Ага, — буркнул Сидоров, понимая, что «король воров» милиции не по зубам.

— Пойду искать этого «бомбермена», — вздохнул Усачёв, и его голова пропала за закрывшейся скрипучей дверью.

Рука Сидорова машинально схватила футбольный журнал, но раскрыть его сержант не успел: в кабинете возник Пётр Иванович. Узрев Серёгина, Сидоров почти, что судорожным движением выдвинул первый попавшийся ящик стола и впихнул туда толстый журнал. В ящике уже лежало что-то, и поэтому над журналом он едва закрылся.

— Синицын был завязан с «Гогром»! — выдохнул Пётр Иванович и шваркнул на стол перед вздрогнувшим от неожиданности Сидоровым добытую у Людмилы Синицыной бумагу. «GOGR», — прочитал Сидоров самые большие буквы, а всё остальное прочитать не успел, потому что Серёгин выхватил бумагу у него из-под носа, замахал ею и забегал вокруг стола.

— Кажется, мы совершим прорыв! — выпалил Пётр Иванович. — Если удастся доказать, что Гоха — это Синицын…

— Даже если мы и докажем — он всё равно ничего не вспомнит сам, — вздохнул Сидоров, думая о том, как бы Пётр Иванович не обнаружил запрятанный в ящике футбольный журнал. — Вчера мне Карпец звонил.

— Карпе-ец?? — Пётр Иванович резко изменил курс, совершил пике и приземлился на дырявом стуле напротив Сидорова.

Повторно шваркнув бумагу из «Гогра» перед носом сержанта, Серёгин уставился на него так, словно собирался пролезть в мозг и прочитать мысли.

— И что же он тебе сказал?

— Ныл, что к нему завалил кто-то, двое чуваков незнакомых. Представились «Горгазом», а сами усадили на стул и усыпили, что ли…

«Они ничего не украли, — говорил тогда Сидорову Карпец. — Я ещё специально по тайникам у жены полазил, посмотрел, на месте ли деньги… Но деньги, им, кажется, были не нужны… — Сидорову вообще, показалось, что Карпец в истерике. — Я в сон какой-то провалился, а когда проснулся — их уже никого не было, а в голове у меня — алгебра за четвёртый класс, которую я уже и забыл давно!».

Прослушивая сообщение Сидорова, Пётр Иванович сидел и невольно скрёб пальцами затылок. Алгебра за четвёртый класс… С недавних пор Серёгин узнал, что заставлять «подопытного» вспоминать школьные учебники это стандартный метод всех гипнотизёров — милицейских и не очень…

— Вот что, — заключил Пётр Иванович, дослушав про Карпеца до логического завершения. — Сейчас покажем вот это Недобежкину, — он показал пальцем на бумагу из «Гогра», а потом к Карпецу съездим.

Глава 49. Открытие за открытием

Недобежкин не спеша взял документ Синицыных в руки, повертел его, покомкал, посмотрел на просвет и даже украдкой понюхал.

— Хм, — хмыкнул он, наконец. — Интересное кино. «Заключение о результатах эксперимента номер 29А»… Где же он его взял?

Недобежкин вперил в бумагу цепкий взгляд, стараясь найти на ней некие улики. Начальник нашёл под текстом дату: «19 часов 00 минут, 09 сентября 1999».

— Странная какая-то дата… — пробормотал он, подавив желание навалиться животом на стол. — Если перевести всё это в цифры и опустить нули, то будет так: «1999 1999». Я, конечно же, нумерологией не увлекаюсь, — поспешил оправдать свою числовую догадку Недобежкин. — Но они во всяких своих шарашках — и на картах гадают, и вызывают привидений, и по тринадцатым числам ничего не делают… Гиммлера возьмите, например…

Кажется, Недобежкин воспринял теорию Ежонкова — про фашистов — и мыслит его категориями.

— Э-эй! — это вставил своё веское слово Пётр Иванович, потому что ровно одну секунду назад из космоса ему на голову плюхнулась очередная сенсационная догадка. — Синицын ездил в командировку в Вашингтон в девяносто девятом!

— Да-а? — Недобежкин крайне удивился и даже не заметил, как отключилась его воля, и он навалился животом на стол.

— Да, — кивнул Пётр Иванович, подхватив правой рукой будильник, который Недобежкин спихнул со стола своим животом. — Как сейчас помню, — Серёгин поставил будильник на угол стола, подальше от Недобежкина и от края. — В августе, кажется, улетел, а в ноябре вернулся. Он ещё сувениров всяких напривозил, фотографии показывал. Капитолий там, Статуя Свободы, Макдональдс, да небоскрёбы…

— Эй, а для чего он туда ездил? — осведомился Недобежкин, даже не замечая, что лежит животом на столе.

— На какой-то всемирный полицейский слёт… — начал припоминать Пётр Иванович. — Григорий рассказывал, что там ещё англичане, французы были…

— Жандарм Крюшо, — тихонько хихикнул Сидоров из своего угла, и никем услышан не был.

— … Делились опытом следовательской работы, что ли. У Синицына там с конференций ещё фотографии были… — продолжал Пётр Иванович, ухватившись за подбородок.

— Да, помню такой, — оживился Недобежкин. — Стоп! — начальник достаточно высоко подскочил, освободив стол от своего живота. — Смирнянский ещё на него ездил. Надо бы поспрашивать у него про Синицына. Прекрасно, — заключил начальник и снова уселся, чутко следя за тем, чтобы снова не улечься на стол. — Пойдёмте к Гохе, подсунем ему в нос эту бумаженцию, авось сообразит?

За сегодняшний день это был уже третий визит Недобежкина к Гохе. Вообще, по графику рабочий день уже подошёл к концу, однако «суперкоманда» под руководством неутомимого милицейского начальника не спешила уходить домой. Тем более, что летом темнеет поздно, дни длинные, можно и поработать. Усачев и Казаченко уже закончили исследовать размеры бедствия, нанесённого «инопланетным визитёром», и откочевали в комнату экспертов, забрав с собой вывернутую решётку. Ничем не закрытое окно впускало в мрачноватый серый коридор солнечный свет, птичий щебет и приятный летний ветерок.

Гоха уже завалился спать. Спал он не на нарах, а под ними, как собака в будке, и этим очень напоминал Грибка — Кораблинского, который тоже предпочитал пол постелям.

— Гоха! — Недобежкин присел на корточки затормошил секретного узника за плечо.

— Уууу! — Гоха заворочался на полу и раскрыл свои сонные глазки. — Чо?

— Давай, Гоха, просыпайся, — Недобежкин схватил его за воротник и потянул вверх. — Садись по-человечески и давай, поговорим.

Гоха нехотя поднялся сначала на четвереньки, а потом — вполз на нары и укрепился там, поджав под себя ноги.

— Граждане начальники, — заныл он. — Ну. Я же вас не бужу…

— Это ещё как сказать… — буркнул Пётр Иванович.

Сидоров почему-то оглянулся назад, туда, где в коридоре зияло выбитое окно. А вдруг «Карлсон прилетит» опять? Перед окном растёт каштан. И, если «Карлсон» надумает «прилететь», то из-за каштана его смогут заметить только тогда, когда он влезет в окно…

Гоха отказывался говорить, он даже не хотел смотреть на бумагу Синицына, которую давал ему Недобежкин.

— Гогр! — сказал Гоха.

— Неужели «закамлает»? — буркнул Недобежкин и принялся трясти Гоху за плечо, чтобы вытряхнуть беднягу из омута безумия, который засасывал его всё глубже и глубже. — Эй, приятель, давай, бросай это дело!

— Ы-ы-ы! — мыкнул Гоха, захлопав глазками. — Гогр… Гогр это Гогр!

— Чёрт, кто же это ему так мозги-то забил?? — рассердился начальник и пихнул Гоху в бок. — Чуть что — сразу этот «Гогр»!

— Жил был у бабушки серенький козлик! — срывающимся фальцетом взвизгнул Гоха, а потом — хлопнулся на четвереньки и невменяемо заорал:

— Ме-е-е-е! Ме! Ме! Ме! Ме-е-е-е!!!

А потом — Гоха взял на нарах небольшой разбег и неожиданно боднул лбом Недобежкина, спихнув его с нар на пол.

— Чёрт! — разозлился начальник, а Сидоров прыгнул вперёд и заковал озверевшего Гоху в наручники, прежде чем он успел боднуть начальника второй раз.

— Вот уже!.. — извергался, словно вулкан, подбитый виртуальными рогами Гохи начальник. — Однако… — Недобежкин разом перестал «извергаться» и поднялся на ноги, потирая ушибленный бок. — Я могу сделать из всего этого следующий вывод. А вывод у меня будет такой, что у Гохи на эту бумажечку рефлекс. Как только она попадается ему на глаза — у него включается «команда гоу ту», и он начинает блеять. Это значит только одно — кто-то специально установил ему именно эту программку, и отсюда, ребятки, вытекает, что да, Гоха — это Синицын.

— Ме-е-е-е! — верещал под нарами скованный Гоха, извиваясь, как змея, которой наступили на хвост.

— Бедняга, — уныло вздохнул Пётр Иванович. — Гришка, Гришка, кому же ты, брат попался-то?

— К Карпецу завтра поедем, — заключил Недобежкин, глянув на часы и увидав, что часовая стрелка закончила «пробег» на цифре «восемь», а минутная — на «четырёх».

Глава 50. Гости Бориса Карпеца

Этим вечером Борис Карпец нашёл себе очень интересное занятие: он сидел на диване и смотрел по телевизору хоккей. Перед ним скучала на журнальном столике остывшая пицца, а около пиццы — грустила пластиковая бутылка с согревшейся пепси-колой. Карпецу было не до этого: прославленный донецкий «Шахтёр» готовился забросить вторую шайбу в ворота королей хоккея канадцев.

Входная дверь у Карпеца была сделана из железа и задраена на три замка — никакая мышь не проскочит. Даже моль, и та — вряд ли пролетит. После того, как к нему пожаловали два непонятных гостя — Карпец дал себе слово быть предельно осмотрительным и не открывать дверь никому — даже пожарным. «Я пожарных/милицию/скорую не вызывал», — вот такой дежурный ответ заготовил Борис Карпец для любого незнакомого гостя.

Хоккейный матч закончился досадной ничьёй «два — два», пицца перекочевала к Карпецу в желудок, а пепси-кола — обратно в холодильник для повторного охлаждения. Карпец собрался ложиться спать, начал было натягивать пижаму, но тут его внезапно решил побеспокоить кто-то, кто пришёл с улицы. Этот кто-то подошёл в подъезде к железной двери Карпеца и принялся с неким остервенением вдавливать в стену красную кнопку звонка.

— Динь-донн! — запел звонок, и Карпец вздрогнул: неужели, снова началось??

Борис Карпец решил сделать вид, что его квартира пуста и затих. Но незваный гость не отставал.

— Динь-доннн! — ревел звонок, и Карпецу уже ничего не оставалось делать, как засеменить к двери, держа наготове дежурный ответ.

— Кто там? — спросил Карпец и заглянул в глазок.

Он увидел чёрную темноту — лампочка на этаже перегорела буквально полчаса назад.

— Свои, — ответил за дверью мягкий бархатный голос.

— Ка-какие свои? — опешил Карпец и прилип к глазку, стараясь выхватить из чернильной мглы хотя бы силуэт.

Но нет — мгла оказалась настолько плотной, что глазок «показывал» лишь «чёрный квадрат», а вернее — чёрный эллипс.

— А ты дверь открой! — заявил тот же самый мягкий голос. — Вот и узнаешь!

— Не!.. — взвизгнул было Карпец, но тут он вдруг замолк, отрубил все свои возражения, и его рука медленно, но верно потянулась к первому из трёх замков.

Две тёмные личности молча вдвинулись из мглистого подъезда в освободившийся от двери дверной проём. Карпец учтиво посторонился, пропуская их, а потом — некий автопилот направил его руку для того, чтобы она притянула дверь и закрутила замки.

— А ты, брат, нехило его припушил, — довольно хмыкнула одна тёмная личность, обращаясь ко второй. — Ну что, продолжай крутить, авось выгорит?

— Эх, вспушат меня за них за всех! — фыркнула вторая тёмная личность и скомандовала Карпецу, который всё это время бесполезно топтался в прихожей:

— Ну, давай, иди на кухню, браток, садись там на стульчик и сиди на нём, сиди.

Карпец бестолково кивнул и ушаркал на кухню, заскрипел там стулом. Обе тёмные личности бесшумно последовали за ним. Первая тёмная личность вступила на кухню, а вторая — щёлкнула выключателем и выключила свет в прихожей Карпеца, погрузив всю квартиру во мрак.

— Ежонков, ты что? — взвизгнула первая личность. — Я сейчас себе тут все ноги повывихиваю!

— Уходя, гасите свет! Надо экономить электроэнергию, — беззлобно хихикнул Ежонков. — Ты, Игорек, под ноги смотри, авось не повывихиваешь?

— Включи немедленно!! — зарычал Игорь Смирнянский, стискивая кулаки. — Я тебе не результат, и не вижу в темноте ни черта, ты, экономист леший!

— Да ладно тебе, Игорёк! — примирительно сказал Ежонков и возвратил в прихожую луч света. — Не бушуй ты так, а то смотри, совсем осатанел!

Смирнянский прорычал сквозь зубы букву «Р», нашёл на кухонной стенке выключатель и засветил круглый кухонный светильник.

— Вот теперь можешь гасить, «Прометей»! — проворчал он. — И двигай ластами, а то так вся ночь проскочит, а ты будешь тут рубильниками клацать! Кто тебя только в СБУ держит?? Медлительный, как червяк!

— Будь проще! — посоветовал Ежонков и погрузил прихожую во тьму. — Начинаем, что ли?

Ежонков деловито прошествовал на кухню, окинул взглядом все, что на ней было, включая достаточно высокую гору грязной посуды, что высилась в раковине и около неё. Потом он ногой отпихнул под стол растрёпанный веник, пробормотав при этом:

— «Ша» создаёт. И ещё — надо бы посуду помыть. Займись, Игорек?

— Разбежался, — огрызнулся Смирнянский, устроившись на стуле. — Давай, фурычь, а то мне уже надоело тут торчать.

— Эх! — вздохнул Ежонков, а потом — по нескольку штук — перетаскал и запрятал всю немытую посуду в буфет, к помытой.

И только после этого, «Кашпировский» начал свою «колдовскую» работу. Безвольный Карпец подчинялся всем его требованиям: рассказывал параграфы из учебника математики и физики, потом попрыгал, встал на руки, хотя раньше никогда не умел этого делать, спел песенку без музыкального слуха и, наконец, снова водворился на стул по приказу «всесильного» Ежонкова.

— Завязывай цирк! — буркнул Смирнянский, косясь на Ежонкова одним глазом. — Давай, дело делай!

— О’кей! — согласился Ежонков. — Он уже готов. Спрашивай его, о чём захочешь — ничего не скроет. Ты же знаешь, что стереть память невозможно. Её можно только заблокировать, а при умелой разблокировке тебе кто хочешь, заговорит! Даже древесный тритон расскажет про свою прошлую жизнь!

— Древесный тритон? — удивился Смирнянский. — Ты что? Тритоны никогда из воды не вылазят!

Ежонков только плечами пожал: не вылазят и ладно, какое ему дело до этих всех лягушек? Карпец сидел, и выражение его лица напоминало маску. Он пялился широко раскрытыми, но невидящими глазами куда-то в околоземное пространство и, ни о чём не думал, потому что Ежонков отбил у него способность вести мыслительные процессы. Смирнянский придвинулся к нему вместе со стулом, заглянул в его стеклянные глаза и вопросил тоном комиссара Мегрэ:

— Кто тебя похитил?

Карпец продолжал молчать. Он не шевельнулся и даже не моргнул. Просто молчал и всё. Смирнянский оторвал суровый взгляд от тихого Карпеца и перевёл его на Ежонкова, который косился на печенье, что покоилось в миске на кухонном столе.

— Ну? — осведомился Смирнянский. — Ты же мне тут клялся, что всё, он готов, и т. д. и т. п. Ну?

— Это всё непросто, — попытался выгрести Ежонков, но тут же был утоплен свирепым словом, что изрыгнул ему Смирнянский:

— Профан!

— Эй! — обиделся Ежонков. — Ты-то сам гипнотизировать умеешь? Нет! А я — да! Я лучше знаю, как надо гипнотизировать. Ты у него ещё раз спроси и ещё раз! А ты хотел, чтобы он тебе сразу все тайны вывалил! Не дождёшься, амиго!

— Ух, мне с тобой! — фыркнул Смирнянский, а потом — снова пристал к апатичному Карпецу:

— Кто тебя похитил?

Ежонков хрустел чужим печеньем, но Смирнянский старался не обращать внимания на этого обжору. Он сейчас уже достаточно рыхлый, а что будет годков через пять? Освиневшая туша, которой трудно стоять на ногах, вот! А сам-то Смирнянский худой, вот так вот!

Карпец не проявлял признаков жизни, а всё пялился в свой любимый космос и даже не блеял.

— Кто тебя похитил? — не отставал Смирнянский, и его голос уже начинал трансформацию в рык.

Карпец сохранил полнейшее молчание, лицо его не изменило своего глупого выражения. Кажется, он никого не видит и ничего не слышит, как какая-то восковая фигура. Смирнянский снова издал рык, поднялся на ноги, приблизился к Карпецу и потряс его за плечи.

— Кто тебя похитил? — медленно, с расстановкой, предельно внятно произнёс он, заглядывая в неподвижные глаза Карпеца.

Карпец немножко выглянул из своей прострации и неразборчиво пробормотал:

— Бык-бык…

— Тьфу! — плюнул Смирнянский и отпустил плечи Карпеца. — «Бык», значит?

— Ык! Ык! — икнул Карпец, дёрнувшись на своём скрипучем стуле.

— Говорит, — прошептал Ежонков, который уже заточил всё печенье, а так же — опустошил хрустальную конфетницу, что стояла на холодильнике.

— Икает! — буркнул Смирнянский, не глядя на Ежонкова, а потом — его взгляд случайно упал на горку конфетных фантиков на столе около пустой миски из-под печенья. — Ах ты ж!.. — Смирнянский взвился так, словно бы его кто-то обжёг сзади. Он подскочил к Ежонкову, схватил его за воротник и принялся трясти. — Смотри, сколько следов ты оставил! Этот Карпец завтра же в ментуру попрётся, накатает заяву, они сошьют тебе дело, и, в конце концов — упрячут за воровство!!!

— Ты брызжешь слюной, — спокойно заметил Ежонков, пытаясь отстранить цепкие пальцы Смирнянского от своего пострадавшего воротника.

— Р-рр!! — рычал Смирнянский в лицо Ежонкову и, не переставая, тряс его. — У нас же с тобой было СЕКРЕТНОЕ дело!! А ты?! Ну, что ты натворил?? Зачем сожрал??

— Спокойно, братик, — Ежонков, наконец-то отделался от рук Смирнянского и спрятался от него за равнодушного к жизни Карпеца. — Я же гипнотизёр. Я внушу ему, что он сам всё съел, и он никуда не пойдёт. А ты здесь так рычишь, что сейчас все его соседи разом позвонят в милицию. И попадёшься ты, а не я.

— Тьфу! — огрев кулаком воздух, Смирнянский вернулся на свой стул. — Давай, колдуй, а то он у тебя до скончания веков тут быковать будет!

— Све! Све! — выдал Карпец и свалился под стул. — Све! Све! — выплюнул он, лёжа на полу, на правом боку. — Све! Све!

— Что? — Смирнянский оторвался от стула и повторно приблизился к Карпецу. — Давай, вставай! — он подхватил лежащего Карпеца под мышки и, кряхтя, усадил его назад.

— Све! Све! — выкрикивал Карпец и так дёргался, что снова свалился.

— Ежонков, давай сюда верёвку! — потребовал Смирнянский, в который раз возвращая Карпеца на стул. — Чувствую, он тут будет падать и падать.

Ежонков повертелся по кухне, поискал глазами верёвку, но не нашёл. Тогда он вооружился ножом и потопал в ванную — срезать бельевую.

— Све! Све! — не унимался Карпец и пихал Смирнянского, что удерживал его на стуле. — Све! Све!

— Быстрее, Ежонков! — крикнул Смирнянский. — Чего ты там возишься!

— А вот и я! — на пороге кухни появился радостный Ежонков. В одной руке он сжимал здоровенный нож, а в другой — держал небрежно скрученную бельевую верёвку, на которой болталась одна зелёная прищепка.

— Ты ему всю квартиру разбомбил! — фыркнул Смирнянский, но не побрезговал бельевой верёвкой и быстро связал невменяемого Карпеца и прикрутил к стулу.

— Све! Све! — плевался Карпец и подпрыгивал вместе со стулом.

— Ничего! — улыбнулся Ежонков и положил своё грозное холодное оружие на стол. — Я внушу ему, что он сам её срезал, и ничего не будет!

— Что такое «Све»? — напёр Смирнянский на Карпеца, проигнорировав оптимизм Ежонкова. — Давай, Карпец, что такое «СВЕ»??

— Све! — выплюнул Карпец, и Смирнянскому пришлось от него отпрянуть. — Све!

— Светленко? — подсказал Ежонков, который, кажется, обнаружил в холодильнике что-то съедобное и теперь выедал.

— Цыц! — отрубил Смирнянский, а потом — оторвался от Карпеца, одним шагом добрался до холодильника и оттащил от него Ежонкова. — Ты ему весь холодильник опустошишь! — проворчал он, видя, как Ежонков жуёт с полным ртом. — Смотри, какой он худой! Он ни за что не поверит, что он сам столько съел!

— Втюхаю, что у него были гости! — отбоярился Ежонков, проглотив то, что жевал. — Вкусно, кстати — холодечик. Интересно, кто же ему его сделал? Наверное, мама, — сам себе ответил Ежонков и отошёл подальше от недовольного Смирнянского. — Мне, кстати, как гипнотизёру, требуется повышенное количество калорий, а то я с вами так и до истощения дойду! — добавил он, спрятавшись в угол между плитой и стенкой.

На плите стояла некая кастрюля, и Ежонков не преминул поднять с неё крышку и заглянуть внутрь.

— Тебе, Ежонков, на диету пора, — заметил Смирнянский. — У тебя не истощение, а пузо! Давай, лучше, работай! Крути его, что такое «Све»!

— У, бука! — огрызнулся Ежонков и закрыл кастрюлю. — Без меня и шагу ступить не можешь, а туда же — «Я крутой»!

Ежонков принялся ещё гипнотизировать Карпеца, однако тот не пожелал говорить ничего кроме «Све».

— Светленко начинается на «Све», — продолжил продвигать свою догадку Ежонков, когда устал от пассов и «заклятий». — Слушай, Игорек, а не может быть такого, что этот Светленко и есть результат «Густых облаков»?

— Как мне помнится, — начал Смирнянский, завалив свои длинные ноги на кухонный стол Карпеца. — Ты у нас посещал Верхние Лягуши, и это тебя местный «чёрт» едва не ухватил за одно место. Так вот, ты и скажи, Светленко это был, или нет?

— Не знаю, — буркнул Ежонков и посмотрел на часы. — Три часа ночи. Домой мне уже пора!

— Какой «домой»?? — не понял Смирнянский. — Работы по горло!

— Это у тебя дома шиш с дырой, а у меня — ревнивая жена! — отпарировал Ежонков. — Я и так едва отбоярился, сказал, что срочная работа с документами. Если я приду под утро, она меня, вообще из дома вышибет!

— У тебя же своя квартира есть! — напомнил Смирнянский. — Ты от своей жены не зависишь!

— Как? — вскочил Ежонков. — А биография? Если меня жена вышибет — то биография будет подпорчена!

— Слушай, Ежонков, — Смирнянский прищурил левый глаз и установил на своём лице выражение исключительной жёлчности. — Ты же со своей женой ещё в прошлом году развёлся, какая жена?

— А мы помирились! — настоял Ежонков. — Всё, я его бужу, и мы с тобою выстраиваем ножки, ферштейн?

Смирнянский подумал-подумал и решил, что да, пора им уходить: от Карпеца, всё равно, ничего вразумительного не дождёшься, а время-то не резиновое.

— Ладно, — сказал он, направляясь в прихожую. — А этого Светленко надо бы заграбастать, раз он такой особенный!

Глава 51. Рыбка на крючке

Сидоров решил лечь спать пораньше, чтобы завтра пораньше встать. Работа, хоть и не волк, но Недобежкин велел им с Серёгиным прийти завтра на час раньше: начальник задумал некий «сногсшибательный» проект и решил, что должен осуществить его немедленно. Сидоров уже давно спал — заснул, отстроившись от громоподобного лая того демонического пса, которого завёл у себя его хрупкий сосед. Но всё же, тот десятый сон, который он сейчас досматривал, был не самым спокойным и радужным. Во сне сержант попал на базу «Наташенька» — в форме сержанта Красной Армии сороковых годов заполз он в подземные катакомбы через какую-то узкую отдушину и теперь — полз под защитой невысокого металлического парапета мимо бесконечного ряда огромных блестящих стеклянных колб, в которых росли «суперсолдаты» фашистов. У него было задание: уничтожить базу вместе с этими солдатами и колбами, а он не знал, как это сделать. Мимо его лица проходили чёрные кожаные сапоги охранников, которые не замечали лазутчика, а бухтели о каких-то своих проблемах на непонятном, даже не немецком, языке. Сидоров глядел на них снизу вверх, а потом — один из них наклонился, протянул руку и схватил сержанта за шиворот.

— Это Пончик! — шумно сообщил он другим. — Попался-таки, и теперь не уйдёт!

Сидоров попытался драться, но рука, которая вцепилась в его воротник, оказалась сделана из железа, как у киношного терминатора. На другом конце руки находился его давний враг — Николай Светленко. И он так хищно пялился на пойманного сержанта, что казалось, он разинет рот и проглотит его целиком! Сидоров сжал кулаки и приготовился к последней битве не за себя, а за Родину…

И тут сержанта разбудили: телефон зазвонил так, что Сидоров прямо подскочил на постели и едва не слетел на пол. Не проснувшись до конца, Сидоров взмахнул кулаком и залепил оплеуху тумбочке, на которой и расположился этот возмутитель спокойствия телефон.

— Ай! — взвизгнул Сидоров, потому что не ударил тумбочку, а ударился об неё. — Чёрт!

Телефон продолжал требовать внимания, и Сидоров взял трубку и промямлил тому неизвестному невидимке, что уселся на другой конец телефонного провода:

— Да-ы?

— Сидоров! — гаркнул этот невидимка, и сержант услышал, как зазвенело у него в правом ухе. — Сидоров!

— Ко? То есть, кто это? — осведомился сонный Сидоров.

— Карпе-ец! — взвизгнул тот, кто был там, в далёкой неизвестности.

— Карпец?? — изумился Сидоров и сел на постели. — Т-ты чего? — сержант даже испугался немного, настолько истерично взвизгнул Карпец.

— Они! Опять! Приходили!! — отрывисто выкрикнул Карпец.

— Кто? — прошептал Сидоров, чувствуя, как его сон безвозвратно отползает туда, где легко и спокойно, а сам он остаётся в бренном мире проблем.

— Они! Съели! Все! Мои! Продукты! — продолжал выкрикивать Карпец, оглушая Сидорова на одно ухо. — Помогите! Мне!!

— Что с тобой, Борик? — поинтересовался Сидоров и подумал о том, уж не сходит ли Карпец после встречи с «чертями» и «Густыми облаками» с ума?

— Они!! — вопил Карпец. — Врываются! В! Квартиру! Физика! За! Пятый! Класс! Пустой! Холодильник!

Выслушивая все эти дикие вопли, Сидоров понял только одно: нужно срочно звонить Серёгину. Сбросив с линии орущего Карпеца, сержант нащёлкал номер Петра Ивановича и разбудил и его.

— Господи, да что же с ним такое? — изумился Пётр Иванович, услышав от Сидорова «притчу о Карпеце».

— Я сам не знаю, — пожал плечами Сидоров. — Вроде, врывается к нему кто-то через закрытую дверь…

— Не отпускают, — заключил Пётр Иванович. — Саня, сейчас я позвоню Недобежкину, а потом — посмотрим!

Недобежкин, узнав, что случилось с Карпецом — не мешкал ни минутки: он велел Петру Ивановичу и Сидорову собираться у милицейских гаражей немедленно.

— Собирайтесь — и поедем к Карпецу! — постановил начальник. — Они могли у него пальчики оставить! Надо всё проверить!

Ни Серёгин, ни Сидоров не хотели среди ночи выковыриваться из тёплых постелей и ехать к чёрту на рога, ведь Карпец жил далеко, на Гладковке, улица Кутузова, дом один. Ехать туда нужно долго и нудно, даже на машине — долго и нудно. Но работа — есть работа. Поэтому Пётр Иванович встал, оделся со скоростью солдата на фронте и покинул свою тёплую сонную квартиру, где лениво дремал в кресле сытый лоснящийся Барсик. По дороге на голову Серёгину с потолка, или с неба упала одна интересная мысль. «Улица Кутузова, — подумал он. — Это же рядом с шахтой имени Кона, где жил наш Шубин! Хорошая идея… А что, если эти „они“ как раз из шахты?».

Сидоров собирался крайне медленно. Он так хотел спать, что засыпал прямо на ходу. Покинув квартиру, сержант застопорился в подъезде и начал копаться в замке, пытаясь замкнуть дверь на ключ. В квартире его пожилого соседа Владлена Евстратьевича басовито взрыкивал его «собакозавр». Интересно, это чудовище когда-нибудь спит? И как этот дедуля терпит такое шумное и агрессивное существо?

Справившись с замками и с ключами, Сидоров вышел из дома во двор, под свежий ночной ветерок и под луну. Во дворе под тусклым фонарём стоял спиной к Сидорову и курил некий тип. В другое время Сидоров прошёл бы мимо и даже и не глянул бы на него. А вот сейчас этот тип почему-то зацепил взгляд сержанта и приковал его к себе. Сидоров понял, что сверху на нём надвинута тяжёлая кожаная куртка, а снизу — торчат серые брюки от пижамы. Странный наряд. Неужели он не мог на балконе покурить? Сидоров не стал спускаться с крыльца, а сделал шаг назад и притаился в тени подъезда. Докурив сигаретку, тип отшвырнул окурок, выполнил разворот и широко, слегка вразвалку зашагал к подъезду, где прятался сержант. Развернувшись, незнакомец на несколько секунд подставил своё лицо под свет фонаря, и Сидоров замер, увидев его — это был не просто незнакомый человек, это был ни кто иной, как Николай Светленко по кличке Интермеццо! Лёгок на помине — только что Сидоров видел его во сне. Сержант решил проследить, куда же он пойдёт? И поэтому, не дожидаясь, пока Интермеццо достигнет подъезда и войдёт в него, Сидоров бесшумной летучей мышью поднялся на свой второй этаж и прислушался. Интермеццо уже вступил в подъезд, снизу раздавались его гулкие шаги. Кажется, он поднимается на второй этаж! Чёрт! Сержант не хотел, чтобы преступник заметил его и поэтому — выхватил из кармана ключи и начал в пожарном порядке откупоривать дверь. Замки довольно быстро поддались, сержант разинул дверь и успел запрыгнуть в квартиру и закрыться до того, как Николай достиг второго этажа. Сидоров приник к дверному глазку и начал смотреть, что же будет Интермеццо делать дальше? Выше он не пойдёт: дом имеет всего два этажа. Значит, он должен войти в одну из квартир. Интересно, кто же из соседей — сообщник «короля воров»??

«Ти-рэкс» Владлена Евстратьевича, кажется, уже успокоился: Сидоров не слышал его чудовищного лая. А Интермеццо тем временем сначала немного постоял на площадке, потоптался с ноги на ногу, порылся в карманах, а потом — выволок ключи и отпер квартиру Владлена Евстратьевича, что была напротив квартиры Сидорова! Интермеццо сделал шаг внутрь и исчез в тёмной прихожей. Потом послышалось щёлканье запираемых замков. Так значит — это Владлен Евстратьевич — сообщник Светленко?? Сидоров знал, что грабить этого отнюдь не богатого старичка такой «кит» не станет: дверь Владлена Евстратьевича самая бедная на площадке. Тут что-то другое. Надо звонить Серёгину. Сержант достал мобильный телефон и отыскал номер Петра Ивановича.

— Саня, ну где ты пропадаешь?? — ворвался в телефонную трубку недовольный голос Серёгина. — Ты же живёшь ближе всех! Мы тебя уже минут десять ждём!

— Я нашел Интермеццо! — сказал Сидоров. — Он живёт в моём доме!

— Что?? — Пётр Иванович сразу забыл о своём недовольстве и полностью переключился на обнаруженного Сидоровым Колю.

— Да, — подтвердил Сидоров. — Мы можем даже сейчас приехать и запаковать его!

— Что там? — ворвался приглушённый голос Недобежкина.

— Сидоров нашёл Интермеццо, — пояснил начальнику Серёгин. — Будем брать?

— Нет! — Сидоров слышал, как Недобежкин возразил. — Установим за ним слежку и узнаем, с кем он ползает. Здесь что-то неспроста, нутром чую. А если мы схватим этого карася сейчас — спугнём акулу!

— Понял, Саня? — осведомился Пётр Иванович. — Иди сейчас к нам и не подавай вида, что ты засёк Светленко. Пускай думает, что ты о нём ничего не знаешь.

— Есть, — ответил Сидоров и спрятал мобильник в карман.

Убедившись, что Светленко плотно забрался в квартиру Владлена Евстратьевича, Сидоров тихонько открыл дверь и опять вышел в подъезд.

Глава 52. Кто гложет Карпеца?

Недобежкин, Серёгин и Сидоров не сразу смогли попасть к Карпецу. Борис Карпец не открывал дверь минут двадцать, всё задавал глупые и странные вопросы, суть которых сводилась к тому, что, а действительно ли они — это они, а не «марсиане»? На двадцать первой минуте такого вот неудобного разговора через дверь Карпец, наконец-то поверил, что «марсиане улетели», и откупорился. Сейчас Карпец сидел на кухне, и лицо его не выражало ничего кроме животного страха.

— Я закрыл дверь на все замки, — мямлил он, попеременно задёргивая носом и почёсывая затылок. — А они всё равно пролезли! Они съели у меня весь холодец!

С этими словами Карпец грузно поднялся со стула, подошёл к холодильнику, распахнул дверцу и извлёк из него белый судок, на донышке которого сохранились ничтожные остатки холодца.

— Вот, смотрите! — он продемонстрировал внутренность судка Недобежкину, Серёгину и Сидорову, а затем — шваркнул судок на стол рядом с грудой конфетных фантиков. — Потом — слопали все конфеты, — продолжил Карпец, тыкая в эти фантики пальцем. — И всё печенье!

— Так они к тебе что, поесть приходили, что ли? — осведомился Сидоров, не сдержав смешок.

— Ну, да, тебе смешно! — запричитал Карпец. — А мне — не до смеха! Сначала они уничтожают мои продукты — а потом — уничтожат меня самого!

— Так, Карпец! — вставил своё веское слово Недобежкин. — Это хорошо, что ты тут этот судок выставил. Я отвезу его на дактилоскопию.

Недобежкин встал, вытащил из-за раковины заткнутый туда полиэтиленовый пакет и подцепил с помощью него судок. Завязав на пакете узел, Недобежкин отдал вещдок Сидорову и молвил следующее:

— Карпец, ты тут возле шахты Кона обитаешь. Никогда не видел, не слышал там ничего странного?

— Нет, — удивился Карпец. — Я к этой шахте и не подходил с тех пор, как её закрыли. Там, говорят, пустоты, можно в забой провалиться…

— Хорошо, — кивнул Недобежкин. — Не подходил и не надо. Скажи, ты не знаешь, к чему они здесь ещё притрагивались?

— Верёвку срезали, — ответил Карпец. — Наверное, к ножу.

Недобежкин одобрительно кивнул и конфисковал у Карпеца ещё и кухонный нож.

— Странные какие-то… грабители — не грабители, — буркнул Пётр Иванович, разглядывая кухню Карпеца и выискивая на ней какие-либо следы посягательства на имущество. — На полу натоптали…

— Это ещё ничего! — Карпец вдруг снова взвился с места и подбежал к своему буфету. Распахнув дверцу, он начал тыкать туда пальцем.

— Они мне в буфет грязной посуды напихали! Вот, посмотрите! Не помыли, а только выгрузили из раковины и впихнули сюда!

— Угу, — Недобежкин встал и прошествовал к буфету. За ним потянулся и Серёгин — интересно же, что они там такое с посудой сотворили?

Ничего особенного с посудой не случилось, просто в тесном соседстве с чисто вымытой и вытертой посудой пристроились четыре тарелки, две кастрюли и чашка с налипшими остатками еды. А так же — сковородка, в которой «спала» жареная колбаса.

— А колбасу, значит, не съели? — пробурчал Недобежкин, почёсывая затылок. — На холодце специализируются.

— И на конфетах! — вставил Карпец.

Недобежкин обнаружил за раковиной ещё один пакет и изъял из буфета одну тарелку.

— Вот, что, Карпец, — серьёзно сказал он, отдав запакованную тарелку Серёгину. — Значит, они к тебе пришли, начали съедать продукты, напихали грязной посуды в буфет. А ты? Что ты делал в это время?

— Ээээ, — протянул Карпец, явно не зная, что сказать. — Я всё помню только до того момента, когда подошёл к двери. Как я её открыл, как они зашли — я не помню. Я только обнаружил, что исчезли продукты, посуда сгружена в буфет, а на полу — натоптано. И ещё — после них я вспомнил параграф из учебника физики за пятый класс. Слово в слово вспомнил, вы представляете?

Пётр Иванович сразу же догадался, что Карпеца кто-то пытался гипнотизировать. Метод — неновый — все они заставляют вспоминать учебники. Но что они пытались от него добиться? От Карпеца?

— Всё понятно, — заключил Недобежкин и развеял рассуждения Серёгина, в которые тот уже успел погрузиться. — Поехали на базу, изучать вещдоки. Посмотрим, чьи пальчики на них засели, а потом будем думать.

Недобежкин собрался уходить и начал натягивать туфли. Пётр Иванович и Сидоров тоже вышли в прихожую. А Карпец побежал за ними, застопорился посреди прихожей, надвинул на несчастное лицо «бровки домиком» и жалобно прохныкал:

— Ребятки, не уходите, а?

— Это ещё почему? — фыркнул Недобежкин. — Нам работать надо!

Начальник обул второй туфель и уже взялся за ручку двери, чтобы открыть её и исчезнуть в тёмном подъезде, но, не дотянувшись до ручки, вдруг остановился и обернулся.

— Нет, Карпец, — сказал он. — Остаться дома тебе сегодня не подфартит. С нами поедешь и поработаешь с гипнотизёром!

— Опять? — изумился Карпец и собрался задом отползти обратно на свою поруганную кухню, чтобы помыть посуду.

— Не опять, а снова, — железно постановил Недобежкин. — Надо же узнать, кто тебя тут достаёт и зачем. Собирайся Карпец, не тяни резину.

Карпец уныло поплёлся в комнату, где он бросил свою одежду, принялся натягивать всё это на себя. Пока жена и дочь отдыхали в санатории в солнечной Ялте, Карпец вёл типично холостяцкую жизнь, и рубашка, которую он на себя напялил, оказалась мятой.

Пока они разговаривали с Карпецом, пока ждали его, чтобы он собрался — происходили такие вещи. С тёмного двора — с той стороны, где недавно разбили уличный фонарь — в подъезд прокрался некий тип, одетый в джинсы, клетчатую рубашку и кепку. Сначала он бесшумно поднялся на этаж Карпеца и сидел там под дверью, вслушиваясь в разговоры, что велись в квартире. Просидел он там достаточно долго — до того момента, когда Недобежкин постановил, что пора уезжать. Часы возвещали о том, что на дворе уже десять минут седьмого утра, а в запылённое окно подъезда заглядывал робкий солнечный луч. Услыхав возню в прихожей, некто заволновался, поднялся на ноги и спустился на первый этаж. Спрятавшись под лестницей, он выволок из кармана джинсов мобильный телефон и кому-то позвонил. Дождавшись ответа, немного помолчал, огляделся. А потом, не обнаружив под лестницей никого, кроме самого себя, начал негромко:

— Объект семь, Карпец. К нему нагрянул первый, как поняли?

Всё, больше этот человек ничего не сказал по телефону. А, прослушав ответ, водворился на первый этаж. Там он снова огляделся, а затем — забил мобильник в карман, а вместо него извлёк отмычку, или некий странный ключ и принялся отмыкать квартиру номер один.

Недобежкин, Серёгин и Сидоров уже спускались по лестнице вниз и вели за собою унылого Карпеца. Сидоров зевал, а Карпец спотыкался через каждую ступеньку, ныл, что не хочет более подвергаться гипнозу. Но Недобежкин поставил себе цель: узнать, кто же всё-таки нарушает спокойствие, и поэтому милицейский начальник не желал выпускать потерпевшего без проверки у гипнотизёра. В подъезде было светло, потому что его освещало солнце, и тихо, ведь люди ещё не проснулись. И тут вдруг в этой тишине по ушам ударил визгливый, искажённый ужасом вопль некоей дамы:

— Помогите, убивают, ко мне ломятся в квартиру!!!!

— Это на первом этаже! — определил Недобежкин, поверив своему чуткому уху.

Милиционеры уже успели спуститься на площадку между первым и вторым этажом. И Пётр Иванович увидел, как вспугнутый этим страшным криком, от двери одной из квартир отпрянул некий тип и ринулся наутёк.

— Вон он! — Серёгин развил скорость и помчался в погоню. — Саня, за мной! — скомандовал он, перепрыгивая через несколько ступенек.

Сидоров прекратил зевать и тоже побежал, едва не оступившись и не покатившись по лестнице кубарем. Обретя равновесие, сержант увидел, что преступник уже выскочил на улицу, а за ним — выскочил и Пётр Иванович. Поняв, что не успевает за ними, Сидоров съехал вниз животом по перилам, спрыгнул с невысокого крыльца и побежал через клумбу наперерез гонимому Серёгиным преступнику. Тот оказался быстроног, на бегу он потерял кепку, и она упала в лужу. Сидоров оставлял на изрядно вымокшей под ночным дождём клумбе глубокие следы и нацеплял на кроссовки грязи. Сержант бежал молча, потому что знал, что если крикнет беглецу: «Стой!» — обязательно собьёт себе дыхание и сойдёт с «дистанции». А беглец тем временем уже пересёк двор и собирался юркнуть в подвал соседнего дома. Но тут Сидорову удалось обойти его и встать перед зияющей дырой в стене, что вела в подвал. Наткнувшись на Сидорова, преступник изменил траекторию и хотел бежать назад, но Сидоров прыгнул, схватил его за рубашку и поверг в бензиновую разноцветную лужу. Секунду спустя подскочил Пётр Иванович, не оставив пойманному возможности сопротивляться.

— Ы-ы-ы! — ныл тот и ворочался лицом вниз в луже, пачкая свою одежду бензином и грязью. — Пусти-и-и!

Серёгин перевернул его. Вид у этого горе-домушника был достаточно пропитый, даже слегка бомжеватый. На лице ерошилась клочковатая редкая короткая борода, на голове, среди запутанных нестриженных волос поблёскивала лысина.

— Пётр Иванович! — выдохнул Сидоров, увидав пойманного. — Это же Кубарев!

— Кубарев? — удивился Серёгин, поднимаясь с корточек на ноги.

— Да! — кивнул Сидоров. — Муж этой Сабины Леопольдовны, который с Шубиным ползал!

— Тащим его к Недобежкину! — заключил Пётр Иванович.

Глава 53. Есть ли в первой квартире тайна?

Пленённый наручниками Серёгина Алексей Кубарев вяло ёрзал в луже и бормотал невнятные слова и фразы. Пётр Иванович и Сидоров подняли его под скованные руки и повели обратно, к дому Карпеца, где он собирался ограбить чью-то квартиру. Редкие утренние прохожие, что ни свет ни заря уже спешили на работу, оглядывались вслед странной «процессии», а некоторые — которые не очень спешили — даже останавливались и глазели, как два человека в гражданском волокут через двор некоего промокшего типа в наручниках. Серёгину даже пришлось показать удостоверение одной неспокойной даме средних лет, которая почему-то решила вызвать милицию.

Недобежкин тем временем беседовал с той дамой, квартиру которой выбрал своей целью вор-неудачник Кубарев. Вообще, первая квартира выглядела достаточно странно. Едва милицейский начальник переступил порог, ему сразу же бросилось в глаза то, что квартира этой с виду порядочной дамы напоминает холостяцкую берлогу: в углах паутина, порядка нет, мебель покрыта пылью, а в углу лежит засаленный галстук. Однако хозяйка быстро рассеяла недоумение Недобежкина.

— Я здесь не живу, — заявила она. — Я живу в Киеве, а квартиру сдаю.

Оказалось, что она приехала в Донецк на один день по какому-то делу, но вечером опоздала на поезд и решила переночевать здесь.

— А кому вы её сдаёте? — поинтересовался Недобежкин, а для себя сделал вывод: квартирант этот не особо дружен ни с пылесосом, ни с самим понятием о чистоте.

— Мужику одному, — ответила дама и тут же извинилась за то, что «в доме нету чая». — Одинокий. Звать его — Вениамин Рыжов.

Услыхав имя «Вениамин Рыжов», сидевший на диване рядом с Недобежкиным Карпец едва не отвалил челюсть — Вениамином Рыжовым по паспорту звали убитого авторитета Рыжего! Недобежкин тоже удивился не меньше, чем Карпец, но виду не подал, а только спросил о том, не знает ли хозяйка, где сейчас этот «Вениамин»?

— Нет, — отказалась она. — Я ему на мобильный звонила, чтобы сказать, что я переночую, а он — не ответил. Аппарат у него не доступен.

— Хорошо, давайте мне его номер телефона, — потребовал Недобежкин.

Хозяйка пошла разыскивать свой мобильник, а Недобежкин повернулся к Карпецу:

— И ты даже не знал, кто у тебя в соседях! — буркнул он. — Мент называется!

— Да я видел этого, что тут живёт! — начал оправдываться Карпец. — Так он и на Рыжего-то не похож! Так, на алкаша похож, с бутылкой туда-сюда шатался!

А потом — хлопнула входная дверь и в квартире появились Пётр Иванович и Сидоров, волоча за собой «захваченного в плен» Кубарева.

— Вот, изловили, — сообщил Пётр Иванович, а Сидоров пригнул пойманного Кубарева к весьма ободранному табурету.

Кубарев недовольно хныкнул, но сел, не сопротивляясь милиции. Услышав от Серёгина о личности домушника, Недобежкин подпрыгнул на диване и выдохнул:

— Надо же, пропавший объявился!

— Му! — ответил Кубарев, не желая вступать ни в контакт, ни в конфликт.

— Что же ты, Кубарев, в этой квартире-то отыскал? — напустился Недобежкин на пойманного. — Да ещё и утром!

— Бы! — глупо изрёк Кубарев, состроив умственно отсталую физиономию.

Сидоров тем временем обшарил у Кубарева все карманы и выложил на стоявший у дивана шаткий журнальный столик следующие предметы: мобильный телефон марки «Эл-Джи КП-500» с сенсорным экраном, длинный ключ непонятной формы с облезлым брелоком в виде пистолета, сигареты «Прима» без фильтра, подмокший коробок, содержащий одну спичку и крышечку от пивной бутылки. Недобежкин окинул придирчивым взглядом скарб Кубарева и взял в руки мобильный телефон.

— «Нелысый» аппаратик, — пробормотал он и посмотрел на бомжеватого, пропитого Кубарева. — Где ж ты его взял, браточек?

— Спёр! — гавкнул Кубарев.

Ну, да, конечно, спёр. «Спёр» — это самая подходящая версия для Кубарева.

— У мужика спёр! — добавил Кубарев. — У расфуфыренного такого, на площади Ленина!

— Ладно, — кивнул Недобежкин, заворачивая мобильник в носовой платок. — Посмотрим, кому он принадлежит. Переходим к следующему пункту, — начальник взял в руки длинный ключ, но тут явилась шумная хозяйка со своим мобильником в руке.

— Уф, еле нашла! — сообщила она, а потом, заметив на табурете Кубарева, всплеснула руками и едва не выронила телефон на испачканный сигаретным пеплом ковёр. — Кто это?? — взвизгнула она и даже попятилась.

— Этот человек пытался влезть к вам в квартиру, — спокойно сказал Недобежкин. — Вы его знаете?

— Ой, чур, чур, чур, меня! — открещивалась хозяйка. — Бомжище! — она смотрела на Кубарева, как на какую-нибудь гадкую жабу, или на ядовитую змею. — А вонючий! Нет, конечно, я приличная женщина!

— Хорошо, — кивнул Недобежкин, желая лишь одного — чтобы хозяйка не визжала. — Давайте телефон Вениамина Рыжова.

Хозяйка с готовностью открыла свою «телефонную книгу» и подсунула мобильник под нос Недобежкина.

— Вот, — сказала она и ткнула пальцем в номер, подписанный лаконичным безликим словом: «Квартирант».

— А вы уверены, что это его номер? — осведомился Недобежкин, достав блокнот.

— А чей же ещё? — воскликнула хозяйка. — Его, его. Я его так и записала: «Квартирант», чтобы ни с кем не перепутать!

Недобежкин переписал номер «Квартиранта» в свой блокнот, а потом отдал такое распоряжение:

— Ребята, всё, поехали. Кубарева пока в камеру, а Карпеца сводим к Ваверкину.

Глава 54. Работа кипит и булькает

Гипнотизёр Ваверкин недавно разработал новую программу для своего ноутбука и теперь страстно желал испытать её на ком-нибудь. Ваверкин едва ли в ладоши не захлопал, когда Недобежкин водворил к нему в кабинет Карпеца. Пётр Иванович тоже водворился к Ваверкину — вести допрос и составлять протокол. Карпец, конечно же, протестовал против присосок, которые Ваверкин на него нацепил, но что поделаешь? Надо — значит, надо.

Недобежкин же занялся тем, что понёс на экспертизу посуду, добытую в квартире Карпеца, и потребовал, чтобы отпечатки с неё сняли немедленно. А после этого — занялся мобильником Кубарева и номером телефона «Квартиранта Рыжова», который «подарила» ему хозяйка первой квартиры. Мобильник Кубарева был подключен к сети «UMC», а номер «Квартиранта Рыжова» «кормил» «Киевстар». Недобежкин за ближайшие полчаса дозвонился до обеих компаний и потребовал, чтобы они прислали ему по электронной почте имена владельцев обоих номеров и биллинг.

Пётр Иванович без особого энтузиазма взирал на то, как Ваверкин бродит около опутанного присосками кислого Карпеца, бормочет некие «колдовские заклинания» и машет руками, как какой-то друид. Не выспавшийся, Серёгин зевал так, будто бы Ваверкин усыпляет не Карпеца, а его самого.

— Всё, он готов! — загадочно прошептал Ваверкин и указал Серёгину на монитор своего ноутбука, на плывущий по нему чёрный прямоугольник.

Пётр Иванович, конечно же, в этом прямоугольнике ничего не понял, но раз профессионал говорит: «Готов», значит, Карпец действительно готов. Проглотив смачный зевок, Пётр Иванович надписал шапку протокола и придвинулся поближе у Карпецу, который «дремал» под паутиной проводов.

— Кто же к тебе вчера пришёл? — спросил он и снова проглотил зевок.

Карпец разинул рот и издал звук, похожий больше на отрыжку, нежели на человеческий голос. Однако Пётр Иванович своим острым ухом разобрал в этом диком желудочном звуке слово «Двое».

— Работает! — обрадовался Ваверкин и даже невысоко подпрыгнул. — А теперь, — заявил он, как настоящий конферансье. — Внимание на экран! Вы сможете увидеть их лица, которые моя программа считает из его памяти!

Серёгин, конечно же, не верил в подобные чудеса, но всё-таки воззрился на экран ноутбука Ваверкина, который тот ему так горячо предлагал. Чернота с экрана постепенно уползала, освобождая место для каких-то неясных разводов и неровных разноцветных полосок. Пётр Иванович скептически пожал плечами, но потом понял, что поторопился с выводом. Полоски и разводы постепенно слились в два лица. И эти лица были с недавних пор отлично знакомы Серёгину: бывшие коллеги Недобежкина по СБУ — Ежонков и Смирнянский!

— Вавёркин, а вы можете их распечатать? — осведомился Пётр Иванович.

— Да, естественно! — оживился Ваверкин. — Сейчас, сохраню, и будет готово!

Увидав результаты допроса Карпеца, Недобежкин пришёл в ярость, стиснул кулаки, смяв распечатку Ваверкина, и гневно выплюнул:

— Ну, прохвосты! Сейчас, пальчики получим, и я их обоих так вспушу, что перья полетят!

С этими рычащими словами Недобежкин схватил бутылку минеральной воды и выпил «из горла» несколько огромных глотков. Немного упокоившись, начальник расправил смятую распечатку, отложил её на край стола и прокряхтел так:

— Серёгин, веди Сидорова, будем придумывать план.

Пётр Иванович отправился за Сидоровым, а Недобежкин вооружился телефоном и занялся выцарапыванием Ежонкова и Смирнянского из недр бытия. Ежонков нашёлся быстро и быстро получил свою «порцию», а вот Смирнянский где-то невыковыриваемо засел, и Недобежкин, наконец, свалил его поиски на плечи Ежонкова.

— Хватай его за черти, — прорычал Недобежкин Ежонкову в телефонную трубку. — И волоки сюда, живого, или мёртвого! Я ему таких чертей накостыляю! Обалдел совсем!

— Будь проще, Васек, — примирительно сказал Ежонков — Сейчас, мы приедем, и Смирнянский тебе всё объяснит.

— Тебе тоже чертей накостыляю! — «добродушно» пообещал Недобежкин. — И ещё — тебе тут экземплярчик есть. Как приедешь — сразу туда!

— О’кей! — весело согласился Ежонков. — Отбой воздушной тревоги! — и повесил трубку.

Пообещав своим друзьям «чертей», Недобежкин был готов устроить совещание. Проверив электронную почту, начальник обнаружил два письма: одно из «UMC», а второе — из «Киевстара».

— Хы-хы! — потёр руки милицейский начальник и вывел оба письма на печать.

— Итак, — начал Недобежкин, когда Пётр Иванович и Сидоров заняли места по бокам его стола. — Мы имеем распечатку биллинга телефона Кубарева, — начальник взял один лист и отдал его Серёгину. — И номера, по которому хозяйка квартиры находила так называемого «Вениамина Рыжова», — вторую бумагу Недобежкин предоставил Сидорову. — И ваша задача будет такой: прозвонить по всем номерам, которые указаны в биллинге, и узнать, что за голубцы.

Пётр Иванович пробежал глазами по своему листку, что отображал контакты Кубарева и увидел, что номер мобильного телефона, который Кубарев якобы «спёр», зарегистрирован на имя Вениамина Рыжова!

— Василий Николаевич! — сказал Серёгин. — Кажется, наш Кубарев «спёр» мобильник у Вениамина Рыжова!

— Да? — Недобежкин поспешил совершить своё любимое действие — навалился животом на стол.

— Да, — кивнул Пётр Иванович и показал Недобежкину распечатку. — Вениамин Рыжов.

— Действительно, — пробормотал Недобежкин и, лёжа животом на столе, повернулся к Сидорову. — А у тебя кто?

— Вениамин Рыжов, — ответил сержант.

— Ага, — кивнул Недобежкин, слезая со стола. — Значит, Вениамин Рыжов воскрес. Ну, ничего, ребята, мы выясним, кто присвоил себе его ФИО. И ещё, Сидоров, тебе особое поручение.

— Какое? — спросил Сидоров, едва справляясь с неумолимым сном, что свинцовой гирей навалился на мозги и тянул к подушке.

— Следить за Интермеццо, — постановил начальник. — Он твой сосед? Твой. Ты можешь его даже в глазок увидеть. Вот и следи. Я тебе потом ещё помощников выделю. А твоя задача — узнать, кто приходит к нему в гости, с кем он общается, как часто выходит из дома и куда идёт.

— У него есть страшенная псина, — сказал Сидоров. — Она у него так гавкает, что я не могу нормально спать. Но я никогда не видел, как он её выгуливает. А из дома он часто выезжает. Я только сейчас понял, что он маскируется под дедулю. А так — сколько раз он мимо меня проходил… Здоровался, всё шамкал, как настоящий дед. Только я не понял, почему он именно напротив меня поселился. А, и ещё! — Сидоров вспомнил кое-что и подскочил, едва не опрокинув стул. — У него живёт какой-то Федя. Вроде бы как племянник его, или кто. Но он, понимаете, он какой-то странный.

Сидоров так увлёкся своим рассказам про племянника Федю, что не заметил даже, как начал выписывать по кабинету начальника широкие и неровные круги, а Пётр Иванович и Недобежкин следят за ним, крутя головами.

— Он и не работает нигде, — продолжал Сидоров, не сбавляя ни пыла, ни напора. — Я даже не видел, чтобы он из квартиры выходил. Только иногда Интермеццо посылает его за хлебом.

— Ого, сколько у тебя накопилось! — присвистнул Недобежкин, едва Сидоров замолчал. — И ты только сейчас рассказываешь!

— Так я же не знал, что Владлен Евстратьевич — это Светленко, — начал оправдываться сержант, возвращаясь на своё место на стуле. — Он обычно никогда не забывает натянуть свою маскировку. А сегодня… или вчера? — я не знаю уже, когда это было — он почему-то забыл и вышел так, без ничего.

— Номер его квартиры какой? — осведомился Недобежкин, вооружившись ручкой и приготовившись записывать.

— Восьмой, — ответил Сидоров. — Овнатаняна, сорок один, квартира восемь.

— Отлично, — Недобежкин записал «координаты» Интермеццо почерком настоящего врача на уголке отрывного календаря. — Сейчас, узнаем, на кого квартирка записана, и уже легче будет.

Глава 55. Работа хлещет через край

Ежонков и Смирнянский протиснулись через чёрный ход спустя два часа поле того, как Недобежкин позвонил и пригрозил вспушить обоих. В свой кабинет Недобежкин не впустил ни одного, ни второго, а остановил их в маленьком тамбуре между дверью чёрного хода и аварийным коридором. В углу на стене висел красный огнетушитель, который нужен был здесь только пожарным. Вот около этого средства борьбы с огнём и замерли пригвождённые суровостью милицейского начальника Смирнянский и Ежонков.

— Какой чёрт дёрнул вас обоих ползти к Карпецу?? — Недобежкин не кричал, а ругался полушёпотом, чтобы его не услышали непосвящённые: дворник Карпухин, например, который имеет привычку заходить на рабочее место через чёрный ход. — Я уже всё знаю! — начальник пресёк попытки Ежонкова и Смирнянского откреститься от того, что они ходили к Карпецу. — Там повсюду ваши пальцы! Хоть бы уже перчатки, напялили, что ли!

— Это Смирнянский придумал, — поспешил отбояриться Ежонков.

— Нет, Ежонков, — зашипел Смирнянский. — Это была целиком и полностью твоя идея! Кто говорил мне: «Я вспушу!», «Я вспушу!»?? Ты! А я тебе говорил, не выжирай продукты! А ты что? Посъедал у него полкухни! Конечно, он заметил!

— Чё-ёрт! — протянул Ежонков и хлопнул себя по лбу. — Я же его загипнотизировать забыл! Помнишь, Игорек, я говорил тебе, что втюхаю ему, что он сам поел?

— Ну? — мрачно проворчал Смирнянский.

— Так я забыл это сделать! — пролепетал Ежонков.

— Ну, всё, ёжик в тумане! — рассвирепел Смирнянский и даже засучил рукава своего неизменного песочного плаща. — Сейчас я, кажется, тебе рога пооткручиваю!

Смирнянский опустил голову так, словно собрался кого-нибудь здесь забодать, и надвинулся на съёжившегося Ежонкова со стиснутыми кулаками.

— Нет! — Недобежкин схватил Смирнянского за воротник и отодвинул на место. — Насколько вы сами знаете, вы в отделении милиции! — напомнил он со строгостью светофора. — И если вы устроите здесь драку — я вас обоих замкну в изолятор! Посидите там и подумаете, какой чёрт дёрнул вас поползти к Карпецу!

— Мы хотели через него выйти на результат! — выдал тайну Ежонков. — Его же похищали? Похищали. Память отшибли? Отшибли! И это мог сделать только он, результат!

— «Гениально»! — с огромной долей кислотного сарказма «восхитился» Недобежкин. — И что, вышли на результат? — осведомился он у обоих сразу.

— Нет, — буркнул Смирнянский, волком глядя на весь мир из под широченных полей своей чёрной «шпионской» шляпы. — Он только «Бык» сказал.

— Результат налицо, — съехидничал Недобежкин. — А Карпец нас всех среди ночи поднял, а мы к нему сорвались, потому что он такую истерику устроил из-за холодца своего…

— Сорри… — сконфузился Ежонков.

— Ну, да, — теперь «сорри»! — прогудел Смирнянский.

— Но мы кое-кого поймали в доме Карпеца, — Недобежкин с разноса переключился на «секретного узника» номер три — Кубарева. — Старый наш приятель. Жену свою за бутылку продал в «Густые облака». Чую я, что он и сейчас там подвизается…

— Вспушить?? — радостно перебил Ежонков, растянув заискивающую улыбку от левого уха до правого.

— Вот именно, — кивнул Недобежкин. — Он в изоляторе.

«Секретного узника» Кубарева, как и других «секретных узников», Недобежкин поместил в «номер люкс», то есть, выделил ему свободную камеру. У Кубарева сейчас сидели Пётр Иванович и Сидоров — они пытались допросить его так, «естеством», без гипноза. Но Кубарев отчаянно запирался и нагло врал, повествуя, то о том, что ему не на что выпить, то о том, что ему нечего есть. Когда в апартаменты Кубарева вдвинулся «танковый корпус» в виде Недобежкина, Смирнянского, а главное — Ежонкова — Пётр Иванович и Сидоров посторонились, передав им «эстафету» по Кубареву.

Кубарев глянул на Ежонкова одним глазом и невнятным голосом алкоголика поинтересовался:

— А это ещё кого тут леший занёс??

— Цыц, Кубарев, ты уже отличился! — цыкнул на него Пётр Иванович.

— У! — буркнул Кубарев и отполз подальше на нары.

— Ты не ползи, — ласково пропел Ежонков, выдвигая из кармана свой гипнотический маятник. — От меня не уползёшь. Лучше сядь поудобнее и вспоминай, кто тебе этот мобильник дал, зачем ты в квартиру ломился. Ну, и так далее, и тому подобное!

Кубарев заподозрил, что его, по-видимому, пытаются взять за жабры, и поэтому ненадолго стушевался. Однако после замешательства нашёл в себе силы возразить:

— У меня есть права человека!

— Не спорю, — Ежонков не убавил ласковости, но при этом надвигался на прижавшегося к стенке Кубарева с неумолимостью айсберга, что когда-то надвигался на обречённый «Титаник». — У тебя, дружочек, есть право заснуть и сказать правду. Спи… Спи… Спи…

Ежонков начал качать у длинного носа Кубарева свою гайку на шнурке и в такт колебаниям гайки повторять это слово: «Спи». Сидоров около Серегина, было, заклевал носом, но Пётр Иванович растолкал его, чтобы сержант, заснув, не повалился на пол. Кубарев оказался легко внушаемым, и заснул минуты через две. Когда он перестал проявлять внешние признаки жизни, гипнотизёр Ежонков затолкал гайку назад в карман и провозгласил:

— Готово!

Недобежкин включил на своём мобильном телефоне режим диктофона, поднёс его к апатичному и неумытому лицу спившегося Кубарева и вопросил у него о дорогом мобильнике.

— Рыжо-ов! — простонал Кубарев, выговорив букву «Р» на французский манер.

— Кто такой Рыжов? — осведомился Недобежкин.

— Рыжо-ов! — повторил Кубарев, не меняя интонации.

— А в квартиру ты зачем ломился? — Недобежкин слегка изменил тему, боясь, что Кубарев зациклится на Рыжове.

Но Кубарев таки зациклился. На вопрос о квартире он ответил так же, как и на первые два:

— Рыжо-ов!

— Ежонков! — напёр Недобежкин на гипнотизёра, который, чтобы не мешать, отошёл в сторонку. — Давай, разблокируй этого зомби!

— Невозможно! — вынес вердикт Ежонков. — Это у него такой вид «звериной порчи». Вместо того чтобы ржать, или блеять, он повторяет слово «Рыжов»!

— Чёрт! — буркнул Недобежкин. — Чтоб их с ихней порчей! Чёрт!

Смирнянский поглядел на чертыхающегося Недобежкина с сочувствием и мягким голосом осведомился:

— Ну, Васек, я могу идти?

— Нет! — Недобежкин отрезал Смирнянскому попытку исчезнуть в коридоре, потому что вспомнил про полицейский слёт в Вашингтоне, на который ездил майор Синицын и он, Смирнянский.

— Ну, ездил! — согласился Смирнянский. — Только это ещё в эру динозавров было! Я и не помню ни зги!

— Не «в эру динозавров», а в девяносто девятом! — поправил Недобежкин. — Так что, рассказывай, видел ли ты там человека по фамилии Синицын?

— Я тебе, Васек не скажу до тех пор, пока ты не приберёшь отсюда этого… Дубарева? Или как его там?

— Кубарева, — подсказал Ежонков. — Только он всё равно ничего не поймёт! Он в состоянии глубокого транса!

— Всё равно, пойдёмте отсюда! — отказался от Кубарева Смирнянский. — Он не поймёт, так поймут другие! Ты же, Ежонков, сам говорил, что мозг ничего не забывает! Так вот, если этот алконавт связан с результатом, то когда его похитят — результат его загипнотизирует и считает всё, что мы при нём говорили. Сечёте?

— Ладно, убедил! — под таким напором сдался даже Недобежкин. — Идёмте в коридор.

В коридоре было тепло и тихо. Тепло, потому что, вместо выбитого Ярославом Семеновым, вставили новое окно, а тихо — потому что Кашалота опять отвезли в суд. Смирнянский опёрся своей тощей спиной о дверь одной из пустых камер, дождался, пока подтянется арьергард, который состоял из сонного Сидорова, и неторопливо, с выражением и расстановкой начал удивительный рассказ:

— Синицын, — сказал он. — Был реальный кадр. Даже тогда, в «лихих девяностых», умел провернуть такие вещи, что и у меня волосы шевелились! К нему один раз, там, в гостинице, в Америке, какой-то американец в номер заходил и вывесил табличку «Не беспокоить». Он у Синицына битых два часа сидел, а потом — ушёл. Но я слышал, как он сказал ему: «„ГОГРу“ нужна база русских!». Тогда я не понял, что это за база русских такая. Но сейчас я уже знаю, что тот америкашка имел в виду нашу «Наташеньку».

Пётр Иванович слушал этого Смирнянского и просто давался диву. Как же так?? Честный Синицын, который ни разу в своей жизни не замял ни одного дела, не посадил ни одного невиновного, и вдруг — за «Наташенькой» охотился?? «Ну, нет, такого не бывает, и этот Смирнянский что-то перепутал, — убеждал себя Серёгин. — Да, он ошибся… Или нет? А что если Синицын проник в дело „Наташеньки“ дальше, чем можно, и его за это „наградили“ „звериной порчей“ и заставили из юристов переквалифицироваться в бомжи?? Жестоко… Но скольких эти черти уже попортили?? И кто следующий??».

Глава 56. Сидорова похитили

К вечеру погода испортилась, и небо одаривало город Донецк моросящим дождиком. Сидоров забыл свой зонтик дома, и поэтому, пока добрался от РОВД до своего подъезда — успел хорошенько промокнуть. Заскочив в подъезд, сержант стряхнул дождевую воду с брюк и с рубашки и на несколько секунд замер. Он прислушивался к тому, что происходит в квартире Интермеццо, что находилась над его головой. Там было тихо, чудовищный пес, наверное, уснул, или наелся. Сидоров бесшумно поднялся на свой второй этаж и остановился на площадке перед дверью: ему показалось, что в дверном глазке Интермеццо мелькнула тень. «Следит?! — мелькнуло в голове у Сидорова. — Ладно, пускай. На этот раз я тебя перехитрю!». Сержант почувствовал неясный страх — не перед Интермеццо, нет, бандитов он не боится, а перед теми, с кем он связался — перед «чертями из ГОГРа». Нет, милиционер не должен никого бояться! Сидоров выпал из раздумий и обнаружил себя, стоящим на площадке с ключом в руках. «Что же это я здесь застрял, на виду??» Сидоров быстренько отомкнул дверь и спрятался в своей сухой и тёплой квартире. Разувшись, сержант прошёл в комнату и увидел, что утром забыл закрыть окно, и на подоконнике теперь скопилась дождевая вода. Ещё немного, и поток потечёт по стенке, и тогда порыжеют и облезут обои… Чертыхнувшись, Сидоров захлопнул рамы и побежал в ванную, за тряпкой. Вытирая воду со своего подоконника, Сидоров видел соседний балкон, принадлежащий Николаю Светленко. Сначала балкон пустовал, но потом — его дверь шевельнулась, и явился некий силуэт. Сержант отложил тряпку, присмотрелся: сам Интермеццо! Он вышел на балкон… покурить, что ли? Но потом Интермеццо вдруг вздрогнул, попятился назад и забился обратно в комнату. Вспомнил, наверное, что не нацепил маскировку и проштрафился. Сидоров не отходил от окна — ждал, выйдет ли Светленко ещё раз? Да, вскоре он вышел снова, но уже замаскированный, превращённый в престарелого Владлена Евстратьевича с помощью накладной лысины и фальшивой бороды. Да, это его любимый тип маскировки! Собрав воду, Сидоров отнёс тряпку обратно в ванную. Всё, одно дело сделано: Сидоров вычислил тайное логово «короля воров»! Теперь пора заниматься вторым делом: разыскивать приятелей «Вениамина Рыжова».

Так называемый «Вениамин Рыжов» общался по телефону с шестью субъектами, и номер одного из них оказался неопределяем. Сидоров разогрел в микроволновой печи две котлеты и, поедая их, принялся звонить по вышеперечисленным номерам.

Позвонив на три из них, сержант вывел следующую закономерность: ни один из них не ответил. У двоих телефоны оказались выключены, а третий — просто не брал трубку. Сидоров запихнул котлету в рот целиком и начал набирать четвёртый из представленных в биллинге номеров. Оказалось, что у типа номер четыре подключён тоннинг, и вместо гудков Сидорова встретила достаточно примитивная подростковая песенка:

Хоть я не ангел

Но я хочу быть с тобой

И ты тоже не ангел

Но всё равно будешь мой

Но я не знаю, сколько буду в пути

Я обещаю-обещаю найти

Я обещаю-обещаю найти

Я найду тебя.

Сержант ещё удивился, как взрослый человек может слушать такую детскую музыку? Хотя, кто его знает? Может быть, у «Вениамина Рыжова» имеется сын? Или ещё лучше — дочка??

— Да? — неожиданно густой бас внезапно для Сидоров воровался в трубку.

Сержант не ожидал такого основательного ответа и на минуту растерялся, не зная что сказать такому басовитому субъекту.

— Да? — в свою очередь повторил тот, выказывая видимое раздражение.

— П-простите… — пробормотал, наконец, Сидоров. — Ы-ы, — сержант всё ещё не мог придумать, что бы такое сказать этому субъекту, не сболтнув лишнего и не выдать того, что Вениамином Рыжовым заинтересовалась милиция.

Однако басовитый тип неожиданно сам нанёс сокрушительный удар повисшему неловкому молчанию и густо осведомился:

— Что произошло? Отвечайте, же Рыжов!

Сидоров решил, что всё, промедление смерти подобно, продолжать мычать и молчать — значит привести дело к провалу. И поэтому он, милицейский сержант, решил сыграть роль загадочного Рыжова.

— Кубарев угодил в ментуру! — брякнул Сидоров первое, что приплыло ему в голову с высокого подтекающего потолка.

Обладатель густейшего баса на другом конце телефонного провода достаточно громко крякнул, услыхав сию сногсшибательную новость. Он даже замолчал, наверное, обдумывая свои дальнейшие действия. «Клюнул! — решил Сидоров — Кажется…». Сержант не вешал трубку — ждал, пока его басистый визави оправится от шока и скажет что-нибудь ещё. Наконец этот тип, который, как показалось Сидорову, имел внушительные размеры, вынырнул из пучины потрясения и натужно просипел:

— Бросаем его! Угодил — и пускай сидит! Меняем номера! Шеф тебе скинет мой новый, отбой!

Сидоров хотел задержать басистого субъекта на телефоне подольше и попытаться завязать хоть какой-то разговор, однако тот отрезал робкую попытку сержанта тем, что просто бросил трубку.

— Чёрт! — обиделся на него Сидоров.

А затем — разыскал на холодильнике ручку и как можно ближе к оригиналу изложил на краю бумажной скатерти свой разговор с басовитым. Перечитав свои корявые записи и найдя их достоверными, сержант решил, что сейчас самое время посвятить в «тайну Рыжова» Петра Ивановича. Сидоров набрал на мобильном номер Серёгина.

А Пётр Иванович в это время сидел на кухне над развёрнутой записной книжкой и проводил «мозговой штурм» — размышлял над тем, как же это Интермеццо удалось проникнуть на склад Харитонова. Вопрос, на первый взгляд, далеко не первой важности, да и к делу о «верхнелягушинских чертях» и базе «Наташенька» практически не относится… Но Пётр Иванович решил, что если он разгадает, как Светленко обманул сканер ладони, то возможно сможет узнать что-нибудь о тех, на кого работает «король воров»…

Мозги у Серёгина уже кипели и он, наконец, прервал «мозговой штурм» и решил попить чаю. Подставив под струю холодной воды красный чайник, Пётр Иванович включил на плите газ, сел обратно на стул, присоседившись к записной книжке, и стал ждать, пока чайник наполнится.

Уже третий день кран пел на разные голоса. У Петра Ивановича всё не доходили руки починить его самому, и некогда было ждать сантехника. Серёгин поморщился от противного тоненького воя и закрыл воду. Как же преступник проник на склад Харитонова? Охранная система со сканированием ладони казалась непреступной. Взлома не было. А может, сегодня взяться за гаечный ключ? Кран достал… Стоп! Кран. Кран… Кран! На кухне, или в ванной! Ага! Пётр Иванович вскочил, включил воду и поднёс руки под холодную струю. Именно в гусаке можно было установить камеру, чтобы сфотографировать ладонь Харитонова! Ага! Серёгин вмиг забыл про чай и увлёкся своей сенсационной догадкой. Значит, Светленко засунул в гусак непромокаемую микрокамеру. Да, недешёвая игрушка… Пожалуй такая «игрушка» будет стоить чуть ли не дороже, чем двухкомнатная квартира Петра Ивановича! Сам Светленко никак не мог достать такую. И из этого вытекает — да, вот так, как в высшей математике — вытекает, что тот, кто снабдил Светленко такой «игрушечкой», имеет либо весьма солидные деньги, либо не менее солидные связи…

Сидоров слушал скучные и усыпляющие гудки, которыми «потчевала» его телефонная трубка. Пётр Иванович не слышал, что ему звонят по двум причинам: во-первых его мобильный стоял на тихом режиме, а во-вторых — лежал на тумбочке в спальне. Серёгин выстраивал циклопические гипотезы по поводу того, кем бы мог быть «благодетель» Светленко, что выделил ему дорогостоящую технику лишь для того, чтобы тот попал на этот несчастный склад Харитонова, а Сидоров безрезультатно названивал ему уже третий раз кряду.

Когда и в третий раз Серёгин не вышел на связь, Сидоров подавил в себе слово «чёрт» и собрался звонить в четвёртый раз.

— У, у, у, у! — однообразно гудела трубка, заставив Сидорова даже покраснеть от досады: такая находка вдруг приплыла, а Пётр Иванович не желает выходить на связь!

Вдруг в это монотонное тоскливое гудение без предупреждения врезалась трель дверного звонка. Сидоров от неожиданности вздрогнул, положил телефон на стол и зашагал к входной двери.

— Кто там? — удивлённо спросил Сидоров, ведь сегодня он никаких гостей не ждал.

— Извините! — раздался за дверью совсем незнакомый голос, слегка искажённый эхом. — Я ваш сосед снизу…

Сосед снизу? Сидоров, не открывая двери, стал машинально перечислять в памяти всех своих соседей снизу. Их было не так много, всего три человека: немолодой, обрюзгший программист Мискин, тощий алкоголик Бочкин и студент Паша, который снимал комнату у одинокой старушки Марфы Зуевны… Но, нет этот голос не принадлежал ни одному из них! Это не сосед, это… Поработав с теми, кто получил от «банды Тени» «звериную порчу», Сидоров приобрёл статус «пуганой вороны». Услыхав в подъезде незнакомый голос, сержант попятился от двери, как от тигра: а вдруг он и есть следующий «кандидат» на «звериную порчу»??

— Вы заливаете меня!! — взвизгнул за дверью липовый «сосед».

Сидоров замолк и продолжал пятиться, пытаясь спрятаться на кухне. Серия коротких тяжёлых ударов сотрясла деревянную дверь квартиры. Всё, ломятся! Что делать?? Звонить в милицию? Орать «Спасите» на всю улицу?? Сидоров растерялся. Сидоров не знал, что делать. Сидоров поддался панике, и паника вытолкнула его на балкон. По двору, пошатываясь, ковылял с мечтательным видом и с бутылкой в руке алкоголик Бочкин. Красное солнце готовилось исчезнуть за горизонтом… А в дверном замке уже чем-то грубо ковырялись. Наверное, ковырялись отмычкой-«проворотником», стараясь сломать замок, чтобы ворваться в квартиру! И вот, замок щёлкнул, побёждённый… Что-то железное вывалилось из него и ударилось об пол…

Не помня себя от страха пред «чёртовой бандой» и «звериной порчей», Сидоров выпрыгнул с балкона и, спихнув с пути мечтательного Бочкина, поскакал со двора в парк. Бочкин что-то клекотал ему вслед, но Сидоров даже не обернулся, потому что… На балкон Сидорова вышли три человека. Двое — рослые, плечистые. А третий, что протолкался вперёд между ними — низенький такой, щуплый.

— Вон он, — констатировал этот щуплый, увидав несущегося прямо по траве Сидорова. — Остановите его.

Двое плечистых, словно бы не спеша, «резвяся и играя», спрыгнули с балкона и исчезли в парке. А щуплый вернулся в квартиру и принялся методично перекапывать ящики письменного стола…

Сидоров уже порядком запыхался, он слышал, как хлюпают по лужам ноги тех, кто бежит за ним, как хлюпают они всё ближе, как настигают… Над ухом сержанта раздался страшный тоненький свист, и в ветку дерева, в нескольких сантиметрах от его головы встрял тонкий и длинный дротик.

— Блин! — перепугался Сидоров и, пригнув голову, побежал ещё быстрее.

Сержант знал, что стоит ему остановиться, или упасть — обязательно собьётся дыхание, и он будет схвачен и похищен. Так же, как Кораблинский, Синицын, Карпец… И превратится в одичавшего, тронувшегося, несчастного бомжа, без роду, без племени и без интеллекта — как примат…

Летним вечером в парке много людей: мамаши с детишками, молодёжь, пенсионеры, влюбленные парочки… Сидоров на бегу даже толкнул нескольких.

— Спасите! — взмолился он, наконец, завидев перед собой очередную порцию людей. Но люди, которые вылезли на природу из душных квартир и настроены были лишь на собственный отдых, а не на чужие проблемы, только шарахались в стороны, прятались и смотрели, как Сидоров, спотыкаясь, мчится куда-то, выпучив глаза.

Сидоров добежал до закрытого обанкротившегося кафе в той тёмной части парка, где не работали фонари. Тёплый летний ветерок превратился для запыхавшегося сержанта в хлещущий вихрь, в тени неработающего павильона мерещилась погоня. Забежав за разрушающийся заборчик, собранный из крупных зеленеющих мхом булыжников, Сидоров присел за ним, чтобы хоть немного отдохнуть. Дыхание у него сбилось, и теперь сержант хватал ртом воздух. Вокруг было тихо, словно во чреве кашалота. Сидоров даже подумал, что погоня отстала. Но тут откуда ни возьмись, прилетел новый дротик и ударил в булыжник у самого носа Сидорова. Сержант отшатнулся, покинул укрытие, приготовился к неминуемой схватке, где он либо победит, либо…

Внезапно сзади навалился кто-то килограммов под сто весом, схватил за руки, пытаясь повалить и скрутить. Сидоров вспомнил всё, чему учили его на курсах по самбо — он перехватил увесистую руку противника, заломил её и развернул врага к себе. Тот был оскален и зол, как настоящий хищник — даже рычал. Но даже в этом страшном лице, похожем больше на морду дикого льва, внимательный милиционер Сидоров узнал охранника убитого Рыжего — Олега, который рассказывал им с Серёгиным про «Волгу», что притормозила возле офиса Вениамина Рыжова… Олег наседал, стараясь опрокинуть Сидорова на землю, но сержант одним точным движением отправил его в нокаут. Олег свалился в яму, куда сбрасывали прошлогодние листья и мусор, и там затих, оглушённый. Сидоров побежал дальше, к улице Владычанского, к автостраде, где больше людей и ездят машины, надеясь найти там спасение. Но не успел он выбежать за черту парка, как словно из-под земли вырос второй преследователь — ростом не ниже первого, с пистолетом в руке. Этот второй почти что в упор выстрелил в Сидорова дротиком. Но сержанта спасло то, что как раз в этот момент он споткнулся и растянулся на влажной земле. Дротик улетел куда-то в листву кустов, что высились позади сержанта, а верзила, ругнувшись, нацелился схватить упавшего Сидорова свободной от пистолета рукой. Сидоров решил сражаться до конца. Он откатился в сторону и правой ногой выбил у верзилы пистолет. Отлетев, оружие исчезло в траве. Верзила завопил, а Сидоров, вскочив на ноги, залепил ему зуботычину, повергнув на колени. Всё, кажется, эта битва выиграна. Можно ещё раз попробовать позвонить Серёгину… Сидоров только запустил руку в карман, пытаясь нащупать телефон, как в ту же секунду из-за тёмных кустов выдвинулся очухавшийся Олег. Мало того — он нашёл пистолет товарища, и теперь его мушка гуляла по беззащитному животу сержанта.

— Сдавайся лучше, — каким-то хрипатым, не своим басом посоветовал Сидорову Олег.

— Нет! — отказался Сидоров и прыгнул вперёд, стараясь лишить противника оружия.

Олег ловко увернулся и произвёл выстрел. Сидоров успел отпрянуть в сторону, прежде чем дротик угодил бы в него, и сразу же огрел Олега ногой по голове. Богатырь-Олег зашатался на ногах, но устоял и снова прицелился. А Сидоров опять приготовился к бою.

И тут подъехала машина. Она круто свернула с проезжей части, миновала газон и выросла между изумлённым Сидоровым и побитым верзилой Олегом. Дверца машины распахнулась, железная рука выхватила Сидорова за шиворот из пыла схватки и уткнула носом в прохладное кожаное сиденье.

— Кто вы? Куда?.. — пискнул Сидоров, ворочаясь в кресле.

А автомобиль незнакомца, совершив ещё один сверхкрутой разворот, выпрыгнул назад на дорогу и помчался куда-то, пугая светофоры.

— Спасаю, вопросы есть? — осведомился над головой сержанта чей-то голос, и Сидоров узнал — это говорил их самый страшный противник, «потусторонний» Тень!

— Я не поддаюсь гипнозу! — выкрикнул Сидоров, пытаясь казаться безмерно храбрым. — Вы не превратите меня в бомжа!!

— Вопросов нет! — хохотнул Тень и снова прижал к сиденью голову сержанта.

— Вы арестованы! — заявил Сидоров, пытаясь освободиться от стальной руки, на мизинец которой было нанизано золотое кольцо.

Тени, наверное, надоело то, что Сидоров постоянно копошится и кричит. Он сказал сержанту:

— Спать!

А Сидоров сам того не заметил, как провалился в крепчайший сон без сновидений. Сидевший за рулём не просто машины, а джипа «Лексус» Генрих Артерран довольно ухмыльнулся, поддал газу и невозмутимо продолжил свой путь в никуда…

Глава 57. Сюрприз

Пётр Иванович воевал со своим поющим краном. Он разобрал смеситель, развинтив его разводным ключом, заменил прохудившиеся прокладки. А, посмотрев на творение рук своих сверху вниз трезвым придирчивым глазом, отметил, что пора бы ему купить новый смеситель. Но этим Серёгин займётся в выходные. А сейчас — Пётр Иванович собрал его обратно, включил перекрытую воду и провёл «тест-драйв»: открутил кран, чтобы узнать, будет ли он давать концерты, или всё, концерт окончен?

Вода хлынула рыжеватая, и вместе со струёй воды хрипатыми переливами понеслась к небесам немузыкальная «лебединая песня».

— Чёрт! — вздохнул Серёгин, дав себе слово пойти в субботу на рынок и купить другой смеситель.

Закрутив воду и перекрыв «лебединую песню», Серёгин решил просто сесть на диван и провести вечер в компании с неунывающим оптимистом-телевизором. Нацелившись включить этот самый телевизор, Пётр Иванович вдруг заметил свой мобильный телефон, который как раз в этот момент включил свой экран и принялся громко жужжать и вибрировать, призывая хозяина к разговору. Серёгин взял телефон в руку и увидел, что звонит ему Сидоров.

— Алё? — осведомился в трубку Серёгин, отпихнув ногой надоедливого рыжего Барсика, который уже полчаса выпрашивал третью миску корма.

Странное дело, вместо очередной оглушительной идеи Сидорова Пётр Иванович услышал в трубке лишь глухое молчание. Да, действительно, странное дело! Только вот не в меру прагматичный Серёгин списал всё на плохое соединение и просто перезвонил Сидорову. На сей раз произошло следующее: Сидоров не ответил по телефону. Вместо Сидорова Петра Ивановича поприветствовали гудки, а потом — оператор сказал, что «абонент не отвечает». Серёгин хмыкнул и попробовал позвонить ещё раз, но повторилось то же самое, по простой и примитивной схеме: гудки — «абонент не отвечает».

Пётр Иванович заволновался. Почему-то сразу перехотелось смотреть телевизор. Посмотрев на экран мобильного, он обнаружил целых три пропущенных вызова. И все три — от Сидорова с интервалом в несколько секунд. Словно бы Сидоров несколько раз пытался дозвониться, а он, Серёгин, возился с этим смесителем, потом — телик вздумал смотреть. А эти, из «Гогра» этого кого угодно могут оприходовать… Надо бы сходить к Сидорову, посмотреть на всякий пожарный…

Пётр Иванович и Сидоров жили на одной улице, их дома стояли через дорогу, один напротив другого. Идти к Сидорову — и пяти минут не займёт. На улице тепло и не очень поздно, только половина девятого вечера. Около яркого оранжевого фонаря крутится облако мошкары, в небе неслышно порхают две летучие мыши…

Пётр Иванович вышел из подъезда и крейсерским шагом направился через неширокую улицу имени Каро Томасовича Овнатаняна к старому оранжевому двухэтажному дому Сидорова. Зайдя во двор, Серёгин заметил, как из-за открытой двери подъезда шмыгнула за угол некая юркая фигура. Пётр Иванович не придал сей сущности должного значения: мало ли, какие люди в доме живут? У него самого такие соседи имеются, от которых убежишь пешком на Сингапур…

Пётр Иванович зашёл в подъезд. Свет был выключен, и он нашаривал выключатель минут, наверное, десять. Поднявшись на второй этаж, Пётр Иванович услышал демонический лай. Лай нёсся из соседней с Сидоровым квартиры, где с недавнего времени проживал общий «друг» всей милиции и мировых полиций Николай Светленко. Да, Сидоров что-то там говорил, что Светленко завёл у себя цербера… А потом взгляд Серёгина упал на дверь Сидорова. И на ней застыл. Дверь-то приоткрыта! Вот это номерок… Табельный пистолет Серёгина был сдан и заперт в сейф, но Серёгин всё же, решился зайти в квартиру Сидорова. Натянув на руку рукав, чтобы не оставить на двери лишних отпечатков, Серёгин приоткрыл её шире и сделал первый шаг в тёмную, тихую прихожую. Стараясь не шуметь и не топать, Серёгин прошёл сначала на кухню, потом в одну комнату, во вторую… Сидорова определённо дома не было. Такая тишина висит лишь там, где нет людей. Остановившись посреди комнаты, около выключенного телевизора, Пётр Иванович снова попытался позвонить Сидорову.

Внезапно раздавшийся звонок перепугал Серёгина так, словно бы это был не звонок, а выстрел из гранатомёта. Придя в себя, Пётр Иванович понял, что это никакой не выстрел, а всего-навсего… звонит мобильный телефон Сидорова! Звонок раздавался из кухни, и Серёгин огромными шагами отправился туда. Мобильник Сидорова лежал на столе и заливался трелью. Глянув на экран, Серёгин увидел собственный номер. Да уж, очень странное дело: Сидоров ушёл куда-то, не взяв телефон и не закрыв двери! А ушёл ли? Или его увели, увезли, унесли?? Похитили!! Да, эта догадка поразила Петра Ивановича не хуже гранатомётной гранаты. Если эти «черти» умеют похищать из следственного изолятора, то почему бы им не начать похищать из квартир?? Серёгин сначала не хотел включать свет, но потом всё же включил — хотел осмотреть квартиру получше — а вдруг найдутся какие-то следы? На первый взгляд Серёгин никаких следов не заметил. Недоеденная котлета лежит в тарелке на столе… Мобильный телефон на месте, следов ограбления тоже вроде бы не видно… Котлета ещё тёплая, Сидоров ел её недавно… Серёгин обошёл всю квартиру — ничего. Вещи все сложены, следов на ковре не видно… Только вот дверной замок сломан так, будто бы его проворотником крутили. Грубо так вывалили, даже кусок на полу валяется. Тут только один выход есть — срочно звонить Недобежкину, объяснять ему всё и начинать искать… Куда же этот Сидоров угодил-то??

Глава 58. Сидоров в «Гогре»?

Сидоров очнулся там, где было тихо и темно. А вот насчёт тепла можно было хорошо подумать — градусов пятнадцать, а может и десять, как в подвале. Сержант пошевелился. Вроде бы ничего не сломано, даже кажется, встать можно. Сидоров неуверенно поднялся на нетвёрдые ноги. Выставив вперёд руки, чтобы лбом не впериться в стенку, Сидоров пошёл туда, куда показалось ему «вперёд». Вскоре руки нащупали холодный камень. Так, значит, это не «вперёд», а в тупик. Придётся идти в другую сторону. Сидоров повернулся и пошёл, он пришёл опять к стене. И теперь не туда… Ладно, попробуем не опять, а снова. Сидоров сделал несколько шагов и его руки наткнулись на твёрдый металл. Так, кажется, дверь тут. Прекрасно, нашлась, родимая. Может быть, можно покинуть сие узилище? Сидоров толкнул дверь, но, нет — она оказалась несокрушима. Задраена, наверное, замка на четыре… Чёрт! Кажется, влип! Ну, всё, сейчас заколдуют, и будет Сидоров блеять, мычать, крякать и каркать, как какой-то человек-оркестр!

Сидоров сделал шаг назад, отошёл от двери. Он не успел ни о чём больше подумать, как услышал где-то там, с другой стороны двери некие голоса, будто кто-то там разговаривает… Сержант превратился в слух: авось что-нибудь полезное услышит? но, послушав минут пять, сержант понял, что ничего полезного, кажется, не услышит: дверь настолько толста, что пропускает лишь отдельные буквы — даже слова не пропускает… Сидоров понял лишь четыре слова, которые некто наверное, крикнул:

— Зачем он тебе нужен??

В ответ послышалось некое жалкое нытьё, разобрать которое Сидоров увы, не смог. Да, кажется, сидеть тут ему безвылазно, «в темнице сырой» до тех пор, пока эти «черти» не вздумают отомкнуть эту железную дверищу. Поэтому он решил не тратить силы зря и уселся на пол.

Спустя часа два раздался такой щелчок, словно бы повернулся ключ в замке, и скуксившийся на полу Сидоров вмиг ожил. Дверища отвалилась в сторону, в глаза Сидорову хлынул поток света. Сержант закрыл глаза ладонью, потому что отвык от света, пока сидел тут во мраке. На пороге возник некий силуэт, казавшийся призрачным в облаке приглушённого света.

— Э? — глуповато осведомился Сидоров, видя, как этот самый силуэт вдвигается к нему в каморку.

— Господин Сидоров? — изрёк силуэт голосом бандита Тени. Этот субъект находчив: он оставался стоять против света так, что Сидоров видел только этот силуэт и больше ничего.

— Ну, я Сидоров, — согласился Сидоров. — В кого вы меня превратите — в козу, или в собаку?

Тень проигнорировал последний отважный вопрос сержанта и продолжил таким механическим и бесстрастным голосом, словно бы являлся роботом:

— Вас скоро отпустят, но только не сейчас. Единственное, что вам следует делать — это ждать. Не беспокойтесь, кормить вас будут хорошо.

— Эй, подождите! — Сидоров вскочил, подался было вперёд, но дверь с лязгом захлопнулась перед самым его носом.

Заперев тяжёлую стальную непроницаемую дверь на электронный кодовый замок, Генрих Артерран спрятал прямоугольный чип-ключ в карман своего дорогого пиджака. Отвернувшись от томящегося за этой дверью Сидорова, он не спеша прошёл по ярко освещённому люминесцентными лампами белому коридору к металлической винтовой лестнице, что вела куда-то наверх. Поднявшись по ней на три пролёта, Генрих Артерран оказался перед другой дверью — деревянной, покрытой слоем нового блестящего лака. Толкнув эту уютную дверь плечом, Артерран сделал широкий шаг через порог и вступил в просторнейшую комнату, пол которой покрывал красный ковролин. Слева от Генриха Артеррана высилось от пола до потолка, разворачивалось на всю широкую стену тонированное окно, прикрытое вертикальными жалюзи, справа — располагался не горящий камин, выполненный в стиле английского ретро. Несмотря на просторные габариты, эта комната из мебели имела лишь большой круглый стол посередине и четыре кресла вокруг него. Три кресла были заняты. На двух из них расхлябанно развалились два бывших телохранителя ныне почившего «авторитета» Вениамина Рыжова — побитый Сидоровым Олег и якобы пропавший Марат. А на третьем сидел тот, кто хотел похитить Сидорова из его собственной квартиры — невысокий и худощавый человек, которому на вид не дашь больше сорока лет. Генрих Артерран подошёл к этой компании поближе и остановился около свободного четвёртого кресла.

— Ну, наконец-то ты явился, Гейнц! — сказал этот самый худощавый похититель Сидорова, и закурил сигару. — Не прошло и года, дружище!

Артерран бросил на этого достаточно наглого субъекта такой взгляд, каким дьявол мог бы испепелить добрую половину макрокосма. А потом, выдержав интеллигентную паузу, сурово надвинулся на своего тщедушного визави:

— Вали обратно в свои Лягуши! — заявил он так, словно бы осудил и вынес смертный приговор. — И мордоворотов этих забирай, если они тебе так нужны!

— Ну, ну, полегче, — примирительно сказал худощавый субъект, выдохнув солидное облако сигарного дыма.

— Ты больше не получишь ни единого человечка! — отрубил Артерран все его попытки завести диалог. — Прекращай свои эксперименты и — на выход с вещами! Вопросы есть?

— Ты же знаешь, Гейнц, — заискивающе заныл худощавый субъект, стряхивая пепел с сигары на красный ковролин. — Мне нужна лишь одна вещь. Образец 307 из проекта «Густые облака» — отдай его мне, и я уберусь. Я испарюсь, если это тебе так необходимо. Ты же знаешь, Гейнц, как важно для меня завершить эксперимент?

— Вопросов нет! — постановил Генрих Артерран, пронзив собеседника железным взглядом и указав ему на дверь.

Визави мигом переменился в лице. Быстро оглянувшись на флегматичных громил-охранников, он снова вперился в неподвижно стоящего Генриха Артеррана и бросил кургузый сигарный окурок на пол.

— В официальных документах говорится, что тебя сожрала горилла, Гейнц! — шипя гадюкой, напомнил худощавый субъект. — И если ты вдруг исчезнешь, искать тебя никто никогда не будет! Подумай, Гейнц! — он вытянул шею, как рассерженный хворостиною гусь, и прищурил свои бесцветные глаза, ожидая от Артеррана какого-нибудь ответа.

Генрих Артерран не проронил ни звука. Он в гробовом невозмутимом молчании поднял левую руку и безапелляционно указал агрессору на дверь.

— Ты ещё пожалеешь, Гейнц! — злобно сквозь зубы процедил худощавый субъект, отлипая от кресла. — Пойдём из этого гадюшника, чего расселись?? — прикрикнул он на охранников и мелкими шажками посеменил к деревянной лакированной двери.

Охранники нехотя поднялись, расправив могучие мускулы. Однако, натолкнувшись на подобный айсбергу взгляд Генриха Артеррана, оба сразу же съёжились, ссутулились и поспешили отвернуться и уйти.

— Ты ещё пожалеешь, Гейнц! — заклинившись в дверях и обернувшись, повторил худощавый субъект.

Сей гневный выпад остался без ожидаемого внимания и не получил абсолютно никакого ответа. Поэтому худощавому ничего не оставалось, как шагнуть в коридор и громко хлопнуть дверью.

Глава 59. Недобежкин и фантомы

1.

Вызванный Серёгиным Недобежкин стоял у кухонного стола Сидорова и разглядывал мобильный телефон сержанта, на экране которого светился пропущенный вызов с номером Серёгина.

— Хм, — хмыкнул он, переведя взгляд с телефона на дерево за окном и назад. — Интересное кино… Когда, ты говорил, он звонил? — в который раз вопросил он у Серёгина, что топтался тут же, на кухне, у плиты.

— Да вот, только что, — ответил Пётр Иванович, отметив, что Серёгин недавно ставил чайник — чайник был горячим. — Минут двадцать назад позвонил…

— И ты думаешь, это они? — осведомился Недобежкин, имея в виду «банду Тени».

— Вероятно, — пожал плечами Пётр Иванович. — Вы ведь видели замок.

— Замок уничтожен, — вынес вердикт Недобежкин. — Эксперты посмотрят на него и…

И тут Недобежкин внезапно замолк, потому что за стенкой, там, где жил противник Сидорова Интермеццо, словно гром грянул, раздался раскатистый лай цербера.

— Ого пёсик… — присвистнул Недобежкин. — Что там у Сидорова за соседи такие?

— «Пёсик» у Интермеццо, — Пётр Иванович сказал эти слова шёпотом, словно бы боялся заглушить лай «демонического» пса. — Там его квартира.

— Интермеццо?? — подпрыгнул Недобежкин и тут же рванул в комнату, смежную с соседней квартирой.

Пётр Иванович поспешил вслед за начальником и спустя несколько секунд они оба стояли в большой комнате и глазели на стенку, на которой висел староватый пёстрый ковёр. «Цербер» Николая Светленко разошёлся не на шутку. Он лаял так, что дрожали потолок и пол, и даже светильник на потолке меленько трясся и звенел.

— Насчёт Сидорова, — пробормотал Недобежкин, схватившись рукой за подбородок. — Надо бы опросить соседей, но мы этого делать не будем, потому что может узнать Интермеццо. Вместо этого мы сделаем вот, что — выставим за этим Светленко наблюдение. Вот здесь же, в квартире Сидорова. Надо всё о нём узнать. Даже то, зачем он завёл такого страшенного пса.

Пётр Иванович стоял, глазел на пестреющую ковром стенку, вполуха слушал тактико-стратегические умозаключения начальника, но слышал лишь то, как заливается в чужеродном отгороженном пространстве чудовищная псина. Странно так заливается, не по-собачьи… Стоп! Пётр Иванович даже пошатнулся на ногах — такая молниеносная догадка поразила его, внезапно прилетев из космоса.

— Василий Николаевич, — протянул Серёгин, не спуская глаз с задрапированной ковром стенки, словно пытаясь разглядеть что-либо сквозь неё.

— А? — Недобежкин даже слегка испугался загадочного шёпота Серёгина и обернулся, прервав обстоятельное изложение сложнейшего плана слежки за Интермеццо.

— Это не собака, — выдал Серёгин.

— А кто? — изумился Недобежкин, почесав голову.

— Василий Николаевич, помните, мы с Сидоровым привезли из Верхних Лягуш киллера Кашалота? Как он тогда отгавкивался от Ваверкина? — напомнил Серёгин.

— Э-ээ, — Недобежкин задрал голову к потолку, припоминая, как же «креветочный киллер» Кашалота «отгавкивался от Вавёркина». — Ты думаешь, у Интермеццо за стенкой?? — выдохнул начальник и даже на корточки присел.

— Похоже… — предположил Серёгин.

— Вот что, — деятельно постановил начальник. — За Интермеццо нужно организовать слежку немедленно. И точка!

2.

Сказано — сделано. На следующее утро опустевшая квартира Сидорова превратилась в наблюдательный пункт, а Интермеццо, сам того не ведая, попал «под колпак». Милицейский начальник Недобежкин снял с «дежурства по Грибку» Журавлева и Пятницына и командировал их на пост «вперёдсмотрящих». В непосредственные начальники наблюдатели получили Муравьева, и теперь держали с ним постоянную связь с помощью телефона и радио.

Довольный проделанной работой, Недобежкин сидел у себя в кабинете и просматривал отчёты экспертов о результатах тщательного исследования «павшего смертью храбрых» дверного замка Сидорова. Предварительная экспертиза естественно, не радовала сногсшибательными открытиями: определили только, что замок свёрнут грубой отмычкой и всё. Недобежкин уже готов был укусить собственный локоть от досады — как всё-таки чисто работает эта проклятая «банда Тени» — комарик носа не подточит! Не то что простой донецкой милиции докопаться! Летняя жара расплавляла мозги и не давала адекватно соображать. Новенький кондиционер, не выдержав темпа работы, сломался, а старенький вентилятор в углу только бесполезно гудел и гонял горячий воздух. В знойном мареве кабинета милицейского начальника не вилось даже ни одной мухи — сидят, бедные, где-то по щелям, где прохладнее.

Недобежкин отложил бесполезные отчёты экспертов, отметив, что кипа макулатуры на его столе становится всё выше, и решил немного прогуляться по кабинету — к вентилятору и обратно. Едва Недобежкин сделал шаг и отошёл от стола, как его мобильник запел тоненьким голоском мультяшного Ёжика:

— Облака — белогривые лошадки!..

Недобежкин застопорился с поднятой ногой. А спустя секунду молниеносно откочевал назад, к столу. Звонил Ежонков — только на его звонок Недобежкин установил эту детскую песенку.

— Да? — милицейский начальник схватил мобильник в кулак и рывком поднёс к уху.

— Васёк, — залопотал в грохоте шипящих помех голосок Ежонкова. — Чего это у тебя пожарный выход задраен? Впусти-ка нас, мы кое-что выкопали для тебя.

— Снова Карпеца мучили? — саркастически выплюнул Недобежкин. — Он и так уже еле дышит, а с вами — вообще, свихнётся!..

— Не копошись, Васек, — перебил Ежонков — Карпеца твоего мы уже бросили. Я давно понял, что с него — как с козла молока, спрос не велик. Мы тут тебе кое-что про «Росси-Ойл» вырыли. Интересное кино, Васек. Зря пропускаешь.

— Подожди! — подпрыгнул Недобежкин и понеся к двери, выскочил в коридор, широкими шагами проследовал к лестнице на нулевой этаж. — Сейчас, открою!

— Давно бы так, — хихикнул Ежонков.

Недобежкин стоял напротив узкой двери пожарного выхода и шарил по карманам в поисках ключа. «Чёрт, куда же я его закандибобил??» — мысленно ругал себя милицейский начальник, нащупав в карманах ручку, четыре скрепки, жевательную резинку, ластик и два полтинника. Ежонков с той стороны двери начинал нервничать: а вдруг его кто-то тут заметит? И поэтому тихонечко три раза постучал.

— Сейчас! — раздражённо фыркнул Недобежкин, выцарапав наконец-то ключ. — Пять минут потерпеть не можешь! Съедят тебя там, что ли?

Недобежкин ковырялся ключом в замке, а Ежонков ныл и мямлил за дверью:

— Ну, сколько это будет продолжаться?

— Всё! — Недобежкин распахнул дверь и увидел, что Ежонков приплёлся не один, а притащил за собой ещё и Смирнянского.

На этот раз Смирнянский оказался умнее: не нацепил плаща, а из средств маскировки выбрал лишь тёмные очки и панамку.

— Здорово, Васек, — растянул улыбочку Смирнянский — Как жизнь?

— Давай, заваливай! — буркнул Недобежкин. — Хватит светиться!

— Сам ключ искал два года! — огрызнулся Ежонков, и пролез мимо Недобежкина в темноватый коридор нулевого этажа, отпихнув Смирнянского.

— Полегче, Годзилла! — заметил Смирнянский, переступив невысокий замшелый порог.

Недобежкин повернулся и зашагал назад, наверх, в свой уютный кабинет, обдуваемый гудящим вентилятором. Он шёл, не оглядываясь, чтобы не смотреть на препирающихся позади него Смирнянского и Ежонкова.

— Давай, шевели батонами! — подогнал обоих милицейский начальник, достигнув новой двери своего кабинета.

— У, Васек, растёшь! — похвалил Ежонков, увидав эту новую дверь — железную, обитую тёмно-вишнёвым дерматином, имеющую позолоченную табличку.

— Заходи уже! — Недобежкин втолкнул его в кабинет и задраил новую дверь на два новых замка.

— Эх, Васек, рано я тебя похвалил, — разочарованно вздохнул Ежонков, едва его взгляд зацепил вентилятор и кипу бумаг на столе Недобежкина. — Разве спецслужбы так работают? Только поставил кондиционер — а он уже накрылся… Да и на столе кипеш… Непорядок, Васек, не по фэн-шую. Вот и дела у тебя не идут.

— Так, Ежонков, давай, выкладывай, что ты там принёс! — отрубил сетования Ежонкова милицейский начальник. — Или пойдёшь туда, откуда пришёл.

— Остынь, Васек, — вмешался в разговор молчаливый Смирнянский, который даже в помещении не пожелал расстаться с очками. — Сядь лучше и подключи к компу вот эту флэшку.

Смирнянский покопался в кармане брюк, потом — положил на стол Недобежкина серебристую флэшку от фирмы «Силикон Пауэр».

— Всё на ней, — Смирнянский подтащил один из стульев для посетителей к креслу Недобежкина с таким расчётом, чтобы заглядывать в монитор через плечо начальника милиции.

— Вирусная, небось? — уточнил Недобежкин, усевшись в своё кресло. — Виндоус запортишь сейчас…

— Не дрейфь, — успокоил его Смирнянский, подвигаясь, чтобы лучше видеть монитор. — У меня — «НОД-32».

— Мне это ничего не говорит, — проворчал Недобежкин, но флэшку всё-таки, подключил.

На флэшке оказалась одна папка под названием, которое выглядело так: «***_***». Как передать всё это словами — известно только богу.

— Давай, Васек, смотрим, — это Ежонков придвинул второй стул и пристроился с левой стороны от Недобежкина, захватив в своё распоряжение компьютерную мышь.

Недобежкин словно бы оказался в кинотеатре. Ежонков «крутил кино» в режиме показа слайдов, а Смирнянский — объяснял суть.

— Это — Росси, — изрёк Смирнянский, когда на экране компьютера появился некий престарелый гражданин, совсем без волос, но с пышными седыми усами. — Гендиректор всей этой шарашкиной конторки.

— Стой, — перебил Недобежкин, внимательно вглядываясь в престарелое лицо этого усатого субъекта Росси. — Какая «шарашкина конторка»? Это же международная корпорация, разве нет?

— Нет, — настоял Смирнянский. — Это она только для вида международная и для вида корпорация. А по настоящему — фиктивная лавочка. У них даже ни одной скважины нету, они нефть в Аравии покупали за гроши. А чем они её разбавляли — вообще, Васек, знает только чёрт. Усёк?

— Ы-ы, — только и смог выдавить Недобежкин, изумлённый тем, насколько выгнанный из органов Смирнянский лучше осведомлён, чем он сам, начальник милиции!

— Где ты всё это нарыл? — выдавил Недобежкин после достаточно долгой паузы.

— Ежонков поднял архивы Синицына, — невозмутимо ответил Смирнянский. — И не выкругливай глазки, Васек, — добавил он, заметив, как «глазки» Недобежкина не то что выкруглились, а просто полезли на лоб. — Того самого Синицына, который у вас в «Гохах» ходит. Он в психушке, да?

— Ну, в психушке, — прокряхтел Недобежкин — И что?

— А то, что он был напрямую связан с «Генеральным Управлением Генетических Исследований», — осведомил Недобежкина Смирнянский и подал знак Ежонкову показать следующий слайд. — С Гогром! Гогр тоже не прочь был поживиться на «Густых облаках». И я так думаю, Росси перешёл им дорогу. Вот они и погрызлись.

— Синицын много нарыл про Росси, — вставил Ежонков и кликнул мышкой, вызвав следующий слайд.

Недобежкин молчал и смотрел, проклиная свою инертность. Смирнянский этот, сантехник неумытый, накопал больше, чем он даже может себе представить! Какой же он после этого милицейский начальник??

Следующий слайд явил Недобежкину другого субъекта — куда моложе Росси, делового такого, в очках.

— Мартин Мильтон, — озвучил Ежонков. — Первый заместитель Росси. К сожалению, о нём только это известно. Хороший тихушник: ни биографии, ни адреса.

И тут наконец-то расплавленные жарой мозги Недобежкина подсказали ему одну интересную мысль по делу — а то всё подсовывали моря и бассейны. Недобежкин вспомнил, что Серёгин и Сидоров в прошлом году ездили в это Донецкое представительство и видели Мильтона своими глазами.

— Сейчас, не переключайте его! — с этими словами Недобежкин выпростался из-за стола, растолкав в стороны Ежонкова и Смирнянского и со скоростью Конкорда вылетел в коридор.

— Эй, Васек, мы ещё не закончили! — за двоих крикнул Смирнянский. — Можно сказать, что только начали!!

Но Недобежкина уже и след простыл: милицейскими коридорами пустился он на поиски Серёгина.

Глава 60. Недобежкин и фантомы

Пётр Иванович нашёлся быстро. Он одиноко восседал в опустевшем своём кабинете и безрезультатно названивал тем, кто был записан в телефонном справочнике Кубарева. Все номера оказались заблокированы. И на каждый звонок Серёгина неизменно отвечал один и тот же безэмоциональный оператор. Пётр Иванович даже немного закипел, когда на шестой номер подряд снова откликнулся оператор.

— Серёгин! — этот «атомный взрыв» прогремел из-за распахнувшейся двери и заставил Петра Ивановича подпрыгнуть в кресле.

— А? — глуповато изрёк Серёгин, когда перевёл дух.

— Быстрее! — второй «атомный взрыв» оказался ещё мощнее первого, а потом его «автор» Недобежкин выпростался из-за двери, схватил Серёгина за рукав и куда-то потащил.

Пётр Иванович не ожидал от начальника такого титанического напора: даже выронил Кубаревский дорогущий телефон, и аппарат плюхнулся в горшок к большому столетнику.

— Куда?.. — только смог пискнуть Серёгин.

— Вперёд! — подтолкнул Недобежкин, выволакивая Петра Ивановича в коридор.

Пётр Иванович послушно перебирал ногами, топая вслед за начальником, а Недобежкин в это время популярно, со скоростью «двести слов в минуту» разъяснял причину своего сумбурного появления:

— Серёгин, ты Мильтона видел? — вопросил он в ухо Петру Ивановичу, и тут же, не дав последнему и рта раскрыть, постановил: — Сейчас посмотришь на него и скажешь, он это, или нет!

— Угу, — пробормотал Пётр Иванович в тот момент, когда Недобежкин впихнул его в свой кабинет.

— Васёк, мы тебя заждались, — сонно прохныкал Ежонков, развалившись на стуле, подперев щёку кулаком. — Давай, садись, будем дальше кино смотреть.

— Подожди со своим кино! — Недобежкин подтолкнул Серёгина к своему столу и указал пальцем на портрет, что светился на жидкокристаллическом мониторе его компьютера. — Серёгин, скажи, ты его когда-нибудь видел?

Пётр Иванович всмотрелся в представленное ему интеллигентное лицо математика, и смог сказать только то, что он видит этого человека впервые.

— Как? — изумился Недобежкин, почесав пятернёю затылок. — Вы же с Сидоровым ходили в «Росси — Ойл»! Разве это не Мильтон?

Нет, это был совсем не Мильтон. Тот Мильтон, которого видели Пётр Иванович и Сидоров, тоже имел прямоугольные очки и интеллигентный взгляд… Но то был совсем другой человек: помоложе и без лысины…

— Нет, — отказался Серёгин. — Мильтон у меня есть, на фотороботе.

— Тащи! — распорядился Недобежкин. — Быстрее давай, сличать будем!

Пётр Иванович ещё оставался в лёгком шоке. Он кивнул головой и потопал в коридор. Смирнянский подождал, пока закроется дверь и проронил лишь одно короткое слово:

— Ага.

— Васек, давай, садись, — пригласил Недобежкина Ежонков. — Дальше смотреть будем.

— Подождём Серёгина! — отказался Недобежкин. — Ему тоже полезно будет всё это увидеть!

— Ладно, — пожал плечами Смирнянский. — Подождём, пока копаться будет.

Пётр Иванович открыл сейф и достал тяжёлую от избытка листов папку «Дело № 37». Положив её на стол, Серёгин водворился в кресло и принялся искать тот фоторобот Мильтона, который когда-то составили они с Сидоровым. Чтобы найти среди целой кипы один нужный лист, пришлось изрядно покопаться. Да, действительно, многовато бумаги… Сидоров положил в папку даже «дьявольский» портрет «Поливаевского мужика», который составлял сам Поливаев.

Пётр Иванович тщательно перебирал листок за листком, одновременно откладывая в отдельную кучку те, которые могли бы отправиться в мусорную корзину. И тут надсадно затрещал телефон у самого уха Петра Ивановича.

— Алё? — буднично осведомился Серёгин, взяв трубку свободной от бумаг рукой.

А там, в трубке, кто-то кашлянул, скрипнул чем-то и таинственно так зашептал:

— Петька, ты?

— Я, — пролепетал Пётр Иванович, чувствуя, как за шиворот бегут нехорошие ледяные мурашки. — А?..

Пётр Иванович не успел ничего больше сказать, потому что шепчущий тип снова выбился из неизвестности и своим заявлением:

— Это я, Гришка Синицын! — скороговоркой прошептал он, и Пётр Иванович не заметил, как выронил все бумаги на пол. — Я вырвался из психушки, теперь стою тут, на Путиловском, по таксофону болтаю.

— Э-ээ, — озадаченно пробормотал Серёгин, не зная, верить своим ушам, или лучше пока подождать?

— За мной пришли! — не унимался тот, кто назвался Синицыным. — Они там всю психушку раздраконили, я едва Кораблинского спас!

Не, Пётр Иванович не верил ушам. Как это Синицын смог «вырваться из психушки»?? Ведь он же был Гохой и кричал: «Гогр»! Неужели, исцелился?? Быть такого не может!

— Петька, дело серьёзное! — вещал между тем тот, кто выдавал себя за Синицына. — Приезжай на Путиловку, только никому ни слова! Можешь Сидорова взять, он не помешает!

— Хо-хорошо, — простонал Серёгин, чтобы отвлечь внимание этого странного субъекта. — Я приеду…

— Я в зале ожидания буду! — пообещал таинственный незнакомец. — Только ты быстрее обернись, о’кей?

— А…ага… — буркнул Пётр Иванович, хлопая глазами и машинально сминая пальцами листок календаря.

— Жду! — отрапортовал «Синицын» и пропал в гудках и треске.

Пётр Иванович швырнул трубку на рычаг и на всех порах понёсся к Недобежкину.

Когда Пётр Иванович раскрыл рот и озвучил всё, что услышал несколько минут назад по телефону, ахнул не только Недобежкин, но даже видавший виды Ежонков и флегматичный Смирнянский.

— Едем! — распорядился Недобежкин. — Надо его перехватить!

Милицейский начальник выскочил из-за стола и рванул к двери, но тут на его пути попался Смирнянский.

— Перехватить всегда успеем! — остудил он пыл Недобежкина. — А если они увидят, как мы тут понаехали толпой — сразу же свалят. Надо сначала план придумать, а потом уже ехать!

— План? — переспросил Недобежкин, застопорившись на месте.

— Ну, да! — фыркнул Смирнянский. — А ты что думал?

Пётр Иванович слушал эту их перепалку и не встревал в неё, молча стоя у двери. Недобежкин — начальник, ему лучше знать. Пускай, разбирается и придумывает свой план. А ему, Серёгину, сейчас главное — Сидорова найти.

Недобежкин проковылял к столу и бухнулся в кресло под струю горячего воздуха, которую выбрасывал вентилятор.

— Ну, Игорёша, давай свой план, — буркнул он Смирнянскому, глядя не на него, а в окошко, за которым торчали бездельники-деревья и сонно брели разморенные жарой редкие прохожие.

— У меня план всегда наготове, — хвастливо заявил Смирнянский. — Чего не скажешь про вас с Ежонковым.

— Эй! — обиделся Ежонков. — А кто для тебя архив Синицына поднимал??

— Это мелочи, — махнул рукой Смирнянский.

— Какие мелочи?? — взвился Ежонков и даже сжал кулаки, собравшись, наверное, поколотить наглеца Смирнянского. — Да я тут жизнью тебе рисковал!!

Но Смирнянский не счёл нужным более выслушивать сентенции Ежонкова. Отвернувшись от него, он принялся вываливать на уши и мозги Недобежкина свой план.

Глава 61. Петр Иванович на краю великой тайны

Если мчать по городу, не разбирая дороги, под гудки сирен и сполохи мигалок — от Калининского РОВД до далёкого Путиловского автовокзала можно добраться примерно за полчаса, может быть, немного больше.

Пётр Иванович ехал один в новенькой служебной «Деу». Зато сзади, на незаметных неновых бежевых «Жигулях» рассекала знойный воздух «группа поддержки» в составе Недобежкина, Ежонкова и выдумщика планов Смирнянского. На подступах к Путиловскому автовокзалу все сирены умолкли, а мигалки угасли — чтобы не спугнуть лже-Синицына, который решил заманить в ловушку Серёгина. Неприметные бежевые «Жигули», что принадлежали «суперагенту» Ежонкову, свернули в сторонку и исчезли среди великого множества автобусов, микроавтобусов и такси. А Пётр Иванович на своей «Деу», лавируя между скоплениями транспорта, объезжая увешанных баулами туристов, подъехал к зданию автовокзала. Припарковав машину на свободном месте, Пётр Иванович вышел, огляделся, а потом — не заметив опасности — нырнул в прохладную тень старинного, покрытого лепниной вестибюля.

Серёгин действовал по плану Смирнянского: он должен был разыскать в зале ожидания лже-Синицына и вывести его на улицу. А потом — «примут эстафету» Недобежкин и Ежонков во главе со Смирнянским.

В зале ожидания оказалось людно: собравшиеся на отдых прятались в его сыроватой старинной прохладе от палящих лучей августовского солнца. Одни из них читали, другие играли с мобильными телефонами, третьи — просто сидели, размякшие, окружённые сумками. Кто-то вставал, двигался к кассам, другие — тащили сумки к выходу, а под высоким потолком висел синеватый туман, да перепархивали голуби. Остановившись у крайней кассы, Пётр Иванович окинул всех, кто занимал жёсткие деревянные стулья придирчивым и цепким взглядом, стараясь выбрать того, кто мог бы сойти за Синицына. На первый взгляд — все не похожи. Да и на второй — тоже… Кажется, его тут нету, потому что Синицына Серёгин бы сразу узнал… И тут кто-то сзади несильно хлопнул его по плечу. Пётр Иванович рывком обернулся, приготовившись драться, ловить и арестовывать. Но, увидев того, кто стоял за его спиной — просто застыл и даже слегка разинул рот. Перед глазами Серёгина оказался ни кто иной, как «народный бард» Гоха, одетый в какие-то брюки не первой чистоты, такую же рубашку и нелепую соломенную шляпу.

— Петька! — шепнул этот самый Гоха. — Наконец-то… Я думал, всё, пропал. Там Кораблинский сидит, пошли!

Да, теперь Пётр Иванович действительно узнал в Гохе Синицына! Да, он похудел, да, волос у него поубавилось… но всё-таки теперь это был Синицын! Не Гоха, не подстава бандитов, а он, следователь прокуратуры Григорий Синицын! Нашёлся! Гипнотизёр Ваверкин говорил, что «зверина порча» со временем проходит…

Пётр Иванович позволил Синицыну схватить себя за рукав и повести туда, где ютился неработающий туалет. Синицын аккуратно приоткрыл его ободранную, покрытую цементной пылью дверь с табличкой: «Не работает, РЕМОНТ!» и кивком головы показал, что Пётр Иванович должен туда зайти. Серёгин мало чего боялся, потому что всегда был начеку и умел оценивать ситуацию. Решив, что неработающий туалет не таит в себе никакой опасности, Пётр Иванович протиснулся в эту узкую щель. Синицын тут же протиснулся вслед за ним и хорошенько прикрыл дверь.

Здесь царили сумрак и запустение. Ремонтировать этот туалет, кажется, никто не собирался, а табличку повесили просто так, для отвода глаз. Сделав первый шаг вперёд, Пётр Иванович сразу же обо что-то споткнулся, и это что-то шумно посыпалось на голый бетонный пол.

— Осторожней, Петька! — проворчал за спиною Синицын. — Здесь упасть — нечего делать!

— Ы-ы… — икнул в ответ Серёгин и закашлялся в облаке пыли. — Предупредил бы, что тут такие кони!

Пётр Иванович сшиб какие-то длинные доски, которые кто-то неизвестный пристроил на самом проходе. Доски обрушились и теперь валялись так неудобно, что через них пришлось перебираться, как через бурелом в лесу. Глаза Серёгина немного привыкли к полумраку, и он различил в глубине замусоренного помещения чью-то фигуру. Это был человек, он сидел прямо на полу, смотрел вниз и скулил себе под нос:

— Ку-у, ку-у, ыыы…

Синицын обошёл Петра Ивановича, приблизился к этому скулящему субъекту, схватил его под мышки и принялся поднимать, кряхтя при этом:

— Эдик, давай, вставай!

— Ы, чувак! — изрёк Эдик, не желая подниматься. — Куда ты меня запёр? Мне и в психушнике круто было… Кормёж — у!

Кажется, Кораблинский оставался Грибком. Он упорно не хотел двигаться с места и поднялся на ноги только тогда, когда к Синицыну присоединился Пётр Иванович. Вдвоём они оторвали Кораблинского от грязного пола и повели к выходу. А Кораблинский идти не хотел совсем — упирался, отмахивался и беспрестанно ныл.

— Тише, Эдик! — просил Грибка Синицын. — Услышат же!

— Кто услышит? — удивлённо поинтересовался Серёгин, перебираясь через наваленные доски. — Что случилось, Гриша?

— Охотятся за нами, — выдохнул Синицын, таща сумасшедшего Кораблинского. — В палату залезли. Всю охрану усыпили, и вывести меня хотели. А я, слава богу, успел очухаться и сбежал от них. И Кораблинского прихватил.

— А-а, кто охотится? — Серёгин как-то неудачно поставил ногу и споткнулся о доску. — Чёрт! — чертыхнулся он, потому что чуть не упал сам и не повалил Кораблинского.

— Ы! — гугниво выкрикнул Грибок, дёрнувшись в четырёх руках.

— Осторожнее, Петька! — прокряхтел Синицын, протаскивая Грибка к выходу. — Я точно не знаю, кто охотится, но скорее всего — Гопников.

Услыхав о Гопникове, Серёгин застрял на пути. Ему показалось, что на его голову посыпались все доски, которые только здесь были.

— Гопников же умер?.. — выдавил изумлённый Пётр Иванович и даже выпустил обмякшую, безвольную руку Грибка.

— Умер только на бумаге, а по-настоящему он очень даже жив! — возразил Синицын, открыв наконец, ободранную дверь. — Идём!

Едва Серёгин и Синицын выволокли Кораблинского из неработающего туалета на свет божий — к ним тот час же подошли два габаритных милиционера.

— Документы! — властным басом потребовал один из них, подставив ручищу под нос Серёгина.

Пётр Иванович хотел показать ему своё милицейское удостоверение и соврать, что они с товарищем поймали карманника, однако не успел и пикнуть, как Синицын развернулся и со всей силы влепил здоровяку оплеуху.

— Это они! — быстро пояснил он. — Бежим, Петька!

Пётр Иванович рванул прочь из здания автовокзала вслед за Синицыным. Кораблинский только тормозил движение, но они его не бросили, а тянули за собой.

— У меня машина, — пропыхтел на бегу Серёгин. — Туда! — и показал на дверь, через которую длинной вереницей ползли на улицу любители моря и солнца.

— Стоять! — вопили на весь обширный зал липовые милиционеры и, кажется, преследовали.

Слыша их топот, Пётр Иванович прибавил ходу, растолкал медлительных туристов и прорвался под палящее солнце. Новенькая «Деу» ждала их, и Серёгин, проворно распахнув дверцу, при помощи Синицына затолкал Грибка на заднее сиденье. Синицын запрыгнул туда же и устроился рядом с Грибком, а Пётр Иванович втиснулся за руль. Заметив в зеркало заднего вида, как два липовых милиционера выпростались из здания автовокзала и направились к стоящей неподалёку патрульной машине, Серёгин вдавил в пол педаль газа и сорвался с места, как резвый спринтер. Сейчас было самое время звонить Недобежкину, но Серёгин не мог достать телефон. Из-под колёс, роняя рюкзаки и баулы, выскакивали перепуганные люди, выстроившиеся в ряды автобусы недовольно гудели клаксонами, а Пётр Иванович орудовал рулём, с ювелирной точностью избегая лобового столкновения и с теми и с другими. Патрульная машина липовых милиционеров прочно уселась на хвост, протаранила одно такси и, свистя тормозами, скакала следом. Пётр Иванович заставил свою новую машину выскочить на газон, врубиться в кусты живой изгороди и таким образом выскочить с переполненной людьми и машинами территории автовокзала на шоссе. Погоня и не думала отставать — патрульная машина скачками приближалась, гремела бешеной сиреной, пускала из-под колёс столбы пыли. Убегая от неё, Пётр Иванович даже почувствовал себя угонщиком — так настырно преследовали его эти ненастоящие менты.

Недобежкин, Ежонков и Смирнянский сидели в своих «Жигулях» и ждали, когда же Серёгин подаст им знак действовать. Знака всё не было, и Недобежкин начинал переживать о том, уж не похитили ли Серёгина «верхнелягушинские черти»?? Когда гудящий гвалт автовокзала распорол пронзительный вой сирены — ёрзавший на нервах милицейский начальник и вовсе вспрыгнул в воздух.

— Не копошись, Ва… — начал было Смирнянский, и в тот же миг из-за поворота показалась машина Серёгина.

— Вон он! — пискнул сидевший за рулём Ежонков, видя, как серебристая «Деу» на всех парах помчалась куда-то прочь с автовокзала, а за ней — рассекая пыль и другие автомобили, поскакала по встречной полосе милицейская машина.

— У него неприятности? — сонно осведомился Ежонков.

— По газам! — напустился на него Смирнянский. — Чего расселся, как ёжик в тумане??!

— Я на личности не переходил, — обиженно прохныкал Ежонков и не спеша нажал на педаль газа.

— Шевелись! — напёр Недобежкин.

— Да, сейчас! — Ежонков пытался завести мотор, но старенькие «Жигули» наотрез отказывались куда-либо ехать.

Хрипатый моторчик кашлял, плевался сизыми облаками выхлопов, скрежетал, но заводиться и не думал.

— Чёрт! — буркнул Ежонков. — Не поедем…

— Олух! — рыкнул Смирнянский, выбравшись из душного салона. — И кондиционера у тебя нету!.. Васёк! Реквизируем тачку! У тебя ментовская ксива с собой??

— Имеется, — согласился милицейский начальник. Выскочив из заглохших «Жигулей», он направился к первому попавшемуся такси.

На автовокзале уже образовалась свалка. Люди, напуганные внезапным появлением «полицейского и вора», галдели, убегали, падали… Недобежкин едва преодолел всех, кто попался ему под ноги и добрался до красной «Шкоды», где дремал упитанный таксист.

— Милиция! — разбудил его Недобежкин, ткнув в нос раскрытое удостоверение.

— Шо? — подпрыгнул от неожиданности розовощёкий водитель, уронив на пол журнал кроссвордов.

— Милиция! — повторил, багровея от жары и злости Недобежкин. — Нам нужна ваша машина!

Дожидаясь, пока таксист сообразит, в чём дело и выползет из кабины, милицейский начальник рычал, сучил ногами и стискивал кулаки.

— Напугай тюрьмой, что ли? — посоветовал Смирнянский, видя, как медленно думает этот таксист.

— Чур, я за руль! — это приполз из своих «Жигулей» Ежонков.

— Без тебя обойдёмся! — отпихнув таксиста от «Шкоды», Недобежкин забился в кабину и завёл мотор. Смирнянский едва успел вскочить на заднее сиденье, как красная «Шкода» с надписью «Такси +» махнула с места в карьер, обдав оставшегося на автовокзале Ежонкова облаком пыли и выхлопов.

По совету Синицына Пётр Иванович соскочил с дороги и петлял теперь по неким узким дворикам, как заяц, который запутывает лисицу. Лжемилиция пыталась прострелить им колёса, но Серёгин так умело вилял, что пули врезались лишь в асфальт. Свернув в очередной тихий и захолустный дворик, Пётр Иванович обнаружил, что погоня отстала. Ни воя сирены, ни скрипа тормозов, ни выстрелов… Только птички с дерева на дерево перепархивают.

Серёгин уже решил перевести дух и узнать у Синицына, почему они на него так насыпались, как вдруг откуда ни возьмись, прямо перед носом их «Деу» выскочила запылённая, местами битая патрульная машина.

— Чёрт! — перепугался Серёгин и инстинктивно нажал на газ.

Новая «Деу» пошла на отчаянный таран в стиле Кожедуба, стукнула бампером патрульную машину и помчалась прочь со двора в какой-то парк, что зеленел впереди. Патрульная машина закрутилась, как юла, и с размаху врезалась в переполненный мусорный бак. От удара бак скособочился и перевернулся, кучи мусора хлынули на капот…

В парке было прохладно, высокие раскидистые деревья отбрасывали на аллеи густую тень. Когда из неизвестности взялась слегка побитая спереди машина «Деу», праздношатающиеся по парку люди заволновались и решили рассеяться.

— Кажется, оторвались, — пропыхтел Пётр Иванович, видя, как датчик горючего движется к нулю.

— Здорово ты, Петька, их подрезал! — довольно хохотнул Синицын. — По-нашему!

— По-нашему, — согласился Пётр Иванович и обернулся назад, туда, где сидел донельзя флегматичный Грибок-Кораблинский. — Слушай, как же вы из психушки-то сбежали? Да ещё и с ним? — поинтересовался Серёгин, видя, как Кораблинский на своей волне грызёт ногти и слыша, как он немузыкально мычит мелодию из фильма «Улицы разбитых фонарей».

— Кулаками, — сказал Синицын. — Я вообще, помню только то, как за хлебом пошёл, а потом открыл глаза — и в палате сижу… «Гогр» проклятый, нашёл…

Глава 62. Интермеццо под колпаком

Журавлев и Пятницын, приставленные Недобежкиным зорким оком следить за «королём воров», коротали время тем, что резались в карты на кухне у Сидорова. Николай Светленко пока не покидал квартиры. В доме была на редкость хорошая слышимость — если бы он хлопнул дверью, об этом знали бы все соседи — не только на площадке, но и внизу.

Да, Коля сегодня вёл себя тише мыши. Ему и так жить здесь, рядом с сумасшедшим гавкающим Федей, было страшно, а после того, как кто-то вломился к Пончику — Коля заподозрил, что так же могут вломиться и к нему, и поэтому всерьёз задумался о побеге. Однако перед тем, как сбежать — он припрёт к стенке ненавистного Генриха Артеррана и выбьет, куда этот «оборотень» подевал Аню!

Недавно Николай купил мобильный телефон и бесплатно подключил его на «Лайф» — в тайне ото всех, такой телефон, который никто не прослушивает и не прослеживает. И вот теперь Коля достал этот телефон из тайника за книжным шкафом и решил совершить первый звонок.

Убедившись в том, что «цербер» Федя заснул богатырским сном, Коля тихо прокрался в ванную и включил воду — чтобы ушастый «пёс» не зафиксировал, чего доброго, его разговор. Закрыв на щеколду дверь, Николай набрал номер и стал дожидаться ответа. Тот, кому он звонил, ответил лишь с третьей попытки. Этот человек всегда так делал — пропускал два звонка и отвечал на третий, говоря так: «Бог любит троицу». За это и кличку в мире криминала ему пристроили: «Троица». Троица не воровал, не убивал и не грабил — он изготавливал фальшивые документы.

— Ты не забывай, браток, что «деревянными» не беру, — предупредил вкрадчивый голос Троицы, когда Коля попросил у него паспорт и загранпаспорт с шенгенской визой.

— Я помню, — буркнул Коля, который отлично знал, что Троица не берёт гривен, а работает только за твёрдую валюту — доллары, или евро.

— Такса та же, — снова хохотнул Троица и дал Коле понять, что связи конец, путём вешания трубки.

Всё, одно дело сделано. Документы подоспеют через три дня (Бог же любит троицу!) а теперь пора делать другое дело: добывать деньги. Ошибочно полагать, что у Николая Светленко нет денег. Есть, и даже много. Только хранит он их далеко, в специальном тайнике, в гараже, который стоит вдали от остальных. В гараже у Коли хранились не только деньги, но и те ворованные произведения искусства, которые он не успел сбыть в частные коллекции. Коля не ездил в свой гараж уже почти что целый год. Нет, он боялся не милиции — что ему эти донецкие оболтусы? Он боялся лишь одного — того, что его «пещеру Аладдина» обнаружит Генрих Артерран, потому что тогда Коле конец. Генрих Артерран раскроет все кражи, и придётся «королю воров» «мотать на зоне» солиднейший из сроков.

Но на этот раз положение было безвыходным: документы нужны, как воздух, а кроме неприкосновенного запаса, денег нет. Коля решил взять деньги сегодня же — пока не улеглась сумятица с исчезновением Пончика, и никто не догадался об его дислокации.

Прежде чем покинуть квартиру, Коля долго маскировался. Он нацепил фальшивую лысину и бороду, очки, нарисовал морщины. Да, в таком костюме жарко, но что поделаешь — жизнь и свобода дороже, чем какой-то комфорт. Коля не хотел больше сдаваться милиции — всё равно они там не пробьются сквозь его «звериную порчу» — Коля хотел расправиться с Генрихом Артерраном сам! Да, этот «фашистский недомент» ещё будет умолять его о пощаде!

Коля, хромая по стариковски и опираясь на посошок, выбрался из прохладного подъезда в горячий и неподвижный уличный воздух. Оглядевшись по сторонам в поисках слежки и не найдя её, он небыстро заковылял к остановке общественного транспорта «Улица Разенкова». Машину он решил не брать — сто процентов, что Генрих Артерран подсунул в неё «жучок». Обливаясь потом и дыша ртом, как сенбернар, Николай Светленко в своей жаркой маскировке вышел со двора в парк.

Он даже не знал, что как только хлопнула дверь его квартиры — Журавлев и Пятницын оторвались от карт и начали за ним пристальнейшую слежку. Сначала они смотрели в окно, а как только Коля покинул двор — Пятницын выскочил из дома и пристроился ему в хвост, а Журавлев — позвонил своему непосредственному шефу Муравьёву и доложил о движении преступника.

— Хорошо, продолжайте слежку! — сказал Журавлеву старший лейтенант Муравьёв, который в это время отбивался от навязчивых приставаний хозяина ограбленного склада Харитонова.

— Я не понимаю, когда мне всё моё вернут?? — верещал, пищал и рычал в кабинете Муравьева этот самый Харитонов, топая пухлыми ножками, размахивая пухлыми ручками. — У вас тут милиция, или богадельня?? Что это такое? Я какого числа заявление написал?? Двадцатого! А сегодня? Восьмое! Сколько месяцев прошло?? Уже все сроки истекли!

Муравьёв уже устал оправдываться, и у него заболела голова. Харитонов невменяемо не понимал, что за бандитом, который вломился на его «бесценный» склад, в это время ведётся скрупулёзнейшая слежка. Он хотел лишь одного: чтобы Муравьёв сейчас, сию минуту вынул из кармана и положил на стол всё, что украл у него Коля.

Пятницын неотрываемым хвостом следовал за переодетым в старичка Колей и наконец приехал на улицу Щетинина в Пролетарский район, где на отшибе гаражного кооператива торчал Колин секретный гараж. Николай весь изошёл потом и уже задыхался от жары. Но всё равно не забывал поминутно оглядываться в поисках слежки. Пятницын всякий раз успевал прятаться, однако «пуганая ворона» Коля чуть ли не спиной чувствовал слежку. Поэтому он нарезал один бесполезный круг за другим, лишь бы только обмануть те враждебные глаза, что вздумали за ним следить. Временами Николай думал, что всё, сейчас к нему подкрадётся тепловой удар, и он очнётся в больнице, где с него снимут парик и узнают, кто он такой на самом деле. Чтобы хоть как-то остыть — он купил и слопал мороженое и выпил литр кока-колы из холодильника.

Пятницын был одет куда легче: в брюки-бермуды, футболку и босоножки, и уже начинал про себя жалеть этого Колю, которому приходится так несказанно мучиться в гриме. Николай вылез из троллейбуса на остановке около церкви и теперь спускался вниз мимо гипермаркета «Обжора» к гаражному кооперативу. Он заходил то в один двор, то во второй, чтобы сбить с толку гипотетическую слежку, но потом всё же, вышел к своему гаражу. Да, гараж был солидный: высокий такой, капитальный, каменный. Дверь — не дверь, а целые ворота, железные, толстые, высокие. Да и замков целых три. Коля ещё походил взад-вперёд по территории кооператива, пока наконец, решил, что слежки нет, и приблизился к своему драгоценному тайнику.

Победив все сложные замки, Николай отвалил в сторону одну тяжёлую створку и проник внутрь. Нащупав на сухой и прохладной стене выключатель, он включил в гараже свет и закрыл дверь изнутри. Всё, спасение! Коля стащил горячий, не пропускающий воздух парик и эту эскимосскую бороду, и сразу же почувствовал, как прекращается тошнота и уходит слабость. Вдохнув полной грудью прохладный воздух своего безопасного гаража, Николай Светленко спустился в подвал, где и хранились все его драгоценности.

Глава 63. На горизонте забрезжил Гопников

Пока Пятницын следил за движениями закутанного в фальшивую бороду Коли, Недобежкин наконец-то обнаружил затерявшегося в безымянном парке Серёгина и всю его странную компанию, состоящую из пришедшего в себя Синицына и камлающего Грибка-Кораблинского. Милицейский начальник сделал это легко и просто: позвонил Серёгину по телефону и узнал, куда тот так скоропостижно запропастился.

Пётр Иванович с помощью GPS-навигатора разъяснил Недобежкину свою дислокацию и начал терпеливо ждать, когда начальник и его «команда» подтянутся на своих неуклюжих престарелых «Жигулях». Всё равно куда-либо ехать Серёгин не мог: в бензобаке «Деу» было пустовато. Вот и приходилось ему сидеть в кабине, медленно печься, словно цыплёнок в духовке, и выслушивать ноющие «камлания» Грибка-Кораблинского.

— Смотри в оба, Петька, — сказал Серёгину Синицын, повернувшись туда-сюда на сидении. — Они могут вернуться.

Пётр Иванович насторожился: да, действительно, могут. Интересно, кто из них троих им больше нужен: Синицын, Кораблинский, или же сам Серёгин? Вопро-ос…

Пётр Иванович, безусловно, смотрел по сторонам с зоркостью горного орла, однако не увидел, как с шоссе на обочину свернул грузовой микроавтобус с рекламой химчистки «Белый кот». За рулём микроавтобуса сидел тот субъект, который бегал по катакомбам в Верхних Лягушах, который задумал пустить Эммочку и Ярослава Семенова на опыты, который пытался похитить Сидорова, и чья фамилия звучала загадочно и зловеще: «ГопникоФФ». Да, Гопников совсем не умер, он был живее всех живых и, кроме того, придумывал коварные планы. Гопникова волновало лишь одно: заполучить таинственное вещество под названием «Образец 307» и закончить последний эксперимент в рамках проекта «Густые облака». Гопников надвинул на глаза тёмные очки, а на голову нацепил синюю кепку с надписью «USA». Только в таком виде, лишившись всякой индивидуальности, решился он высунуть нос за тонированное стекло микроавтобуса и оглядеться. Неподвижную и поцарапанную «в боях» «Деу» Серёгина зоркий глаз Гопникова заметил сразу.

— Вот он, — вполголоса проскрежетал он. — Слышите вы, бараньи олухи??

«Бараньи олухи» помещались сразу же за высокой мягкой спинкой Гопниковского кресла. В непредназначенном для перевозке людей грузовом салоне микроавтобуса прямо на неудобном твёрдом полу сидели оба «липовых милиционера» — бывшие охранники Вениамина Рыжова Олег и Марат.

— Хватать? — без единой эмоции прогудел Олег, пихая Марата в поисках свободного места для своих локтей.

— Ты уже один раз схватил, и ты уже второй раз схватил! — взвился Гопников и даже подпрыгнул. — Нет, спасибо, обойдусь!! И если ещё слово услышу из вашего угла — выкину обоих на дорогу!! Вы никуда не годитесь, и поэтому я меняю план!

Обруганные, Марат и Олег ёрзали на полу и молчали, поджав виртуальные хвосты. А Гопников тем временем достал мобильный телефон. Набрав номер, он пристроил чёрную матовую трубку к уху и стал ждать ответа. Он его довольно долго ждал, и даже уже начал думать о том, что ему не ответят. Однако в самый последний момент, за один гудок до того счастливого момента, когда оператор обычно говорит: «Нет ответа», на том конце радиоволны булькнули:

— Алё?

— Сколько можно спать?? — зашипел Гопников на явившегося из небытия собеседника, который и впрямь, казался сонным. — Когда я звоню, ты должен брать трубку немедленно, соображают это твои тупые мозги, или нет??

— Простите… — пробормотал на это сытый и ленивый голос собеседника. — Я на минутку вышел.

— Пожрать… — процедил Гопников сквозь зубы. — Ладно, Семиручко, слушай сюда!

Да, Гопников звонил не куда-нибудь, а в Верхние Лягуши, председателю местного сельсовета Семиручко. Официально ни Семиручко, ни Верхнелягушинский сельсовет телефона не имели, но на этот раз у председателя нашёлся мобильник.

— Слушаю, — охнул толстый Семиручко, подперев сдобную щёку неспортивным кулачком.

— Передай третьему, чтобы щупал ходы. Времени в обрез! — сухо и лаконично распорядился Гопников и сбросил звонок.

— Есть… — вздохнул Семиручко и тут же подумал о том, что если он не начнёт работать — его запросто попрут с должности председателя сельсовета.

— Что, опять они? — осведомилась Клавдия Макаровна, неслышно подкравшись к начальнику.

— Не опять, а снова! — проворчал Семиручко, тщательно запрятывая мобильный телефон в двойное дно одного из ящиков своего стола.

— Эх, Константин Никанорович, — грустно вздохнула Клавдия Макаровна. — Попался ты какой-то шайке! Не доведут они тебя до добра!

Отдав Семиручко командирский приказ, Гопников бросил последний недобрый взгляд в сторону растерявшей бензин «Деу» Серёгина, а потом — его микроавтобус совершил разворот и исчез из вида.

Вскоре из-за поворота показалась машина. Нет, это были не «Жигули» Ежонкова, да и самого Ежонкова в этой машине не было. Это из хитросплетения городских дорог явилась «Шкода»-такси, которую Недобежкин реквизировал у сонного таксиста. Приблизившись к сидящим в салоне «Деу» «Серёгину и Ко», милицейский начальник потребовал, чтобы все немедленно ехали в Калининский райотдел.

Пётр Иванович подчинился начальству, Синицын был не против, а Грибку-Кораблинскому оказалось всё равно. Он занял собой всё заднее сиденье, вытянул ноги, обтянутые серыми носками и мирно спал, посапывая.

Пётр Иванович отыскал в багажнике «Деу» крепкий трос и связал им в одну «упряжку» такси и свою машину. «Шкода» взяла «Деу» на буксир, и таким образом, «паровозиком», достигли они, наконец, Калининского РОВД.

Глава 64. О Синицыне

Биография Григория Синицына содержала немало интересных фактов, многие из которых не были известны практически никому за исключением самого Синицына и ещё парочки субъектов, которые тоже оставались неизвестными. К таким фактам можно отнести и то, что в «лихих девяностых», когда заработная плата представляла собой скорее символ, нежели средство к существованию, следователь прокуратуры Григорий Синицын подрабатывал шофёром-дальнобойщиком. Он водил фуры в Россию и в Польшу, рискуя брать в напарники случайных людей. Люди попадались разные, но Синицыну каждый раз везло не только остаться в живых, но и получить солидную, хотя и не совсем законную плату в конверте.

Но однажды всё-таки, произошло непредвиденное. Нет, дело было не в напарнике — напарник попался безобидный: некий вечный студент по фамилии Зубов. Этот Зубов учился в Донецком Государственном университете уже десятый год вместо положенных пяти, безуспешно пытался сделаться юристом и постоянно испытывал мучительную нехватку денег на сигареты, спиртное, девушек… на всё кроме учёбы.

Ехали в Россию, в Москву, и во время поездки Зубов вёл себя тихо и кротко, как маленький пухлый ангелочек. Вечный студент не хотел упустить ту кругленькую сумму, которую пообещал им в обход налогов владелец груза, что покоился в их фуре под синим брезентом. Что именно там покоилось — Зубов не знал. Не знал об этом и Синицын. Знали только, что владельцем груза был некий иностранец по фамилии… не то Смит, не то Вессон — фамилия заказчика давно уже стёрлась из памяти и из истории. Принять груз должен был другой иностранец, с русской фамилией Гопникофф…

Погодка выдалась не из прекрасных. Стояла поздняя промозглая осень — середина ноября. Небо заполнили низкие, тяжёлые густые тучи, которые бросались комками мокрого снега, на дороге собиралась опасная наледь, в лобовое стекло хлестал пронизывающий северный ветер, солнце скрылось из виду, сгустив сумрак. Синицын знал, что у машины неважные шины и поэтому выгнал из-за руля Зубова и принял на себя «бразды правления». Но продвинувшись вперёд на пару опасных километров по гололёду, Синицын понял, что если не съедет на обочину — рейс закончится в кювете. Поэтому Синицын притормозил и начал медленно клониться с дороги на спасительную обочину. Внезапно в свете фар возникла неказистая, угловатая фигура человека, что внезапно выскочил на дорогу, размахивая руками. Не желая лишить его жизни своим тяжёлым бампером, Синицын завизжал тормозами и выкрутил руль, стараясь отвернуть влево и при этом избежать фатального столкновения с толстым тополем, что высился у обочины. Из-за наледи многотонный «КаМАЗ» пошёл юзом и заклинился аккурат у того самого тополя. Вечный студент на пассажирском сиденье, насмерть перепуганный, визжал и закрывал руками своё перекошенное ужасом лицо. Синицын чертыхнулся и хотел высказать самоубийце всё, что он о нём думает, уже приоткрыл дверь, чтобы удобнее было высказывать. Но тут за одним незнакомцем «нарисовались» ещё двое, и, мало того, каждый из них вытащил из-под куртки по обрезу. Банда! Бандиты вскинули оружие и надвигались, широко шагая, угрожая ограбить и убить…

Вечный студент Зубов — тот вообще, впал в полуобморок от ужаса, переложив бремя ответственности на плечи Синицына. Синицын имел за спиною опыт оперативной работы, и поэтому мало испугался напавших. Кроме того, он и оружие имел: когда-то прикупил у одного кавказского типа немецкий парабеллум времён второй мировой, и этот тяжёлый «пистолетик» до этого момента спокойно пылился в бардачке. Видя, как в холодной мгле позднего осеннего вечера вразвалку приближаются к машине трое вооружённых бандитов, Синицын осторожно открыл бардачок и незаметно отправил парабеллум в карман своей дешёвой зелёной куртки. Первый бандит подошёл вплотную к двери водителя, качнул обрезанным стволом и нагло потребовал:

— Давай, водила, вываливай!

Всё, пора действовать! Синицын не хотел никого убивать, поэтому он пальнул из парабеллума в воздух над головой бандита. А потом — воспользовавшись его секундным замешательством, рывком распахнул дверцу и навернул его по лбу. Отброшенный богатырским ударом, бандит выронил автомат и с размаху шлёпнулся на своего товарища, обрушив его в грязную скользкую слякоть. Оставшийся на ногах третий бандит решив, что дело пахнет керосином, вскинул куцый свой автомат и выдал по кабине «КаМАЗа» достаточно плотную очередь. Синицын вовремя заметил, что бандит собирается стрелять, и успел пригнуться под сиденье. В мокрой тиши выстрелы показались взрывами, пули засвистели над головой, расквасили стекло на двери, залязгали о металл. Зубов свалился в глубокий обморок и скатился на пол кабины, когда пулька проскочила у самого его уха. Синицын понял, что влип по крупному, когда, высунув глаза в пустое окно, увидел, как этот уцелевший бандит движется к ним с Зубовым, выставив вперёд смертоносный обрез, а двое битых бандитов поднимаются на обтянутые джинсами тонкие ножки.

И тогда Синицын решился на подвиг. Стараясь не думать о том, что данный подвиг может оказаться для «героя-дальнобойщика» последним, Григорий Синицын определился за руль, завёл мотор и со всей силы надавил на газ. Застопорившийся тягач мигом ожил, выбросил из-под колёс столб грязи и ледяных ошмётков, дыхнул сизым выхлопом и помчал по ночному скользкому шоссе. Синицын не держал руль, а держался за него, потому что всем телом чувствовал, как лысые колёса отказались слушаться мудрых советов водителя, что они более не едут в нужную сторону, а скользят юзом куда попало… Всё, столкновение и падение в яму, что ждут их с Зубовым впереди так же неотвратимы и неумолимы, как сама судьба!.. Зубов уже очухался, стонал под сиденьем, что ему приснился кошмар, тёр свою глупую трусливую башку.

— Погоди, браток, кошмар только начался, — прокряхтел ему в ответ Синицын, видя впереди гаишный пост.

Гаишник был упитан, он поднял испещрённый полосами, страшный жезл, призывая шального «Моби Дика» к остановке и получению штрафной квитанции. Синицын подумал, что нет, не сможет он остановить такой «космолёт» по мановению жезла и схлопочет не только штраф, но может быть, ещё и срок.

— Останавливай, ГАИ, запалят! — заверещал вмиг проснувшийся Зубов и, кроме того — попытался схватить руль.

Пост ГАИ уже успел остаться позади, но гаишник оказался настырным. Не пожелав выпускать из своих цепких клешней лакомый кусочек в виде украинской фуры, он решил устроить погоню. Врубив сирену, замигав мигалками, его жёлтый, синеполосый «Москвич» мелкими скачками понёсся догонять их с Зубовым «КаМАЗ», что ехал на своих лысых колёсах по заледеневшему шоссе, как на санках. Так бы он ехал и дальше, «без руля и без ветрил», если бы не крутой поворот, что предательски стал впереди. Синицын всей душой не хотел аварии, пытался направить большую машину в нужное русло, но… Хотел этого Синицын, или не хотел, авария, всё же настигла его. Разогнавшись до «космической» скорости, «КаМАЗ» не вписался в поворот и понёсся в глубокий, наполненный замерзающей слякотью кювет. Фуру занесло вправо и она, падая, зачерпнула с дороги гаишника, который почти что догнал её, и весь этот технический хаос, гремя, обрушился с насыпи в яму.

Кабина кружилась, Синицын держался за руль и за кресло, а Зубов, казалось, вцепился в своё кресло зубами. Тягач пару раз перевернулся и каким-то волшебным образом прыгнул на колёса. А фура оторвалась и шлёпнулась на бок, вздымая облака грязно-водяной пыли и ледяных осколков.

Когда Синицын пришёл в себя и обнаружил, что жив — он услышал около себя невменяемый собачий скулёж. Переведя взгляд на его источник, Синицын увидел, что это скулит совсем не собака, а его «отважный» напарник Зубов всхлипывает, уткнув голову в коленки. Синицын решил его не трогать — пускай «прокамлается» — а выйти, посмотреть на размеры бедствия. Выпрыгнув из кабины на нетвёрдую склизкую землю, Синицын крутанул головой из стороны в сторону и с содроганием понял, что размеры просто циклопические. Горы взрытой земли наворочены вокруг заляпанного тягача и лежащей на боку, перекошенной «жёсткой посадкой» фуры. Задняя дверь фуры выломана и валяется неподалёку, а рядом с ней на грязном снегу расположилось несколько металлических ящиков, что являлись частью дорогостоящего груза. Один ящик от удара раскрылся и из него выпала в грязь толстая стопка бумаг.

— Чёрт! — сдавленно выдохнул Синицын и подбежал к этим наполовину измазанным бумагам. Выхватив их из грязной лужи, Синицын, как смог стряхнул с них грязь и воду.

«GOGR. Top secret» — громаднейшими буквами значилось там, куда не достали грязные брызги. И тут, разглядывая обнаруженную таинственную бумагу, Синицын заметил, что под грузным боком фуры валяются некие подозрительные железные ошмётки и выглядывает часть расплющенного жёлто-синего корпуса. С диким не тихим ужасом Синицын сообразил, что смял своим «Гулливером» лилипутский «Москвичик» гаишника, а падая, фура накрыла его своим весом и превратила в технический блин. Синицын даже выронил чужие секретные бумаги, и они плавно опустились на снег. Всё, теперь он — убийца, и грозит ему… срок? Или высшая мера?? Зубов ещё не знает, какую огромную бяку сотворили они сейчас, кувыркнувшись с шоссе! Но с Зубова — куда меньший спрос — за рулём-то был Синицын!

И тут из ниоткуда возник автомобиль. Американский чёрный джип — один из таких, которые в те весёлые времена можно было пересчитать по пальцам. Джип притормозил на дороге, как раз над той ямой, куда угодили Синицын и Зубов. Ровный свет его фар освещал фуру, под которой почил невезучий гаишник. Синицын смотрел снизу на эту диковинную машину и видел, как из неё не спеша выходят двое. Один из них был Гопников — невысокий, худой такой и в шляпе. А второй — высокий, с широкими плечами, одетый в чёрный плащ — «мистер Смит», а на поверку — Генрих Артерран, гроза полиций и преступников. Ни Гопников ни липовый «Смит» Артерран не спешили спускаться в наполненный жидкой грязью, развороченный кювет. Генрих Артерран лишь кивнул головой, подзывая Синицына подняться «из грязи в князи». Синицын не ожидал, что кто-либо появится на ночном междугороднем шоссе, и даже растерялся, когда увидел там этих субъектов.

Синицын с трудом вскарабкался на раскисшую, покрытую ледяными ошмётками насыпь и предстал перед этими двумя, грязный, растрёпанный, напуганный страшной аварией. Гопников смотрел на него из-под своей шляпы, и его глаза казались такими же бездушными, как фары их с Артерраном джипа.

— Гаишника мы тебе спишем, — сухо, как автоответчик, изрёк Генрих Артерран, впившись в потрёпанного Синицына взглядом вампира. — За груз можешь не беспокоиться. Только вам обоим придётся отработать. Вопросы есть?

Какие тут могли быть вопросы, когда при упоминании гаишника у Синицына душа нырнула в пятки, а обещание «списать» последнего — вознесло его к небесам??

— Н-нет, — выдавил атеист Синицын, благодаря бога.

— Вопросов нет, — заключил Генрих Артерран. — Можешь возвращаться в Донецк. Деньги придут почтовым переводом.

— Когда вы нам понадобитесь — мы дадим вам знать, — проскрежетал Гопников, как престарелый Буратино. — Условие только одно — конфиденциальность!

Синицын и Зубов возвратились по домам на попутках. Да, деньги им действительно прислали, и суммы по тем временам были королевские — по три тысячи долларов каждому. Но и Синицын с Зубовым в долгу не остались. Вскоре Гопников и Артерран появились опять. Зубова Артерран какими-то неправдами внедрил в донецкий криминал и заставил следить за местным авторитетом Кашалотом и всем его окружением, а вот для Синицына Генрих Артерран припас куда более сложную и опасную работку.

Глава 65. Синицын на базе «Наташенька»

В тот день Синицын, который тогда ходил в звании старшего лейтенанта и работал обыкновенным опером, весь день мотался по городу, выискивая свидетелей ограбления на улице Владычанского. Свидетелей наскреблось всего двое, и то один был пьяный вдрызг. Набегавшись по талому снегу при отсутствии машины из одного конца района в другой, Синицын плёлся домой, не чувствуя под собою ни одной из двух своих ног. Он даже за хлебом не зашёл — так хотелось упасть на диван, и даже не есть, а сразу спать. Мобильные телефоны в ту пору имелись лишь у олигархов и криминала, поэтому Генриху Артеррану пришлось выходить на Синицына через банальную почту. Взгромоздившись по ступенькам на второй этаж, Синицын машинально и бездумно полез в почтовый ящик. Там оказалась газета «Вечерний Донецк» и плотный белый конверт. Синицын понял, кто прислал ему такой солидный конверт, хотя на нём и не было обратного адреса. Свернув «Вечерний Донецк» в шесть раз, Синицын впихнул его в карман своей куртки, а после этого — разорвал конверт. Лист, вложенный туда, встретил Синицына безупречной белизной и хрустом новой дорогой бумаги. Текст был предельно лаконичен: посреди формата А-4 напечатано в две строчки: «Завтра в семь утра быть на вокзале». Синицын знал, что игнорировать послание от «Смита»-Артеррана и Гопникова ни в коем случае нельзя — иначе в обязательном порядке всплывёт «списанный» гаишник. Поэтому Синицын сказал жене, что его отправили в оперативную командировку в Торез.

Ранним утром, когда стрелка часов едва доползла до шести сорока пяти, он стоял на Привокзальной площади под одним из первых рекламных щитов, что являл всему миру громадную розовую колбасу «Колбико». Синицын зашёл в телефонную будку и позвонил на работу, соврал, что заболел и положил трубку, когда начальник разрешил ему «выходные дома перекантоваться». Утречко выдалось морозное, ветерок пронзал китайский пуховик насквозь и заставлял ёжиться. Синицын начал приплясывать со своей большой сумкой, которую собрала ему в дорогу жена. Чёрный американский джип появился ровно в семь часов, когда секундная стрелка, отсчитав последний круг, шлёпнулась о цифру «12». Джип притормозил около успевшего окоченеть Синицына, тонированное до черноты стекло со стороны водителя опустилось. Из-за него выглянуло андроидное лицо Генриха Артеррана и повелело Синицыну забираться на заднее сиденье. Синицын побелевшей рукой взялся за блестящую ручку, отковырнул дверь и неуклюже вполз в мягкое кресло с обивкой из кожи рептилии. Как только Синицын захлопнул блестящую дверцу — Артерран немедленно дал по газам и укатил прочь.

Артерран в джипе был один, без Гопникова. Синицын всю не короткую дорогу пытался узнать от него о цели, с которой тот назначил ему «внеплановую командировку», однако Генрих Артерран не желал говорить. Он молчал, как бурый сом, и только крутил баранку под иностранную музыку. Глянув в окошко, Синицын обнаружил, что джип уже выскочил за черту города и мчится мимо неких полей и лесочков. А потом ещё асфальт сменился на бугристую, покрытую тоннами слякоти грунтовку. Синицын испугался: куда это они его вывозят??

— Послушайте… — начал он, обращаясь к этому молчаливому «идолу», что механически поворачивал руль в кожаном чехле.

— Не беспокойтесь, — «идол» внезапно вздумал «включить звук», однако головы не повернул. Не хотел, наверное, со всего размаху влететь во-он в тот могучий дуб, что пристроился там, на ближайшем коварном повороте. — Вас никуда не завозят. Мне необходимо дать вам новое задание. Вы, верно, сказали жене о командировке в другой город. Только вы отправитесь не в Торез.

Синицына затошнило. Нет, не от езды — американский джип почти не трясло. Этот полуробот сначала в точности воспроизвёл его мысли, а потом — повторил то, что Синицын вчера вечером говорил жене! Нет, это не возможно! Но это не может быть совпадением!! Синицын постарался дышать глубже — говорят, от этого проходит тошнота. Но тошнота не проходила. Она лишь усилилась, когда Генрих Артерран вновь открыл свой рот и выплюнул:

— Мы приехали, господин Синицын, вы можете выйти из машины.

Синицын послушно выкарабкался из тёплого салона в холодный ветер зимы и огляделся вокруг, чтобы оценить всю тяжесть своего положения. Да, кажется, он достаточно крупно влип: повсюду, куда ни глянь, непаханой целиной лежали девственные белые снега, по которым ещё не хаживал человек. Справа торчал большущий холм, покрытый серыми голыми деревьями, в склоне холма зияла чёрная, неприветливая и страшная дыра, или нора, или… могила!..

— Господин Синицын! — раздался в тиши нетронутой природы античеловеческий голос робота Артеррана. — Идёмте за мной!

Синицын оглянулся на голос и увидел, что чёрный френч этого Артеррана быстро движется по снегу прямиком к этой жутковатой норе.

— Я не пойду, — посмел отказаться Синицын. — Простите, но у меня жена и дети. Кто будет их кормить, если вы меня тут закопаете? Ну, подбил я гаишника…

— Вы не так меня поняли, — спокойно произнёс Генрих Артерран, и его лицо так и не приобрело никакого выражения. — Я не собираюсь вас убивать. Это не могила, а всего лишь вход в наш офис. По определённым причинам мы вынуждены скрываться от общественности.

Он сказал: «Могила», и снова воспроизвел мысли Синицына, которые тот даже и не думал озвучивать! Кто же он такой? Вундеркинд? Савант? Психолог? Или… колдун??

Синицын попятился. Генрих Артерран потоптался немного у этого самого входа в этот самый офис, а потом — сообразил, наверное, что Синицын будет тянуть резину ещё часа два, и заявил стальным тоном, расшибающим все возражения в прах:

— Идёмте!

Синицын почувствовал, как его ноги сами собой остановились, а потом — правая нога сама собой сделала шаг к этой «чёрной дыре». Всё, больше Синицын не являлся хозяином собственных ног — они шли сами, шли туда, куда направляла их, без согласия хозяина, чужая… нет, даже чуждая воля. Григорий Синицын сделал ещё пару шагов и углубился в беспросветный мрак. Даже спина Артеррана, который широко шагал впереди, потерялась в нём. Но ноги Синицына сами собой знали, куда им следует двигаться и двигались, зная, когда нужно обойти невидимое во мгле препятствие. Синицын уже смирился со своей горькой судьбиной — всё равно он не мог сопротивляться. Будь теперь что будет — сам нарвался с гаишником! Синицын даже успокоился, шагал в неизвестность без единой эмоции, как на поводке. Но потом он вдруг понял, что Генрих Артерран не освещает дорогу даже себе, а двигается вперёд в кромешной тьме! Любой человек в таких условиях давно бы заблудился и въехал бы лбом в стенку, но только не этот диковинный тип! Неужели он так хорошо изучил эти узкие коридоры с огромным количеством поворотов, что может обходиться без света и идёт по памяти??

Наконец, свет забрезжил — где-то впереди показалось расплывчатое и неясное световое пятно. Свет был не электрический, а скорее — где-то в потолке проковыряна дыра, и сквозь неё проникает луч зимнего солнца. Синицын приближался к этому свету, вернее — это его ноги, движимые неизвестной чужой волей, сами несли его туда. На фоне света маячил высокий чёрный силуэт Генриха Артеррана. Силуэт сделал ещё один большой и уверенный шаг, а потом — вдруг пропал из виду, словно бы растворился в этом неверном свете.

— Эй! — Синицын перепугался того, что этот тип завёл его в лабиринт и бросил там умирать с голоду. — Вы где?

Синицын сделал рывок вперёд, желая обнаружить Генриха Артеррана хоть где-нибудь, но споткнулся обо что-то, что предательски торчало из пола, и обрушился вниз. Он покатился кубарем по некоей шероховатой наклонной поверхности и, прокатившись метров пять, вывалился в некое помещение. Набив синяки и шишки, Синицын, кряхтя, поднял голову и огляделся, желая установить, куда он попал. Тут было относительно светло: дневной свет проникал сюда сквозь неровную рваную дыру, которую кто-то когда-то пробил в высоченном потолке, что уходил на необъятную высоту нескольких нормальных этажей и был весь покрыт густой сетью толстых и тонких труб и каких-то чёрных проводов. Вдоль бесконечной серой стены тянулся узкий галерейный балкон. Ничего не скажешь — хороший офис.

— Осторожнее, — вдруг вынырнул из чуждой пустоты не менее чуждый бесцветный голос Генриха Артеррана. — Вы так можете и шишку набить. Поднимайтесь на ноги, и я объясню вам суть вашей задачи.

— Уже набил и не одну, — поворочавшись на твёрдом полу, сделанном из некоего нержавеющего металла, буркнул Синицын. — Вы сказали, что у вас тут офис…

— Да, это офис, — отрезал Генрих Артерран, вынырнув из таинственного полумрака. — Вставайте быстрее.

Синицын неуклюже поднялся на ноги, сделал несколько шагов в одну из четырёх сторон и остановил движение под некой сельскохозяйственной машиной, что свешивалась с потолка на толстых цепях. Да, не очень-то и похоже это местечко на офис — ни тебе стола, ни тебе ничего… Или теперь все офисы такие?

— Встали? — сейчас же осведомился Генрих Артерран. — Идёмте.

Он повернулся и зашагал куда-то ещё — туда, где в стене виднелось нечто вроде двери. Синицыну ничего больше не оставалось — он пошёл за ним, потому что не хотел заблудиться в хитросплетении тёмных ходов и пропасть тут ни за грош.

Откуда-то повеяло сырым холодом, Синицын смотрел вокруг себя и видел отсырелые кирпичные стены, покрытые слоями махрового мха. А потом эти стены закончились, остались позади, и возникла высокая каменная лестница, что вела наверх. Генрих Артерран пошёл по ней, и вскоре Синицын вслед за ним словно вышел из погреба в некое небогатое одноэтажное жилище. Отопление, скорее всего, тут было печное, но протоплено плоховато — градусов шестнадцать. Из низких окон видна чья-то приземистая лачуга да кусок двора вокруг неё.

— Вы поселитесь тут, — огорошил Синицына Генрих Артерран, загородив окно своей персоной и повернувшись к нему спиной, лицом к Синицыну. — И будете наблюдать за вашим соседом, который живёт в доме напротив вас…

Глава 66. История с «Нотариусом»

Выход для Синицына был завален «тяжеленным валуном» в виде раздавленного фурой гаишника, вот и пришлось ему поселиться в неуютной сельской избе и наблюдать за этим соседом — неказистым бородатым деревенским мужиком, который каждое утро тянулся пешком в церковь в большое соседнее село. Синицыну тоже приходилось тянуться за ним и выстаивать молебны до тех пор, пока соседу они не надоедали, и он не отчаливал домой. За всё время странной слежки Синицын не заметил за этим типом ничего такого, что могло бы быть достойным внимания этого «робота» Артеррана и его «ГОГРа». Деревенька, в которой Синицына заставили жить называлась смешно и странно — Верхние Лягуши, и её немногочисленные жители все как один верили в чёрта, особенно этот его сосед. Синицын не знал, сколько времени будет продолжаться его «работа», она длилась уже почти целый месяц, а он даже не мог позвонить своей жене, потому что в Верхних Лягушах не имелось ни телефона, ни даже света.

А однажды с Синицыным приключилась вообще, тёмная история. Началось всё с того, что бесследно канул председатель местного сельсовета. Люди напугались, с новой силой заговорили про плотоядного чёрта. Местный участковый сбился с ног — искал-искал, не нашёл. А потом сказали, будто бы председатель в лесу заблудился и был загрызен волками.

Но на этом история даже и не подумала закончиться. Несколько дней спустя появился новый председатель — выхоленный и щеголеватый донецкий субъект, больше похожий на нотариуса, чем на кого-либо ещё. Первым, что решил сотворить этот тип, было превращение в музей бывшего помещичьего особняка, что торчал на дальней окраине деревни. Проблема состояла лишь в том, что особняк находился в чьём-то частном владении, и его нужно было сначала выкупить. Новый председатель оказался «бурым», то бишь, у него водились солидные лишние деньги, и имелась «широкая и волосатая» воровская крыша. «Нотариус» — так его прозвал про себя Синицын — не раз посылал к особняку своих гонцов. Те забрасывали разные удочки с разной «вкусной» приманкой, однако хозяин оказался слишком «нордическим и стойким». Он не проглотил ни одного «червяка», и на все дельные предложения давал несгибаемый отказ. Тогда Нотариус измыслил пригрозить «оловянному солдатику» расправой, или пожаром. Кажется, хозяин особняка и после такого убедительного аргумента не сделался сговорчивее — показал свою обыденную фигу и обыденно выставил всех незваных гостей за дверь. Синицын в этом деле, естественно, не участвовал, но слышал все его пикантные подробности от сплетниц-старушек. Но, несмотря на то, что он заочно самоустранился — ему таки пришлось принять в этой смертельной склоке самое прямое и непосредственное участие.

Тогда был тёмный поздний вечер, и Синицын медленно двигался по заснеженному полю — тянулся из церкви вслед за своим «подопечным». «Подопечный» был высок, ногат и имел широкий шаг. Он мерил снежную целину, как циркуль — лист чертежа, а вот Синицын прилично отстал и даже упал пару раз. А его «протеже» успел ускользнуть в неизвестном направлении. Потеряв «подопечного» из виду, Синицын взялся было за его усердные поиски, но вместо него нашел следующее. Посреди поля на белом снегу нос к носу «беседовали» два автомобиля: американский джип Артеррана и «Бумер» «Нотариуса». «Нотариус» в пальто а-ля олигарх выпростался из «Бумера» и нос к носу, при поддержке двоих акселератов, беседовал с Артерраном. Благодаря милицейской смекалке Синицын сразу догадался, что ему на глаза попалось то, что должно было остаться не увиденным. Шёл последний год «лихих девяностых» — девяносто девятый. «Новый русский» бандитизм ещё здорово держался на плаву…

Синицын запрятался в первый попавшийся лысый куст и надеялся на то, что эти двое не заметят его из-за темноты. Да, они не заметили, они продолжали стоять друг напротив друга и мило беседовать, готовые в любой момент начать перестрелку в стиле Второй мировой, или Афгана. Синицын надеялся на то, что они договорятся полюбовно и разъедутся, но — нет. «Нотариус» подал знак и оба его акселерата ощетинились пушками марки «ТТ». Артерран был один и, кажется, без оружия. Однако он даже и не подумал их испугаться. Он даже и не сделал ничего особенного, но акселераты неожиданно замерли с поднятыми пистолетами, а сам «Нотариус» — поник, обмяк и осел в снег. Артерран подхватил его под мышки, поднял над землёй так, словно бы Нотариус, ростом все метр девяносто, весил не больше пера, и играючи определил в багажник своего джипа. Генрих Артерран был таков, и только тогда акселераты ожили, вытаращили глаза, а спустя минуту — убежали пешком, бросив «Бумер» и свои пистолеты.

Синицын тоже поспешил убежать и забиться в свою избу — а вдруг Артерран, который, кажется, обладал возможностью к телепатии, засёк его присутствие там, на их с «Нотариусом» тайной стрелке??

Наутро следующего дня только и разговоров в деревне было, что о новом председателе сельсовета, который, как оказалось, тоже пропал. Участковый обнаружил в поле его машину и галстук. Всё, никаких следов. Акселераты, скорее всего, подались в бега и испарились, а больше никаких свидетелей не было — только «тайный агент» Синицын. Но Синицын не пожелал говорить, и «тайна Нотариуса» так и осталась для местной милиции во мраке. Возможно, что и Синицын вскоре забыл бы о ней, если бы на третий день после пропажи «Нотариуса» Генрих Артерран не заявился к нему в «терем» с личным визитом. Синицын даже подумал, что его решили «завалить», как говорили представители «нового русского» бандитизма, и поэтому держал поблизости свой военный парабеллум. Но Генрих Артерран пришёл совсем не за этим. Он не проявил агрессии, а «обрадовал» Синицына сообщением о том, что ему, Синицыну, придётся ехать в Америку на всемирный полицейский слёт.

Полицейский слёт организовало Генеральное управление полиции США. Представители полиций из семидесяти стран были приглашены в Вашингтон на конференцию, которая продолжалась целую неделю. Всю эту неделю гости жили в гостинице «Хилтон», выполняли «программу максимум», посещая местные достопримечательности, а главное — собирались в конференц-зале Генерального полицейского управления и делились своими достижениями в области ловли бандитов.

— Достижения в области ловли бандитов мне не нужны, — со своей обычной сухостью заявил Артерран. — Ваша задача — дождаться, когда к вам в номер придёт человек из «ГОГРа» и передаст распоряжение.

Какое ещё распоряжение? Синицын в замешательстве топтался около окна и не знал, что сказать Артеррану в ответ. Синицын даже не знал до конца, что такое «Гогр». Кроме того, на полицейские слёты приглашали обычно начальников, или каких-нибудь лучших следователей, а Синицын тогда был обычный опер — даже и не особо удачливый…

Но Генрих Артерран вынул из внутреннего кармана своего пальто плотный белоснежный конверт и положил его на неновый поцарапанный стол, накрытый пожелтевшей салфеткой.

— Там все необходимые документы и деньги. Всем остальным вас обеспечат в аэропорту. Вопросы есть?

Синицын молчал, обдумывая своё положение и приходя к выводу, что его жена дома уже почти сошла с ума, не зная, что с ним случилось.

— Вопросов нет!

Генрих Артерран повернулся к Синицыну своей ровной спиной и собрался, было сделать прощальный шаг за дверь, но Синицын остановил его следующим громким окликом:

— Постойте!

— Да? — осведомился Артерран, не оборачиваясь.

— Простите, я могу позвонить жене? — попросился Синицын, предчувствуя отказ.

— Да, — удивил его Артерран. — Вы сможете позвонить вашим родным из аэропорта и сказать, что приглашены в Америку на полицейский слёт.

С этими словами Генрих Артерран вышел за дверь и исчез.

Глава 67. Полицейский слет

В аэропорту Вашингтона Синицын получил чемодан. Чемодан был явно чужой, потому что своего чемодана у Синицына не было. Однако на бирке было чёрным по белому указано, что данный чемодан принадлежит Григорию Григорьевичу Синицыну, и вместе с ним прилетел из Донецка. Вспомнив слова Генриха Артеррана: «Всем необходимым вас обеспечат в аэропорту», Синицын успокоился и просто взял предложенный чемодан.

Кроме Синицына, из Донецка были ещё СБУшник Смирнянский и следователь капитан Кораблинский из Ворошиловского РОВД. Возможно, что они знали кое-что о достижениях в области ловли бандитов. А вот Синицын даже не представлял, что будет говорить на конференции. Про то, как делать опрос алкашей у водочного ларька? Как выбивать по почкам и выдавливать «слоником» показания из наглого криминального прихвостня? Или как за взятку выуживать информацию о грабителе от жадного сбытчика на радиорынке? Нет, пожалуй, такие «достижения» лучше скрыть за семью замками и за высоким забором.

Вашингтон сразу же поразил размерами. Привыкший к габаритам хрущёвки Синицын сразу потерялся в ширине «стритов», в высоте небоскрёбов, в количестве машин, в уровне шума, пыли, смога…

В аэропорту их встретил очень вежливый джентльмен. Он же усадил всех троих в иномарку с кондиционером. Смирнянский выглядел уверенным до неприличия — откинулся на спинку кресла, закинул ногу на ногу и беспрестанно болтал о всяческой чепухе. Кораблинский был куда спокойнее. Как всякий человек, который попал в незнакомый город впервые, он боролся со скованностью и неловко вертел головой, чтобы увидеть побольше в окно машины.

Гостиница тоже представляла собой небоскрёб. Выходя из машины, Синицын едва не споткнулся и не упал, потому что, вместо того, чтобы смотреть под ноги, он всё смотрел вверх, туда, где заканчивались циклопические стоэтажные стены небоскрёбов.

Номер, в который его поселили, оказался побольше его двухкомнатной квартиры. Синицын потратил почти три часа на то, чтобы исследовать весь этот номер, который по сравнению с комнатками на двоих-четверых в советских коллективистских гостиницах казался президентским. А выйдя на балкон, Синицын просто прижался стенке и попытался заползти назад — он ещё ни разу в жизни не поднимался на высоту семьдесят девятого этажа.

В девяностых годах Синицын служил в Калининском РОВД. Да, ему приходилось бывать и в Областном. Но всё равно — десятиэтажное областное ОВД города Донецка по сравнению с Генеральным управлением полиции США показалось Синицыну тесной трущобой. Зайдя внутрь, в это американское управление, Георгий Синицын чуть-чуть не потерялся в его гигантском холле.

— Эй, ты чего застрял?? — это Смирнянский вынырнул из толпы разношёрстных полицейских чиновников, что запрудили холл и потащил Синицына за рукав.

Смирнянский же усадил Синицына на его место в конференц-зале и протянул ему наушники.

— На, тебе не помешают.

Синицын протянул нетвёрдую руку, взял у Смирнянского эти наушники и машинальным движением надвинул на собственные уши. Сначала он не понял, зачем они нужны но, оглядевшись, увидел, что наушники надеты практически на всех. Ну да, конечно, здесь же делегаты из разных стран, а через наушники переводчик читает перевод их выступлений…

Несмотря ни на что Синицын достаточно быстро освоился. Небоскрёбы сделались для него обыденными на третий день, а семьдесят девятый этаж — на пятый. Смирнянский вовсю развлекался: проводил вечера в гостиничном ресторане, разъезжал по городу, приносил еду из ресторана «Макдональдс». Синицын один раз попробовал такой бутерброд, который называется «гамбургер». Странный у него вкус — после домашних котлет синтетический американский бутерброд казалось, отдавал пластмассой.

Неделя подходила к концу. Полицейский слёт сегодня закрыли, а завтра вечером — самолёт и милая Родина! Так называемое «распоряжение», которым «пугал» в Лягушах Генрих Артерран, никто Синицыну передавать не спешил, и он даже уже и забыл про него, переполнившись впечатлениями.

Синицын сидел в номере и смотрел заграничный телевизор, по которому, кажется, показывали новости. Ведущая с широченной улыбкой эмоционально тараторила по-английски, а Синицын понимал через слово, что где-то на междугородней трассе столкнулось друг с дружкой двадцать три машины. Чудовищно? А в Америке такие вещи едва ли не каждый день случаются!

И тут кто-то постучал в дверь. «Ты услышишь три стука: два раздадутся сразу, а один — чуть погодя…» — так говорил ему Артерран. Да, так и есть: три стука, вот так: стук-стук… стук! Кажется, вот и оно, сообщение! Синицын отлип от неестественно мягкого дивана и осторожно, на цыпочках подкрался к двери. «Ты ничего не спрашивай, а сразу открой!» — так предписывал ему Генрих Артерран, и так Синицын и поступил. На пороге стоял разносчик пиццы.

— Ду ю ордер э пицца?

Первые секунды Синицын не знал, что ответить — растерялся, не ожидал того, что курьер с таким архиважным для Артеррана сообщением явится в виде разносчика пиццы.

— Ес, ай ду, — наконец-то выдавил Синицын, сообразив, что к чему.

Разносчик вдвинулся к нему в апартаменты пиццей вперёд, и Синицын закрыл за ним двери. В этот момент простой донецкий опер чувствовал себя настоящим Джеймсом Бондом, который занимается исключительно тем, что каждый день спасает мир…

Разносчик положил плоскую, красочную коробку с пиццей на стеклянный журнальный столик Синицына и сказал ему не по-английски, а по-русски:

— Распоряжение поторопить Первого. «ГОГРу» нужна база русских. Указания для Первого под пиццей.

С этими словами разносчик проследовал к двери и растворился в хитросплетении гостиничных коридоров. Синицын поспешно повернул дверной замок, отгородился от внешнего мира и вернулся на не свой мягкий диван. Он не знал, кто такой этот Первый, он просто перескажет Артеррану то, что протараторил ему разносчик пиццы, и отдаст эти «указания для Первого». Пускай, это их дело, пускай они сами с ним и разбираются!

В тот же вечер Синицын съел половину подаренной ему бесплатно пиццы «от ГОГРа» и обнаружил под ней большой конверт формата А-4. вскрывать его он, конечно же, не стал — пускай вскрывает Первый. Синицын просто посмотрел бейсбольный матч и лёг спать…

Глава 68. Синицын вляпался

Следующий день до вечера был свободен и от конференций, и от экскурсий. Можно было делать, что угодно — пойти по магазинам, играть в бильярд в ресторане гостиницы, или же просто тихо спать в номере. «Эксперт по Америке» Смирнянский сразу же рванул куда-то на взятом в прокат «Додже», прихватив с собой куда более тихого Кораблинского. А вот Синицын отказался: устал от неукротимой энергии Смирнянского.

Синицын с утра смотрел телевизор, но потом ему надоело сидеть в четырёх стенах, и он решил отправиться на небольшую прогулку. Он не будет отходить далеко от гостиницы — он просто походит по парку, что зеленеет неподалёку и вернётся обратно. День был будний: понедельник, час пик схлынул, и поэтому на улицах было мало людей, мало машин, а невостребованные такси выстраивались у обочин бесконечными жёлтыми рядами. В парке было тихо и безлюдно. Синицын не спеша пошёл по очищенной от снега широкой аллее, разглядывая одинаковые толстые безлистые дубы. Да, в гостях хорошо, а дома лучше — несмотря на изобильную роскошь «дикого запада», Синицын всё же рвался назад, в Донецк к своей низкооплачиваемой работе и к семье…

Внезапно безлюдную тишину распорол резкий, искажённым ужасом вопль женщины:

— Хэлп! Хэлп ми! Зэй вонт ту кил ми! Хэлп!

Синицын вмиг замер, прислушиваясь, чтобы определить, где именно это кричат. Вон там, впереди, где начинаются кустарники, куда заворачивает та узкая тропинка! Милицейский условный рефлекс потребовал от Синицына действий со скоростью света. Синицын сорвался с места и мигом оказался там, на этой тропинке и заметил, как некий бродяга тащит молодую женщину за поворот.

Синицын прыгнул вперёд и набросился на бродягу, как лев. Оттолкнув в сторону чуть живую от ужаса женщину, Синицын залепил бродяге оплеуху и отбросил его в ближайший сугроб. Бродяга барахтался в рыхлом подтаявшем снегу и издавал нечленораздельный звериный рёв. Синицын решил было, что инцидент исчерпан, но — не тут то было — сзади откуда ни возьмись, появились руки в чёрных перчатках и схватили Синицына за шею. Синицын сбросил с себя эти руки, мгновенно повернулся и увидел над руками затянутую в чёрный чулок голову. Задвинув этой голове хорошую зуботычину ногой, Синицын собрался схватить «фантомаса» за воротник и лишить маски, но «фантомас» оказался не один. Внезапно из-за кустов выпрыгнули человек пять его дружков — и каждый в маске. Синицын не смог долго сопротивляться их напору, и оказался схвачен и скручен. Молодая женщина, что несколько минут назад истошно молила о помощи, напудренная такая, в короткой розовенькой шубке из меха антарктической трески, поднялась с тропинки на высоченные каблуки и не торопясь, с ухмылочкой, приблизилась к удерживаемому парами рук Синицыну.

— Ну, — сказала она, копируя русский язык. — Давай, поделись, что тебе сказал разносчик пиццы?

Синицын сообразил, что попал в некую переделку, возможно, ввязался в войну разведок, или во что-нибудь ещё вроде этого. Обычно «акулы шпионских страстей» живых свидетелей не оставляют…

— Никто ничего мне не сказал! — выплюнул Синицын, игнорируя боль. — Я просто расплатился, и он ушёл!

— Ага, ври! — обиделась женщина, поправляя достаточно ощипанный воротник «тресковой» шубки. — Тащите его! — фыркнула она своим неслабым подельникам. — Посидит без еды, без воды пару дней — так сразу рот откроет!

Синицын был оторван от чужой сырой земли, водворён на ноги и отконвоирован к чёрному «Мерседесу» с тёмными стёклами. Его запихнули на заднее сиденье, слева и справа втиснулось по «фантомасу», а стервочка в тресковой шубке впорхнула на пассажирское кресло рядом с водителем.

Синицына везли куда-то по незнакомым улицам, которые он видел, когда удавалось заглянуть в лобовое стекло через плечо флегматичного водителя. «Фантомасы» с обеих сторон не давали Синицыну шевелиться, и он понимал, что вляпался по крупному, а может быть, даже и крупнее, чем понимал…

Синицын ожидал, что его привезут на некий заброшенный завод в стиле американских боевиков и подвесят там за ноги над исполинским котлом с кипящей жвачкой. Он ошибся, потому что никакого завода и близко не оказалось, а вместо него из засорённой пищевыми отходами земли торчала кривобокая одноэтажная лачужка с дырявой крышей. Синицына затолкали внутрь, и оказалось, что там всего две комнаты. Синицын был определён в ту, что поменьше, усажен на старую куртку и пристёгнут наручниками к заржавленному радиатору под единственной тусклой лампочкой. Ну, чисто по-нашему!

— Вот посиди здесь! — истерично выплюнула обладательница розовой шубки. — Тут крысы ростом с бульдога, дорогуша! Когда надумаешь сказать правду — постучи наручниками по радиатору — я тебя выслушаю!

Потом эта вульгарная дамочка широко прошагала к низкой двери и растворилась за ней. Всё, влип с головой! Теперь Синицын опоздает на самолёт, не попадёт домой и… Что-то подозрительно зашуршало в темноватом углу, где валялась помятая разлохмаченная газета. «Крыса ростом с бульдога»? Нет, Синицын не боялся крыс, просто знал, что эти неприятные твари любят отведать мяска на халяву, а он скован… Газета зашевелилась, но никакой крысы, а тем более, ростом с бульдога под ней не было, а вылезла всего лишь малюсенькая грустная мышка. Мышка побежала вдоль ободранной стены и юркнула в щель. Синицын пригорюнился: выдавать секреты не хотелось, да и пропадать тоже. Жизнь дороже, чем чужие секреты, и поэтому Синицын постучал наручниками по радиатору.

Вульгарная дамочка нарисовалась сразу же, как только услышала издаваемый Синицыным звонкий лязг.

— Ну, что одумался? — осведомилась она. — Молодец, мозги на месте. Давай, расска…

Она не успела завершить свою «речь Цицерона», потому что надсадно зазудел её сотовый телефон.

— Чёрт! — плюнула она и полезла рукою в карман.

— Алё?! — с видимым раздражением выкрикнула дамочка, сдвинув нарисованные бровки.

Но потом, услышав, что ей сказали, сразу же сменила гнев на подхалимство и заискивающе пропела:

— Ес, оф кос, чиф … — проблеяв по овечьи эти слова, она выползла за дверь, но вскоре вернулась обратно с двумя «фантомасами».

«Фантомасы» отвязали Синицына от негреющего радиатора и снова потащили к машине. Ещё куда-то повезут — к своему шефу «на ковёр»!

Синицын оказался в том же положении — на заднем сиденье, между двумя упитанными и рослыми субъектами — сбежать нельзя. На улице уже успело потемнеть, и мимо проносились огни ночных витрин и фары автомобилей. Синицын не знал, который час, но подозревал, что самолёт, который должен был отвезти его в родной Донецк, улетает с минуты на минуту…

Водитель ехал без правил — красный свет светофора не мог остановить ракетное движение чёрного «Мерседеса». Даже на широких, запруженных другими автомобилями и автобусами перекрёстках он ухитрялся пролетать быстрее ветра на любой сигнал неавторитетного светофора. И вот, наконец, ему не повезло. Невесть откуда взявшись, прилетел лязгающий, скрипучий драндулет и на полном скаку втаранился в сверкающий чёрный бок «Мерседеса». «Мерседес» был сбит с дороги и отправлен на обочину, где встретил припаркованное такси. Для Синицына мир закрутился, а потом — перевернулся вверх дном, потому что «Мерседес» улёгся на крышу. Синицын не получил ни синячка: с обеих сторон его страховали «подушки безопасности» в виде упитанных «фантомасов». «Фантомасы» были оглушены, дамочка стонала, водитель висел на ремне безопасности. Всё, пора бежать — это шанс освободиться от них! Титаническим усилием Синицын дотянулся до ручки двери, повернул её, вытолкнул наружу левого «фантомаса», потом — выскочил сам и побежал, куда глаза глядят по незнакомым широким улицам. Кажется, к месту аварии успела наехать полиция — Синицын слышал за своей спиной вой сирены.

Неизвестно какими судьбами, но, перескочив какой-то тёмный двор, Синицын завернул за угол и оказался прямо перед гостиницей «Хилтон», где жил он в просторном тёплом номере, где лежали его вещи. На глазах у Синицына к её воротам подъехал прокатный «Додж», в котором гарцевал по городу неутомимый Смирнянский. Швырнув ключи парковщику, Смирнянский поднялся по широкой лестнице и исчез в фойе, а за ним посеменил и Кораблинский. Ура! Они ещё здесь, значит, у Синицына есть шанс успеть на самолёт! Окрылённый счастьем, Синицын перескочил через подземный переход, а спустя пару минут уже ехал в скоростном лифте к себе…

В Донецком аэропорту Синицына встретил Генрих Артерран и сразу же предложил отойти в ресторан. Взяв по коктейлю, они уселись за столик, и Синицын рассказал всё, что произошло с ним в Вашингтоне, и передал «указания для Первого» от разносчика пиццы.

— Наши люди позаботились о вас, — констатировал Генрих Артерран, имея в виду появление на дороге лязгающего драндулета. — Прекрасно. Вы выполнили вашу задачу и можете пока быть свободны.

Синицын вернулся домой, к семье, на работу. Работал, получал повышения… Но потом — вляпался снова. Всё началось с того, что застрелили донецкого спекулянта нефтью Михаила Лукашевича, а Синицыну поручили расследование по этому делу. Синицын, конечно же, начал расследование, беседовал с родственниками убитого Лукашевича, и вот, в одной из таких бесед его старший сын показал следователю стопку документов. Синицын, узрев их, пришёл в замешательство и ужас.

«GOGR. Top secret.»

Тот же шрифт, те же слова. Тот же «Гогр»! Опять этот «Гогр»! Синицын страшно не хотелось завязываться с «Гогром», но, кажется, снова придётся…

— Отец был как-то связан с этой организацией, — говорил между тем Лукашевич младший, а где-то, закрытая в другой комнате, басом лаяла злая кусачая болонка по кличке Пупсик. — Он постоянно инвестировал им деньги, а когда я спросил, зачем, то он сказал так: «Подрастёшь — поймёшь. И, надеюсь, тоже будешь делать, как я»…

Синицын не знал, что делать дальше — он уже раз столкнулся с «Гогром», и знал, что он опасен. Синицын не хотел заминать дело. К тому же, лихие девяностые давно прошли, и на дворе был двадцать первый век. Может быть, и «Гогр» тот давно уже исчез с лица Земли?.. Синицын был смел, как подобает следователю. Он продолжил расследование и… всё, очнулся в психушке через полгода. ГОГР!..

Глава 69. Недобежкин засылает шпиона

Рассказ «вновь обретённого» Синицына слушали все: Недобежкин, Ежонков, Смирнянский и Серёгин. Но всё равно — шире всех рот раскрывался у Серёгина, ведь он знал Синицына с жёсткой университетской скамьи, но даже и не представлял, что Синицын может выкинуть такие кони. Да, все в девяностых крутились. Даже Пётр Иванович, и тот курей выращивал на чердаке. Но чтобы так…

Синицын не назвал имени Генриха Артеррана. Причина была проста: Синицын его не знал. Генрих Артерран отрекомендовался так: «Мистер Смит», и Синицын знал этого «верхнелягушинского чёрта» только под этой фамилией.

— Смит… — процедил Смирнянский, раздумывая над рассказом Синицына. — Никогда про такого не слышал. Ежонков? — осведомился он у «суперагента» СБУ.

— А я-то тут причём? — развёл короткими руками Ежонков. — Я, вот, тоже — не знаю! Наверное, этот ваш голубец — никакой не Смит!

— А кто?? — надвинулся на Ежонкова Недобежкин, не дав тому договорить.

— Дед Пихто и конь в пальто! — обиделся Ежонков. — Я что, ясновидящий, что ли?

— Ежонков, — фыркнул Смирнянский. — Ты же в СБУ. Все эти «Гогры», насколько мне известно, по твоей части. Ты должен всех этих «мистеров Смитов» в лицо знать. А ты?

— Может мне ещё на Луну полететь?? — взвился Ежонков, подскочив со стула. — Я вам не вышибало тупорылое! Моя работа — умственная! Я — профайлер, то есть, психиатр и специалист по гипнозу! А бегать и стрелять — это уже не моя забота!!

— Ежонков, ты орёшь на всё отделение! — заметил Недобежкин. — Если не замолчишь — сейчас выйдешь отсюда!

— Да ну тебя! — прогудел Ежонков и отвернулся туда, где у дальней стенки ковырял в носу Грибок-Кораблинский.

Кораблинский покинул стул, который выделил для него Недобежкин, и уселся на пол, скукожив костлявую спину. Он что-то тихо бубнил на собственной «радиоволне», ничего и никого вокруг себя не слышал, не видел, и знать не желал. Только один раз за всё время повернул он свою «буйну голову» и излаял на собачьей ноте:

— Есть давай!

— Да щас! — отпарировал сие требование Недобежкин, увлечённый Синицыным и его похождениями.

— Ой, вы, голуби мои-и!!! — заорал тогда Грибок, вскочив на ноги. — Белокрылые-иии!!!

— Да уберите вы его! — взмолился Недобежкин, чувствуя, как от избытка информации опухает его голова. — Достал!

— Ба-а-а!!! — «ответил» ему Грибок.

Смирнянский похохатывал, Ежонков молчал, а Пётр Иванович в данный момент занимался тем, что успокаивал врача Ивана Давыдовича. Последний только что позвонил по экстренному телефону и сейчас вываливает на закалённые в боях уши Серёгина всё, что наболело у него за долгий сегодняшний день. За две минуты разговора Серёгин узнал, что «в больнице нет ни дня покоя», что «постоянно врываются бандиты», и что «они здесь всё разгромили». Пётр Иванович уже всё это знал от Синицына — да, в больницу ворвались двое, они пытались похитить Григория Григорьевича с Кораблинским. Недобежкин тоже об этом знал — и теперь, скрипя мозгами, соображал, куда бы этих двоих пристроить, чтобы спасти от вездесущего «ГОГРа». От «ГОГРа» спасти невозможно — даже если засадить обоих в следственный изолятор — «прилетит» Ярослав Семенов и утащит…

— До каких пор это будет продолжаться?? — вспищал в телефонной трубке взвинченный фальцет Ивана Давыдовича, временно оглушив Серёгина на одно ухо. — Меня тут скоро в могилу сведут!!! Вот, сегодня чуть не застрелили! Позовите мне немедленно вашего начальника, а то я депутату напишу!!!

Объяснения и извинения Серёгина на психующего психиатра не действовали. Пришлось Петру Ивановичу приглашать Недобежкина к телефону. Милицейский начальник схватил трубку в кулак и рявкнул туда, как грифон:

— Сколько надо — столько и будет! Это — ваша работа!!!

Хлопнув трубкой о раскалывающийся от напора телефон, Недобежкин огромными солдатскими шагами направился к поющему песни Грибку. Грибок стоял, как Киркоров на сцене, и орал во всё горло:

— Единственная моя!!! Звёзды падают в моря!!! И, срывая якоря!!! Прочь летит душа моя-яяяя!!!

Грибок не был ни пьяный, ни наркотиков не принимал — просто после того, как в обезьяннике у Мирного его побили рокеры — он чуть-чуть тронулся умом. Недобежкин хотел схватить его за шиворот и собственноручно выдворить из своего кабинета в изолятор, уже протянул руку, но Грибок внезапно «наступил на горло собственной песне», хлопнулся на пол и монотонно загудел:

— Статья сто двадцать третья, пункт шестой… — да, теперь ясно, каким образом он смог взвинтить врача Ивана Давыдовича до состояния неврастении.

— Р-рр, — зарычал Недобежкин, сдвинув брови. — Уххь!

— Васёк, — мирно и ласково позвал Смирнянский. — Иди сюда. Мы с тобой ещё кино про Росси не досмотрели.

— Про Росси? — это подал голос Синицын, что сидел на стуле для посетителей в своём потрёпанном костюме бомжа.

— Про Росси, про него родимого, — кивнул Смирнянский. — Кстати, из твоего архива.

— Из… моего? — изумился Синицын. — Но… я не занимался Росси.

— Не занимался, говоришь? — осведомился Смирнянский, включая компьютер Недобежкина без его разрешения. — Тогда садись поближе — кино посмотришь!

Синицын пожал плечами и подвинулся к монитору компьютера. Пётр Иванович, освобождённый от необходимости беседовать с психиатром Иваном Давыдовичем, тоже подсел к остальным.

Кино было не рядовое. Снято явно скрытой камерой, которую кто-то подсунул на книжную полку в некоем солидном личном кабинете. Виден был добротный, кажется, дубовый письменный стол, кожаное кресло с высокой спинкой, заполненный книгами книжный шкаф, шкура белого медведя на полу. Из левого нижнего угла монитора вдвинулся в кабинет некий пожилой господин, украшенный пышными седыми усами, завёрнутый в вишнёвый шёлковый халат.

— Росси, — шепнул Смирнянский. — Ишь, как прогуливается!

Росси не спеша вплыл за свой дубовый стол и грузно поместил своё весомое тело в кожаное кресло. Устроившись поудобнее, он что-то невнятно буркнул искажённым электронным голосом, что-то, похожее на «ББУХ!».

— Звукозапись ни к чёрту! — пробурчал Смирнянский. — Да нам в принципе звук и не нужен…

Из нижнего левого угла явился второй господин — тоже солидный, но помоложе, в сером костюме, с редкими волосами, старательно зачёсанными на достаточно заметную лысину. Второй приблизился к столу Росси и на минуту повернулся к камере лицом. Его глаза смотрели сквозь прямоугольные очки.

— Мильтон, — подсказал Смирнянский.

— Это не Мильтон, — возразил Серёгин. — Мы с Сидоровым…

— Видели настоящего Мильтона? — перебил Смирнянский, нажав на «Паузу». — Настоящий — вот. Видишь, он с Росси разговаривает? А тот, я не знаю, кто. Вы же там фоторобот делали? Что, потерял?

— Нет, — прогудел Серёгин, зная, что да, фоторобот Мильтона куда-то запропастился. — Стойте! — вдруг подпрыгнул он. — Он на компьютере у Карандаша остался!

— Тащи! — распорядился Недобежкин.

Пётр Иванович пошёл к Карандашу, и через несколько минут вернулся, неся в правой руке заветную бумагу. Грибок Кораблинский до сих пор лежал на полу и монотонно твердил свои любимые статьи УК, изредка подёргивая руками и подсучивая ногами.

— Вот, — Пётр Иванович положил фоторобот Мильтона из Донецкого филиала «Росси-Ойл» на стол начальника.

— Этот? — фыркнул Смирнянский. — Хм… Где-то я его видел… Хм… — он задрал голову в потолок, стараясь, наверное, там прочитать собственные мысли.

— Эй, это Смит! — внезапно определил Синицын, заставив всех заглохнуть и повернуться в свою сторону. — Точно, это он, Смит!

— Сми-ит?? — напустился на Синицына Ежонков. — А ну-ка, ну-ка!

— Что тут «ну-ка»? — проворчал Синицын. — Смит он и есть Смит. Нечего тут говорить. Он.

— Так, — это вмешался милицейский начальник, схватил ручку и подписал под маячившей на фотороботе физиономией огромными печатными буквами: «СМИТ». — Вы меня запутали. Что же тогда с Мильтоном случилось??

— А я не знаю, я не ясновидящий, — отказался Смирнянский. — Лучше смотри дальше, Васек, — он протянул руку и снова запустил воспроизведение.

Настоящий Мильтон интеллигентно присел в кресло напротив усатого Росси и что-то ему пробормотал. «ББУХ!» — снова услышали все, кто смотрел запись. И тогда, после того, как Мильтон «бухнул» — Росси наклонился под стол, а появившись, выложил некий свёрток.

— ББУХ! — сказал Росси, разворачивая тонкую голубую материю.

— ББУХ! — ответил ему Мильтон и протянул свою интеллигентную руку за тем, что лежало на развёрнутом голубом платке.

— Вот! — это уже сказал Ежонков, протянув свою пухленькую руку через плечо Смирнянского, он остановил воспроизведение и ткнул коротким пальцем в экран. — Видите? Что напоминает?

Недобежкин аж подпрыгнул, вглядевшись в не очень качественное, распадающееся на клеточки изображение. На голубом платке Росси лежал прямоугольный кусочек металла, «ключ», который открывает таинственные металлические двери в подземельях!

— Что и требовалось доказать, — довольно заключил Смирнянский. — Росси и его шестёрочки ползали по подземельям, а значит — были связаны с «ГОГРом»! И не говори, Синицын, что ты этого не знал!

— Не знал! — подпрыгнул Синицын. — Я вам зуб даю, что это не я снимал! Я ни Росси никогда не видел, ни Мильтона этого — только Смита и Гопникова!

— Бы-ы-ы-ы!!! — вознёс клич Грибок-Кораблинский, закончив ныть скучные статьи. — Му-у-у-у!!!

— Чёрт! — плюнул Недобежкин, когда его мысли так грубо прервали. — С гаишником ты, конечно, Синицын грубо напортачил. И на него они тебя и поймали. Меня не интересует, твой это архив, или не твой, но я могу тебя, друг обрадовать вот, чем. Придётся мне тебя заслать к ним шпионом. Они могут снова выйти на тебя. Так что, Синицын, готовься — отправляешься на секретную миссию.

— Но у меня — семья, дети… — начал Синицын. — Я не могу жить дома — они могут туда ворваться и забрать их…

— Будешь жить в квартире Сидорова! — постановил Недобежкин. — А твоя жена думает, что ты провалился в забой на шахте Кона! Вот и пусть думает! Потом появишься, а сейчас будешь жить в квартире Сидорова!

— А Сидоров? — удивился Синицын.

— Пропал Сидоров, — вздохнул Недобежкин. — «Гогр» твой спёр. У Сидорова в соседях — Николай Светленко. Это он тебя похитил, и мы так думаем, что и Сидорова. Будешь следить за ним вместе с Журавлёвым и Пятницыным. И Сидорова найдёшь по дороге.

— Интермеццо сфотографировал ладонь Харитонова с помощью микрокамеры! — зачем-то вставил Пётр Иванович, выдавив результат своих недавних размышлений на кухне.

— Что? — удивлённо переспросил Недобежкин, отвлекшись от своего шпиона Синицына и воззрившись на Серёгина.

— Он засунул непромокаемую микрокамеру в гусак на кухне, или в ванной! — торжествовал Пётр Иванович. — Интермеццо не мог купить её сам. Кто-то её ему дал, скорее всего — «ГОГР»!

Глава 70. Коля готовится к побегу

Непромокаемую микрокамеру дал Коле Генрих Артерран. Ещё Генрих Артерран установил прослушку во все его телефоны и просмотр во все комнаты, включая ванную и туалет. Коля был под постоянным пристальным наблюдением, и Генрих Артерран уже знал о том, что сегодня он ходил забирать у Троицы свои фальшивые документы. Но пока он ничего не предпринимал, чтобы остановить Колю — он сделает это потом, когда Коля будет уверен в том, что убежал.

Коля подозревал, что за ним следят — он даже заметил человека, который вёл его от дома к гаражу. Коля решился подойти к гаражу только тогда, когда потерял его из виду. Интермеццо был уверен в том, что это был ни кто иной, как человек Артеррана. Выслеживает, фашист, так и кортит ему отыскать украденные Колей картины и засадить его на полную катушку! Но — Коля уверен, что обманет его и возможно, даже убьёт…

«Цербер» Федя сегодня не «камлал». Сейчас он торчал на кухне и покорно и кротко чистил картошку. Он так каждый день делал — чистил и жарил картошку. Федя на удивление много ел — нажарит сковородку и всю её съест. Коле, обычно, не доставалось, хотя Федя и предлагал. Предлагал так:

— Владлен Евстратьевич! Идёмте картошечку!

Коля при Феде ходил без грима, но Федя этого будто и не замечал, а навязчиво, как запрограммированный компьютер, называл его этим стариковским именем: Владлен Евстратьевич.

Коля избегал есть его картошку — опасался того, что Генрих Артерран через этого Федю — Нефедю отравит его чем-нибудь. Коля готовился бежать, а потом — добраться до Артеррана, не зная того, что сейчас, в этот самый момент, за ним из соседней квартиры пристально следит милиция.

Журавлев и Пятницын по очереди сидели в большой комнате Сидорова, которая имела общую стену с квартирой Интермеццо и пристально прислушивались к тому, что там, за это стеной происходило. А Синицын сегодня «путешествовал» вместе с Колей к Троице и назад. Синицын прекрасно знал, кто такой Троица — известный криминалу и милиции фальшивомонетчик и изготовитель «условно настоящих» документов. Синицын давным-давно бы уже «сшил» ему солидное дело и отправил за тюремную решётку полировать жёсткие нары, если бы Троица не был информатором. В обмен на эфемерную свободу «кукольник», то бишь, фальшивомонетчик, «сливал» милиции почти всех своих клиентов, что имели неосторожность заказать у него фальшивые документы. Вот и Колю он тоже «слил» — рассказал Синицыну про его гараж, где хранилось награбленное в разных музеях добро.

Они сидели в секретном подвале Троицы, где новоиспечённый «да Винчи» создавал свои «шедевры». Справа от Синицына высился печатный станок. Троица сделал его сам, из запчастей, которые взял невесть откуда. Но станок практически ничем не отличался от настоящего — ни по виду, ни по качеству. Троица ёжился на колченогом засаленном табурете и, запинаясь от благоговейного ужаса пред милиционером, кололся про Колин гараж.

— Я в своё время помог ему его подыскать, — ябедничал «кукольник» и не краснел. — Мы тогда с ним подельниками были, и я ему подогнал фальшивую немецкую ксиву, чтобы он в Дрезден умотал. Он и меня с собой звал в Дрезден, но я не хотел больше чистить музеи — стрёмно, и так уже в розыске. Его там уже какой-то мусор… Ой! — Троица понял, что ошибся, сказав слово «мусор», когда увидал суровейший взгляд Синицына, поразивший его из-под сдвинутых бровей. — Простите, гражданин начальник… Работник милиции подцепил на крюк, вот он и закопошился.

— Ясно, — проворчал Синицын, поёрзав на ненастоящем стуле, сделанном из железной бочки. — А кто именно это был — не знаешь?

— Ой, да скулил он что-то… — прогудел Троица и затянулся вонючей дешёвой сигареткой. — Имя у него… чи заграничное?.. Букв столько — ой, блин! — чёрт ногу́ скрючит… Щас, погоди, гражданин начальник…

«Кукольник» задумался, сотворив на своём вороватом алкоголичном узколобом личике маску Софокла. Синицын закинул ногу на ногу и терпеливо ждал, когда же этот криминальный элемент закончит ворочать мозгами и выдаст результат. Наконец-то Троица получил подсказку из космоса и растянул дебильную улыбку, явив миру оставшиеся зубы.

— Какой-то Генрих, — крякнул он вместе с отрыжкой и забычковал сигарету. — Колян сказал, что он «фашист» и «оборотень». И вообще, собирался этого Генриха замочить.

— Отлично, — оценил Синицын показания фальшивомонетчика. — На чьё имя ты Светленко ксиву сотворил?

— Рыбаков Александр Владимирович, — поспешил отрапортовать Троица. — Я ему сделал паспорток и загранпаспорт с шенгенкой — небось снова в Дрезден намылился! — сипло хихикнул он. — Ксива суперская, как живая — комарик носа не подточит. Даже в аэропорту не засекут, что «кукла»!

Услышанное от фальшивомонетчика Троицы Синицын передал «на базу», и теперь над всем этим размышляли лучшие умы Калининского РОВД в составе Недобежкина и Серёгина. Сначала милицейский начальник поступил так: снял сильною рукою трубку телефона, дозвонился в аэропорт и предупредил, чтобы задерживали всех Рыбаковых Александров Владимировичей, которые собираются куда-либо лететь с шенгенской визой в загранпаспорте, и сообщали о них в милицию.

— Ну, Дрезден, Генрих — это всё понятно, — говорил Недобежкин. — Но всё равно, надо бы вызвать этого субчика к нам сюда и заставить точно повторить всё, что набрехал ему Светленко. Возможно, что этот Генрих как-то связан с «Гогром».

Да, теперь с «Гогром» будет связано всё, что попадётся под руку. Светленко искали мировые полиции, он «облегчил» Дрезденскую галерею — возможно, некий Генрих и идёт по его следу аж оттуда, но это никак не связано с «Гогром»… Хотя, стоп! Петра Ивановича словно бы кто-то огрел из-за угла суковатым дрыном — так подскочил он со стула.

— Что? — изумился Недобежкин, видя, как Серёгин сорвался с места и принялся наматывать километраж, барражируя по его кабинету под струями горячего воздуха из вентилятора.

— Василий Николаевич! — возопил Серёгин, и у Недобежкина заложило уши. — Помните, как звали того милиционера, который Ершову в окошко вынес?

— Ну, Геннадий, — проворчал милицейский начальник, не понимая, куда это клонит Серёгин. — А что?

— «Геннадий» и «Генрих» очень похожи, — заметил Пётр Иванович. — Генрих мог запросто отрекомендоваться Геннадием!

— А что? — выудил рациональное зерно Недобежкин. — Вполне вероятно. Так! — он от размышлений сразу перешёл к самым решительным действиям, на которые только был способен. — Интермеццо должен круглосуточно находиться под неснимаемым колпаком, а ты, Серёгин, переоденься-ка бомжём — пойдём с тобой наведаемся к Троице!

Глава 71. Серегин и Недобежкин попадают в переплет

После того, как ушёл мент Синицын, фальшивомонетчик Троица немножко посидел, немножко покурил, распил бутылочку пивка «Славутич Айс» — далеко не самого дешёвого. А после этого — встал с табурета, вылез из подвала на улицу, походил, посмотрел, огляделся. Убедившись в том, что кроме Синицына поблизости нет других ментов, он заполз обратно в подвал и заперся изнутри на замок. После этого, постояв минутку-другую без движения и послушав тишину вокруг себя, он полез под свой самопальный станок и вытащил старый мобильный телефон «Самсунг R-200». Набрав чей-то номер, он поднёс трубку к оттопыренному левому уху и стал дожидаться ответа.

— Да? — серьёзно и основательно вопросил густейший бас.

— Эй, тут Синицын крутится, — шепеляво залопотал Троица, закуривая седьмую сигаретку подряд. — Я его засёк, он про Интермеццо у меня выспрашивал — пришлось слить, а то бы замёл бы меня к чёрту на кулички!

— Не поднимай кипеш! — капитально посоветовал ему густейший бас. — Засёк Синицына — и сиди спокойно! Теперь МЫ будем разбираться! — в трубке звякнуло, и бас слился с гудками.

Всё, дело сделано! Троица выплюнул наполовину выкуренную сигаретку на грязный пол и спрятал мобильник обратно под станок.

Пётр Иванович и Недобежкин притворились людьми из некрупного криминала — вроде воришек — и шли вразвалку к тому трёхэтажному, аварийному, наполовину покинутому дому на улице Овнатаняна, где открыл свою «лавочку» «кукольник» Троица. Достигнув этого подвала, на распахнутой двери которого была вывеска из двух захватанных и выцветших листов А-4: «КСЕРОКС!!! Автозапчасти», Недобежкин остановил движение и сделал вид, что пьёт пиво из пустой бутылки, а Пётр Иванович прошёл чуть дальше и постучал в эту самую дверь.

— Да? — показал свою физиономию Троица.

— Дело очень важное, — загадочнейшим шёпотом поведал Серёгин и кивнул в сторону Недобежкина. — У кореша крупный заказ!

— Ага, — согласился «кукольник» и кивком головы пригласил обоих зайти.

Пётр Иванович пропустил вперёд себя начальника, а Троица запер за ними ободранную дверь.

— И какой же у тебя, кореш заказ? — осведомился он, сверкая завидущими жадными глазками.

— А вот такой! — Пётр Иванович сделал неожиданный выпад вперёд и скрутил фальшивомонетчика, заломив ему руки и уткнув носом в заплёванный, покрытый сигаретным пеплом пол.

— Ммм! — загундосил Троица. — За что?? Ах ты, гад!! Ммм!

— Милиция, — отрекомендовался Недобежкин, подсунув к подкаченным глазкам Троицы своё непобедимое удостоверение. — Теперь тебе придётся дословно выложить всё, что тебе сегодня рассказал Интермеццо, усёк, братуха?

— Ы! Пусти меня, менто́с поганый! — надсадно заныл пленный «кукольник». — Не знаю я никакого Интермеццо! Это пурга! Чистейшей воды пурга!

— Так, Серёгин, пиши: «Отстреливался и дрался. Набил фингал сотруднику милиции», — спокойно процедил Недобежкин, кося железным глазом на вяло ворочающегося на полу Троицу. — Теперь этот «ксерокс» сполна получит. Лет шесть дадут, а то и все десять!

— Ы! Я вспомнил, вспомнил! — запел «другую песню» Троица, испугавшись солидного срока. — Интермеццо приходил, приходил!! Я скажу, только я боюсь! — он забарахтался, прижатый Серёгиным, как барахтается лягушка, взятая аистом в клюв. — Пусти меня а, начальник?

— Отпусти его, — распорядился Недобежкин. — Чай, не сбежит с подводной лодки!

Пётр Иванович ослабил хватку и выпустил «кукольника» на относительную волю. Тот, ноя, отбежал в дальний угол своей «лаборатории», вжался в него и сел на пол.

— Боюсь я, начальник, — прошептал он как-то уж совсем затравленно. — Этот Интермеццо пришёл сначала неделю назад и заказал у меня ксиву… нет, две ксивы — нашенскую и импортную, а потом — сегодня забирать пришёл с баблом, оглядывается такой весь, вспушенный такой, шо дикобраз. Ну, я ему — мы ж в корешах ходили — во, и базарю: «Ты шо дёрганный?». А он: «Понимаешь…» — и начал про Генриха какого-то байку травить. Говорил, что замочит его, что он ему всю жизнь об… это самое… И вы знаете? — Троица сделал движение назад, словно бы желал слиться со стеною. — Он только слово «Генрих» пробазарил — так его шо запёрло. На пол грохнулся, колотиться начал, и ну — мычать, шо тот бык! Я перепугался — чи помирает? — не знаю. И водищей его окатил, во, с ведра, — он показал своим кривым тощим пальцем на пустое жестяное ведёрко с вмятиной на стенке, что расположилось около его станка. — Он лежит, захлёбывается, мычит, козлеет на глазах. По-бараньи орать начал. Я совсем в осадок выпал. Думаю, ну, всё — околеет мне тут, куда я потом жмура дену? Ведь не поверят же, что сам околел — скажут, что я зажмурил! Знаете, какой народец у нас языкастый? Чуть человек раз оступился — так всё, убийца… Ну я его взял под мышки, поднял и в рожу залепил. Только тогда он и очухался. «Где я?» — спрашивает. А я ему: «На бороде!». Он тогда ничего не сказал, а только ксивы свои сгрёб и сделал ноги. Всё, я больше ничего не знаю. Христом богом клянусь!

— Не зарекайся, — пробурчал Недобежкин, разглядывая пухлые носки свих неновых кроссовок. — Интересное кино… Правда, Серёгин?

— Да, «звериная порча» страшно выглядит, как эпилепсия, — согласился Серёгин. — И…

Пётр Иванович и Недобежкин, оба смотрели на ёрзающего по загаженному полу Троицу и совсем не видели того, что творится за их спинами. А там, откуда ни возьмись, выпростался из мрака некий силуэт. Медленно-медленно он приблизился, осторожно и бесшумно взял в правую руку пивную бутылку, которую Недобежкин так неосмотрительно поставил на перевёрнутую железную бочку, что служила тут стулом. Силуэт на цыпочках подкрался к стоящему спиной Недобежкину, размахнулся и тюкнул его бутылкой по голове. Недобежкин булькнул и обмяк, а Пётр Иванович не успел и повернуться, как тоже получил бутылкой по макушке и тоже обмяк и осел на пол. Из ниоткуда появился ещё один человек. Вдвоём с тем, который бил бутылкой, вынесли они по очереди Недобежкина и Серёгина из подвала на улицу и погрузили в багажник красного «Опеля». Перепуганный до полусмерти Троица взирал на них глазами побитой шавки и ничего не делал, стремясь сохранить свою жалкую жизнь. Это ему не удалось, потому что тот, кто бил сказал второму:

— Прибери свидетеля.

— Ага, — кивнул второй.

Он возвратился в подвал, достал из внутреннего кармана замусоленного пиджачка пистолет с глушителем и выполнил лишь один бесшумный выстрел. Убитый «кукольник» всхлипнул и увалился на бок.

Двое бандитов впихнулись в кабину «Опеля» и умчались на нём в неизвестные дали.

Глава 72. Побег Коли

Николай Светленко решил не откладывать побег в долгий ящик, а совершить его в тот же вечер. Выйдя покурить, он заметил на балконе Сидорова некого незнакомца, который сразу спрятался, как только Коля повернул голову. «Неужели — менты??» — крикнул Колин внутренний голос и сразу же потребовал от него: «Давай, собирайся и иди!». Коля не взял с собой ни единой вещички — только свои новые документы, деньги и ключ от заветного гаража. Он не исключал такой возможности, что ему придётся спасаться бегством, и поэтому не набирал балласта. Проверив карманы и решив что взял всё необходимое, король воров прислушался и услышал из спальни Федин храп. Спит, цербер — отлично — никто не помешает ему уйти по-английски. На цыпочках Коля выбрался в прихожую. Федя храпел. Коля обул туфли. Федя храпел. Коля сделал шаг к двери, и тут же, молниеносным прыжком, рыча как лев, между ним и заветной дверью вырос оскаленный, брызжущий слюною Федя.

— Да пшёл ты! — пискнул Коля и отпрянул назад.

Федя пригнул голову, как бешеный пёс, который готовится к смертельному прыжку на беззащитного человека, ощетинился и медленно подходил к Коле на четвереньках. Коля пятился на кухню и не знал, как остановить разъярённого монстра. А вдруг это — конец? Вдруг его лимит исчерпан, и Артерран запрограммировал его загрызть Колю?? Николай сделал ещё один маленький шаг и нащупал у себя за спиной табуретку. Он осторожно протянул руку и медленно схватил её за ножку. Федя подбирался ближе и всё больше сгибал ноги, словно бы действительно, собирался прыгнуть.

— Хороший пёсик, — промямлил Коля, примериваясь, как бы получше хватить табуреткой эту рычащую тварь.

Федя прыгнул, и в тот же миг Николай огрел его со всей силы табуреткой. Федя издал скулёж, отлетел назад, стукнулся о стену, дёрнулся пару раз и затих. Отшвырнув испачканную кровью табуретку, Николай в два прыжка оказался у двери, распахнул её, выскочил в подъезд, потом закрыл дверь на ключ и побежал вниз по лестнице. Пробегая, он создал такой ветер, который сдул с нижней ступеньки лестнички на чердак несколько рекламных газеток и они, падая на первый этаж, закружились в воздушном вальсе…

Коля выскочил на улицу Владычанского и увидел, что с небольшого пятачка у магазина «Родник» отъезжает такси. Всё, это его шанс!

Коля проголосовал. Такси остановилось. Коля уселся на заднее сиденье. Он знал, что за ним следит милиция.

— Куда едем, браток? — фамильярно спросил таксист, повернувшись к нему.

— В аэропорт, — буркнул Коля.

— О’кей! — весело гаркнул таксист, и лихо выехал на шоссе.

К тому же он включил какую-то бравурную музычку, вроде «Зверей», или ещё чего-то там. Коля глянул в зеркало над головой водителя и заметил, как почти одновременно с его такси с обочины съехали белые «Жигули». «Хвост! — с досадой подумал Коля. — Следят, менты поганые!» «Жигули» пристроились за ними. «Что же мне делать?!» Музыка мешала думать. А таксист ещё и подпевал. Но, видимо, по его ушам протоптался не медведь, а целое стадо слонов. Он не мог правильно взять ни одной ноты.

— Спрячем слёзы от посторонних!.. — отчаянно фальшивил этот проклятый водила, нещадно терзая нежный музыкальный слух Коли.

«Жигули» не отставали. Временами они перестраивались в другую полосу, или пропускали перед собой несколько машин, но Коля отлично понимал, что едут именно за ним. Что делать? Выйти? Или ехать дальше? Улететь не удастся — в аэропорту его обязательно сцапают. Чёрт! Идиотская музыка… И этот глуховатый болван за рулём!..

Они уже ехали по Манежному проспекту. Ещё каких-нибудь 600 метров и — аэропорт. Коля вновь взглянул в зеркало заднего вида: «Жигули» держались точно за такси, на одну машину позади. Но вдруг такси остановилось. Коля посмотрел через плечо водителя в лобовое стекло и увидел, что передние автомобили тоже стоят.

— Пробка! — сообщил таксист.

Коля насупился и недовольно хмыкнул.

— Сильно спешите? — осведомился таксист.

— Угу, — проворчал Коля.

— Сейчас, аль момент! — как-то чересчур весело выкрикнул таксист.

— А? — не понял Коля.

Таксист резко крутанул руль вправо. Видавший виды красный «Москвич» спрыгнул с Манежного на обочину и затрясся на каких-то кочках. Колю подбросило на сидении.

— Аккуратней! — возмутился он.

Потом таксист свернул на уж совсем неудобоваримую тропинку и запетлял по неровному, ухабистому серпантину, вившемуся среди лесочков, речушек и даже через кладбище. Коля оглянулся назад и с удовольствием увидел, что преследователи отстали. И тут же решился на резкий шаг.

— Остановите, пожалуйста! Меня, что-то тошнит!.. — сдавленно прокряхтел Коля водителю.

— Вестибулярный аппарат пошаливает? Вижу ты, брат, не лётчик, — участливо сказал таксист и нажал на тормоз.

«Москвич» сбавил скорость. Когда он остановился совсем, Коля подался вперёд и особым приёмом оглушил таксиста. Тот сразу же обмяк и повис на кресле. Тогда Коля вышел из машины, попав правым ботинком в бурую лужу с мягкой грязью на дне. Чертыхнувшись, Коля потряс ногой, стряхивая грязь и грязную воду. Потом открыл дверцу водителя. У Коли начал созревать кое-какой план «Б». Он стащил таксиста под сиденья. Заткнув его так, чтобы не мешал управлять педалями, Коля уселся на водительское место и завёл мотор. «Москвич» покатился по колдобинам, подскакивая и проваливаясь в ямки. Вдруг из одного лесочка выкарабкался на обочину какой-то мужичок, и замахал рукой. Тут же Колин план «Б» созрел окончательно. Он затормозил. Мужичок открыл заднюю дверцу и втиснул сначала свою корзину, а потом влез сам. Корзина была доверху наполнена белесыми грибами: не то шампиньонами, не то вообще, поганками.

— Там сейчас село будет, — сказал он. — Довезёшь — бутылку поставлю!

— Ладно, — ответил Коля.

Проехав немного, Коля случайно глянул в правое зеркало и заметил, как из-за поворота вынырнули белые «Жигули». Мгновенно оценив обстановку, Коля понял, что преследователи ничего не знают о его «финтах» с грибником и таксистом. Они до сих пор видят в «Москвиче» двух человек. «Как вовремя мне подвернулся этот алкаш!» — подумал Коля.

Таксист оказался здоровым малым, и скоро начал приходить в себя. Он застонал и заворочался под сиденьями. Коля не знал, куда ехать: заворачивал наугад и уже, наверное, сбился с пути. Милицейские «Жигули» преследовали по пятам. А потом очухался таксист. Верзила неожиданно вылез из-под сиденья и с воплем:

— Ах, ты ж, гад! — схватил Колю за ноги.

Коля лягался и брыкался, пытаясь освободиться, но таксист обладал бульдожьей хваткой. Грибник сзади что-то злобно выкрикивал, и кидался в Колю своими грибами.

— Отдай мою машину, фашист! — рычал водитель, не выпуская из левой ручищи Колины ноги; правой же он пытался нажать на тормоз.

Такси виляло и подпрыгивало, грозя перевернуться.

— Да ты ездить вообще не можешь! Ты что, купил права?! — верещал грибник. — Ты моё село проехал! Не будет бутылки, не жди!

— Задушу, бандюга! — пропыхтел таксист, стараясь уже не нажать на тормоз, а схватить Колю за горло.

— Пусти! — выдавил Коля, по возможности отбиваясь, и спасая машину от катастрофы на дне канавы, или у фонарного столба.

Коля рванулся изо всех сил и высвободил ногу, но как-то неудобно завалился на левый бок, и нечаянно вывернул руль. «Москвич» описал дугу, свалился с дороги и полетел, кувыркаясь, в кювет. Коле каким-то чудом удалось выпрыгнуть в окошко. Он покатился кубарем по каменистой земле, иногда на ходу сминая редкие, но по-игольному колючие кустики. Коля шлёпнулся носом в стоячую зелёную лужу, а такси, покорёженное падением, брякнулось метрах в пятидесяти от него. Коля приподнялся, вытирая лицо рукой, и увидел, что машина начинает загораться. Вскочив, Коля стрелой бросился к ближайшему лесочку. Оказавшись под защитой деревьев, он позволил себе остановиться, чтобы отдышаться. Тут же позади раздалось оглушительное «Бу-бухх!!!», заставив Колю обернуться и посмотреть. «Москвич» полыхал. Белые «Жигули» стояли на дороге. Рядом с «Жигулями» стояли трое в штатском и беспомощно глядели на сгорающее такси. И тут Коля понял, что он теперь — вольная птица. Ведь когда такси потушат и осмотрят, то найдут два тела: таксиста и того алкоголика-грибника. А так как про грибника никто не знал, то решат, что одно тело принадлежит Коле. Его посчитают погибшим, и больше не будут ни следить, ни ловить. Можно было смело добраться до аэропорта и сесть на любой рейс! Хотя всё его тело ныло от ушибов, лицо и одежда были покрыты ряской и какой-то ещё противной тиной, а в ладонях — полно заноз, Коля сиял и награждал себя всякими титулами за храбрость и изворотливость. «Король воров» повернулся, засунул руки в карманы и не спеша зашагал прочь, насвистывая весёленький мотивчик.

Синицын, Журавлёв и Пятницын невесело признали, что Николай Светленко погиб, взорвавшись в «Москвиче». Бросив грустный взгляд на чёрное пепелище, Пятницын сказал:

— Когда остынет, нужно будет произвести осмотр.

— Долго стыть будет, — сказал Журавлёв. — До завтра ждать придётся. Может…

— Муравьёву звони, — перебил Синицын.

— Да, точно, — согласился Пятницын и вытащил мобильный телефон.

Услыхав о происшествии с Николаем, Муравьёв решил, что о нём непременно надо сообщить Серёгину и Недобежкину. Поэтому он подхватился со своего стула и побежал в кабинет начальника. Муравьёв очень удивился, когда кабинет Недобежкина, всегда распахнутый для важных новостей, встретил его закупоренной дверью. Муравьёв пожал плечами и попытался позвонить начальнику на мобильный. Он долго стоял с трубкой у уха — до тех пор, пока не прозвенел отвратительный гудок и на экране не появилось сообщение: «Сбой вызова: Абонент не отвечает». «Чёрт, да что ж такое?» — фыркнул про себя Муравьёв и принялся звонить Серёгину. С Серёгиным произошла та же история — не ответил, и тогда Муравьёв испугался: сначала Сидоров, а потом?..

Коля шёл через лесочек, раздвигая руками кусты. Мокрая земля комками налипала на туфли, мешая идти. Коля на ходу пытался её счистить, но ноги увязали, и земля прилипала вновь. Лесочек закончился. Он был совсем маленький. Коля каким-то чудом опять попал на Манежный проспект. Он не знал, какое расстояние покрыл, курсируя на такси, но дорожная пробка тянулась и до сих пор. Пройдя немного вперёд, Коля увидел причину, по которой она образовалась: большой зелёный автобус-гармошка столкнулся с маршруткой и стал поперёк дороги, наглухо перекрыв движение в обе стороны. Вокруг было много гаишников и каких-то людей. Две машины «Скрой помощи» медленно проползали мимо сгрудившихся вокруг места аварии автомобилей. Коля решил не попадаться никому на глаза, и быстренько ретировался в придорожные кусты. Продираясь сквозь частую и колючую растительность, он поплёлся в сторону аэропорта. Преодолев таким образом метров сто, он снова выбрался на дорогу. Впереди показалось здание аэропорта, что очень ободрило Колю. Он подумал, куда бы ему лучше было бы улететь, и рука его машинально полезла в карман. Но ничего там не нащупала. Перепугавшись, Коля полез в другой карман, но он тоже был пуст. Коля судорожно глотнул. В панике он начал перетряхивать все карманы, но кроме жетона из игрового зала «Максбет», ничего не нашёл. Деньги и фальшивые паспорта пропали. Наверное, они вывалились из Колиного кармана во время борьбы с таксистом, и сгорели вместе с «Москвичом». Коля застрял в Донецке.

Глава 73. Серегин и Недобежкин находят «ГОГР»

Пётр Иванович лежал где-то, где было твёрдо и жарко. Он лежал неудобно, на правом боку, и что-то неприятно врезалось ему под лопатку. Кроме того — руки были скованы железом и подтянуты к чему-то неподвижному. Серёгин открыл глаза и увидел над собой подоконники и окно, в которое вливаются оранжевые городские огни. На улице уже стемнело, и в том помещении, где лежал сейчас Серёгин, царил страшноватый сумрак.

Пётр Иванович пошевелился — кажется, ничего не сломано, болит одна только голова. «Здорово же меня навернули» — мысленно прокряхтел Серёгин, пытаясь сесть. Сесть у него не получилось — мешали наручники, объединившие его с радиатором. Зато Пётр Иванович понял, что рядом с ним лежит ещё одно тело. Нет, тело не просто лежало — оно ворочалось, стонало, кряхтело и чертыхалось. «Это же Недобежкин!» — догадался Пётр Иванович и спросил:

— Василий Николаевич, вы в порядке?

— Ага! — выплюнул около Серёгина Недобежкин, тоже, очевидно, пытаясь сесть. — Только меня эти козлы к радиатору пришпандорили! Интересное кино?

— Угу, — невесело хмыкнул Серёгин, шевеля затёкшими руками и ногами. — Меня тоже. Даже сесть не могу.

— Супер! — фыркнул Недобежкин, имея в виду, что хуже и быть не могло. — И что нам теперь делать?

Пётр Иванович не знал. Он, как и начальник, лежал на полу, не имея ни малейшей возможности сесть, и абсолютно не знал, что делать. Наручники никуда не отпускали от радиатора. Раскачать радиатор невозможно — он слишком прочно приделан к стене и слишком тяжёл. Снять наручники через кисти — тоже нельзя — браслеты подогнаны так, что никогда в жизни не слезут, хоть руку отгрызай, словно волк, попавший в капкан.

Полежав немного на боку, Серёгин вспомнил, что у него с собой тоже имеются наручники, а так же — ключ от них. Сказав об этом Недобежкину, Пётр Иванович получил следующее распоряжение:

— Ну что, Гудини, действуй, если получится!

Пётр Иванович не являлся фокусником, и был совершенно не похож на великого Гарри Гудини. Он даже не обладал достаточной гибкостью, чтобы сейчас дотянуться несвободной рукой до кармана брюк. Но жить хотелось сильнее, чем помирать тут голодной смертью, или же сбараниваться, как Светленко. И поэтому Серёгин подполз поближе к радиатору, выдохнул воздух, сложился пополам, насколько позволяли оковы, и влез правой рукой в карман. В кармане ничего не оказалось: те, кто их с Недобежкиным сюда затащил, обыскали Серёгина и забрали всё, что нашли. Серёгин чертыхнулся, но про себя, и попробовал нашарить что-либо в другом кармане, но и там звенела пустота — даже кошелёк словно корова языком слизала. Всё, последняя шаткая надежда потеряна и мертва. Им никогда отсюда не выбраться — хотя бы до тех пор, пока их не решат освободить. А вдруг убьют? Мало ли что — никто не знает, как поступает «ГОГР» с теми, кто знает слишком много!

— Ну, что, нашёл? — осведомился у Серёгина Недобежкин, грузно ворочаясь на шершавом полу.

— Забрали, — честно признался Серёгин и тут же нашёл у себя в кармане маленькую дыру, такую, в которую мог бы запросто пройти ключ от наручников.

— Чёртов блин! — угрюмо буркнул Недобежкин. — Давай что ли, по батареям постучим — авось соседи услышат? Кажется, мы с тобой в квартире какой-то зависли.

Да, идея неплохая: они начнут лязгать оковами, поднимут шум, соседи вызовут милицию, милиция сломает дверь… Пётр Иванович размахнулся, как смог, и ударил своей цепью о радиатор. Но никакого лязга не послышалось: в том месте, где были продеты наручники, железо радиатора предусмотрительно обернули толстой тканью.

— Предусмотрительные, гады! — ещё угрюмее буркнул Недобежкин. — Перестраховщики, чтоб им! Кажется, мы с тобой серьёзно влипли. Что же делать-то, а?

Пётр Иванович оказался в тупике. Он продолжал лежать, думать, но ничего не придумывал, а только чувствовал что-то твёрдое, что попало в его правый носок и ужасно мешает. Серёгин не смог больше терпеть это что-то и потянулся, чтобы достать его из носка.

— Ты чего пихаешься? — заворчал за его спиной Недобежкин.

— Простите, — пробормотал Пётр Иванович и схватил помеху пальцами. — Мне тут что-то мешает…

Это было не «что-то», не мусор и не камень: в носок Серёгина завалился ключ от наручников.

— Эврика, — пробормотал Серёгин, вытащив его.

— Чего? — не понял Недобежкин.

— Ключ нашёлся, — объяснил Серёгин. — Сейчас, не шевелитесь, я попробую вас развязать.

Недобежкин подполз как можно ближе к Серёгину и Серёгину наконец удалось дотянуться до его наручников. Нащупав малюсенькую замочную скважину, Серёгин, точно как Гарри Гудини, вслепую засунул туда ключик и начал вертеть, пытаясь отомкнуть наручники. Ничего не видя, Серёгин наверное, вертел не в ту сторону, потому что отомкнуть наручники так и не смог, а только уронил ключик.

— Эх, ты! — пробормотал Недобежкин, услышав, как ключик лязгнул о пол. — «Безруков»!

Пётр Иванович ничего не ответил — он прилагал титанические усилия, разыскивая потерю на пыльном полу. Ему удалось это сделать и, схватив ключик двумя пальцами, он повторил попытку освободить начальника. Пётр Иванович даже вспотел и немножко вывихнулся, прежде чем хитрый замочек щёлкнул и отпустил правую руку Недобежкина.

— Уфф, — выдохнул начальник, вылезая из радиатора. — Ну, ты, Серёгин, эквилибрист!

Недобежкин быстро открыл наручники Серёгина, и Пётр Иванович смог подняться на ноги. Да, они находились в чьей-то квартире. Во мгле, правда, не видно почти ничего, но всё равно, Петру Ивановичу казалось, что он здесь уже когда-то был. Серёгин пошёл на ощупь в первую попавшуюся сторону и наткнулся на шкаф. Стукнувшись об него лбом, Пётр Иванович отпрянул назад и пошёл в другую сторону. Там он встретил стол, пару стульев и что-то живое, что сильно смахивало на солидную крысу. Живность издала писк и испарилась, а Серёгин пошёл дальше.

— У, крысятник! — вынырнул из мрака голос Недобежкина. — Помойка!

Серёгин сделал ещё пару осторожных шагов и добрался до стены. Пройдя вдоль неё, он нащупал выключатель и нажал на него. Выключатель работал, и по мановению Серёгина под потолком засветилась тускловатая лампочка. Как только сюда вошёл луч света — Недобежкин и Серёгин поняли, где находятся: эту квартиру киевлянка сдавала тому, кто назвался Вениамином Рыжовым!

— А я только ордер на обыск этой халупы подписал! — хохотнул Недобежкин. — Пора нам выбираться, да по домам отчаливать, а то вон, ночь на дворе!

Недобежкин широкими шагами прошёл в прихожую и нашёл входную дверь. Она была железна, закрыта, и непреодолима: все три её замка были устроены так, что для того, чтобы открыть их изнутри, тоже нужен ключ.

— Блин! — разочаровался Недобежкин. — Думаете, задраили? Давай, Серёгин, через окно выскочим!

Этаж был первый — выскочить через окно здесь легче лёгкого — открыл и на воле. Пётр Иванович попробовал открыть пластиковый стеклопакет — не поддаётся. Он пошёл в другую комнату — и там заклинило. На кухне — та же история.

— Так, мне это всё надоело до чёртиков! — разъярился Недобежкин и взял тяжёлый табурет с никелированными ножками. — Сейчас, открою по-своему!

Милицейский начальник размахнулся настолько, насколько позволила ему длина рук, и со всего маху запустил табуретом в оконное стекло. Табурет глухо стукнулся об это стекло и упал на пол. Стекло не разбилось. На стекле не осталось ни следа!

Недобежкин замер с открытым ртом, Серёгин выкруглил глазки: бронированное стекло! В такой-то дыре! Да уж, «ГОГР» не теряет времени и обладает мозгами: знают, как удержать пленных от побега!

Большая крыса пискнула снова и метнулась из глухого угла куда-то за старомодный книжный шкаф. Пётр Иванович почему-то обратил внимание на неё и на этот шкаф — грузный такой, обшарпанный и, вместо книг, загруженный пустыми водочными бутылками. На шкафу стоял в донышке от пластиковой бутылки неопрятный разлапистый хлорофитум, и его подсыхающие листья чуть заметно шевелились! Оттуда дует ветер, значит, там есть выход!

— Василий Николаевич! — обрадовался Серёгин. — Кажется, я нашёл.

Они принялись вдвоём отодвигать этот тяжеленный шкаф в сторонку. Потревоженные бутылки недовольно звенели, а одна даже выпала и расквасилась на полу множеством мутных осколков.

— Раз, два, взяли! — кряхтел Недобежкин и толкал, толкал шкаф.

Пётр Иванович тоже толкал и он, наконец, поддался на «уговоры» и отодвинулся. За ним зиял чернотою широкий ход неизвестно куда.

— Больше нам деваться некуда, — постановил Недобежкин. — Только туда.

— Пойду, хотя бы, свечи поищу, — пробормотал Пётр Иванович, оценив темноту хода и решив, что они в ней не увидят ни зги.

Пётр Иванович пошёл на кухню и принялся шарить по ящикам убогого кухонного стола в поисках хотя бы, короткого огарка. Однако, никакого огарка не было и в помине, зато в пустом мусорном ведре отыскался большой фонарик красного цвета. Выудив его, Серёгин проверил его работоспособность, щёлкнув тумблером. Фонарик зажёгся. Ура! Кажется, есть шанс!

Серёгин и Недобежкин стояли на пороге хода, и Недобежкин светил красным фонариком туда, в его пропасть. Мощный луч терялся где-то вдали, и может быть, что ход этот тянется на километры…

— Пойдём, — заключил Недобежкин и широким шагом вступил в сырой прохладный мрак.

Да, хорошую квартирку приобрела эта дама из Киева. Интересно, знала ли она о том, что здесь имеется такая пещерка? Наверное, нет, иначе бы не купила такое жилище и бесплатно…

Серёгин и Недобежкин шагали наверное, уже около часа, но никакого выхода так и не нашли. Пещера вела куда-то вниз, земляные стены становились всё шире. Сначала Серёгин и Недобежкин двигались гуськом, с Недобежкиным во главе, но потом стены расширились настолько, что они смогли идти рядом… А сейчас здесь уже может проехать машина. Да что там машина? Троллейбус впишется… С рогами и с троллеей… И «Запорожец» рядышком…

Пещера изобиловала узкими боковыми ходами, но Серёгин и Недобежкин туда не совались, а шли там, где было широко. Из боковых ходов летели сквозняки и какие-то звуки. Будь здесь Сидоров, он бы сказал, что это воют призраки, или Горящие Глаза. Но Недобежкин и Серёгин были прагматичны: они считали, что это — эхо их собственных шагов.

Земляные стены, пол и потолок как-то незаметно перешли в каменные, а потом — пещера, по которой они шли, вдруг пересеклась с другой пещерой, не менее широкой.

— Идём прямо, заворачивать не будем, — решил начальник, и они пошли прямо.

Вокруг было тихо, точно в склепе, Сидоров сказал бы, что где-то тут лежит скелет. И вдруг где-то в необъятной дали пещеры зародился некий звук. Рык? Вой? Рёв? Серёгин и Недобежкин прислушались: он приближается, и достаточно быстро. Да, это был рёв, но не зверя, не монстра, а автомобильного двигателя! Сюда кто-то едет на машине! Вон, там даже показался свет фар.

Серёгин опрометью шмыгнул в первый попавшийся боковой ход, потащив за собою начальника. Серёгин достаточно глубоко забился, чтобы эти фары не смогли их с Недобежкиным высветить. Укрывшись настолько надёжно, насколько смогли, они стали наблюдать за тем, как мимо них, слепя многочисленными фарами проезжает чёрный и наверное, бронированный технический монстр со щелями вместо окон.

— «Панцер-хетцер»! — прошептал Недобежкин, узнав в этой чудовищной машине подземный вездеход «верхнелягушинских чертей».

— Ездят, — шепнул в ответ Серёгин. — Мы здесь не одни. И ещё — он приехал с той стороны, куда мы с вами идём, — обеспокоено заметил Пётр Иванович. — Я теперь совсем не уверен, что выход там.

— Я тоже, — буркнул Недобежкин. — Надо бы вернуться… Но мы с тобой — менты. Мы и́х искали? Их. Мы их нашли. Пойдём, поговорим.

Милицейский начальник проявил геройскую отвагу, выбрался из укрытия и пошёл туда, откуда возможно, мог и не вернуться. Пётр Иванович последовал примеру начальника и тоже зашагал вслед за ним.

Глава 74. Муравьев на пороге открытий

Муравьёв ждал начальника сутки. На следующий день он подумал, что пора действовать по секретному распоряжению, которое отдал ему Недобежкин три дня назад. Секретное распоряжение вступало в силу через сутки после того, как Недобежкин бесследно исчезнет. И Муравьёв решил, что всё, этот печальный момент настал. Отдавая секретное распоряжение, милицейский начальник передал Муравьёву самодельный конверт со следующей надписью обычной синей ручкой: «Открыть, если я пропаду». Муравьёв выдвинул ящик своего стола и обнаружил в нём этот секретный конверт под стопкой пустых папок и грудой поломанных ручек. Всё, настал «час икс» — Муравьёв протянул руку и извлёк это тайное послание начальника из безвестности на свет божий. Разорвав самодельный конверт, Муравьёв нашёл в нём три листка бумаги. Первый — был вырван из простой тетрадки в косую линию и свёрнут вчетверо. Муравьев вытащил его и развернул. На косых линиях косым почерком начальника были начертаны два номера телефона и приписаны две фамилии. Муравьёв долго и усердно, до пота, читал, пока смог разобрать, что же это за фамилии такие. «Ежонков», «Смирнянский», — наконец-то расшифровал он все «иероглифы». — «вызвать обоих в случае моего исчезновения, Недобежкин». Два других листка были оформлены на специальных бланках: ордер на арест Николая Светленко и на обыск его квартиры. Ордер на арест, пожалуй, не пригодится — Интермеццо канул в Стикс. А вот обыскать его квартирку, пожалуй, не помешает.

Но сначала Муравьёв всё-таки, решил отыскать в бездне пространств этих Ежонкова и Смирнянского. Видимо, они важные птицы, раз начальник так настоял на них. Муравьёв позвонил одному из этих типов, Смирнянскому, и подождал от него ответа.

— Муравьёв? — сразу же осведомился на том конце неизвестности незнакомый голос.

— Я… я… — изумлённо выдавил слегка шокированный Муравьёв.

— Не боись, чай не проглочу по телефону! — хихикнул Смирнянский, а потом добавил совсем не весело, а даже очень серьёзно: — Недобежкин таки пропал?

— П-пропал, — выдохнул Муравьёв, не имея возможности оправиться от шока. — А откуда вы знаете?

— А он сказал мне, что ты позвонишь, если он пропадёт. Вот, старый перестраховщик! Как всегда! Ладно сейчас подгоню, вместе поищем, — пообещал Смирнянский, а потом добавил: — Ежонкова не тереби — я сам его за черти притащу! И, да, ещё, отомкни нам пожарный выход, а то Ежонков через парадные не ходит!

Смирнянский нырнул назад в бесконечность, а Муравьёв подумал, что какие-то странные у начальника знакомцы: пожарный выход им отмыкай…

«Знакомцы» Недобежкина явились очень быстро, словно бы крутились где-то поблизости и только и ждали того, что Муравьёв позвонит им и вызовет. Смирнянский был и правда, странный: в тёмных очках на пол-лица, в низко надвинутой панамке цвета «фельдграу» и в ярко-красных шортах. А второй — со смешной фамилией Ежонков, и сам был смешной: маленький, рыженький, толстенький — как ёжик. Смирнянский пропихнулся мимо этого самого Ежонкова и предстал пред Муравьёвым во всей своей красе. Он открыл рот, желая что-либо промолвить, но Ежонков возжелал убраться с улицы, и, толкнув его, впорхнул под сень пожарного выхода.

— Идём, Муравьёв, — заявил он, не дав Смирнянскому и рта раскрыть и потащил Муравьёва за рукав.

Муравьёв послушно топал, а Смирнянский позади него возмущённо фыркал и тоже топал, поминутно плюясь недовольными репликами вроде: «Что ты творишь??» или: «Я здесь главный, а не ты!».

— Остынь, — примирительно мурлыкнул Ежонков и втолкнул Муравьёва в его кабинет.

— Недобежкин ордер на арест Интермеццо тебе подкинул? — осведомился Смирнянский, ворвавшись в тот же кабинет, как ураган.

— Ага, — глуповато кивнул Муравьёв, который на фоне сих «электровеников» казался медлительной улиткой.

— Так тащи, чего стоишь?? — напёр Смирнянский и даже надвинулся на Муравьёва своей небольшой костлявой массой.

— Ага, — повторил Муравьёв и взял со своего стола подписанный начальником ордер на арест Светленко. — Вот…

Смирнянский выхватил ордер своей длинною клешнёю и впился в него пронзительным взглядом «сыщика на дому».

— Погнали! — постановил он, изучив ордер. — Думаю, там есть, что ловить!

Муравьёв не возражал: раз этот Смирнянский так настаивает, значит, ему виднее.

— Погнали, — согласно кивнул Муравьёв и потопал вслед за деятельным Смирнянским.

— Меня подождите! — пискнул медлительный Ежонков и тоже потянулся, перебирая недлинными ножками.

Муравьёв, как и всякий следователь не исключал возможности того, что Николай Светленко не погиб, а инсценировал смерть и может вернуться назад. Поэтому он не снял наблюдение за его «логовом», и в квартире Сидорова до сих пор заседали Журавлёв и Пятницын. Смирнянский откупорил замки на входной двери Николая Светленко с помощью некоего длинного ключа с непонятным набором разных бородок. Сделав первый шаг в убежище «короля воров», Муравьёв ожидал, что его встретит глухая безлюдная пустота, и печальная тишина покинутости, однако он ошибся: откуда-то из кухни до его ушей донеслись странные нечленораздельные звуки.

— Стоп! — это из прихожей возник Смирнянский, отодвинул Муравьёва в сторонку и достал пистолет. — Кто-то тут всё же, торчит…

Смирнянский начал красться к кухне, прижимаясь лопатками к стенке, потрясая пистолетом впереди себя. Муравьёв стоял там, куда Смирнянский его поставил и думал о том, есть ли у этого Смирнянского разрешение носить оружие. А рядом с Муравьёвым дрожал Ежонков.

— Они тут, — прошептал Ежонков и тоже достал пистолет.

— Кто? — поинтересовался озадаченный таинственными звуками Муравьёв и достал свой пистолет — для надёжности.

— Нацистские агенты, — не теряя философской серьёзности ответил Ежонков. — Ворвались, таки!

— А? — изумился Муравьёв, услышав про нацистских агентов.

Но Ежонкова уже не было: он крался на кухню, следуя за Смирнянским. Тогда и Муравьёв тоже отправился на кухню: что он, не мент? Или трус?

В недлинном коридоре, застеленном неновой ковровой дорожкой, следователь Муравьёв обнаружил табуретку — разломанную, перемазанную чем-то тёмно-коричневым. Поглазев на неё, он отправился дальше и увидел Смирнянского и Ежонкова на пороге кухни. Они стояли неподвижно и на что-то там глазели. Муравьёв протолкался вперёд и увидел, что по полу кухни на четвереньках ползает некий человек. Он выглядел так, будто бы только пришёл в себя, и на лбу у него надулся солидный шишак. Ползая, он ощупывал руками линолеум пола, никого перед собой не видел и издавал некие звуки вроде урчания, или рычания.

Поначалу Муравьёв надвинул на сего субъекта пистолет, но потом опустил: кажется, он ни капельки не опасен, а просто какой-то потерянный.

— Гогр! — издал незнакомец, подняв свою взъерошенную голову.

— Стоять, ты арестован! — вдруг высунулся Ежонков, пихнув в бок Смирнянского. — Давай, подрывайся и пройдёмте в отделение!

Ежонков довольно нагло пихнул ползающего субъекта ногою в бок и покрутил пистолетом у его носа:

— А то застрелю!

Реакция субъекта оказалась сногсшибательно непредсказуемой: он вдруг ощетинился, словно разозлённый ротвейлер, оскалил зубы и прыгнул вперёд, едва не свалив с ног Ежонкова.

— А! — перепугавшись, пискнул Ежонков и выстрелил мимо, снеся пулей чайник с плиты.

— Стоять! — это вмешался Смирнянский, хотел свалить сумасшедшего ударом ноги.

Но не тут-то было: незнакомец проявил невменяемую собачью злобу, отбросил Смирнянского к дальней стенке коридора, а потом — совершил гигантский прыжок в закрытое окно. Разбив стекло своим телом, он спрыгнул со второго этажа во двор. Ежонков и Муравьёв, подскочив к окну, видели, как мчится он по парку галопом, пугая прохожих.

— Чёрт! Чёрт! — это к ним подобрался Смирнянский, потирая ушибленный лоб. — Жив твой Интермеццо! — угрюмо буркнул он Муравьёву, кивнув на расквашенное оконное стекло. — А ты переживал!

— Блин! Ушёл, гадюка! — фыркнул Ежонков. — Только это не Интермеццо.

— А хто?? — ошарашился Смирнянский, смерив Ежонкова пожирающим взглядом энергетического вампира.

— Не знаю, какой-то ослик, — отказался Ежонков.

— Э, там Сидоров ещё говорил, что у Светленко вроде, Федя какой-то торчит, — припомнил Муравьёв, почесав затылок. — Чи племянник…

— Отлично! — расцвёл Смирнянский. — Муравьёв, пробиваешь по ЖЭКу, что это за Федя и прописан ли он тут. А я пока квартирку обыщу. Наверное, у него тут жучков — тьма-тьмущая! И ещё, — добавил он, поймав в поле зрения топчущегося без дела Ежонкова. — Ты, Ёжик, к Сидорову загляни — наверное, у него тоже жучки понапиханы!

— А чего это ты раскомандовался? — огрызнулся Ежонков, не желая выполнять. — Ты у нас, по-моему, сантехник, а — агент СБУ!

— У меня мозги не залиты кашей! — буркнул Смирнянский. — Давай, Ежонков, марш к Сидорову!

— Я тебе это ещё припомню! — зло протарахтел Ежонков и поплёлся к Сидорову.

Журавлев и Пятницын «забивали козла», когда Ежонков ввалился в квартиру и потребовал от них, чтобы они «сворачивали казино» и «скакали ловить жучки». Журавлев и Пятницын опешили: они не знали Ежонкова, и их не предупредили, что он придёт.

— Стоять! — приказал «суперагенту» Ежонкову Журавлёв и прицелил в него свой пистолет. — Давай, Пятницын, звони Муравьёву, говори, что они пожаловали! А ты сядь! — определил он Ежонкову место на стуле.

— Эй! — обиделся Ежонков. — Вы что, с дуба? Я же Ежонков!

А Пятницын тем временем звонил Муравьёву и говорил:

— Они пришли! Кургузый такой тип, «ежом» себя назвал. Что с ним делать, товарищ старший лейтенант?

Услышав заявление Пятницына, Муравьёв вспомнил, что не предупредил своих подчинённых о Ежонкове, и теперь они его изловили.

— Расслабься, это наш человек, — сказал он Пятницыну. — Он будет у Сидорова «жучки» искать, помогите ему, ребята.

— А-а-а, — протянул Пятницын, поняв, что тревога была ложной. — Журавлев, отпусти его, это наш.

— Наш? — удивился Журавлев, смерив Ежонкова недоверчивым взглядом. — Ну, ладно… — Журавлев убрал пистолет и разрешил Ежонкову покинуть «тюремный» стул.

— Наконец-то! — вспрыгнул Ежонков, смахивая с жёлтой тенниски несуществующую пыль. — Тут СБУ работает, а вы: «стой!», «сядь!», ух! Как тут работать??. Эй, а это что? — взгляд Ежонкова вдруг упал на стол, на уголок бумажной скатерти, где шариковой ручкой кто-то когда-то нацарапал некие слова.

— Где? — удивился Журавлев, пытаясь застегнуть кобуру.

— Домино убери! — посоветовал Ежонков и сам смахнул все костяшки на стул и на пол. — Вот здесь, вот! — он ткнул пальцем самые фиолетовые буквы, заставив Журавлева и Пятницына приблизиться и посмотреть.

— Накарябано что-то, — глупо промямлил Пятницын. — А что?

— Ну, читай же, ты же мент! — раздражённо прошипел Ежонков. — Никакой хватки! Как вас держат??

— «Биллинг Рыжова. Номер +380501234567 сказал басом…», — начал читать Журавлев, всмотревшись в каракули, которые когда-то нацарапал Сидоров, желая вывести на чистую воду тех, кто был связан с пойманным Кубаревым.

— Это Сидоров написал! — торжествовал Ежонков. — Прямая улика! Учитесь, салаги, как надо вести дела! — он принял облик престарелого вузовского профессора, заложил за жирненькую спинку пухленькие ручки и прошёлся взад вперёд по крохотной кухоньке Сидорова, демонстрируя себя, как кладезь великих знаний. — Сейчас я запишу этот номер и потребую у «UMC» его пробить! Таким образом я узнаю, кому он принадлежит и где этот человечек проживает. Потом мы позвоним ему ещё раз, и я вычислю, откуда идёт сигнал!

— У, как заумно… — шепнул Пятницын на ухо Журавлеву, прослушав лекцию Ежонкова.

— А теперь — будем искать жучки-и! — пропел Ежонков, проигнорировав сей «комплимент», и начал деловито раскручивать телефон Сидорова.

Смирнянский в квартире Светленко делал то же самое: разбирал телефон.

— Странное дело: «жучка» нет! — с досадой фыркнул он, разобрав трубку и не найдя в ней ни зги. — Как же так, а? Чёрт!

Разочаровавшись в телефоне, Смирнянский начал двигаться по квартире в поисках других «жучков». Он разобрал мобильный телефон, который обнаружил в ящике стола… Тоже нет «жучка»! Смирнянский перетряхнул книги, которые стояли на ближних полках — нет! В шкафу — нет, в столе, на столе… Да, нигде! Смирнянский даже вспотел, пока обшаривал все укромные места, включая тесный туалет. Последним местом, где Смирнянский ещё не побывал, оставался узкий зазор между зеркалом в прихожей и стенкой, обклеенной дешёвыми бумажными обоями. Смирнянский снял это тяжёлое зеркало, аккуратно поставил на пол, прислонив к стеночке, чтобы не упало и — БИНГО! Миникамера с микрофоном висела, прилепленная на кусочек серого пластилина, и была направлена точно на входную дверь. Смирнянский протянул свою длинную руку и схватил хрупкое чудо техники в кулак.

— Ага, — довольно крякнул он, разглядывая находку. — Попалась, милочка. Только какая-то она примитивненькая…

Смирнянский пригляделся получше и понял, что камера далеко не последней модели, да и снимает в чёрно-белом спектре.

— Нищие они там, что ли?.. — пробурчал он, размышляя над тем, как это у американского «ГОГРа» не хватает денег на камеру поновее. — Эй, Муравьёв, ты в ЖЭК звонил?

Муравьёв уже успел не только позвонить в ЖЭК, но и «срисовать» отпечатки пальцев практически со всего, до чего могли бы дотронуться руки.

— Сказали, что тут прописано два человека! — начал пересказывать Муравьёв сонный ответ работницы ЖЭКа, которая показалась ему ленивой толстой копушей. — Матвеев Владлен Евстратьевич и Федохин Федор Федорович. У Федохина прописка временная, на два месяца…

— Отлично! — вспрыгнул Смирнянский и едва не выронил хрупкую камеру. — Супер!!

Муравьёв впал в оцепенение, напуганный бурной реакцией этого Смирнянского, который, кстати, не удосужился в помещении снять свои тёмные очки. И чего тут — «Супер»? Ну, прописаны… да у них даже имена не свои!

— Да ты! — обиделся Смирнянский. — Ужас, ну и недогадливые! Когда у Федохина заканчивается временная прописка?? — надвинулся он на обалдевшего Муравьёва.

— Три-тридцатого августа-а, — выдавил Муравьёв, пятясь на кухню от мельтешащей у носа массы костей. — А-а что?

Смирнянский не успел вывалить на огорошенную голову Муравьёва все свои соображения по этому поводу, потому что распахнулась дверь, и из коридора медведем ввалился Ежонков.

— Слушай, Игорь! — обрушился он на Смирнянского. — У этого Сидорова ни одного «жука» на хате нету! Я так не играю.

— Чисто работают, — согласился Смирнянский, отцепившись от Муравьёва. — Я только одного нашёл. На, глянь, что за система?

Смирнянский протянул Ежонкову найденную за зеркалом Интермеццо камеру. Ежонков схватил, поднёс к глазам и, поглазев минуты две, внезапно заявил:

— Эй, Игореша, это же моя камера! Я её сегодня поставил, чтобы посмотреть, кто сюда ещё после нас завалит! А ты её испортил!

— Тьфу ты, пропасть! — плюнул Смирнянский прямо на пол и задвинул Ежонкову символический подзатыльник. — Я-то думаю, почему они такую дешёвку влепили, а это ты! Конторка-то у тебя бедновата, братишка!

— Кто бы говорил! — проворчал Ежонков, пытаясь пристроить свой «жучок» назад, откуда сковырнул его Смирнянский. — Сам в конуре живёшь! А я эту камеру на свои деньги купил! Не сопру же я с работы!

— А, ну да, конечно, честный, — фыркнул Смирнянский. — А мы тут без тебя кое-что нашли. Пробей-ка по своим каналам, существует ли в природе человечек по имени Федор Федохин.

— Чёрт! — ответил ему Ежонков, потому что его камера так и не пожелала пристраиваться на место, а завалилась за тумбочку и потерялась там. — Ладно, пробью. Фотку давай?

— Фотка от нас в окошко убежала, — буркнул Смирнянский. — А сейчас мы с тобой пойдём Серёгина с Васьком искать. Куда они уже там забурились — шут разберёт. Но у меня есть парочка вариантов. Синицын у тебя где?

— Чёрт! — снова ответил Ежонков, ползая по полу в пыли под тумбочкой в поисках своего недорогого «жучка». — А-апчхи! — чихнул он, затянув эту самую пыль носом.

— Будьте здоровы, — вставил Муравьёв, который просто топтался в сторонке.

— Спасибо! — фыркнул Ежонков, отплёвываясь от пыли и паутины. — Синицына я у себя в хатке запрятал, чтобы «ГОГР» не нашёл. Я подумал, что у Сидорова его заграбастать могут. Если он тебе так нужен — я ему звякну.

— Так давай быстрее, чего копаешься? — осведомился Смирнянский и сунул Ежонкову свой мобильный телефон. — Звони с моего, если со своего боишься!

Глава 75. Штольня

Серёгин и Недобежкин сейчас находились точно под штольней закрытой шахты имени Кона. Если бы они свернули в тот боковой ход, который только что миновали крейсерским шагом — то попали бы точно в штольню и вышли бы на поверхность. Но они об этом не знали, зато отлично знал тот, кто сейчас следовал за ними. Пётр Иванович и его начальник шли прямо, никуда не сворачивали и надеялись отыскать если не ГОГР, то Сидорова, если не Сидорова, то хотя бы «банду Тени», а если и банду не получится — то хотя бы выход. Выхода, кажется, не было, а кушать уже хотелось, и в связи с этим Пётр Иванович вспомнил достаточно остроумный анекдот: «На позывы желудка не отвечайте, пусть выпутывается сам!». Вот Серёгин и старался «выпутываться сам», хотя голодный желудок всё настойчивее требовал «бензин». Недобежкин тоже не отказался бы от котлетки-второй, но он мужественно молчал, потому что являлся НАЧАЛЬНИКОМ. Продвижение по лабиринтам подземелья казалось медленным, словно ход улитки. Фонарик начинал тускнуть: кончался заряд аккумулятора. «Кажется, скоро мы окажемся в полной темноте» — такая неприятная подспудная мысль давно начала посещать обоих, но каждый был уверен, что ещё чуток — и найдётся вожделенный выход.

Шаг, второй, третий — оба не переставали уверенно шагать вперёд. Пещера сделала неожиданный изгиб, фонарик пару раз мигнул, предупреждая о том, что скоро лишится заряда и тут кое-что произошло. Впереди нежданно-негаданно выросла глухая стена, выложенная из крупных гладких булыжников. Слабеющий луч фонарика робко шарил по ней, но найти хотя бы малюсенькую лазеечку так и не смог.

— Чёрт! — шумно вспылил Недобежкин, хлопнув себя ладонями по коленкам. — Что за чёрт! Мы же прямо шли!

Пётр Иванович огляделся вокруг. Нет, тупик не совсем глухой — повсюду в разные стороны разбегаются узкие боковые ходы. Но разве заставишь Недобежкина в них лезть?? Это всё равно, что запихнуть слона в мышиную нору!

Недобежкин, видимо, тоже искал альтернативный выход: он ходил от одной узкой тёмной щели к другой и примеривался, в какую из них им с Серёгиным следует пойти. Но нет, милицейский начальник не изменил своим принципам: лезть в боковой ход он не стал. Недобежкин остановил своё движение у глухой стены, повернулся к ней спиною и основательно, начальственным тоном изрёк:

— Идём назад.

Пётр Иванович никогда не спорил с начальством. Поэтому он повернулся и пошёл назад. Куда именно решил податься Недобежкин — Пётр Иванович не знал. Возможно он хочет добраться до другой широкой пещеры, которую они пропустили, не пожелав сворачивать. А может быть, начальник захотел вернуться назад, в квартиру Рыжова, дождаться, когда придут похитители и дать им бой. Второе, пожалуй, трудновато будет, потому что их табельные пистолеты отобраны и находятся теперь неизвестно где…

Фонарик светил всё тусклее — аккумулятор неумолимо разряжался. Несколько раз лампочка потухала вообще, предупреждая о том, что скоро навсегда угаснет. Недобежкин каждый раз чертыхался, а когда фонарик вспыхивал вновь — вздыхал с явным облегчением и выплёвывал всегда одно и то же:

— Блин, вот, гадство!

Пётр Иванович надеялся, что они успеют куда-либо выйти, прежде чем потеряют свет, иначе придётся им освещаться лишь «лучом надежды»…

И вдруг кое-что произошло. Серёгин и Недобежкин поняли, что они тут не одни. В подземелье был кто-то ещё, и этот кто-то громко сопел, приближаясь. Не прошло и минуты, как из темноты под слабеющий свет фонарика выдвинулись две внушительные плечистые фигуры.

— Вот те на! — Недобежкин остановился и, кажется, становится в стойку боксёра, выставляет вперёд кулаки… — Серёгин, мы их искали, и мы их нашли! — заявил милицейский начальник, твёрдо уверенный в том, что эти типы принадлежат к «демонической» банде Тени.

Пётр Иванович драться совсем не хотел, однако быстро понял, что без этого не обойтись: двое незнакомцев приближались, широко шагая своими толстыми ногами, и дебильно похихикивали, сообщая, что да, без драки не обойтись. Один из них полез за пазуху увесистой ручищей — неужели, сейчас выцарапает нож? А то и пистолет?? Пётр Иванович на всякий случай приготовился к отчаянному бою, может быть и насмерть. Он уже нацелился влепить оплеуху тому громиле, который сейчас надвигался на него…

— Ну, нет, стойте! — послышался из непроглядной мглы чуть обиженный скрипученький голосок. — Я не говорил жмурить, а только поймать!

Пётр Иванович сделал пару шагов назад, Недобежкин, кажется, тоже — в тускнеющем на глазах свете разряженного фонарика Серёгин уже не видел начальника. Только слышал, как тот пытался казаться храбрым, приговаривая тоном задиры:

— Ну, давай, давай, подходи!

До слуха Петра Ивановича, кроме тяжёлой поступи двух здоровяков, долетали и другие шаги, куда легче, частые семенящие. Серёгин хотел видеть того, кому они принадлежат, навёл фонарик, и в этот момент он погас насовсем, погрузив пещеру во тьму.

— Чёрт! — послышалось со стороны Недобежкина, который как раз собрался внезапно напасть на этих субцов и арестовать их.

— Вперёд! — приказал скрипученький голос. Его обладателю мрак словно бы совсем не мешал. Не мешал он так же и здоровякам. Здоровяки гыгыкнули и… Кажется, этот бой неравен, потому что они и есть результаты проекта «Густые облака»…

Но тут подземелье залил холодный белый свет некой сверхмощной лампы. Пётр Иванович не ожидал такой яркости и зажмурился, Недобежкин отпрянул назад. Открыв один глаз — он открыл почему-то левый — Пётр Иванович увидел, что этот яркий свет испускает не лампа, не фонарик, а… За могучими спинами двоих гориллоподобных громил и за щупленькой спинкой некоего низкорослого субъекта возвышался чудовищный вездеход, который полковник Девятко называл «панцер-хетцер». Да, это его фары светят и разгоняют тысячелетнюю мглу подземелья. Как только сей техномонстр появился и включил свет — громилы и щуплый замешкались, повернули к нему свои головы, что-то там себе заклекотали.

— Серёгин, за мной! — это Недобежкин решил воспользоваться замешательством подземных бандитов и потянул Петра Ивановича за рукав в ближайший из боковых ходов.

Пётр Иванович топал вслед за начальником, держа в правой руке бесполезный потухший фонарик.

— Сейчас, мы от них оторвёмся! — заверил Недобежкин и с быстрого спотыкающегося шага перешёл на уверенный бег.

Если в начале хода тьма отступала перед молочно-белым светом фар «панцера-хетцера», то стоило Недобежкину и Серёгину углубиться в этот ход подальше, как темнота захлестнула обоих и потопила в себе. Пришлось остановиться, нащупать стенку и привалиться к ней. Пётр Иванович пару раз щёлкнул тумблером фонарика, надеясь на то, что мироздание сжалится и фонарик включится. Но — нет. Природа тут не причём, всё дело в аккумуляторе, который, разрядившись, не мог больше давать фонарику жизнь.

— Не фурычит, — постановил Серёгин, не видя не то, что начальника, а даже собственного носа.

— Назад мы не пойдём, — отрезал путь к отступлению Недобежкин, тоже ничего вокруг себя не видя. — Их слишком много, мы с ними не справимся. Придётся на ощупь ползти — авось куда-нибудь и выползем!

— Ладно, — согласился Пётр Иванович, который тоже не горел желанием идти назад, в лапы и когти чудовищной банды и получать от них «звериную порчу».

Согласившись с начальником, Серёгин начал медленно продвигаться в ту сторону, где очевидно, был «перёд», придерживаясь руками за шероховатую булыжную стенку. Через каждые несколько шагов Пётр Иванович замирал и прислушивался, пытаясь определить, преследуют их, или нет. Недобежкин, наверное, делал то же самое — замирал и слушал, слушал… Пустота звенела тишиной, кажется, эти «черти» натолкнулись на кого-то похлёстче себя и теперь разбирались друг с другом, выпустив «добычу». Серёгин ничего не слышал позади себя, Недобежкин тоже. Они продвигались наугад и на ощупь, и даже не знали, насколько правильный путь выбрали.

— Эй, мы под горку идём, — заметил милицейский начальник, чувствуя, как булыжный пол подземного хода из «равнины» превращается в пологий склон.

— Может, выберемся? — предположил Серёгин, чья надежда на обнаружение выхода уже порядком ослабела.

Пётр Иванович был прав. Сейчас они попали в один из тех ходов, которые как раз вели в штольню, и к выходу. Булыжный пол незаметно превратился в земляной, воздух наполнился сыростью обычной пещеры. Они совсем немного прошли, прежде чем Недобежкин остановился как вкопанный, протёр кулаками оба глаза и выдохнул со щенячьим восторгом:

— Серёгин, свет!

Проведя несколько часов во тьме, Пётр Иванович сделался подслеповатым, как крот. Он поморгал, а потом — посмотрел вперёд. Да, там, в дали, в конце туннеля, виднеется неверный, прикрытый сырою дымкою свет!

— Туда! — обрадовался Пётр Иванович, позабыв про все проблемы.

— Мы, как выберемся — туда вниз спецназ зашлём, — на ходу пыхтел стратегический план милицейский начальник. — Против них тут только зачистка поможет!

Свет становился всё ближе и уже даже повеял ветерок, приносящий за собою запахи донецких улиц. Ещё насколько десятков метров, и они выйдут из штольни на улицу, под солнце, в лето!

— Стоять, попрыгунчики! — вдруг взвизгнуло откуда-то спереди, а потом — свет заступила сухонькая фигурка щуплого бандита.

— Серёгин, вперёд! — заревел Недобежкин, собравшись залепить ему оплеуху, скрутить и уткнуть носом в земляной пол.

Пётр Иванович понял, что это команда, прыгнул вперёд, но тут чья-то тяжеленная рука залепила оплеуху ему самому, и Серёгин обрушился на сырую землю пола. Теряя сознание от крепкого удара, он заметил, как рядышком валится и Недобежкин…

— Ну что, Гопников, схватил? — осведомился бесстрастный голос андроида, и из темноты не спеша выдвинулась высокая фигура Генриха Артеррана.

— Ага, — потёр руки щуплый, который и носил фамилию Гопников. — Ты, Гейнц, клёвый парень, когда играешь по правилам. А правила у нас какие?

— Не оставлять свидетелей! — ответил из мглы густой голос бывшего охранника погибшего Рыжова, которого звали Марат.

— Верно, — кивнул Гопников. — Волоките их и едем!

— Стоп! — холодно оборвал его Генрих Артерран, наблюдая за тем, как громилы Марат и Олег отволакивают за ноги оглушённых Серёгина и Недобежкина. — Еду Я. А ты и твои питеки тащатся пешком.

— Нет, Гейнц, — попытался отрезать Гопников. — Я руковожу операцией, а ты — только мой помощник. И если я захочу — тащиться пешком будешь ТЫ!

— Вся техника здесь моя, — отпарировал Генрих Артерран выпад Гопникова. — Так что, всё-таки, еду я! Вопросы есть?

Генрих Артерран обладал настолько стальным взглядом и настолько ледяным голосом, что никто просто не решился ему возразить.

— Вопросов нет! — заключил он, состроив кривую усмешку злодея, и зашагал туда, где стоял его «панцер-хетцер».

Глава 76. Досадная неприятность

Синицын жил в посёлке Калинкино, в «конспиративной» лачужке Ежонкова. Ежонков переселил его туда по своей инициативе, решив, то в «помеченной» «бандой Тени» квартире Сидорова Синицына снова могут украсть и зомбировать. Так же «суперагент» Ежонков снабдил Синицына новеньким «не засвеченным» мобильным телефоном и «условно настоящим» паспортом на имя некоего Максима Егоренкова. Сейчас Синицын занимался тем, что сидел в этой лачужке и смотрел по неновому телевизору «Электрон» передачу «Что? Где? Когда?». Новенький мобильный телефон подал свой полифонический голос в тот момент, когда передачу прервали на рекламу и нарисованные овощи запели примитивную песенку про «Бондюэль».

— Алё? — осведомился Синицын, заведомо зная, что позвонит Ежонков.

— Срочно ноги в руки в Калининский! — приказным тоном маршала Жукова заревел Ежонков, породив в левом ухе Синицына металлический неприятный звон. — Не спрашивай! Просто едь!

— Ага, — глуповато выдохнул Синицын, жалея, что так и не узнает, что ответят знатоки на заковыристый вопрос телезрителя по фамилии Валено́к.

Синицын собрался по принципу «одеться — только подпоясаться» и вышел во двор, где поджидала его выделенная Ежонковым «Волга». Машина, конечно, не сверхновая, но ездит! Синицын устроился за рулём и минут через пятнадцать уже въезжал во двор Калининского РОВД.

— Так, говори, куда Недобежкин и Серёгин ходили в последний раз! — налетел на Синицына Ежонков, как только он переступил порог пожарного выхода.

— Аэээ, — Синицын начал припоминать и, припоминая, застопорился в дверях, мешая Смирнянскому закрыть их.

— Проходи! — не выдержал Смирнянский и втолкнул задумавшегося Синицына в мрачноватый коридор с серо-белыми, словно в поликлинике, стенами.

— Вспомнил! — Синицына осенило как раз в тот счастливый момент, когда Смирнянский ощутимо пихнул его в левый бок.

— Ну? Ну? — настаивал Ежонков и мельтешил у самого носа.

— Дай ему сказать! — одёрнул Ежонкова Смирнянский, закрывая каждый из двух замков на двери пожарного выхода на два оборота.

— Ну? — по инерции выплюнул Ежонков и замолк.

— Они пошли фальшивомонетчика пушить, — сказал Синицын, двигаясь по коридору вперёд, к лестнице, что вела наверх.

— Стой! — остановил его Смирнянский. — Дальше не нужно. — Сейчас поедем к твоему фальшивомонетчику! Давай, веди!

Синицын пожал плечами, не понимая до конца, к чему такая спешка, но всё же развернулся и пошёл назад. Прямо над его головой находился следственный изолятор, где прозябал сошедший с ума Кораблинский. Да, даже отсюда слышно, как он гундосит дурацкую песенку: «Хлопай ресницами и взлетай…», спрыгивает с нар на пол, бьёт о стенку миской… Стоп, миска же пластмассовая! А в камере несчастного Грибка раздавался какой-то жуткий железный грохот!

— Наверх! — выдохнул Смирнянский, напуганный этим чудовищным грохотом. — Это у Грибка бухают!

Смирнянский сорвался с места, словно бы его кто-то обжёг и во всю свою прыть понёсся к лестнице, пару раз едва не упал на ступеньках. Синицын тоже рванул наверх, а последним как всегда пополз «суперагент» Ежонков.

В изоляторе царил хаос. Новое пластиковое окно было высажено вместе с решёткой и частью стены. На полу в конце коридора валялся без признаков жизни потрёпанный Белкин. Дверь камеры Грибка оказалась грубо вынесена и покоилась помятая около недвижимого Белкина. Все, кто был сейчас на работе, сбегались на ужасающий гвалт и собирались в шумную толпу.

— Чёрт! — Смирнянский застрял на месте, потому что из камеры Грибка показалось оскаленное, перекошенное нечеловечьей злобой лицо их давнего знакомца Ярослава Семёнова. Семёнов тащил за шиворот вырывающегося, орущего Грибка.

— Стой! — Смирнянский выхватил пистолет и выстрелил, целясь в этого монстра, что уже не являлся человеком, потому что был изменён «ГОГРом» до состояния мутанта.

— Нет! — Синицын попытался ему помешать, но было поздно — пули летели прямо в Семёнова. Но попали в стенку — Семёнов нырнул в сторону до того проворно, что его движение не заметил человеческий глаз, и пропустил все смертоносные пули справа от себя. Грибок был отброшен в сторону и барахтался теперь у остатков разбитого окна и кусков выбитой стены.

— Вперёд! — Смирнянский действовал решительно. Спрятав бесполезный против монстра пистолет, он ринулся вперёд и напрыгнул на Семёнова сзади, пытаясь скрутить ему руки. Синицын тоже вцепился в незваного гостя, однако тот оказался настолько силён, что расшвырял обоих в стороны одним движением не особо мускулистых плеч! Освободившись от помех, Семёнов вновь впился в Грибка. Но Грибок не пожелал за ним идти. У него внезапно появилась некая мощная сила. Кораблинский вырвался из цепких рук и залепил агрессору неожиданно мощную оплеуху. Семёнов отлетел к дальней стене, отколов кусок штукатурки, но тут же вскочил, и снова бросился в бой. Он попытался стукнуть Грибка ногой, однако тот проявил внеземную прыть уфонавта, мгновенно отпрянул назад и схватил Семёнова за ногу и швырнул на пол. Семёнов шлёпнулся, но снова вспрыгнул на ноги и навернул Грибка кулачищем, заставив обрушиться в груду кирпичных осколков, что были выбиты из расквашенной стены.

Смирнянский и Синицын отползали подальше, боясь попасть под горячую руку или ногу.

— Это не наш бой, — прошептал Смирнянский, забившись в угол.

— Пусти!

— Дай мне посмотреть!

— Надо обезвредить! — это ревела собравшаяся у изолятора толпа. Несколько смельчаков вскочили внутрь с пистолетами, требовали от обоих, чтобы остановились, однако те не слышали и не слушали.

Над отупевшей головой Грибка пролетело несколько милицейских пуль, но он не придал им никакого значения, а с остервенением набросился на надвинувшегося на него Семёнова, схватил его за левую руку. Заломив её так, как обычно делают милиционеры, Грибок на глазах у всех уткнул противника носом в прохладный бетонный пол.

— Не рыпайся, гнида! — сообщил Грибок Семёнову, словно бы был ментом и «заметал» бандита.

Побеждённый Семёнов ныл под пятою победителя Грибка, а по толпе собравшихся на «представление» катились разные возгласы. Все были в неком ступоре, оглушённые случившимся. Никто из них ни разу ещё на видел такой страшной… Нет, это уже была не драка, а какая-то битва титанов, поразившая даже прагматичных следователей и видавших виды оперов. Все они стояли в нерешительности и только глазели на то, как заключённый по кличке Грибок берёт за ногу страшного человека Семёнова и зашвыривает в свою развороченную камеру, словно лёгкую пушинку. Затем, не говоря ни слова, Грибок поднял с пола помятую дверь и принялся пристраивать её обратно, к развороченной лутке.

— Разойдитесь! — пискнул, придя в себя Смирнянский, испугавшись того, что о «секретных узниках» теперь узнало всё отделение. Чёрт, он же не имеет здесь никакой власти, его могут выставить и даже задержать! Был бы здесь Недобежкин — он бы их урезонил сразу, но Недобежкина нет…

— Позвольте, — это уже вмешался заместитель Недобежкина подполковник Носиков. — Что тут происходит?

— Н-ничег-го… — выдавил Смирнянский, пятясь назад, столкнувшись с Синицыным.

— Эй, а вы кто такие?? — Носиков, кажется, не узнал ни в Смирнянском, ни в Синицыне работников РОВД. — Вы задержаны! — постановил он.

— Да, давно бы пора кого-нибудь тут задержать! — это вмешалась техничка Зоя Егоровна, потрясая шваброй и толкая всех упитанными боками. — Развели бедлам — не наубираешься! Тьфу! — она развернулась широкой спиной, пихнув при этом Муравьёва, который скромно стоял в сторонке и не желал возражать подполковнику Носикову, который защёлкнул наручники на костлявом запястье Смирнянского.

— Дуем! — это шепнул Ежонков, схватив Синицына за футболку.

— А Смирнянский? — осведомился Синицын, не успев прийти в себя.

— Он выкрутится, дуем! — Ежонков потащил Синицына туда, к лестнице, на нулевой этаж, собираясь скрыться под шумок.

Синицыну не хотелось быть задержанным этим карьеристом Носиковым, поэтому он потянулся за Ежонковым, не сопротивляясь и не задавая вопросов.

Глава 77. Глобальные поиски

Ежонков не особо переживал из-за потери Смирнянского. Едва они с Синицыным завернули за ближайший угол, он сразу же потребовал, чтобы Синицын показал того фальшивомонетчика, к которому ходили Серёгин и Недобежкин.

— Пошли, — кивнул Синицын. — Он тут недалеко — два шага пройти. И ещё, он там про какого-то Генриха говорил…

— Что?? — вспрыгнул Ежонков и даже принялся трясти Синицына за плечи. — Генрих?? Ты сказал: «Генрих»???

— Ну, Генрих, Генрих, — подтвердил Синицын, освобождая свои побитые Семёновым плечи от пальцев Ежонкова. — И что теперь?

— Как — что? Как — что?? — обиделся Ежонков, бросив терзать Синицына. — А ты знаешь? — он приблизился к Синицыну вплотную и заглянул ему в глаза.

— Уйди, у меня в глазах двоится! — оттолкнул его Синицын. — Я вижу четыре глаза и два носа!

— Ты знаешь, — Ежонков отодвинулся на пару шагов и снова защёлкнул свои пальцы на плечах Синицына. — Знаешь, как звали америкашку Артеррана, который пахал над «Густыми облаками» в «застойных» восьмидесятых, а?

— Нет, — буркнул Синицын, отстраняясь от настырного Ежонкова. — Я вообще, о нём слышу впервые.

— Генрих! — выпалил Ежонков, не постеснявшись того, что мимо них проходят люди. — Генрих Артерран! Усекаешь?

— А мне-то что? — буркнул Синицын, который отродясь не знал никакого Генриха и никакого Артеррана. — Ты лучше не ори и не хватай меня, а иди молча, как нормальные люди!

Синицын повернулся и пошёл по улице Овнатаняна в ту строну, где высился аварийный дом с подвалом Троицы. Ежонков потрусил за ним трусцой и всё не унимался, желая посвятить Синицына во все известные ему тайны.

— Я поднял секретный архив, — таинственно шептал Ежонков. — А там написано, что америкашка Артерран был профессор химии, биологии и ещё чего-то там. Он работал с «Густыми облаками», но его сожрала подопытная горилла. А теперь мы опять видим Генриха! На что это указывает?

— Тебе виднее, — буркнул Синицын.

— И вообще, я думаю, что он не америкашка! — вдруг изрёк Ежонков и даже остановился посреди улицы.

— А кто — чёрт? — начал злиться Синицын. — Идём, ты только задерживаешь!

— Нет, — отказался Ежонков и нехотя посеменил вперёд, влекомый за рукав железною рукой Синицына. — Он — фашистский агент!

— Ну, ты, Ежонков, совсем того! — присвистнул Синицын и покрутил у виска указательным пальцем правой руки. — Фашистов уже шестьдесят пять лет, как истребили! Что ты несёшь?

— Я знаю, что говорю! — настоял Ежонков. — Результат «Густых облаков» практически бессмертен. Если Артерран смог добиться успеха — то он непобедим, усёк? Вот, кто результат — Артерран!

— Вяжи, Кондрат! — не выдержал Синицын. — Мы пришли!

— Фи, и это тут? — разочарованно пискнул Ежонков, увидав ободранный аварийный дом, обросший по периметру древовидной лебедой. — Трущоба! Тоже мне, бандит — нормально жить не может!

— Тихо! Спугнёшь! — шикнул Синицын и постучал в закрытую железную дверь подвала.

Фальшивомонетчик Троица не был убит. Завидев, что громила достаёт пистолет, он от страха бухнулся в обморок за секунду до того, как грянул выстрел. Спася таким образом свою никчёмную жизнь, трусоватый «кукольник» очнулся только на следующий день. Стресс, полученный им, был слишком силён, и поэтому, едва вынырнув в реальный мир из лап нирваны, Троица залился слезами, словно некая «тургеневская девушка». В таком состоянии и обнаружили его Синицын и Ежонков. Не достучавшись, Синицын просто толкнул дверь плечом и широким шагом вступил в этот полутёмный подвал, загромождённый печатным и копировальным оборудованием, а так же всяким хламом.

— Ну, где он? — капризничал привыкший к абсолютному комфорту Ежонков, брезгливо морщась от висящего в спёртом воздухе подвала мерзкого запашка сырости и дешёвых сигарет.

— Вон он, родимый! — взгляд Синицына различил у дальней стены съёжившуюся фигуру рыдающего «кукольника».

— Ы-ы-ы! — ныл Троица, когда его ухватили под локотки, насильно выволокли из сумрака под тусклую лампочку и усадили на засаленный табурет.

— Ну что, приятель, давай, рассказывай! — в срочном порядке потребовал от него Ежонков, развалившись на перевёрнутой железной бочке.

— Ы-ы-ы! — ответил ему Троица, проявляя стойкую тенденцию к тому, чтобы свалиться с табурета на пол.

— Не выпендривайся! — Синицын задержал его на табурете железной рукой и даже задвинул ему несильную оплеуху, чтобы привести в чувство.

— А я! А я! А я! — заблеял Троица, шатаясь и трясясь. — А! А!

— Да он у тебя просто икает! — фыркнул Ежонков. — Пора гипнотизировать!

«Суперагент» запустил свою пухленькую руку в карман, разыскивая волшебную гайку, а Синицын хорошенечко тряхнул невменяемого «кукольника» и надвинулся на него с новой непобедимой силой:

— Давай, базарь, что вы сделали с Серёгиным! На этот раз ты у меня не отвертишься — такое дело тебе влеплю — на весь десяток засядешь, умник!

— Я чуть не поги-и-иб! — заверещал Троица, вытянув голову, как воющая собака. — Они! Они! Стрелялиииии! Я! Я — несчастная жертва-а-а!!!!! — выдал он и грохнулся-таки на замусоленный затоптанный пол.

— Какая жертва? — рассвирепел Синицын, вернув Троицу на табурет. — Давай, базарь!

— Когда пришёл Серёгин, — надсадно заныл «кукольник», скукожившись в мизерный комочек. — Я ему всё, всё, рассказал, вот те крест! И про Светленко, и про Генриха! Всё! Но понимаете, не могу я тут просто так стричь капусту! У меня тоже, как у всех нормальных «крыша» появилась. Они меня от козлов и жуков крышуют, а я им обязан всю правду-матку резать!

— Ой, вот он! — это Ежонков нашёл, наконец-то, свою гайку и выпятил её вперёд, собравшись влезть в примитивные мозги Троицы и вытащить из них всю информацию путем погружения в транс.

— Тихо, базарит! — Синицын отодвинул Ежонкова в сторону, чтобы не заглушал слабовольное блеяние перепуганного «кукольника».

— Ну, я и зарезал им правду-матку, что ты приходил! — продолжал Троица, заходясь в рыданиях. — А они нагрянуть решили, а тогда как раз Серёгин приплёлся! И они его того!

— Чего? — гневно надвинулся на него Синицын, стиснув немаленькие кулаки. — Давай, говори, — зарычал он. — Пока не прибил тебя, как таракана!

— Ы! — дёрнулся Троица и подкатил пустые глазки к небесам. — По башкам зашибли и отволокли-и-и! А меня чуть не застрелили!!!! Он уже надвинул на меня пушку! И… дальше я ничего не помню!

— Промазал, значит! — фыркнул Синицын, не давая «кукольнику» снова свалиться. — Давай, базарь дальше. Куда отволокли??

— Не знаю, ей-богу, не знаю! — запричитал Троица, стараясь никому не смотреть в глаза. — Я человечек маленький, шестёрочка, и всё. Мне не говорят, куда кого отволокли…

— Ежонков! — позвал Синицын. — Давай, гипнотизируй, а то, небось так до вечера будет тут соплю гонять!

— Хы-хы! — гипнотизёр Ежонков состроил хищническую физиономию и, семеня на коротеньких ножках, приблизился к устрашённому Троице, потрясая самодельным маятником.

— Не… не… не на-адо! — попытался отвертеться от него Троица и закрыл своё трусливое лицо обеими запачканными руками. — Сжальтесь! Пощадите!

— Не дёргайся! — Синицын заломил «кукольнику» руки и предоставил его мозги в распоряжение Ежонкова.

Гипнотизёр Ежонков делал свои колдовские пассы руками и маятником минут, наверное, двадцать, не меньше, и Синицын уже соскучился ждать того момента, когда он прекратит.

— Готово! — наконец-то заявил Ежонков с видом победителя циклопов и завоевателя планет. — Ну, всё, можешь отпустить, чай, не убежит!

Послушавшись его, Синицын ослабил хватку и выпустил неподвижные руки Троицы. Последний застыл, словно бы окаменел, и даже не изменил позы, получив свободу. Глаза его были выпучены, рот раскрыт. Синицын даже подумал, что ещё секундочка — и он вывалит язык…

— Ну, давай, пуши его! — поторопил Синицына Ежонков.

— Эй, а он не умер? — обеспокоенно осведомился Синицын, видя, какими рыбьими сделались глазки «кукольника» после знакомства с Ежонковым и его маятником.

— Не! — заверил Ежонков. — Я просто отключил ему двигательную активность, — поведал он, как заправский лектор. — Чтобы не дёргался на допросе!

— Ладно, — поверил Синицын и обратился к застывшему в нелепой позе Троице с первым вопросом:

— Кто такие эти «они», и куда они отволокли Серёгина и Недобежкина?

— Не зна… — начал было, Троица, но его мозг более ему не принадлежал, и он помимо собственной воли перестроился на «правдивую волну». — Штольня! — выплюнул он, сохраняя полную неподвижность. — Шахта Кона! Штольня!

— Штольня! — подпрыгнул Ежонков. — Я так и знал, что это они! Погнали, Синицын! Может быть, ещё найдём!

— Куда? — опешил Синицын. — Ты что, сдурел — в штольню лезть?? Хочешь по-настоящему провалиться в забой?

— В шахте Кона нет забоев! — заявил Ежонков и потащил Синицына за собой. — Там есть «ГОГР»! Топай, давай!

Синицын и Ежонков в спешном порядке покинули подвал Троицы, позабыв-позабросив его хозяина в состоянии гипноза: сидящим в нелепой позе на неудобном табурете. Троица просидел так минут пять, или чуть больше, а потом — потерял равновесие и свалился на пол…

Неновая «Волга» Синицына ездила слишком быстро для неновой «Волги» — видимо, Ежонков вставил в неё немецкий двигатель. Эта улучшенная машина домчалась от конуры Троицы до шахты имени Кона минут за десять. За рулём был Ежонков — он нарушал все правила дорожного движения, какие только существовали на свете. Синицын сидел на пассажирском кресле и молча ехал, успокаивая себя надеждой на то, что у сотрудников СБУ всё же, есть разрешение на то, чтобы срезать углы через газоны и объезжать светофоры по тротуарам. Достигнув забора, что возвышался вокруг территории закрытой шахты, Ежонков так затормозил, что тормоза жалобно и пронзительно завизжали, прося пощады.

— Приехали, вперёд! — скомандовал Ежонков, выпихиваясь из кабины под палящее летнее солнце. — Фонарь у меня клёвый есть — темноты не бойся!

Этот Ежонков словно бы заочно угадал мысли Синицына. Да, Синицын не хотел потеряться в кромешной темноте подземелья, а своего фонарика у него не водилось. Синицын, вообще, считал эту затею Ежонкова со штольней просто сумасшедшей, но больше ничего не оставалось: Недобежкин пропал, Серёгин исчез… Надо когда-то и решиться на действие. Поэтому Синицын вылез из «Волги» и двинулся вслед за Ежонковым к большой дыре, которую кто-то когда-то для чего-то проделал в монолитном заборе. Ежонков начал неуклюже протискиваться в эту дыру головой вперёд, и наконец, застрял на полдороги.

— Чего ты стоишь? — фыркнул он Синицыну, не в силах пропихнуть своё тело дальше. — Подтолкни, что ли?

— Худей! — посоветовал ему Синицын и принялся подпихивать толстяка под зад. — Давай, пролазь, Винни Пух! Чёрт, связался же я с тобой!

Наконец, Ежонков вывалился на остатки пыльного асфальта с другой стороны забора, забарахтался и сварливо заворчал:

— А что тебе не нравится? Я и гипнотизирую, и спрятал тебя, и машинка у меня хоть куда — Шумахера обгонит! Что тебе не нравится??

— Твои габариты! — ехидно заметил Синицын и ловко проскочил в дыру. — Есть меньше не пробовал?

— У меня такой обмен веществ! — буркнул Ежонков, поднимаясь и очищая одежду от пыли. — Лимфатический тип, ничего не поделаешь!

— Обжорный тип! — проворчал Синицын, подбирая из пыли фонарик, который выронил Ежонков. — Давай, катись, колобок!

— Ух, ну ты и ехидный! — обиделся Ежонков, догоняя Синицына. — Думаешь, что я на диетах никогда не сидел?

Штольня была завалена. Обвал случился ещё в прошлом году, когда Пётр Иванович пытался отыскать в ней следы тех, кого похитили бандиты из «банды Тени». Увидев, что вход в подземелье недоступен из-за тонн земли и камней, Синицын застопорился около огромной земляной груды и задумался.

— Эй, ты чего молчишь? — это пыхтел Ежонков, который насилу добежал сюда на своих располневших ножках. — Я у тебя спросил: «Ты думаешь, что я никогда на диетах…»

— Как сюда попасть? — чётко, ясно и по существу вопросил Синицын, проигнорировав это нытьё про диеты.

— А, никак, — бросив Ежонков, оценив грандиозные завалы, что высились перед ним. — Никак не попасть! Всё, финиш!

— Эх, ты! — вздохнул Синицын. — А ещё — СБУ… Думать надо! — он уселся на какой-то большой камень, который, видимо, вывалился из штольни, и обхватил руками голову.

— Я СБУ, а не экскаватор, и не крот! — напомнил Ежонков. — Грести руками не буду!

Синицын, конечно же, не знал, как им с Ежонковым устранить столько камней и глины. Да, тут понадобится экскаватор, и не один. Да и работать придётся не меньше недели… Эй, стоп, а это что? На глаза Синицыну внезапно попалась некая тёмная дыра, или нора, что зияла вон там, справа от огромного земляного кома. Нора достаточно велика, чтобы в неё смог пролезть человек. А протиснется ли Ежонков? Ничего, пропихнём!

— Эй, Ежонков, я придумал! — воскликнул Синицын, перепугав своего пухленького товарища и заставив его подпрыгнуть и вздрогнуть.

— Чего? — выдавил Ежонков, который уже собирался вылезать с территории шахты и возвращаться к своей «Волге». — Чего ты там придумал? — он повернулся и скосил на Синицына недоверчивый глаз.

— Смотри, видишь, там дыра? — Синицын показал пальцем в ту сторону, где увидел предположительный вход в штольню.

Ежонков совсем не хотел лезть в штольню, и даже обрадовался, что она завалена. Посмотрев туда, куда указал ему Синицын, Ежонков ясно различил между двумя монолитными пластами земли узкий чёрный лаз. Но подспудный страх диктовал своё.

— Я ничего не вижу, — соврал Ежонков, сощурившись так, словно бы всматривается.

— Там, там, там! — Синицын схватил Ежонкова за плечи и насильно подпихнул к самой дыре. — Вот!

Ежонков заглянул внутрь и увидел могильный мрак. Откуда-то из тёмной глубины в лицо ему пахнуло сырым холодком.

— Блин, как темно… — фыркнул он. — Хоть глаз выколи!

— Фонарик-то клёвый, — напомнил Синицын, помахав перед носом «суперагента» его собственным большим фонариком. — Вперёд!

Не раздумывая больше ни секундочки, Григорий Синицын пропихнул вперёд упирающегося Ежонкова, а потом влез в дырку сам. Да, это и был вход в штольню. Преодолев препятствия в виде больших камней и нагромождений земли, они вылезли в просторную пещеру. Из пещеры куда-то в неизвестность тянулся длиннющий ход, в котором потерялся свет хорошего фонарика. На земляном полу сохранились остатки рельс, по которым когда-то из забоя выезжали вагонетки с углём. Ежонков несколько раз запнулся об эти проржавевшие от сырости рельсы, а в последний раз даже упал.

— Нет, не нравится мне здесь, — проворчал он, поднимаясь. — Что-то тут не так…

— Под ноги смотри! — огрызнулся Синицын. — И шагай быстрей! Тянешься, как слизняк! А ещё — агент!

— Ну, ты ехидный! — обиделся Ежонков и небыстро, оглядываясь по сторонам, зашагал туда, где скользил по земляным стенам луч фонарика, что был в руках Синицына.

Синицын не знал, куда идти — он просто шёл прямо. Но вдруг остановился, а «суперагент» Ежонков налетел на него сзади и чуть не сбил с ног.

— Синицын, ты чего? — недовольно прохныкал он. — То «иди», то стоишь. Сам, небось…

— Чш! — шикнул Синицын и начал медленно отходить за ближайший выступ. — Прячься, Ежонков.

«Суперагент» сообразил, что что-то действительно «не так» и тоже осторожно потянулся туда же, за выступ.

— Смотри! — прошептал Синицын и ткнул перед собою правой рукой.

Ежонков медленно, со львиной долей страха поднял свою лысеющую голову и уставился в темноту. А там, видимо откуда-то из-за поворота били мощные белесые лучи каких-то прожекторов. Эти лучи становились всё толще и ярче, вскоре послышался шум мотора.

— Сюда едет! — прошептал над ухом Ежонкова Синицын.

— Ну, и что ты собираешься делать? — осведомился Ежонков, чьи коленки уже работали в режиме мелкой дрожи.

— Подождём, — неопределённо протянул Синицын, стараясь не показывать Ежонкову своего испуга.

— Чего? — собрался взвиться Ежонков, однако Синицын зажал ему рот. И вовремя, потому что откуда-то из-за далёкого поворота показалась машина. Огромная, чёрная, вся покрыта какой-то бронёй, вместо лобового стекла — две горизонтальные щели, как у танка.

— «Панцер-хетцер»! — узнав в этой машине вездеход из Верхних Лягуш, Ежонков оттолкнул от своего рта руку Синицына и выкрикнул эти слова громко, словно базарная торговка.

— А? — Синицын не знал про «панцер-хетцер», поэтому так удивился.

Но тут же решил, что пора действовать.

— Они увезли Серёгина! — постановил он и зачем-то поволок Ежонкова прочь из штольни.

— Куда? — пискнул Ежонков, испуганный небывалой решительностью Синицына.

— Вперёд! — констатировал Синицын, а сам уже пихал Ежонкова через лаз на улицу.

— Вперёд? — удивился Ежонков, вываливаясь на невысокую земляную горку. — Да ты же назад идёшь! Ты что?

— Я знаю, что делаю! — настоял Синицын. — Вперёд Ежонков, время — деньги!

Синицын вприпрыжку помчался куда-то, а потом — Ежонков увидел, как он проскочил сквозь дыру в заборе и убрался с территории шахты.

— Эй, куда это ты убегаешь, смельчак? — поинтересовался Ежонков сквозь одышку, пытаясь догнать быстроногого Синицына.

Синицын не убегал. Он направлялся прямиком к припаркованной у дерева «Волге». Поравнявшись с машиной, он разинул дверцу и запрыгнул за руль.

— Ежонков, давай! — он затащил в кабину и Ежонкова, определив ему место не заднем сидении.

— Куда? — снова пискнул Ежонков, видя, что Синицын решительно направляет его «Волгу» к вон той огроменной дыре в заборе. Неужели он едет?..

Синицын ничего не ответил Ежонкову. Он просто ворвался на машине на территорию шахты, подрулил к заваленной штольне и со всего маху врубил машину в ту узкую щель, что служила входом в подземелье. От богатырского удара бампером и капотом земля осыпалась, и «Волга» Ежонкова, которая, кстати, ни разу ещё не была поцарапана, ворвалась в тёмную штольню. Синицын мчал туда, куда по его расчёту должен был уехать «панцер-хетцер». Машину трясло и подбрасывало на ухабах и остатках шпал. Не пристёгнутый Ежонков валялся по кабине туда-сюда и верещал:

— Мы разобьёмся, ненормальный! Разве можно на легковушке ездить под землёй?? Это моя машина! Бей свою, а мою нельзя!

Синицын не останавливался. Он включил фары, чтобы видеть, куда едет, и гнал во всю прыть. На огромной скорости он вписался в поворот, что оказался на пути и попал уже не в пещеру, а в настоящий подземный ход, чьи стены и пол были выложены аккуратными булыжниками. «Волга» — машина не горная, на булыжниках она подскакивала, словно резвый архар, а приземлялась достаточно жёстко на свои изношенные рессоры. После каждого приземления Ежонков ныл и стонал, умолял об остановке, но Синицын не слушал. Не слушал, потому что уже видел впереди высокую «корму» подземного вездехода. Этот вездеход был весь утыкан яркими фарами, они слепили Синицына, и он пару раз едва не въехал в стену. Ежонков рядом с ним, вообще, зажмурился, чтобы не видеть, как сумасшедший разбивает его машину.

А Синицын, видимо решил вправду, догнать «панцер-хетцер» — он не думал сбавлять скорость, он вцепился руками в руль, глазами — в неровную дорогу. «Панцер-хетцер» шёл по этой неровной дороге плавно, словно бы ехал по льду, и, углубившись достаточно глубоко под землю, начал стремительно набирать скорость. Синицын почувствовал, что «Волга» слишком слаба по сравнению с этим техномонстром и, как бы ни пыжилась — догнать его она не сможет ни за какие коврижки. Закончилось тем, что «панцер-хетцер» развил космическую скорость и проворно скрылся из виду, а Синицын не вписался в очередной поворот и закончил погоню «носом» в стену. Ударившись, «Волга» помяла капот, а на её крышу обрушилась солидная порция земли.

— Чёрт! Чёрт! — ныл Ежонков. — Ну что же ты наделал, окаянная твоя голова??

— Блин! — фыркнул Синицын, поняв, что угробил последний транспорт, и удивляясь, как это не угробил самого себя. — Чтоб тебя! — ругнулся он на сбежавший от него вездеход.

— Выметайся, это моя машина! — приказал ему Ежонков, потирая шишки. — Вон! Ты, фашист, разбил мою любимую машину!

— Заткнись, пока не врезал! — посоветовал ему рассердившийся на всё происходящее Синицын. — Думай, лучше, что дальше делать! Они увезли Серёгина и Недобежкина, а мы тут застряли!

— А откуда ты знаешь, что они их увезли? — жёлчно пробурчал Ежонков, скукожившись в кресле. — Ты что, браток, Вольф Мессинг??

— Нет, — тихо и серьёзно возразил Синицын, чем заставил буяна Ежонкова замолчать и прислушаться к себе. — Я начинаю что-то припоминать… Они меня повели под землю, и кажется, сюда, в эту штольню…

— Да? — Ежонков уставился на Синицына удивлёнными глазками. — А ну-ка, ну-ка! — он даже позабыл про разбитую «любимую машину». — Давай, рассказывай!

— Не перебивай! — отогнал Ежонкова Синицын. — Они повели меня под землю, я был в наручниках… Да, у меня были скованы руки. Я помню, как пытался вырваться, но не смог. А потом — они забросили меня в какой-то кузов. Там было жёстко, холодно…

— В общем, погрузили, — констатировал Ежонков. — Хватит жаловаться на дискомфорт — ты не девица. Давай, дальше рассказывай — куда повезли-то?

— В Верхние Лягуши! — буркнул Синицын. — Туда нам, браток, и больше никуда. Там они сидят, в Лягушах. Там ихний Смит и там ихний Гопников.

— Хорошо, — согласил Ежонков. — Мне с тобой тоже больше терять нечего. — Смирнянский в тюрьме… Чёрт, ну и вспушат меня! Давай, Синицын, выковыривайся из этой склянки, и погнали в твои Лягуши!

Глава 78. Третий щупает ходы

… Большие и старые часы, висевшие на обшарпанной стене рядом со связкой чеснока, пробили час утра. Стукнули они всего один раз, громко и чётко:

— Стук! — от времени колокольчик в них зарос паутиной, запылился. Поэтому получилось не «Бомм!», а именно «Стук!»

Плотник Гаврила Семёнович не спал. Как только он услышал это «Стук!», он медленно и осторожно поднялся с кровати и, не зажигая свечи, в темноте тихо вышел в сени. Нарыв в старинном комоде, под хламом, фонарик, Гаврила Семёнович щёлкнул тумблером. Сени озарились ярким светом. В сенях не было окон. Поэтому плотник не боялся, что его заметят. В ярком свете отчётливо различалась крышка погреба. Её-то Гаврила Семёнович и открыл. Вниз вели ступеньки. Их было не меньше двадцати. Подсвечивая ярким фонарём, плотник двинулся в подвал. Спустившись немного, он закрыл за собой крышку. Щёлкнул замок. Когда ступеньки кончились, Гаврила Семёнович очутился перед дверью. Найдя в кармане увесистую связку увесистых ключей, плотник принялся за многочисленные запоры. Сладив с ними, Гаврила Семёнович вошёл в некое помещение. Отыскав на стенке выключатель, он щёлкнул им и включил свет. Свет был неярок: его излучала единственная лампочка, что болталась под потолком на проводке.

— Ты где? — осведомился плотник у того, кто должен был находиться в этой небольшой комнатке, запертый на все эти увесистые замки, удерживаемый в темноте.

— Тут! — проныл чей-то обиженный голосок.

— Прекрасно, собирайся, слизняк, — постановил деревенский плотник голосом некоего преступного авторитета. — Хотел на «Наташеньку»? Сегодня мы на неё пройдём!

Сказав так, Гаврила Семёнович одним движением снял парик, накладные усы, бороду и фальшивые брови. Бросив эти «доспехи» на пол, выстланный неструганными досками, он прошёл дальше, вглубь комнатки и отдёрнул занавеску, что скрывала там что-то, или кого-то. Но это был уже не верхнелягушинский плотник Гаврила Семёнович Потапов. Занавеску отдёрнул таинственный Мэлмэн, пытавшийся купить у скряги — Харитонова секретные документы с «Наташеньки». За занавеской обнаружилась небольшая ниша с низким потолком, а в этой нише на небольшом снопике соломы сидел ещё один человек, прикованный к трубе железными наручниками.

— На кой чёрт ты меня тут приковал? — хныкнул прикованный человек, воззрившись на Мэлмэна несчастными глазками. — Мне твёрдо, холодно, и я проголодался! Есть хочется, как волку, чесслово!

— А мне-то что? — съехидничал Мэлмэн и с помощью ключа освободил пленника от наручников и трубы. — Хочется — перехочется! Пошли, покажу тебе «Наташеньку»!

Пленник неуклюже встал на затёкшие ноги и тут же зашатался на них, рискуя упасть.

— Я не чувствую пальцы, — пожаловался этот растрёпанный и отощавший субъект, затравленно глядя в пол.

Субъектом был Грегор Филлипс, который попался в Верхних Лягушах Серёгину, и которого похитил некто прямо из камеры. Филлипс не помнил, что с ним делали с того момента, как похитили и до тех пор, пока он не очнулся тут, в этом странном узилище, где его держали неизвестно, сколько времени. Только когда Филлипс засыпал — ему снились непонятные сны о том, что он — собака, и непременно должен загрызть кого-то, когда хозяин скажет «фас». Ещё — в его голове накрепко запечатлелся образ этого «хозяина». Вернее, даже не образ, а высокий тёмный силуэт, похожий на бесхозную тень, что сама по себе отошла от стены и стала посреди комнаты…

— Ну, давай, ползи быстрее! — Альфред Мэлмэн уже вышел комнаты — темницы и собирался запереть её на ключ.

— Ну, иду, иду! — промямлил Филлипс и медленно потащился туда, куда этот тип заставлял его идти. — И зачем я тебе нужен?

Мэлмэн ничего Филлипсу не сказал. Он просто выпихнул его из темницы, чтобы не мешал запирать её, и фыркнул:

— Цыц!

Филлипс сиротливо топтался в сторонке, пока Мэлмэн, наконец, непонятно зачем, задраил на замки абсолютно пустую комнату.

— Идём! — Мэлмэн спрятал связку ключей в карман и толкнул пленника куда-то ещё в сумрак.

Филлипс пошёл с большой неохотой, ведь он не знал, что именно задумал этот Мэлмэн, и куда он его тащит. А вдруг застрелит где-нибудь там, неизвестно, где — и всё? И кто он вообще, Мэлмэн этот??

— Хватит рассусоливать! — Мэлмэн заметил, что Филлипс трусовато застопорился на полдороги от темницы к неизвестности, и совсем не желает двигаться вперёд.

— Иду, — пожал плечами Филлипс, предчувствуя, что угодил в огромную ловушку, на выходе из которой ожидает только Святой Пётр. Однако деваться всё равно, некуда, потому что в руке у этого Мэлмэна, кажется, сверкнул пистолет… Или это ключ такой? В общем, Филлипс не разглядел, что именно держал в руке Альфред Мэлмэн, однако подозревал, что это что-то совсем нехорошее.

Мэлмэн не соврал Филипсу: он и впрямь собирался на «Наташеньку». Толстый Семиручко позвонил ему и передал приказ шефа о том, что пора «щупать ходы», то есть пытаться найти то секретное место, куда коммунисты запрятали «Образец 307». У Мэлмэна, вообще-то, были и свои виды на этот образец: он знал, что за ним ведёт беспрестанную охоту старый олигарх Росси. Попадись «Образец 307» в руки Мэлмэну — он бы продал его этому Росси, не задумываясь, потому что на вознаграждение, которое обещал последний, можно было бы прикупить целый городок… К походу на базу «Наташенька» Мэлмэн подготовился: мало ли какие сюрпризы она может ему преподнести? Кроме фонарика, верёвки и телефона с GPS-навигатором, он взял с собою два пистолета. Хотя, вообще, Мэлмэн не рассчитывал встретить кого-нибудь в сырых, тёмных, покинутых подземных лабиринтах. Он убедил себя в том, что там никто никогда не станет торчать, слишком уж там мрачно, холодно и… страшно. Там просто не может никого быть! Но для страховки Мэлмэн пристроил этого Филлипса. Он нашёл его в парке в Донецке. Филлипс невменяемо бродил по аллейкам и иногда завывал, словно побитый пёсик. Он был так плохо одет, что Мэлмэн сначала решил, что он бомж. Бомжа никто искать не будет, и поэтому Мэлмэн аккуратно оглушил его и увёз с собою в Верхние Лягуши. Он узнал в бродяге агента ФБР Грегора Филлипса только тогда, когда уже притащил его в свою темницу и приковывал наручниками к трубе. Сгноить в подземелье этого липучку будет миленьким дельцем, поэтому Мэлмэн и толкает его так настойчиво туда, откуда никто не вернётся без карты, или GPS-навигатора.

Наконец Филипс был отконвоирован к тяжёлой железной двери в противоположном конце коридора. Коридор был тёмен, и Альфред Мэлмэн светил вперёд фонарём, чтобы не споткнуться и не упасть. Потом он посветил и на железную дверь. На двери был кодовый замок. Набрав сложный код, Мэлмэн открыл дверь. Как только эта металлическая масса отъехала в сторону на своих неповоротливых скрипучих петлях, Филлипс, который обязан был всё время шагать впереди, невольно попятился назад. Перед ним тянулся в тёмную даль подземный ход. Из хода веяло холодом, сыростью и плесенью.

— Эй, приятель, я не хочу туда идти, — Филлипс попытался изъявить свою слабенькую волю.

Однако Мэлмэн чётко и ясно дал ему понять, что тут у него никакой воли нет.

— Лезь! — приказал он тоном безжалостного экзекутора и грубо пихнул Филлипса в этот неприятный ход.

Взяв фонарь в другую руку — в левую, чтобы не мешал правой руке выхватить в нужный момент пистолет, Мэлмэн не спеша и не боясь, двинулся вперёд, навстречу скрывающимся в подземелье тайнам. Мэлмэн был спокоен: знал, что тут безопасно, что всё это принадлежит пока что только ему. Сырой, замшелый, весь в кротовинах, коридор, закончился. В свете фонаря замаячила стена из очень старых, щербатых кирпичей. В стене зияла глубокая, неровная дыра. Под ней — множество разных кирпичных осколков — больших и маленьких. Мэлмэн направился прямо к дыре, переступая через большие осколки, и распинывая маленькие. Филлипс же спотыкался и о большие, и об маленькие осколки, а перед этой дырой — вообще, застрял. Повернув свою глупую башку, он воззрился на Мэлмэна собачьими глазками, выдавая немую мольбу: «Может не надо, а?».

— Не задерживай! — гавкнул на него Мэлмэн и протолкнул в темноту дыры. — Шевели батонами, если хочешь жить!

Убедившись, что Филлипс пролез в дырку и остался никем не проглочен, Мэлмэн сообразил, что там, за щербатой стеной безопасно, и ему тоже можно пролезть за неё. Пригнув голову, он осторожно пролез в неровную дыру. Под ногами оказался бетонный пол. Весь в пыли, давешнем соре и в какой-то противной, сырой паутине, которая липла к башмакам. Однако Мэлмэн не обращал на неё внимания и шёл куда-то вперёд, не забывая подталкивать перед собою Филипса, который семенил всё медленнее. В тишине загадочного подземелья шаги казались громкими и гулкими, хотя шёл Мэлмэн, почти крадучись, светя фонариком, чтобы не споткнуться. Это Филлипс шагал, как железный дровосек на своих трясущихся неуклюжих ногах и ещё — постоянно шумно всхлипывал.

— Заткнись, — попросил его Мэлмэн и ткнул в спину чем-то твёрдым, что Филлипс принял за дуло пистолета.

— Полегче, — пролепетал он заплетающимся от ужаса языком, чувствуя, как на его несчастной спине веселятся холодные мурашки.

На миг Филлипс представил, что его бывшая подруга по несчастью, противная Эммочка тоже, наверное, влезла сюда и была схвачена, и может быть, уже уничтожена…

Мэлмэн же был невозмутим и неумолим. Светя фонариком, он продвигался только вперёд и даже не запачкал туфли паутиной, что струилась почему-то у самого пола. Верный признак того, что тут не ступала нога человека со времён, наверное, царя Гороха. Коридор закончился, Мэлмэн втолкнул Филлипса в некое просторное помещение. Подождав несколько минут — а вдруг Филлипса тут настигнет неизвестно кто? — Мэлмэн вошёл сам и внёс фонарик, освещая им пространство вокруг себя. Из сырой мглы выплывали чёрные и замшелые остатки мебели, пузатые бобины толстого кабеля, валяющиеся, где попало, проеденные ржавчиной ящики с клавишами…

— Эй, да тут ничего нет — один хлам, — заметил Филлипс, ничего вокруг себя не видя, кроме настоящего хлама и обломков. — Может, назад, а? Вы уже всё осмотрели…

— Цыц! — Мэлмэн устремил свой орлиный взор куда-то вдаль, где луч его фонарика явил из мглы некое подобие двери. — Ковыляй!

Пихнув Филлипса, он направился как раз туда, где торчала эта влажная и дырявая серая дверь. Постояв около неё и не найдя её опасной, Мэлмэн толкнул дверь и они с Филлипсом оказались в небольшой комнате. Единственным сохранившимся здесь предметом был приземистый сейф зелёного цвета.

— Стой! — скомандовал Мэлмэн Филлипсу, а сам подошёл к этому сейфу, положил свой фонарик на его крышу, повертел ручку до щелчка, открыл толстую дверцу. Залез и извлёк пухлую, растрёпанную старую папку. С неё сыпался серый песок.

Филлипс стоял там, где его поставили, и наблюдал за тем, как этот Мэлмэн аккуратненько открывает эту папку и выуживает из неё какие-то жёлтые листы.

— Что это? — Филлипс задал этот несмелый вопрос не потому что собирался получить ответ, а лишь для того, чтобы разогнать ту звенящую страшную тишину, что повисла здесь, под этими мёртвыми сводами.

— Карта, — неожиданно ответил Мэлмэн загадочным полушёпотом, поднеся один их этих листов под свет фонарика. — Её никто не видел, кроме меня и того, кто её нарисовал. Надеюсь, что она правильная, иначе нам с тобой не видать обратного пути, как своих ушей.

— А я-то тут причём?? — заскулил Филлипс, состроив обречённую мину. — Это ваша карта, вы по ней и идите. Вы и ищите вашу базу!

Услышав сей всплеск эмоций, Мэлмэн на секунду замер, отложил карту, вперил в Филлипса насмешливый взгляд и расхохотался.

— Нет, дружок, — прокряхтел он, подавив хохот. — Ты слишком много знаешь про всё это и пойдёшь со мной!

Мэлмэн притащил Филлипса в одно из брошенных помещений в подземных катакомбах советской базы «Наташенька». Отсюда должно было начаться их путешествие на нижние ярусы, где, если верить старой карте, которую кто-то криво вычертил химическим карандашом, пряталась в непреодолимых лабиринтах секретная лаборатория. А в этой лаборатории и хранился нужный всем и не принадлежащий никому так называемый «Образец 307». О том, что это такое — вещество, существо, или что-то ещё — умалчивает даже военная история. Но, судя по спросу на этот «Образец» — это нечто важное, неотъемлемое и неоплатно дорогое. А старик Росси — просто озолотит того, кто ему его предоставит.

Мэлмэн взял с собою папку с картами, фонарик и строго бросил Филлипсу:

— Шагай!

Глава 79. Побег из темницы

— Смотри-ка, Гейнц, — сказал Гопников, ткнув костлявым пальцем в широкий жидкокристаллический дисплей, что прицепился к довольно ободранному потолку с помощью специальной металлической подставки. — Кажется, Третий тащит живого! — Гопников сотворил на своём остреньком личике выражение голодного грифа и плотоядно потёр свои руки, засунутые в резиновые перчатки. — Ты знаешь, что я уже почти закончил все приготовления, четверо подопытных у меня уже есть. Не хватает пятого!

— Это Филлипс! — узнал Генрих Артерран пленника Мэлмэна. — И я тебе его не отдам. Он много знает про Росси. Этот «живой» останется у меня.

— Карта неверная, — плюнул Гопников, стряхнув со своего белого халата клок паутины. — Я её туда специально подложил. Если он попрётся туда, куда я нарисовал, он навсегда пропадёт. Позвонить бы ему, что ли? Гейнц? — это Гопников попытался выпросить у Генриха Артеррана телефон.

— Нет, — возразил Генрих Артерран, явно не желая отдавать хищному экспериментатору Гопникову ни Филлипса, ни Мэлмэна. — Кажется, наш Третий решил отбиться от рук. Видишь, куда он пошёл?

Гопников посмотрел на дисплей, определил направление следования Альфреда Мэлмэна, пожал плечами и хмыкнул:

— В четвёртый сектор… Что он там потерял? Устранить бы его пора, а?

— Рано, — отрезал Генрих Артерран, отвернувшись от дисплея, глядя куда-то в бедное пространство той небольшой комнатушки, где они с Гопниковым сейчас находились. — Я думаю, что он тоже халтурит на Росси. Слишком уж странно он себя ведёт. И у Серёгина засветился.

— Серёгин никому уже больше не помешает! — пропел Гопников, опустив свою небольшую массу в кожаное кресло, что выделялось из общего запустения своей новизною и дороговизной.

Пётр Иванович и Недобежкин томились в соседнем помещении, которое даже и комнатой не назовёшь. Четыре голые стены, голый пол, периметр метр на метр. Карцер — и всё тут. И в этом карцере Пётр Иванович и его начальник торчали уже сутки, сидели сиднем на твёрдом полу. Иногда — вставали по очереди и переминались с ноги на ногу, чтобы ноги не затекали. Выйти они не могли: комнатёнка не имела и подобия двери. Сначала, когда они только пришли в себя в кромешной темноте — Недобежкин пробовал ломиться в сплошные стены, звать на помощь и пытался зажечь разрядившийся фонарик, который каким-то образом сохранился у него в кармане. Потом — когда у него ничего не получилось — он просто топтался на месте, кипел и шипел:

— Ну вот, приехали! Абдуцировали, или как там у них говорится?! Ну, вообще, ну, хоть стой, хоть упади! Чёрт! Эээй!!! — это милицейский начальник ещё пытался временами призвать кого-то к ответу, но ответа не следовало, и он замолкал.

Сейчас Недобежкин просто сидел, бессильно привалившись к стенке, и бормотал проклятия в адрес «верхнелягушинских чертей» и бандитов из «банды Тени». Пётр Иванович имел лучшую выдержку. Он тоже сидел у стенки, но молча, и размышлял о том, что рано, или поздно, но их всё равно кто-то должен навестить. Не замуровали же их тут раз и навсегда?? Ещё Пётр Иванович думал о Сидорове. Серёгин всё старался предположить, где эти бандиты могли бы его держать. Однако в голову лезли абсолютно ненужные и вредные мысли, такие: «Вот, Сидоров! Такой молодой был, а пропал ни за грош, ни за копейку!». Серёгин облокотился на стенку боком, он пытался заснуть, но заснуть не получалось — очень уж было жёстко. Поёрзав немного, Пётр Иванович вдруг замер: откуда-то из-за сплошной стены долетали некие едва слышимые звуки. Серёгин перестал ворочаться и прислушался. Скулит кто-то, или… Всё на свете тут заглушал Недобежкин своим зубровым рёвом и топотом.

— Василий Николаевич, — тихо сказал Серёгин. — Тише, там за стенкой кто-то есть.

— Что? — шумно осведомился Недобежкин и со всего маху приземлился около Серёгина. — Что?

— Прислушайтесь, — прошептал Пётр Иванович, приложив к стенке правое ухо. — Похоже, что мы тут не одни.

Наконец-то Недобежкин умолк и раскрыл уши. Да, за стенкой безусловно, томится кто-то ещё. И этот кто-то тихо плачет тоненьким голоском.

— Эй, кто здесь? — громко и отчётливо поинтересовался Пётр Иванович и постучал в стенку кулаком так, чтобы сосед услышал его.

Кажется, услышал — плач прекратился, а вместо него последовали три приглушённых удара — сосед стучал в ответ. Ответил, значит, не всё так безнадёжно. Тут есть кто-то ещё. Присутствие соседа почему-то заставило моральный дух подскочить чуть ли не до потолка. С этого момента оба были уверены в том, что выпутаются и выберутся на свободу.

А за стенкой томилась Эммочка. Гопников всё грозился провести над ней какой-то эксперимент, пару раз пугал последствиями, но почему-то ничего не делал. Но и не выпускал. Её «апартаменты» не являлись карцером, а больше напоминали гостиничный номер средней руки, вот только без окон и без дверей. Эммочка не раз пыталась убежать. В ванной комнате она нашла вентиляционную шахту. Шахта была достаточно широка, чтобы в неё мог протиснуться человек, вот только что закрыта решёткой. За то время, пока её тут держали, Эммочка нашла способ сковырнуть эту решётку и однажды залезла-таки в шахту. Она совсем недолго по ней ползла, прежде, чем натолкнулась на другое, на сей раз — непреодолимое препятствие. Впереди бешено вертелся гигантский вентилятор. Его лопасти с силой перекачивали огромные массы воздуха, чтобы проветрить подземные помещения. А если попытаться между ними полезть — можно запросто превратиться в фарш. Эммочка не хотела превращаться в фарш, и поэтому полезла назад, убеждённая в том, что обязательно должна отыскать что-то, что могло бы хоть на время застопорить этот чудовищный вентилятор. На беду, в её «узилище» не нашлось ничего подходящего: мелочь вроде фена, чайника, или кастрюли не годилась. А вся нехитрая мебель была намертво привинчена к полу. Эммочка попробовала отодрать хоть что-нибудь, однако ничего не поддалось. Но и после этого она не сдалась, а отыскала другую лазейку — ещё одну вентиляционную шахту, которая вела… Эммочка и в неё лазила, однако так же безуспешно: её «темница» сообщалась всего лишь с какой-то тёмной клетушкой, которая так же не имела ни окон, ни дверей. До настоящего времени клетушка пустовала, однако с недавних пор у Эммочки завелись шумные соседи. Эммочка сразу смекнула, что они могут ей помочь, и решила пойти на контакт. Она села у стенки, смежной с соседней клетушкой, и сделал вид, что плачет…

— Отзовитесь! — кричал стенке Пётр Иванович, временами замолкая и прислушиваясь в ожидании ответа.

— Я тут! — специально пролепетала Эммочка елейным голоском, чтобы показаться несчастной случайной жертвой. — Я могу помочь вам!

Эммочка вознамерилась, во что бы то ни стало, заманить соседей к себе и поэтому рассказала о решётке.

— Я могу снять её, — говорила она. — Вы перелезете ко мне, а я знаю, где выход!

— Ну, снимайте, — разрешил Недобежкин. — Только вот вы уверены, что у вас нет видеокамеры?

Упс! А про видеокамеру Эммочка как-то не подумала. Да, Гопников, а тем более пройдоха Гейнц могли запросто подсунуть ей «жучка»… Но, ничего — Эммочка надеялась, что убежит до того, как они успеют сюда ворваться.

— Уверена, камеры нету! — соврала Эммочка, свинчивая винты решётки пилочкой для ногтей. — Сейчас — ещё чуть-чуть — и можете лезть!

Недобежкин уже нащупал эту самую решётку — она была велика, торчала в нескольких сантиметрах над полом, и из неё летел свежий воздух. Они с Серёгиным слышали, как сосед, а скорее — соседка — возится, откручивая её. Наконец, решётка была снята, и в тёмную каморку милиционеров хлынул неяркий свет.

— Перебирайтесь! — шепнула соседка.

— Ну что Серёгин, лезем? — это Недобежкин не спрашивал, а скорее, приказывал, потому что иного пути не оставалось.

Недобежкин лез первым. Милицейский начальник, как и положено начальнику, обладал внушительными габаритами. Он едва протиснул в узкую лазейку широкие плечи, а когда дело дошло до живота — так едва не застрял. Ему ещё повезло, что соседка схватила его за руки и потянула на себя, а Серёгин подтолкнул сзади.

— Чёрт, что за дыра такая! — кряхтел Недобежкин, едва пропихиваясь между массами железобетона.

Когда Недобежкин, наконец-то пролез, он выкатился в соседнее помещение, как круглый колобок и огляделся по сторонам. Первое, что увидели его глаза — это свет. Он попал в некую светлую комнату — не очень большую, содержащую нехитрую мебель. Небольшой стол вроде компьютерного, один деревянный стул, в углу — железная кровать… На стенах дешёвенькие бумажные обои в мелкий бантик.

Когда Эммочка увидела воочию своих соседей — он попятилась назад: начальник Калининского РОВД Недобежкин и следователь Серёгин! Хуже быть уже не могло — это они объявили в республиканский розыск «киевскую колдунью» Маргариту Садальскую, то есть её, Эммочку!

— Вот это да! — выдохнул Недобежкин, едва завидев, какая им с Серёгиным попалась соседка. — Маргарита Садальская собственной персоной!

Милицейский начальник резво вскочил на ноги и припёр потрёпанную, завёрнутую в тряпьё «киевскую колдунью» к стенке.

— Попалась! — рявкнул он ей в лицо. — «Во-от, я могу вам помочь»! Ну, всё, теперь ты заложница, дорогуша!

— Да я сама в плену! — на этот раз Эммочка разрыдалась по-настоящему — не столько от страха, сколько от досады: разве эти заскорузлые менты могут ей помочь?? Да они её в кутузку засадят — и точка! — В плену! — всхлипнула Эммочка. — И я не Маргарита Садальская…

— Ну, это ясно, что не Маргарита, — кивнул Пётр Иванович. — Давай-ка, садись, и объясни, какой выход ты нашла, а потом — всё остальное!

Серёгин ухватил Эммочку за рукав, выволок её из-под носа Недобежкина и усадил на кровать.

— Ну, где выход? — это они уже вдвоём на неё надвинулись.

— Там! — провыла Эммочка, показав отощавшей от плохой кормёжки рукой в сторону двери, за которой скрывалась ванная комната. — Только вам придётся отодрать эту кровать и засунуть её в вентилятор, иначе он всех нас в бефстроганов искромсает!

— Вентилятор? — Недобежкин задумался, схватив рукою правый ус.

— Выход — через вентиляционную шахту! — пискнула Эммочка. — А там — вентилятор! Не стойте — отдирайте кровать!

Эммочка уже начинала злиться — менты мешкали, и мешкали, а в этой чёртовой дыре вполне могла быть видеокамера!

— Вставай! — Пётр Иванович решительно согнал Эммочку с кровати.

Недобежкин опустился на четвереньки, чтобы посмотреть, насколько крепко привинчены ножки. Да, крепко — толстенные болты прочно соединили никелированные ножки кровати и бетонный пол. Но милицейский начальник не сдавался.

— Раз плюнуть! — сказал он Серёгину, поднимаясь в полный рост. — Давай, взяли!

Серёгин и Недобежкин схватили кровать с обеих сторон и принялись расшатывать. Пётр Иванович сразу понял, насколько жёстко эта кровать прикреплена к полу. Но раз другого выхода нет…

— Раз, два, взяли! — кряхтел Недобежкин и налегал из всех сил.

Оба уже побагровели, как два бурака, оба обливались потом, но шатали, шатали, а кровать скрипела, но отрываться не спешила.

Эммочка наблюдала за ними с долей страха: а вдруг не оторвут?? Но наконец, ножки кровати не выдержали и сломались. ХРЯСЬ! — лишившись ножек, кровать улеглась на пол и потеряла матрас.

— Фу-ух! — выдохнул Пётр Иванович, вытерев пот. — Потащили, Василий Николаевич!

Кровать была снова схвачена и потащена в ванную, куда повела Эммочка.

— Вот выход! — сказала она, указав на решётку.

— Снимай! — повелел ей Недобежкин, прислонив кровать боком к сидячей ванночке.

Эммочка выцарапала из кармана своего «рубища» пилочку для ногтей и завозилась с толстыми, ржавеющими болтами.

— Тоже мне, отвёртка! — заметил Недобежкин, видя, как она ковыряется.

— Дай другую! — огрызнулась Эммочка, вытаскивая первый болт. — Чёрт! — чертыхнулась она, потому что сломала об него ноготок.

Другой отвёртки у милицейского начальника не было — поэтому он укрощённо замолчал и принялся терпеливо ждать, пока Эммочка разберётся со всеми винтами.

Спустя минут десять решётка была побеждена, снята и прислонена к стене. Из тёмной дыры пахнуло свежим ветром. Да, там есть вентилятор, и не маленький — вон, как дует!

Пётр Иванович первым влез в дыру, а Недобежкин подпихнул безногую кровать. Серёгин схватил её и попытался протащить за собой, но тут же выяснилось, что кровать в шахту не проходит. Её металлический борт стукнулся о бетон стены — и всё.

— Чёрт! — буркнул Недобежкин. — Здоровая… Ладно, давай наискосок!

Пётр Иванович повернул кровать по диагонали — только тогда они с Недобежкиным смогли запихнуть её в вентиляционную шахту.

— Ну, чего стоишь? — это милицейский начальник подогнал Эммочку, которая застряла у шахты и, кажется, не спешила в неё лезть.

Если первый десяток метров кровать приходилось пропихивать с силой, то потом шахта расширилась раза в два, и Недобежкин с Серёгиным даже с лёгкостью толкали сей предмет мебели вперёд, к вентилятору. Да, вентилятор был велик — выше человека. Его мотор громко гудел, лопасти с воем швыряли тонны воздуха, создавая ураганные порывы ветра. Недобежкин и Серёгин остановились поодаль от этого вентилятора и стали думать, с какой стороны будет им удобнее зайти, чтобы подсунуть кровать.

— Ну? — осведомилась Эммочка, желая, чтобы они действовали быстрее.

— Полезли, — милицейский начальник проявил героическую храбрость и полез вперёд, увлекая за собою кровать.

— Полезли, — согласился Пётр Иванович, борясь с порывами ветра.

Они приблизились к вентилятору почти что вплотную. Его лопасти сверкали перед лицом Серёгина, и он с долей подспудного страха увидел, что они отточены до остроты ножей. Да, хорошенькая ловушечка — ничего не скажешь…

— Раз, два, три! — каким-то фантастическим образом Недобежкин и Серёгин одновременно уловили нужный момент и отправили тяжёлую кровать в просвет между двумя этими жуткими лопастями.

Кровать ввинтилась прочно, вентилятор остановился. Послышался скрежет и лязг сминаемого металла, и на глазах милиционеров захваченная вентилятором кровать деформировалась и смялась, словно игрушечная, навечно застряв между лопастью и серой бетонной стеной. Мотор натужно загудел, а потом — раздался хлопок, и из него повалил сизый дым. Всё, вентилятор сломан — можно лезть.

— Вперёд! — скомандовал Недобежкин, вытерев пот. — Кажется, прорвались.

Первым между лопастями умершего вентилятора пролез Пётр Иванович. Он был куда компактнее начальника, и поэтому пролез легко, ни за что не зацепившись. Потом решено было пропихнуть Эммочку. Худая, она тоже быстро оказалась с другой стороны. Милицейский начальник бросил быстрый взгляд на неширокий просвет между острыми лопастями, а потом — на себя, прикидывая свои шансы протиснуться. Наконец, Недобежкин решился и проскочил в этот просвет, зацепив ногою только смятую кровать.

— Уфф, живой, — пробормотал он так, чтобы его не услышал никто. — Всё, вернусь в Донецк — сяду на диету…

В конце туннеля забрезжил какой-то свет. Он был неверный и дрожащий, словно бы там, в дали, летал светлячок, или горела свечка. Но другого не было — пришлось троим «подземным странникам» идти к нему. Недобежкин шёл первым — ну кто же не пропустит вперёд начальника? Эммочку поместили в середину, как самую слабую, а Серёгину досталась опасная роль замыкающего. Шахта закончилась, но попали они не на улицу. Перед ними расстилался покинутый цех, в который Серёгин и Недобежкин уже попадали когда приезжали в Верхние Лягуши в первый раз, в компании Ежонкова. В цехе не изменилось решительно ничего: та же пыль, то же запустение, остановившийся конвейер, пустующие конторы, та же сеялка висит под потолком на тех же пыльных цепях. В высоченном потолке до сих пор зияла маленькая дырка, через которую и струился свет. Попав сюда, в цех, все — включая и хитрую Эммочку — вздохнули с облегчением: они выбрались из бандитского плена и скоро выйдут на улицу.

Почувствовав себя на свободе, Недобежкин вспомнил о том, что он милицейский начальник, и с новой сокрушительной силой напёр на опешившую Эммочку.

— Гражданка, вы арестованы, — заявил он ей. — Сейчас вы проедете с нами в Донецк и…

— П-подождите, — всхлипнула Эммочка, которая совсем не хотела быть арестованной. — Вы ничего не знаете…

— Так! — отрезал Недобежкин. — Цыц! Вы уже всё сказали.

Откуда ни возьмись в руке у милицейского начальника возникли наручники, а в следующую секунду эти наручники щёлкнули не тонких запястьях Эммочки.

— Не надо! — пискнула та, пытаясь вырваться. — Отпустите! — эхо разнесло этот вопль и многократно повторило его. Но Недобежкин всё равно не внял.

— В СИЗО разберёмся! — выплюнул он и потащил пленницу туда, где — он знал — был выход.

Пётр Иванович был полностью согласен с начальником: да, эту особу следует арестовать и допросить. На крики Эммочки о пощаде и помощи он не реагировал, а просто шагал вслед за Недобежкиным. В кармане у него до сих пор лежал разряженный фонарик из квартиры Рыжова. Предусмотрительный Пётр Иванович не выбросил его: в такой ситуации могло пригодиться всё. Сейчас, когда они покинули цех и вступили в очередной коридор — их снова поглотила мгла. Пётр Иванович слышал, как спотыкается и чертыхается во мгле Недобежкин, и его рука машинально потянулась к фонарику. Взяв его, Серёгин передвинул тумблер в положение «ON», и к его удивлению фонарик вдруг включился и выбросил яркий луч света.

— А? — это обернулся в его сторону Недобежкин.

— Работает, — Пётр Иванович кивнул на фонарик.

— Не работает! — как-то странно, перепугано выдохнул Недобежкин и зачем-то рванул вглубь коридора. — Бежим!

Скованная Эммочка неуклюже поскакала вслед за Недобежкиным, а удивлённый Пётр Иванович сначала посмотрел на свой фонарик, а потом — оглянулся назад. Да, его фонарик действительно не работал, зато сзади, в цехе, стоял подземный вездеход «панцер-хетцер» и засвечивал своими фарами в этот узкий коридор. Поняв, что дело — дрянь, и бандиты устроили за ними погоню, Пётр Иванович тоже пустился наутёк, стараясь нырнуть в темноту. Этот «панцер-хетцер» ездит чрезвычайно быстро: он не то, что человека — самолёт догонит! Но — он громоздок и не протиснется в такой узкий туннель.

— Сейчас, ещё немного! — крикнул впереди Недобежкин. — Там выход, я помню!

Пётр Иванович тоже помнил этот коридор — да, там выход. Но сделав несколько уверенных шагов вперёд, Серёгин натолкнулся на глухую стену. А потом ещё — столкнулся лбом с Недобежкиным.

— Неужели, не туда свернул? — размышлял Недобежкин, потирая лоб. — Ну, что за чёрт?!

— Они закрыли выход, — подала голос Эммочка, пошевелив скованными руками.

— Что? — Недобежкин и Серёгин одновременно повернулись на её голос.

— Они закрыли выход! — повторила Эммочка громче, с капризной ноткой. — Вы думаете, что я здесь никогда раньше не была? Была! Я даже в темноте пойму, куда идти! Я входила всё время здесь, а теперь — они закрыли выход! Закрыли!

Эммочка сама не заметила, как поддалась панике и опустилась на пол, навалившись спиною на эту глухую стену, которая так внезапно возникла на пути…

Глава 80. Первый бой

1.

Когда Синицын постановил, что им надо ехать в Верхние Лягуши, Ежонкову ничего больше не осталось, кроме того, как согласиться с ним и выделить для этой поездки новую машину. «Волг» у Ежонкова больше не имелось, зато имелся джип «Ниссан» модели «Patrol 4Х». Данное чудо техники «суперагент» выкатывал из гаража только по праздникам, или тогда, когда жена требовала везти её в театр или в гипермаркет. А так сие роскошное средство передвижения собирало пыль в элитном гараже под охраной МВД, а сам Ежонков раскатывал на мопеде. Сначала Ежонков очень не хотел ехать в захолустные Верхние Лягуши на «Ниссане» — боялся, что он поломается на грунтовых дорогах. Да и вообще, он мог бы отыскать биллионы причин, по которым не стал бы и приближаться к своей дорогой машине.

— Не хочешь — поехали на мопеде! — Синицыну, вообще, было всё равно, на чём ехать, лишь бы попасть в Верхние Лягуши как можно быстрее, пока «ГОГР» не расправился с Недобежкиным и Серёгиным.

Ежонков прекрасно понимал, что добраться до далёкой деревеньки на мопеде ему не под силу — вот и согласился выкатить «Ниссан» на «ратный бой». Синицына он, конечно, за руль не пустил: мало ли, что? Авось снова надумает на «Ниссане» в какое-нибудь подземелье ломиться??? Да тогда от бедняжечки (от «Ниссана», конечно же) рожки да ножки останутся! А что тогда Ежонкову скажет жена?? Они и так уже два раза разводились, Ежонков едва изыскал пути, чтобы снова пожениться, и не портить себе чистую биографию разводами… А если «Ниссан» будет уничтожен — Ежонкову снова придётся выволакивать чемоданчик, сгребать вещички и топать куда подальше…

Нет, такие мысли Ежонков, вообще, старался гнать прочь из своей головы. Легче пасть геройской смертью, нежели в третий раз разводиться с женой!

— А моя жена, вообще, считает, что я провалился в забой! — огрызнулся Синицын, когда Ежонков начал вываливать на него свои семейные проблемы. — Вчера у моего сына был день рождения! А я где был?? Я вообще, не знаю, на что они там без меня живут! И я не знаю, когда я смогу вернуться к ним!

— А никогда! — «обнадёжил» Ежонков, старательно вертя баранку и соблюдая ПДД, чтобы не дай бог не поцарапать «Ниссан». — Завязался с «ГОГРом» — так будь добр! Всё, закончилась привольная жизнь — началось секретное агентство!

— Я его быстро завершу! — пообещал Синицын. — Намылю шею этому Гопникову — и дело с концом!

В Верхние Лягуши они приехали под утро следующего дня — было около четырёх часов. Ежонков так и не пустил Синицына за руль — а всю ночь «штурвалил» сам, и к утру уже был, как сова, даже ухать начал.

— Ы, я вздремну, что ли? — попросился он у Синицына, когда на горизонте забрезжил корявый въездной знак с зачёркнутым названием «К. лхо… Кр. сная Зве…» и самопальной табличкой «Деревня Верхние Лягуши». — Только за руль я тебя не пущу — расквасишь, что мне тогда делать??

— Некогда время терять! — отпарировал Синицын, нетерпеливо суча ногами. — Потом поспишь, или за руль пусти — у нас секунды, понимаешь?

— А, чтоб им пусто было! — фыркнул Ежонков, подавив смачный зевок. — Ладно, двигай за руль. Расквасишь, так расквасишь — не в «Ниссане» счастье! — обречённо вздохнул он и съехал на обочину.

2.

Пока Синицын спорил с Ежонковым, Пётр Иванович, Недобежкин и их случайная спутница Эммочка искали выход из «подземелья ведьм». Эммочка оставалась скованной: милицейский начальник не спешил даровать ей свободу, а фонарик Серёгина был разряжен и мёртв. «Панцер-хетцер» оставался в цеху — видимо, «черти» таки, шли по следу. Поэтому «великолепной тройке» пришлось нырнуть в некую узкую щель, которую когда-то проломили в стене видимо, чем-то тяжёлым. Недобежкин лез последним — как всегда, насилу пропихивался — а пропихнувшись, задвинул дырку каким-то тяжёлым ящиком, что оказался в углу того помещения, куда они попали. Кроме ящика там были ещё два стола — один валялся на боку. Три стула — целым остался только один, остальные почему-то разбиты на части. Так же — ещё три похожих ящика, и — толстенный слой пыли. Они видели всё это, потому что в помещении было светло, свет струился из вон того коридора — тусклый такой, будто бы карманный фонарик… А ещё, кроме света, из коридора струятся разговоры на английском языке.

— Чш! — шепнул Серёгин, который первым их услышал. — У нас компания!

— Прячемся! — Недобежкин залез за стол, что лежал на боку и там затих и зажал рот пленной Эммочке.

Пётр Иванович же притаился у входа, чтобы внезапно напасть на тех, кто зайдёт. Они не преминули зайти, не прошло и минуты. Их было двое: один держал в руке яркий фонарик и пихал перед собой второго, чьи руки были загружены бумагами. Некое шестое чувство подсказало Серёгину напасть именно на второго, что он и сделал. Пётр Иванович молнией выскочил из укрытия и напрыгнул на этого незнакомца, намереваясь скрутить ему руки. Тот оказался силён и ловок: мгновенно оттолкнул первого, отпрянул назад и залепил оплеуху самому Серёгину. Пётр Иванович пошатнулся на ногах, но устоял, и тут же из-за стола гигантским прыжком явился Недобежкин и богатырским ударом ноги отшвырнул этого лысого типа к стенке. Тип выронил фонарик, и он откатился в угол. Второй тип, раскидав по полу свои бумаги, улепётывал куда-то, неизвестно куда, и без света.

— Обернитесь, обернитесь! — это заверещала пленная Эммочка, завидев, как в руке лысого сверкает смертоносный пистолет.

Пётр Иванович среагировал мгновенно: прыгнул вперёд и выбил у лысого типа пистолет за секунду до того, как он бы выстрелил и поразил бы его пулей. Тут же подоспел Недобежкин и заковал бандита во вторые наручники, которые возникли у него неизвестно откуда, словно у фокусника.

— Хы-хы! — довольно хохотнул Недобежкин, кося глазом победителя на своего второго пленника. — Наручниками-то нас с тобой, Серёгин, эти черти к радиатору привязали, а я их приберёг на чёрный день.

Раскрыв секрет своего фокуса, милицейский начальник пихнул лысого бандита носком ботинка. Тот заворочался и заныл, побитый, на его гладкой лысине заплясали блики от фонарика.

— Вы арестованы! — сообщил ему Недобежкин. — Милиция!

— Стойте! — увидав лысину арестованного, Пётр Иванович вспомнил, составленный Муравьёвым фоторобот Альфреда Мэлмэна, который когда-то работал с Чесноком. — Это же наш клиент!

Да, им попался именно Альфред Мэлмэн. Он бродил по катакомбам, следуя лживым указаниям фальшивой карты и наконец, пришёл сюда, где и был пойман. Пётр Иванович даже фонариком на него посветил, чтобы убедиться, что это он. Мэлмэн дёргался в наручниках, как стреноженный строптивый жеребец, но не промолвил и звука.

Филлипс, которого он толкал перед собой, ухитрился сбежать и бежал теперь, не разбирая дороги, пока не упёрся в стенку носом. Всё, тупик, попался! Он почувствовал, как его захлёстывает липкая тягучая паника, как холодеют у него руки и ноги, как сосёт где-то там, под ложечкой… И тут же на его многострадальную спину лёг круг света, порождаемый лучом карманного фонаря. Чья-то рука схватила его за шиворот и развернула.

— Ну что оскверняем? — осведомился страшнейший из голосов. — А как же проклятие гробниц?

Эти слова сказал Генрих Артерран. Это он схватил Филлипса за шиворот и тащил теперь туда, где стоял его подземный вездеход. Филлипс просто плёлся, спотыкаясь, ему даже не надо было грозить оружием, чтобы заставить двигаться. Генриха Артеррана он боялся как огня, и на то были веские причины.

— Где Мэлмэн? — осведомился у Филлипса Генрих Артерран, и его голос не выражал ни единой эмоции.

— Донецкие менты-ы-ы-ы! — проныл Филлипс, думая лишь о том, что его бесполезной жизни пришёл страшный конец.

— Да? — Генрих Артерран не удивился, а просто переспросил.

— Да! — булькнул Филлипс и тут же был загружен в неудобный, грузовой отсек вездехода и там закрыт.

Гопников говорил, что переловил всех ментов, и они сидят у него под «очень надёжным замком». Видимо этот болтливый хвастун как всегда соврал. Оставив Филлипса молить о помощи в звуконепроницаемом грузовом отсеке, Генрих Артерран отправился на поиски тех ментов, которые не попались Гопникову и разгуливают тут, на свободе.

Недобежкин заставил арестованного Мэлмэна подняться, схватив его за шиворот и водрузив на ноги.

— Выкладывай, где выход, а то пристрелю! — пригрозил пленнику милицейский начальник, подняв с пола его пистолет.

— Там, там, я знаю! — захныкал лысый Мэлмэн, очевидно, испугавшись мушки, что установилась у него точно между глаз. — Идёмте!

Мэлмэн развернул свой корпус, собираясь, очевидно, куда-то идти.

— За мной! — хныкнул он, сделав один небольшой шаг под дулом собственного пистолета.

Пётр Иванович обыскал этого лысого типа и обнаружил у него ещё один пистолет. Разоружив Мэлмэна, Серёгин выволок из-за стола закованную Эммочку. Та посмотрела на него жалостливыми глазками, как затравленная лисица смотрит на надвигающегося охотника, и тихонько всхлипнула:

— Пусти, а? Я же не бандитка…

— Топай! — буркнул Серёгин, который не собирался никого выпускать.

Эммочка сердито проворчала под нос нехорошее слово и уже собралась обречённо топать.

— Никто никуда не пойдёт! — объявил скрипучий голосок, и из коридора выдвинулись три фигуры: две громоздкие, отягощённые квадратными плечами, и одна компактная — низенькая и худенькая.

— Приехали, — отметил Недобежкин, и его рука потянулась к пистолету, который он уже успел заткнуть за пояс.

— Схватить! — постановил скрипучий голосок, и две громоздкие фигуры выдвинулись вперёд.

Пётр Иванович понял, что собирается очередная драка и кажется, им с Недобежкиным таких громил не одолеть. Победа была необходима, поэтому Серёгин выхватил отобранный у Мэлмэна пистолет и собрался для острастки пальнуть сначала в воздух. Он вскинул пистолет… да так и остался стоять с поднятой рукой! Пётр Иванович попытался как-нибудь пошевелиться, но ему это не удалось. Краем глаза Серёгин видел, что рядом с ним так же застыл и Недобежкин. В голове Петра Ивановича промелькнул Кашалот, который терял волю при разговоре с бандитом Тенью…

— Ведите их! — донёсся до слуха приказ скрипучим голоском.

Один громила пихнул сзади Серёгина, второй — толкнул Недобежкина. У них не было других вариантов, кроме как идти на поводке — как стояли, с пистолетами в руках. И они пошли, ведь всё равно ни один из них не мог заставить себя нажать на курок. Серёгин и Недобежкина привели в цех, где уже поджидал вездеход «панцер-хетцер», чья бронированная дверца была гостеприимно распахнута.

— Залезайте! — распорядился щуплый гражданин, которому принадлежал скрипучий голос. Мэлмэн и Эммочка потащились, как зомби и друг за дружкой залезли за эту дверцу. Ноги сами понесли Петра Ивановича туда, к вездеходу. А за Петром Ивановичем так же безвольно тащился и милицейский начальник.

— Отпусти их! — невесть откуда вынырнул кто-то ещё, Пётр Иванович скосил глаза направо и увидел, как этот кто-то неторопливо прогуливается у неработающего запылённого конвейера.

— А с какой стати? — обладатель скрипучего голоска переключился на своего товарища, и Пётр Иванович почувствовал, как гипноз ослаб.

— Туда! — Недобежкин тоже освободился от гипноза и теперь тащил Петра Ивановича не куда-нибудь, а к открытой дверце «панцера-хетцера».

Серёгин не сопротивлялся — эта машина, наверное, единственный шанс спастись. Пётр Иванович забился в кабину и увидел руль, похожий на штурвал аэроплана.

— Давай, заводи! — скомандовал Недобежкин и захлопнул дверцу.

Пётр Иванович не знал, как заводится «панцер-хетцер»: педали газа не было, ключа зажигания — тоже. Серёгин растерялся, увидев множество кнопок и два дисплея — большой и маленький — вместо лобового стекла.

— Быстрее! — кипятился Недобежкин. — Чего ты застрял? Жми куда-нибудь!!

Пётр Иванович понял, что другого выхода нет. Он взял, да и нажал на красную кнопку — на самую большую. Кабина задрожала, видимо, завёлся мотор. Оба дисплея вспыхнули, на них появилось изображение. А потом — вездеход внезапно сорвался с места и стремительно попёр прямо в стенку.

— Держи же штурва-ал! — перепугался Недобежкин, видя на дисплее, как стенка приближается.

— Чёрт! — Пётр Иванович схватился за этот штурвал, но уже было поздно — «панцер-хетцер» на полном скаку врубился в эту стенку, проломал в ней громадную дыру и понёсся куда-то ещё. Кажется, в другую стенку. «Живой груз» в виде скованных наручниками Эммочки и Мэлмэна в ужасе визжал на ухо Недобежкину.

— Серёгин! Куда ты едешь? — громогласно вопросил Недобежкин, отпихивая от себя Эммочку, которая, не удержавшись на трясущемся кресле, увалилась прямо на него.

— А чёрт его знает! — ответил Серёгин, пытаясь хотя бы, не оббивать стены бортами.

БУХ! БУХ! БУХ! — вездеход нёсся по какому-то коридору, виляя и ударяясь обо все стенки, которые встречались на пути.

— Отворачивай! — милицейский начальник смотрел на дисплей и видел, что их вездеход сейчас наскочит на острый угол, сверкающий неким металлическим штырём.

Пётр Иванович ухватился за штурвал обеими руками, пытался как-то крутить его, но всё-таки, спастись от угла не смог. БА-БАХ! — «панцер-хетцер» рубанул этот угол с оглушительным грохотом, отшибив огромный кусок. Штырь вывернулся и, кувыркаясь, отлетел куда-то во мглу. Посыпалась земля, полетели камни, а потом — обвалился потолок.

— Они все сбежали! — верещал Гопников, топая ногами и поднимая пыль. — Гейнц, поймай их! Верни машину!

— Это был твой вездеход, — флегматично отпарировал Генрих Артерран. — А мой вездеход при мне. Я тебе говорил, не трогать ментов. А ты поступил по-своему. Вот и теперь — поступай по-своему.

Генрих Артерран повернулся к Гопникову спиной, сделал пару шагов в темноту и пропал, словно бы растворился в ней…

3.

— Ежонков! — пытался разбудить «суперагента» Синицын, а Ежонков только всхрапывал и не просыпался.

«Чёрт, куда же я заехал-то?» — ругнулся про себя Синицын, оглядевшись вокруг и сообразив, что в Верхние Лягуши так и не попал, а заехал на какой-то незнакомый пустырь, заросший ковылями, покрытый неудобными для езды кочками.

— Ежонков! — уже не сказал, а крикнул он, и Ежонков, наконец-то, разлепил сонный глаз.

— Чего? — пробубнил он, издав зевок.

— Куда ехать, умник? — осведомился у него Синицын. — Ты же тут был, да?

— А ты тоже был! — огрызнулся Ежонков, выбираясь из мягких лап сна. — Ты тоже должен знать!

— Я сто лет назад тут был! — пробухтел Синицын, разглядывая холм, что торчал неподалёку. — А ты только недавно вернулся!

— Туда! — Ежонков уверенно показал в сторону этого холма.

— Так там же ничего нету! — удивился Синицын. — Нам, по-моему, в деревню надо!

— А не надо нам в деревню! — заявил Ежонков. — Там ихняя база, где холм!

Синицын завёл мотор, но Ежонков вдруг «запел» ноту протеста.

— Нет, выходи! — взвизгнул он. — На такой машине по этим буеракам нельзя — угробишь!

— Но, — возразил Синицын, оценив неблизкое расстояние до холма. — Пешком мы туда будем весь день пилить!

— Ну и что? — не унимался Ежонков, выковыриваясь из кабины на улицу. — Лучше уж пешком, чем расшатать подвеску. Давай, Синицын, ходить полезно — живот исчезнет!

— Какой живот?? — рассердился Синицын, пересчитав под футболкой выпирающие рёбра. — А, это у тебя — живот! Потом займёшься спортом! Залазь, поехали!

— Нет, вылазь! — настаивал Ежонков и уже начинал вытягивать Синицына из кабины за рукав. — Подвеска… Ты знаешь, сколько стоит подвеска??

— Чёрт! — прогудел Синицын.

Он уже собрался просто нажать на газ и уехать, оставив Ежонкова отдыхать тут, на воздушке, но вдруг под ним задрожала земля.

— Что это? — пискнул Ежонков и попятился назад. — Армагеддон??

А откуда-то снизу, может быть, из самого ада, доносились толчки и грохот, словно бы там плясали черти, что ли? БАХ! БАХ! Эй, а эти звуки, кажется, приближаются! Земля дрожала и гудела, будто сдвигалась тектоническая плита.

— Вылезай, бежим! — потребовал Ежонков.

Синицын послушался, выскочил из джипа и собрался бежать. Но тут раздался особо сильный толчок, Ежонков не удержался на кургузых ножках и упал носом вниз, подрезав Синицына. Оба покатились кубарем, и тут земля разверзлась. Прямо у носа Ежонкова и Синицына образовался ужасный кратер. Камни и комья земли брызнули в стороны, один — большущий такой — шлёпнулся около головы Ежонкова. Из кратера вырвалось чудовище — жуткое, чёрное, лязгающее, испускающее какой-то удушливый дым. Со страшным грохотом сей монстр обрушился на землю, а потом — с размаху улёгся на бок. ПШШШ! — испустил он страшный звук и, кажется, затих.

Синицын позволил себе раскрыть один глаз. Перед ним среди гор земли лежал не зверь, и не чёрт. Это была машина — подземный вездеход «панцер-хетцер». Он почему-то потерпел крушение, и теперь лежал неподвижно и дымился лёгким дымком.

— А! А! Я уже умер? — блеял около Синицына дрожащий Ежонков, предусмотрительно уткнув голову в коленки.

— Да нет же, посмотри! — Синицын ухватил его за шиворот и заставил поднять голову.

— Ай! Ой, что это?? — отшатнулся «суперагент» Ежонков, увидав «погибший» вездеход.

— Они! — буркнул Синицын. — Пора мылить шеи.

Тут вездеход зашевелился. Вернее, только открылась его передняя дверца. Синицын собрался драться, но вдруг отступил назад — из-за раскрывшейся дверцы, чертыхаясь и кашляя, вывалился Пётр Иванович Серёгин.

— Петька?? — изумился Синицын. — Ты что… в «ГОГРе»??

— Ыыыы, — ответил Пётр Иванович и, оступившись, свалился вниз.

Вслед за Серёгиным показался позеленевший от «космических» перегрузок Недобежкин.

— Меня сейчас стошнит… — икнул он и тоже свалился на землю.

— Васёк! — Ежонков вскочил на ноги и подбежал к Недобежкину, который вяло ворочался носом в землю.

Ежонков перевернул Недобежкина, а Синицын — Петра Ивановича.

— Если бы я был в «ГОГРе» — выдавил Серёгин, хватая воздух ртом, чтобы подавить тошноту. — Я бы умел его водить…

— Шикарный «трактор», — оценил милицейский начальник качества «панцера-хетцера» и попытался подняться на ноги. — У нас там ещё сладкая парочка сидит…

Альфред Мэлмэн попытался вылезти сам. Он даже пихнул Ежонкова, который по-милицейски схватил его под локоток, пытаясь помочь ему спрыгнуть и не упасть. Отогнанный Ежонков пожал плечами и отступил назад, а Мэлмэн не рассчитал свои силы и бухнулся вниз, как мешок муки. Эммочку, вообще, выгружали, словно тюк. Синицын взял её под мышки, а Пётр Иванович — за ноги. Эммочка ещё что-то бухтела про то, чтобы они не распускали руки, на что Пётр Иванович ответил очень лаконично и всесторонне:

— Цыц!

— Эй, ребята! — выдохнул Синицын, когда они с Серёгиным положили Эммочку на траву. — А я, кажется, её знаю!

— Да? — вмешался Ежонков. — И откуда это, интересно?

— Девяносто девятый год, — тихо произнёс Синицын, приглядываясь к зелёной от качки Эммочке. — В Америке, когда я ездил на полицейский слёт. Это она пыталась тогда меня похитить…

— Что? Какая Америка?? — мгновенно исцелилась Эммочка и рывком села. — Я сроду не была ни в какой Америке! И вообще, я случайно сюда попала! Случайно, ясно вам, или вы совсем ку-ку??

— Тихо, гражданка! — железно отрубил Недобежкин. — Про Америку мы разберёмся. А ещё — разберёмся, для чего вы изображали из себя психиатра из Киева, и где вы взяли поддельные документы!

Будучи сурово изобличена, Эммочка злобно чертыхнулась, стукнув траву скованными руками, а потом — разрыдалась, как маленькая девчонка, у которой хулиган отобрал чупа-чупс. А милицейский начальник тем временем заметил «Ниссан» Ежонкова, что сиротливо стоял поодаль, слегка припорошенный землёю.

— Так, машина есть, — довольно кивнул он. — Серёгин, оттащи-ка этого субъекта в машину! — это он имел в виду Мэлмэна, который между делом попытался улизнуть под шумок.

Ему это не удалось, потому что Ежонков вовремя подставил ему ножку и повалил.

— Это мой «Ниссан Патруль 4 Икс»! — уточнил Ежонков. — На нём ездит моя жена! Я не разрешу сажать туда этого ослика!

— Так! — фыркнул Недобежкин. — Живо сажайте! У нас на счету секунды! Вот план. Сейчас мы поедем в Красное и потребуем у Соболева подмогу. Потом мы вернёмся сюда и отловим здесь всех «осликов», понял, Ежонков? А эти «ослики», — он имел в виду Мэлмэна и Эммочку, — пока в обезьяннике у Соболева посидят!

— Есть, — согласился Пётр Иванович и потащил угрюмого лысого Мэлмэна к джипу Ежонкова.

— Я не хочу в обезьянник! — пискляво вопила Эммочка и упиралась, когда настала её очередь садиться на заднее сиденье джипа по соседству с Мэлмэном.

— Моя машина, — вздохнул Ежонков, уныло взирая на двух испачканных землёю преступников, что расположились на заднем сиденье.

— Э, да нам тут не хватит места! — спохватился милицейский начальник, покосившись на этих двух «транзитных пассажиров». — Нас четверо, и их двое. Многовато будет для легковушки…

— Это внедорожник! — вставил Ежонков, вдвигаясь на место водителя.

— От одного придётся избавиться, — безапелляционно постановил он, желая ехать с комфортом.

— Правильно, — согласилась Эммочка, отодвигаясь подальше от Мэлмэна, потому что считала, что от него воняет. — Выпустите меня! Я тут, вообще, никаким боком не причём!

— Нет, — отказался Недобежкин. — Запихаем лысого в багажник!

— Что? Нет! — возмутился интеллигентный и аристократичный Альфред Мэлмэн, когда Серёгин и Синицын грубо вытащили его из салона и подтолкнули к багажному отделению. — Я человек!

— Ну, конечно же! — согласился Серёгин, и они с Синицыным буквально забросили Мэлмэна туда, где полагается стоять сумкам и ящикам. — У джипов багажник большой — как раз для человека!

Глава 81. Подготовка

Начальник Краснянского РОВД полковник Соболев сидел в своём кабинете и читал потрёпанную библиотечную книжицу, что принадлежала перу Рекса Стаута. Он читал эту книжицу наверное, уже в седьмой раз, но всё равно — не забывал представлять себя Ниро Вульфом даже тогда, когда знал содержание и текст наизусть. Он настолько погрузился в эти виртуальные перипетии, что даже не заметил Недобежкина, который ввалился к нему без стука и начал… требовать какую-то подмогу…

— Простите? — осведомился Соболев, стараясь казаться спокойным, хотя сам вздрогнул и едва не выронил Рекса Стаута под стол.

Недобежкин плюхнулся на стул для посетителей, который оказался просижен и шаток.

— Подмогу? — изумился Соболев, выслушав напористое требование Недобежкина. — Зачем? — он даже книжку отложил подальше.

— Грош вам цена, как работнику МВД! — выплюнул Недобежкин, брезгливо сморщившись. — Детективчики почитываете? А вы хоть знаете, что у вас творится в Верхних Лягушах??

— Ничего, — ответил Соболев до того наивно, словно бы действительно, не знал! — Ну, есть там пара пьяниц, и всё! Я даже участкового туда не назначал, потому что там тихо и спокойно.

— Да? — съязвил Недобежкин, закинув ногу на ногу. — Нет! — отрезал он и едва не навалился животом на стол Соболева. — У вас в Верхних Лягушах завелась банда, которая ворует людей! Мало того — работников милиции! Меня, вот, украли и моего сотрудника! А ещё одного моего сотрудника я, вообще, уже три недели не могу найти! Их работка, бандитов ваших! Мы едва выбрались из их плена, а могли бы и погибнуть! Двоих мы уже арестовали, но там остались другие, и их много! Вы понимаете, о чём я говорю??

Соболев всё это выслушал, пару раз кивнул головой, а потом — сказал так тихо и так спокойно, будто бы вообще, ничего не понял:

— То, что ВЫ не можете найти ВАШЕГО сотрудника — это не мои проблемы. И вообще, покажите мне хоть одно доказательство того, что вы мне сейчас насочиняли.

Услыхав такие вещи в свой адрес, Недобежкин закипел, как кастрюля с молоком. Он даже покраснел и стиснул кулаки — так ему хотелось поколотить этого тупого кабинетчика. Но в последний момент Недобежкин решил, что так вести себя — несолидно, и взял себя в руки.

— Хорошо, — согласился он, выпустив на время пар. — Шесть живых свидетелей, из них — два члена банды. Устроит?

— Ааээ, — протянул Соболев, явно растерявшись под таким паровозным напором. — Х-хорошо… — он смотрел почему-то не на Недобежкина, а куда-то в сторону, на стенку, где висел портрет президента. — Хорошо, я дам вам подмогу… Я даже не предполагал, что в Верхних Лягушах…

— Вот и грош вам цена! — оценил способности начальника Краснянского РОВД Недобежкин, празднуя маленькую победу. — Наши арестованные пока в вашем изоляторе перекантуются. Идёт?

— И-идёт, — нехотя согласился Соболев, встав из-за стола. — Только позвольте спросить, почему вы не вызвали подкрепление из Донецка?

— Какой Донецк, чёрт бы вас побрал?? — вспылил Недобежкин. — Мне необходимо срочно, а не через сто лет! Вы понимаете, что значит — СРОЧНО??

— Да, да, понимаю, — поспешно согласился Соболев и забился обратно за стол, запрятав голову за телефонный аппарат. — Но для того, чтобы сделать то, что вы сейчас придумали — нужно разрешение из области. А так — ничем не могу вам помочь. До свидания! — полковник Соболев сказал, как отрезал и снова возвысился из-за стола в полный рост. «Чёртов бюрократ! — с досадой подумал Недобежкин и едва не плюнул на чисто вымытый пол кабинета. — Ну, я тебе сейчас покажу!». Вслух Недобежкин сказал только:

— Хорошо, до встречи! — и быстро вымелся в коридор.

Полковник Соболев уже успел выпустить облегчённый вздох, мол, избавился от прилипалы. Однако затишье было недолгим, минуты на три. Потом дверь распахнулась, и Недобежкин возник опять, но уже не один, а при поддержке «суперагента» Ежонкова. Ежонков порылся в карманах, достал удостоверение работник СБУ и подсунул его под нос опешившего Соболева.

— СБУ, — объявил Ежонков, надвинувшись на Соболева, словно тяжёлая вагонетка. — Операция проводится при поддержке СБУ. Так что, вы просто обязаны выдать нам подкрепление! Сечёте? — осведомился «суперагент» после коротенькой паузы, заметив, что Соболев впал в ступорозное замешательство и хлопает глазами, ничего не говоря.

А Соболев на этот раз перепугался по-настоящему: как же, в его захолустные Лягуши — и вдруг приезжает СБУ отлавливать какую-то банду… Видимо, и правда, дело серьёзное, а он, во-первых, упустил, а во-вторых — не желает сотрудничать…

— Д-да, — выдавил, наконец, Соболев, прорвавшись сквозь оцепенение. — Возьмите тех, кого считаете нужным… Можете взять любое количество…

Спецназа, конечно, у Соболева не было. И поэтому на «зачистку» «подземелья Тени» отправились те, кто был. Кроме уже знакомых всем Хомяковича и Кошко Недобежкин изыскал ещё нескольких их товарищей, в общем количестве пять человек.

— Да уж, негусто… — пробормотал Недобежкин, разглядывая стоящих пред ним в вестибюле «супергероев» из Краснянского РОВД. — Ежонков, Смирнянский где?

Упс! Последние полчаса Ежонков занимался исключительно тем, что умолял космические силы наслать на Недобежкина забвение, чтобы он не вспомнил про Смирнянского. И вот, пожалуйста!

— Ежонков! — повторил тем временем милицейский начальник, скосив на «суперагента» подозрительный глаз. — Я кажется, к тебе обращаюсь?

— Ыыы, — протянул Ежонков, выдумывая наиболее правдоподобное враньё. — Н-нуу, — враньё выдумать не удалось, поэтому Ежонков начал говорить правду.

— В милиции, — сказал он.

— Гдеее??? — опешил Недобежкин.

— Понимаешь, Васёк, только ты не сердись, — начал Ежонков елейным голоском, чтобы как-нибудь задобрить свирепеющего на глазах Недобежкина. — Муравьёв решил вас с Серёгиным искать и вызвал нас со Смирнянским. Мы сначала к Сидорову на квартиру ходили, а потом — вернулись в твою ментуру. А там Семёнов ворвался и решил заграбастать Грибка. Грибок Семёнова отделал, а наш Смирнянский решил пальнуть в Семёнова. А твой заместитель замёл Смирнянского. Мы с Синицыным еле ноги унесли — такой кипеш поднялся.

Ежонков протараторил это откровение на одном дыхании, а потом — замолк и замер, втянув голову в плечики, в ожидании дьявольского нагоняя.

— Ну, Смирнянский! — плюнул Недобежкин. — Попадётся мне — башку отшибу! Носиков — он же буквожор и бюрократ! Чёрт! Ладно, всё, поехали! — вдруг решил милицейский начальник, забыв на время о пленённом Носиковым Смирнянском. — Потом разберёмся! Нам ещё Сидорова спасать!

Недобежкин широкими шагами направился к старой облупившейся двери, что вела из вестибюля Краснянского РОВД на улицу. Вся его «армия» двинулась за ним, а Хомякович и Кошко тащились в арьергарде и, как всегда, разговаривали о рыбалке и рыбе.

— Ежонков, мобильник есть? — почему-то осведомился Недобежкин, уверенно садясь за руль ежонковского «Ниссана».

— Ну, есть, — кивнул Ежонков. — Эй, только это моя машина! — предупредил он, видя, что место водителя занято.

— Давай мобильник! — потребовал Недобежкин, проигнорировав предупреждение, и завёл мотор.

— Сначала ему машину, потом — мобильник… Не жирно? — заныл Ежонков, но мобильник всё же, дал.

Недобежкин отдал мобильник Ежонкова Петру Ивановичу, который расположился на заднем сиденье и повелел:

— Серёгин, звони Самохвалову, пускай летит в Лягуши! Чертей тут, конечно, немного, но всё равно — с этими местными «осликами», я думаю, мы не справимся.

«Местные ослики» тащились в хвосте даже не на «Жигулях», не на «Москвиче», а на «Запорожце» оранжевого цвета. Так хорошо Соболев снабжал своих работников транспортом. Их машина не являлась гоночной, и поэтому порядочно отстала от новенького быстроногого джипа «Ниссан». Недобежкин видел, как этот колченогий «Запорожец» ковыляет позади и слышал, как кашляет его престарелый моторчик.

До Чёртового кургана, где обосновалась «банда Тени» оставалось несколько сот метров — милицейский начальник уже видел его зловещий силуэт, освещённый добродушным летним солнышком.

— Нет, стоп! — Недобежкин внезапно нажал на тормоз, и джип «Ниссан» жёстко застопорился, прорыв в грунте деревенской дороги две глубокие колеи.

— Ай, чёрт! — пискнул Ежонков, едва не ударившись лбом о приборный щиток. — Чего ещё, Васёк??

— Едем к Девятке! — изрёк Недобежкин.

— Куда? — не понял Синицын, который не был в воинской части и не знал полковника Девятку.

— В часть, есть там одна. Командир у них — полковник Девятко, — объяснил Недобежкин. — Он уже нам помогал. Я думаю, что и сейчас поможет!

Да, съездить к Девятке не мешало бы. Когда-то Самохвалов доедет из Донецка? Пётр Иванович был полностью согласен с начальником — у Девятки много солдат, а количество не помешает.

Полковник Девятко, узнав, что к нему снова пожаловало СБУ, свалился с кресла и уселся на паркет пола. Элитная дача в Мышкино достраивалась спринтерскими темпами — за неделю «салаги» возвели целых два этажа. Ещё немного, и четырёхэтажный особняк с бассейном и фруктовым садом будет завершён и сдан, а тут — снова СБУ… Неужели, пронюхали??

Выдумывая, что бы такое соврать про дачу, Девятко тяжело, словно парализованный, отлип от пола и потащился навстречу страшным гостям.

В этот раз «людей в чёрном» оказалось ещё больше, чем в предыдущий — почти в два раза больше! «Всё, будут брать! — эта мысль ядерной боеголовкой пронеслась в многострадальной голове Девятки. — КОНЕЦ!».

— Девятко, бери своих солдатиков — и дуем в твою комендатуру! — внезапно выкрикнул их начальник Недобежкин в лицо Девятки, слегка оглушив последнего на оба уха.

«Почему в комендатуру?? Почему не на дачу??» — про себя изумился Девятко, а вслух выдавил:

— Ла-ладно… А за-зачем?? — поинтересовался он, пошатываясь на ватных ногах.

— «Панцер-хетцеров» ловить будем! — крикнул Недобежкин ещё громче прежнего. — Давай, собирай какой-нибудь элитный взвод и откупоривай свою комендатуру!

Девятко застопорился: у него в части не было никаких «элитных взводов» — только срочники прошлогоднего призыва, три сержанта, капитан Сёмкин, да он сам, Девятко. Лето — пора отпусков — все разъехались в увольнения…

— Давай, фонари тащите! — не уставал кричать Недобежкин и даже подпрыгивал на месте.

Девятко не хотел ловить «панцер-хетцеров» — боялся. Сейчас, стоя пред Недобежкиным, он чувствовал, насколько крупной дрожью задрожали его коленки. После того, как Недобежкин в первый раз от него уехал — полковник принял все меры, чтобы отгородить себя и свою часть от подземного мира. Во-первых — он приказал расселить и забить третью казарму, а во-вторых — старая комендатура снова стояла заколоченная, чтобы никто из неё не вылез и никто в неё не залез. Девятко вообще, хотел засыпать этот проклятый подвал и эту каверну, но у него для этого не имелось ни денег ни техники: всё было в «боевом» порядке брошено на дачу.

Капитан Сёмкин, как верный заместитель, топтался около шефа и так же заглядывал в рот «СБУ-шнику» Недобежкину.

— Сёмкин, слышал приказ? — напустился на него Девятко, смирившись с перспективой лезть под землю и ловить там каких-то «гномиков».

— Есть, — уныло согласился Сёмкин, чья фуражка, кстати, была порядочно побита зубами, и ушёл куда-то за новую комендатуру.

Полковник Девятко вместе с девятью агентами СБУ, пятеро из которых донельзя смахивали на милиционеров из Краснянского РОВД, грузно потащился к заколоченной комендатуре. Пётр Иванович заметил его дрожащие коленки, а так же и то, что фуражка полковника так же покусана, как и у капитана Сёмкина.

Девятко глупо подкатился к заколоченной двери комендатуры, схватил руками одну доску и начал тянуть на себя.

— Сдурел, что ли? — заметил Ежонков, наблюдая за тем, как полковник потеет, не в силах совладать с доской.

— Вам помочь? — это к Девятке «на мягких лапах» подошёл сержант Хомякович из Краснянского РОВД.

— Ба! — перепугался Девятко и, отпрянув назад, споткнулся о камень.

— Хомякович, лучше принеси из машины лом, — подсказал ему Серёгин. — Там, в нашей есть.

Хомякович пошёл за ломом, и за ним вприпрыжку поскакал Ежонков с громким криком:

— Эй, Хомякович, аккуратнее, это моя машина!

— У нас тоже лом есть! — вспомнил Кошко. — Я его ещё зимой положил, чтобы лёд откалывать!

— Тащи! — разрешил Недобежкин.

Получив в своё распоряжение два лома и Хомяковича, полковник Девятко отодрал все доски и с долей опаски отодвинул дверь в сторону. Запах нехорошего, тревожного запустения мигом вырвался из тёмной нежилой комендатуры и окутал всех, кто стоял на её пороге. Серёгин, Синицын и Недобежкин уже привыкли к мраку подземелий и холоду могил, поэтому никто из троих не шевельнулся и не моргнул и глазом. Ежонков съёжился и бочком отошёл за широкую спину Недобежкина, полковник Девятко икнул и отвёл глаза в сторону, боясь увидеть в сыром тумане серого коридора призрак, или чёрта. Краснянские милиционеры — наверное, они тоже верили в чёрта — сбились в кучку и синхронно, все вместе, сделали шаг назад.

— Рыбалка нам сегодня не светит, — заметил Кошко с долей тоски.

— Товарищ полковник, разрешите доложить! — из глубины мироздания явился капитан Сёмкин, обвешанный геологическими фонарями.

Вместо «элитного взвода», который требовал от него Недобежкин, он привёл только двоих. Один был такой высоченный, выше Петра Ивановича, наверное, на целую голову. Под зелёным камуфляжем у него торчала полосатая тельняшка, а редкие светлые волосы были превращены в причёску Шварценеггера. Второй тоже был высок, но не такой широкий. Тельняшки у него не было, зато нос был плотно усажен веснушками.

— И всё? — изумился Недобежкин, выпучив глазки на сей «элитный взвод» из двух человек.

— А больше и не нужно, — заверил Девятко. — Это, — он показала на «Шварценеггера» в тельняшке. — Сержант Лещёв, служил в ВДВ — десятерых уложит одним ударом. Кличка — «Шварц» — в честь Арнольда. А это, — то бишь, конопатый, — сержант Барсуков — чемпион области по каратэ.

— Ладно, — согласился Недобежкин и первым вступил в сырой мрак комендатуры. — Идём ребята. Пора поговорить с этими «хетцерами»!

Глава 82. Подземные тайны остались под землей

Полковник Девятко порядочно отстал — даже больше, чем Ежонков — и тянулся в далёком хвосте. В авангарде уверенно мерил широкими шагами подземный ход Недобежкин, выставив впереди себя фонарик, а Пётр Иванович старался держаться посередине, рядом с Синицыным. Серёгин внимательно разглядывал всё вокруг, освещая фонариком земляные стенки, которые плавно перетекали в металлические. Идя, он слышал, как топает позади него и лязгает автоматом габаритный «Шварценеггер» Лещёв, а так же — слышал непрекращающиеся беседы о рыбалке, которые всегда и везде вели Хомякович и Кошко. Трое их товарищей шли молча, поминутно озираясь по сторонам, опасливо ступая по блестящим под ногами металлическим пластинам. Пётр Иванович не боялся тех, кто поджидал их впереди: во-первых, их только четверо против двенадцати, а во-вторых — за последний год Серёгин уже столько всего повидал, что не испугался бы и дракона.

Милицейский начальник был твёрдо убеждён, что запомнил дорогу от Девяткиной комендатуры до того страшного места, где им встретился «верхнелягушинский чёрт». Он широко шагал, бормоча себе под нос свирепые реплики в адрес этих гогровских бандитов. Шагал до тех пор, пока на пути не оказалась развилка, что делила одну пещеру на две. По мере приближения к этой развилке шаги Недобежкина теряли уверенность, милицейский начальник всё чаще оглядывался назад. А, дойдя до развилки, Недобежкин и вовсе остановился.

— Эээ, — протянул он, погрузившись в задумчивость. — Надо идти направо! — наконец определился он и указал налево своим фонариком. — Да, да, точно налево!

А вот Пётр Иванович почему-то считал, что идти нужно непременно направо, и сказал об этом начальнику. Он ожидал, что Недобежкин железно отрежет это предложение и завернёт налево, однако начальник поступил по-другому.

— Да? — переспросил Недобежкин, оглянувшись на Серёгина.

— Да, — кивнул Пётр Иванович. — По-моему, мы в прошлый раз направо ходили.

— Ежонков! — громогласно призвал Недобежкин «суперагента», который топтался в сторонке.

— Тише! — шикнул Ежонков, пропихнувшись к Недобежкину, оттолкнув Хомяковича. — В пещерах не кричат: может обвалиться.

— Так, ты меня не учи! — огрызнулся Недобежкин, кивнув на предательскую развилку, что поколебала его уверенность в себе. — Давай, говори, в какую сторону!

— Нууу, — Ежонков тоже задумался, замолчал, не желая ошибиться и привести в тупик.

В неподвижном воздухе мрачной «ТАверны» повисла пугающая тишина. Слышно было только вот, что:

— Сегодня ночью дождик шёл. Знаешь, какие караси в Лазурном после дождика клюют?

— Эх, пошли бы сейчас, порыбачили… И чего Донецк постоянно в дыры тащится? — это перешёптывались заядлые «рыболовы-спортсмены» Хомякович и Кошко.

— Слушайте, а тут что, правда, черти бывают?

— Да какие черти? Ворюги!

— А Верхних Лягушах рассказывали, что тут участковый пропал… — а это украдкой переговаривались между собой товарищи Хомяковича и Кошко — сержант Зябликов, сержант Пёстриков и лейтенант Матвей. «Матвей» — это была фамилия, а звали его Вадим.

— Я знаю, куда идти — это из арьергарда пробрался вперёд сержант Барсуков из части Девятки.

— Да? — Недобежкин вперил в него поедающий взгляд и дёрнул себя за ус. — И откуда это вы знаете?

— А я уже тут был, — сказал Барсуков, обведя фонариком пространство вокруг себя и выхватив из мрака перекошенное воинственностью лицо сержанта Лещёва, которое с непривычки любой мог бы назвать «ужасной рожей». — Когда проходил срочную службу. Это было четыре года назад. Я жил третьей казарме, которая сейчас забита. У нас прямо из казармы по ночам ребята пропадали…

— Где это ты служил?? — услыхав небывалый рассказ сержанта Барсукова, полковник Девятко мигом ожил и прибежал бегом.

Пихнув Петра Ивановича, он установился напротив Барсукова и даже вцепился пальцами в его воротник.

— Рассказывай! — потребовал он.

— Тут раньше другая часть была, — начал Барсуков, пытаясь выручить свой воротник, чтобы полковник не мял его. — Командиром был подполковник Окунев. Вы должны его знать, товарищ полковник, — сказал он Девятке.

— Ну-ну, — пробормотал Девятко, не находя в своей долговременной памяти ни одного подполковника Окунева.

— Окунев привёл из Верхних Лягуш участкового, чтобы найти этих, кто пропал, — продолжал Барсуков. — И мы вдвоём спустились в подземелье. Только не сюда, а в подпол третьей казармы. Мы дошли до этой развилки, и пошли направо — туда, — он показал в сторону правого тёмного коридора, из которого вылетал холодный сквозняк, и кажется, ещё какой-то странный шум. — А потом — наткнулись на него.

— На кого? — подпрыгнул милицейский начальник. — Давай, описать сможешь? Рост, приметы? Или уже не помнишь? — Недобежкин едва удержался от того, чтобы вцепиться в Барсукова — на пару с Девяткой — и потрясти его хорошенько.

— Я не знаю, — замялся Барсуков. — Это не был человек. Похож на человека…

— Чёрт!.. — икнул Девятко, разжав пальцы, и выпустил пострадавший и измятый воротник Барсукова. — Чёрт?? Говори! — напустился он на сержанта, желая узнать правду.

— Не знаю, — повторил Барсуков, имевший за плечами три курса физического факультета. — Мутант какой-то, что ли? Серое что-то и без лица. Оно схватило участкового, а я еле удрал от него.

Вот это — «ТАверна»! — у Девятки, прямо, ноги подкосились. Он даже пожалел о том, что вообще показал Недобежкину этот подвал! Чёрт, лучше бы они пронюхали про дачу — это хоть не чревато смертью!..

— Подайте его мне! — передёрнул затвор воинственный сержант Лещёв, оскалившись, как терминатор.

— Эй, опусти, ещё попадёшь в кого-нибудь! — предостерёг его Девятко. — И вообще, тут никого нету, — сказал он всем сразу. — Они, наверное, уехали. Пора возвращаться…

— Нет! — решил «командир экспедиции» Недобежкин. — Идём направо!

Делать нечего — раз решили устроить «чертям» тёмную — так остаётся только действовать. Назад дороги нет, и раки назад не ползают. И поэтому все — кто хотел, и кто не хотел — обратили стопы в правый ход. Правый ход был настолько широк, что можно было идти всем сразу, не гуськом, и то — оставалось достаточно места ещё для нескольких человек. Конечно, ведь здесь же ездит «панцер-хетцер». Вернее, ездил, пока Недобежкин и Серёгин его не угрохали. Лучи фонариков пронзали темноту, однако не могли рассеять её и терялись в ней, непроглядной, что тянулась так же далеко, как и этот коридор. Пётр Иванович уже видел эти странные камеры в стенах, отгороженные толстым стеклом. Ежонков и Недобежкин тоже видели их, а Синицын, который не видел, подошёл к одной из них и заглядывал в неё сквозь запылённое стекло.

— База «Наташенька»… — прошептал Ежонков, задирая голову, стараясь разглядеть потолок, но не мог, потому что потолок терялся в вышине.

— Плохо, что у Соболева другого компрессора нету, — заметил Хомякович, который в темноте споткнулся о некий предмет.

— Ты уже один испортил! — буркнул Кошко. — Хочешь испортить второй?

— Он сам загорелся, — оправдывался Хомякович.

Пётр Иванович не слушал этот бесполезный спор. Он посветил своим фонарём под ноги Хомяковича и увидел предмет, о который тот споткнулся. Едва этот предмет попал в круг света и отбросил тень, Пётр Иванович сообразил, что они на верном пути, потому что увидел руль от безвременно погибшей под скульптурой Пегаса служебной «Самары». Только Серёгин хотел сообщить о находке начальнику, как услышал его недовольный голос:

— Ну, вот «направо», «направо»! — фыркнул он. — Дырявая у тебя, Барсуков память! Видишь, нету хода?

Пётр Иванович оторвал взгляд от осиротевшего руля «Самары» и посмотрел на начальника. Тот застыл в нескольких шагах от здоровенной дыры в полу, что распространилась на всю ширину коридора от стены до стены, и во мгле казалась бездонной. Да, действительно, не пройти. Перепрыгнуть нельзя — широко, не допрыгнешь и ухнешь вниз. Пётр Иванович приблизился к этой дыре и заглянул в неё, направив вниз луч фонаря. Нет, луч до дна не достал — глубина солидная. Края дыры не рваные — её ничем не пробили, а просто сняли пол. Слева, около самой дыры, чернел узкий побочный ход — это единственный путь вперёд, но разве заставишь Недобежкина туда лезть? Нет, он лучше пойдёт назад…

— Ну, наконец-то вы, голубчики, попались! — эхо подхватило эти слова, произнесенные чуждым голосом подземного существа, и унесло куда-то туда, откуда нет возврата.

— Оно… — прошептал Барсуков.

— Чёрт!.. — пискнул полковник Девятко и попятился назад.

Сержант Лещёв вскинул автомат, готовый в любую минуту скосить всё живое плотной очередью. Краснянские милиционеры тоже потянулись к кобуре.

— Фашистские агенты, — констатировал Ежонков.

Все фонарики были направлены в ту сторону, откуда послышался могильный голос Верхнелягушинского Чёрта. Ничего, что это был скрипучий надтреснутый голосок — сейчас всем он показался могильным и дьявольским. У бокового хода стояло существо, внешне похожее на низкорослого худого человека.

— Гопников! — узнал Синицын и стиснул кулаки, готовясь намять ему бока. — Ах, ты ж!..

— Всем стоять! — приказал Гопников, потирая свои руки. — У вас нет шансов!

Пётр Иванович почувствовал, как теряется его воля. Ноги стали не его, руки стали не его, а рядом с ним застыл, вскинув огромный автомат, «милитарист» Лещёв. Синицын тоже застыл — с поднятыми кулаками, застыл и Недобежкин, с пистолетом Мэлмэна наизготовку. Краснянские милиционеры стояли группкой с разинутыми, словно от удивления, ртами.

— Прекрасно! — обрадовался Гопников, освещённый множеством карманных фонариков, которые его пленники всё ещё держали в вытянутых руках. — Построиться в колонну по одному!

Краснянские милиционеры все одновременно опустили фонарики, с отупевшими лицами засеменили друг за дружкой и стали в расхлябанный строй. «Терминатор» Лещёв около Серёгина рычал-рычал, стараясь сбросить «чары» Гопникова, однако и ему пришлось повиноваться, и он быстренько поравнялся в затылок с Хомяковичем, бросив автомат.

Пётр Иванович видел, как все его товарищи становятся в эту дурацкую «колонну по одному», которую навязал им этот подлый Гопников. Вот, кто, оказывается, наводит «звериную порчу»! Да, силён, бродяга! Правая нога Серёгина сделал один предательский шаг в сторону этой гопниковской колонны. Всё, он порабощён, он будет похищен, «заколдован» и отправится в бомжи, как Синицын, как несчастный Грибок-Кораблинский…

Нет, он же мент! Сколько таких «Гопниковых» Пётр Иванович изловил на своём веку?? Миллиард и маленькую тележку! Серёгин проявил титаническое усилие воли и остановил свою правую ногу, которая собралась сделать второй предательский шаг. Нет, он не пойдёт!

А Гопников тем временем, уверенный в том, что выиграл «блицкриг», покинул свою дислокацию у побочного хода и приблизился к автомату Лещёва, который валялся на полу у ног этого бравого сержанта. Гопников наклонился, подцепил этот автомат за ремень…

И тут Серёгин совладал с собой. Всё, гипноза нет. Бросив свой фонарик, Пётр Иванович прыгнул вперёд и перехватил чёрное дуло автомата, которое уже успело нацелиться на безвольную колонну его пленённых товарищей. Гопников от неожиданности отпрянул назад и нажал на курок, выстрелив в высокий потолок. Серёгин рванул автомат на себя, пытаясь выхватить из тощих рук худосочного врага, однако Гопников оказался далеко не слаб. Он даже не шелохнулся — так прочно смог он укрепиться на ногах и, не выпуская автомата, отшвырнул Серёгина к дальней стене. Стукнувшись об пол, Пётр Иванович покатился кубарем и неуклюже хлопнулся на спину. Он рывком сел, глянул туда, где остался Гопников, и увидел, что кажется, подкрался к нему печальный конец. Гопников, стоя против света валяющегося на полу фонарика и отбрасывая на ближайшую стенку огромную хищную тень, прицеливался ему в лоб.

Пётр Иванович в один миг увидел всю свою жизнь и кота Барсика, который остался некормленым. Всё, теперь его некому будет кормить… Гопников нажал… Нет, он не успел нажать, потому что сзади на него наскочил грузный Недобежкин, а Синицын забежал спереди и выхватил автомат.

— Всё, чёртик, допрыгался! — рычал и кряхтел Недобежкин, пытаясь побороть мелкого противника.

Однако, даже лишившись оружия, Гопников не сдался. Он перебросил через себя Недобежкина и обрушил его прямо на Синицына, который собрался задвинуть ему тумака. Они оба свалились на пол и покатились кубарем прямо к дыре. Гопников совершил огромный прыжок, подхватил упавший автомат, выпустил очередь над головами тех, кто оставался у него в плену, и безапелляционно заявил, обращаясь к Серёгину, Синицыну и Недобежкину:

— Если вы пошевелите пальцем — их не станет, я хорошо стреляю. Серёгин, ползи к остальным! — он кивнул на Недобежкина и Синицына, которым каким-то образом удалось задержаться на краю бездонной дыры.

Пётр Иванович не хотел, чтобы этот сумасшедший Гопников кого-нибудь застрелил — вот он и встал на четвереньки и пополз «к остальным». Краем глаза он поглядывал на Гопникова и примеривался, с какой стороны лучше напрыгнуть на него, чтобы вышибить оружие.

— Давай, давай! — подогнал его Гопников, дёрнув автоматом. — Шевелись, Серёгин! Не будешь больше мешать мне работать!

И тут Пётр Иванович улучил момент. Сейчас, или никогда. Выполнив тигриный скачок, Серёгин нацелился в прыжке сшибить бандита с ног. Гопников выставил вперёд раскрытую ладонь. Серёгин словно бы натолкнулся на невидимую стену. Непреодолимая волна отшвырнула его назад, и Пётр Иванович рухнул на Синицына и Недобежкина, едва не свалив их в бездну.

— Что за чёрт? — выдохнул изумлённый Недобежкин, сидя на краю пропасти и помогая упавшему на бок Серёгину тоже сесть.

— Бесконтактный бой! — просто ответил Гопников, растянув неприятную злобную улыбочку. Какой же он, всё-таки страшный, Гопников этот — высохший весь, как мумия Эхнатона! И парик у него сбился на затылок, показав лысину… На том старом портрете, который Пётр Иванович и Сидоров нашли в его доме, он выглядел куда лучше…

— Вы втроём допрыгались! — скрипнул Гопников, вскинув свою птичью голову и поигрывая чужим автоматом, который, кстати, имел инвентарный номер «ИНВ. № 00987645». — Я хотел оставить вас всех, — вещал он, нагло растягивая гласные буквы. — Но вы втроем вывели меня из себя. Разве можно сопротивляться мне? Нет! Сегодня же я получу «Образец 307» и стану непобедимым! Только вам уже всё равно, потому что за ваше неповиновение я решил вас редуцировать!

Гопников бесновался, как какой-то Доктор Зло: угрожал казнью, жутко хохотал, порождая ужасное эхо, трясся, заставляя зловещие тени плясать на стенах. Он даже не подозревал, что его повальный гипноз не поработил ещё и Хомяковича. Хомякович неподвижно стоял, как и все в неровном стою пленников, но левой рукой, которую не видел страшный враг, он медленно, но верно доставал гранату из-за пояса «Терминатора» Лещёва, что стоял рядом с ним. Он собирался совершить безумный подвиг: швырнуть гранату в Гопникова. Промахнись он на сантиметр — граната врубится в стену, взорвётся, и тогда — обвал…

— Прыгайте в яму! — распорядился Гопников, решив, что получил право казнить и не миловать. — Вперёд, или застрелю! — он кивнул автоматом, предупреждая о том, что действительно, застрелит.

— Это получается, — пробормотал Недобежкин, досадуя на то, что пропадёт ни за грош, ни за копейку. — Либо мы прыгнем, либо получим пулю, да?

— Совершенно верно! — согласился Гопников, смакуя каждое злобное слово, словно настоящий фашистский агент. — Вперёд! Прыг-прыг!

И тут Хомякович выцарапал гранату. Ловким движением выдрав чеку, он швырнул гранату с размаху и, не целясь, но надеясь попасть в Гопникова. Скорость реакции Гопникова приблизилась к невероятной. Он мгновенно присел, пропустив гранату над своей головой, и одновременно стрельнул короткой очередью по Хомяковичу. Хомякович упал, как подкошенный, а его граната угодила в стенку и с грохотом взорвалась, разворотив металл, пробив в стене громадную рваную дыру. Потолок пещеры задрожал и не обвалился каким-то чудом, задержавшись на одной-единственной старой железной балке.

— Хомякович! — заверещал Кошко, тоже очнувшись от гипноза. — Хо!.. — он застыл в тихом ужасе и похолодел, поняв, что товарищ убит…

— Стоять! — это Гопников выпрямился и прицелился в Серёгина, Недобежкина и Синицына, балансировавших на краю пропасти.

Он шевельнул пальцем, нажимая на спуск, и тут, откуда ни возьмись со стороны побочного хода, словно бы из земли вырос тёмный силуэт человека. Незнакомец вскинул руку с пистолетом. В повисшей под разбитым сводом тишине прозвучали два выстрела. Одна меткая пуля поразила Гопникова в лоб, вторая в правый глаз. Злодей булькнул свой последний стон, завалился назад, бестолково пальнул в воздух и рухнул вниз, в чёрную бездну, из которой он, вероятно, и выполз…

— Стоять! — это ожил Недобежкин, заметив того, кто застрелил агрессора Гопникова, и пожелав задержать его.

Милицейский начальник рванул к нему, но тёмный силуэт внезапно исчез. Он просто растворился в подсвеченном карманными фонариками полумраке и не оставил после себя и следа.

— Чёрт! — сердито плюнул Недобежкин, топнув ногой как раз по тому месту, где только что стоял тёмный незнакомец.

Этого слабого сотрясения оказалось достаточно, чтобы подбитый свод начал обваливаться. Где-то на огромной высоте что-то громко загудело и затрещало. С потолка посыпались ошмётки железа и камни.

— Бежим! — крикнул Пётр Иванович, подскакивая на ноги. — Сейчас тут всё обвалится!

Синицын тоже вскочил и схватил первый фонарик, который нашёл.

Бывшие загипнотизированные пленники Гопникова, грубо отключенные от «сервера», бесцельно слонялись взад-вперёд, некоторые приземлились около убитого Хомяковича, не замечая того, что сверху сыплются уже не камни, а массы земли, которые с минуты на минуту превратятся в лавину.

— Ежонков! Девятко! — Недобежкин начал хватать их за воротники и бить по щекам, чтобы привести в себя.

— А? Что? — спохватился Ежонков, получив от Недобежкина подзатыльник. — Кого?

— Зелёные галоши! — рыкнул Недобежкин и толкнул «суперагента» к выходу. — Бежим, сейчас нас всех накроет!

Земля с потолка с рёвом сыпалась в бездонную яму, разрывала металлическую обшивку потолка своей увеличивающейся массой. Синицын с фонариком бежал впереди, за ним — поспевал Пётр Иванович, таща за ворот кителя забацанного гипнозом и стрессом Девятку. Недобежкин пихал пассивного заторможенного Ежонкова.

— Хомякович! Хомякович! — в дикой панике вопил Кошко, не желая покидать тело геройски погибшего друга.

— Он застрелен, дубина! — это Зябликов и Пёстриков схватили Кошко под мышки и оттащили в сторону.

Спустя миг в то место, где он сидел, врубился громаднейший валун. У Кошко подгибались колени, он почти не мог идти, но друзья не бросили его, а тащили на себе.

— Давай, ползи! — сержант Барсуков и милицейский лейтенант Матвей подпихивали под крутые бока десантника «Шварца» Лещёва, который после гипноза Гопникова впал в тупую прострацию и почти что не реагировал на раздражители.

Пётр Иванович летел, как ветер, забыв про усталость, ведь сзади, буквально, в нескольких метрах, ревела смертоносная земляная лавина, засыпая подземный коридор. Воздух забился пылью, которая мешала смотреть и дышать. Огромный кусок металла со свистом пронёсся у уха Серёгина и врубился в пол как раз перед ним. Пётр Иванович на миг застопорился, а потом — побежал с новой силой, увлекая за собой Девятку.

Ещё немножко, и всё — путь будет пройден, и они доберутся до комендатуры. Но тут Девятко обо что-то споткнулся и упал. Серёгин заклинился, за шаг до выхода в подвал комендатуры, и прыгнул назад, на помощь Девятке, который барахтался на животе, которого уже заносило землицей.

— Бросай его Серёгин, если хочешь выжить! — прорвался сквозь обвальный грохот голос Недобежкина, и тут же в нём потонул.

По плечам Петра Ивановича стучали комья земли, но он не бросил человека в беде. Он схватил Девятку под мышки и с усилием Самсона поднял на ноги.

— Бежим! — крикнул он, но уже сам себя не слышал и не видел. Ноги несли его наугад, а перепуганный вусмерть Девятко позади него свинячьим визгом визжал молитву «Отче наш».

Наугад Серёгин перескочил чрез какой-то порог и нащупал в темноте лестницу. Воздуха почти, что не осталось, и Пётр Иванович чувствовал себя ныряльщиком, который попал в подводную пещеру. Нащупав позади себя дрожащее тело Девятки, Серёгин толкнул его к лестнице.

— Лезь!

Девятко забарахтался — значит, был ещё жив — и стал медленно лезть наверх. Пётр Иванович тоже хотел лезть наверх, но тут что-то откуда-то упало и зарядило ему по голове. Разжав руки, Серёгин покосился назад и почувствовал, что всё, падает в бушующее море осыпающейся земли. Он попытался снова схватить лестницу, но руки просвистели в воздухе, так ничего и не схватив. Где-то наверху светлым угасающим пятном виднелся выход, до которого теперь никак не добраться. Почва под ногами Серёгина поплыла и стала превращаться в водоворот: земля осыпалась куда-то, ещё ниже и сейчас она его затянет…

— Петька! Петька! — послышалось сверху, оттуда, где мерцал уходящий солнечный свет.

Это Синицын! Пётр Иванович узнал его голос.

— Хватайся! — крикнул Синицын.

Серёгин разлепил глаза и увидел, как протянулась рука. Нет, он ещё будет жить! Отпихнув назад зыбкую землю, Серёгин подался вперёд и ухватился за протянутую руку помощи.

— Серёгин, ты где? — это уже был Недобежкин, который тоже протянул Петру Ивановичу руку.

— Я здесь! — Пётр Иванович выплюнул ком земли и полез наверх, поддерживаемый двумя дружескими руками.

Выбравшись из подвала в серый пыльный и пустой кабинет, Серёгин наконец-то смог отдышаться.

— Живой! — радовались над ним два весёлых голоса и две руки хлопали его по плечам.

— Живой! — подтвердил покрытый слоем земли Серёгин и выпрямился в полный рост. — Спаси…

Пётр Иванович даже не успел сказать «Спасибо» — серые стены кабинета задрожали, по ним быстро распространились глубокие трещины, с потолка бухнулся маленький камень.

— Рушится! — рявкнул Недобежкин. — На улицу, на улицу!

Милицейский начальник вытолкнул под летнее солнышко всех, кто ещё оставался во мрачной комендатуре. Пропихнув застопорившихся в дверях Девятку и «Шварца» Лещёва, Серёгин и Синицын, буквально, вывалились на асфальтовую дорожку. За ними широким скачком выскочил милицейский начальник. Отбежав подальше, все обернулись. Здание старой комендатуры всё потрескалось, стёкла в окнах разбились. А потом — стены обрушились, и комендатура исчезла в земляном хаосе, оставив на месте себя яму вроде воронки. А от этой ямы до самого забора тянулась теперь широкая и глубокая ложбина — метра два шириной и полметра глубиной. Это по ходу обвалившегося подземелья просел асфальт.

— Все живы? — осведомился Недобежкин и обернулся назад, чтобы пересчитать участников своей «спелеологической экспедиции». Обернувшись, он увидел, что на адский грохот, порождённый обвалом, собрались все обитатели части — даже медсестра и сторож — и сбились в галдящую толпу. На отдельной лавочке, съёжившись, восседал капитан Сёмкин и невменяемо грыз свою фуражку.

Полковник Девятко сидел на нагретом асфальте и с детским лицом таращился на проплывающие в лазурной вышине облака, Барсуков стоял у дерева и смотрел в землю, Ежонков топтался возле Девятки, а хвалёный «Шварц» Лещёв — тот бегал по двору погибшей комендатуры, махал руками, изображая ангелка, и издавал обезьяньи звуки:

— Бууу! Бууу!

— Чёрт, как попортило! — буркнул Недобежкин, отвернувшись от этого полусумасшедшего десантника. И тут взор милицейского начальника выделил из толпы группу краснянских милиционеров. Их лица были унылые, они стояли кружком и удерживали от падения шатающегося Кошко.

— Хомякович… — всхлипнул Кошко.

Хомякович был неотвратимо застрелен Гопниковым и засыпан землёю в катакомбах базы «Наташенька». Помочь ему уже было невозможно ничем — даже если начать раскапывать завалы. Постояв и помолчав несколько минут, Недобежкин выдавил из себя команду:

— Всё, садимся и едем в Красное… Не знаю, где там тот Самохвалов??

Глава 83. Тайна и гибель Эммочки

В Красное ехали в том же «боевом порядке»: впереди «Ниссан» Ежонкова, сзади — всё больше отстаёт запыхавшийся «Запорожец» краснянских милиционеров. За рулём «Ниссана» восседал испачканный землёю Ежонков, а Недобежкин скукожился на месте пассажира и угрюмо глазел на свои коленки. Пётр Иванович на заднем сидении тоже был достаточно угрюм: ведь Сидорова они так и не нашли.

Впереди маячило, искрясь на солнышке, заросшее зелёной ряской озеро Лазурное. Вот только что-то в нём было не так. Что-то странное. А подъехав поближе, Ежонков обнаружил, что нет моста.

— Васёк! — воскликнул он, застопорив машину.

— Чего? — рыкнул Недобежкин, дёрнув головой.

— Мост разбурили! — пояснил Ежонков. — А у меня — не амфибия!

— Да? — Недобежкин поднял голову, глянул вперёд и увидел, что да, мост разрушен и утоплен. А, кроме того — среди обломков моста — посреди этого мелкого озерца тонущим теплоходом возвышается некий микроавтобус.

— Да это же Самохвалов застрял! — Пётр Иванович тоже посмотрел и узнал в «тонущем теплоходе» «Газель» спецназа.

— Тоже мне, спецназ! — пробормотал Синицын. — Машину вывезти не могут…

— Э-эй, помогите! — со стороны озера Лазурного к ним бежал мокрый человек и размахивал руками.

— А вот и сам Самохвалов! — проворчал Недобежкин, поняв, что этот «купальщик» и есть командир группы захвата.

Вытаскивать из озера затонувший микроавтобус решили так: привязать тросом к «Ниссану» Ежонкова. Ежонков, конечно же, сопротивлялся, не желая получить царапину на блестящий капот.

— Эй, у меня не трактор! — «суперагент» даже руками замахал, когда Недобежкин объявил ему о необходимости свернуть с дороги и подъехать ближе к озеру по кочкам и грязи.

— Едь давай, «трактор»! — Недобежкин железною рукою пихнул Ежонкова к рулю.

— Но она не вытащит такую громадину! — отнекивался Ежонков. — Этот «халк» затянет мою красавицу в болото!

— Брррум! — разозлился Недобежкин, двинулся на водительское кресло и своей массой выпихнул Ежонкова из машины на улицу. — Не хочешь — я сам! — рявкнул он и захлопнул дверцу у носа «суперагента».

Милицейский начальник решительно съехал с грунтовой дороги в буераки и повёл красивенький гламурный «Ниссан» напролом по топкой болотной грязище.

— Стой! Стой! Моя машинааа! — истерично вопил Ежонков и бежал сзади, хлюпая туфлями по коричневой жиже.

Недобежкин затормозил на берегу озера, у самой воды, где по соседству с камышами и лягушками сидели и бурчали промокшие бойцы Самохвалова. Они даже не курили, потому что промочили свои сигареты в озёрной воде. Пётр Иванович выскочил из салона и отыскал в багажнике верёвку. Один её конец он привязал к специальному крюку около выхлопной трубы «Ниссана», а второй — швырнул Самохвалову, который уже слез с крутого берега вниз и слонялся около терпящего бедствие микроавтобуса.

— Лови! — крикнул ему Серёгин.

Самохвалов подхватил верёвку и быстро привязал к своей «Газели», которая, между прочим, уже начала погружаться в трясину.

— Выезжай! — воззвал он к Недобежкину и сел за руль «Газели», чтобы направлять её движение.

— Осторожнее, Васёк, — умолял на берегу Ежонков, молитвенно сложив свои ручки.

Милицейский начальник надавил на педаль газа, и дорогой джип взревел своим дорогим мотором. Колёса закрутились, пытаясь вывезти и сам «Ниссан» и застрявшую «Газель» на сухую дорогу. Недобежкин всё прибавлял и прибавлял скорость — один рывок, второй, третий… Роскошный автомобиль буксовал, отбрасывая назад смачные грязные плюхи и ошмётки камышей, однако двигаться с места не спешил.

— Эй, да ты меня обляпаешь! — обиделся «суперагент» Ежонков, когда одна такая плюха едва не залепила ему в лицо. — И не жги бензин, я тебя умоляю!

Недобежкин почувствовал, что лошадиных сил джипа «Ниссан Патруль 4Х» не хватает для того, чтобы спасти из трясины микроавтобус. Чертыхнувшись, он заглушил мотор и опустил стекло. Высунувшись, Недобежкин отыскал глазами краснянский «Запорожец».

— Эй, Пёстриков, съезжай сюда! — гаркнул он, набрав побольше воздуха. — Поможешь!

— Сейчас! — раздался голос Пёстрикова, и «Запорожец», кашлянув, скатился с дороги. Подпрыгивая на кочках и выпуская клубящиеся выхлопы, он подобрался к «Ниссану» и остановился.

— Привязывай! — скомандовал Недобежкин Пёстрикову.

Вскоре и краснянский «Запорожец» присоединился к тонущей «Газели» посредством толстой колодезной верёвки.

— Раз! Два! Три! Давай! — отдал команду Недобежкин.

Пёстриков привёл «Запорожец» в движение, его старый моторчик в десятитысячный раз кашлянул, издал резкий хлопок, похожий на мини-взрыв, и создал солидное выхлопное облако. Стоявший рядом с «Запорожцем» Ежонков закашлялся в этом облаке и плаксиво буркнул:

— Чёрт, на чём ты ездишь??

Когда к «Ниссану» присоединился ещё и «Запорожец» — Недобежкин уже закрыл глаза на то, что последний бесчеловечно газует и хрипато кашляет — дело пошло. «Газель» спецназа шевельнулась, и начала медленно выползать из трясины на крутой илистый берег. Из её кабины и салона изливались тонны грязной воды, вместе с которой выплывали рыбы и лягушки. Самохвалов сидел за рулём, наполовину в воде и направлял движение микроавтобуса, стараясь не зацепить его ни за валяющиеся повсюду обломки моста, ни за торчащие над поверхностью озера коряги.

Да, мост разрушился как раз в тот интересный момент, когда «Газель» спецназа, на всех парах мчась в Верхние Лягуши, оказалась на его середине. Хрясь! — и всё, «Газель» упала в воду. Однако всё это произошло не случайно: мост подпилили. Пилильщиком мостов был ни кто иной, как председатель Верхнелягушинского сельсовета Константин Никанорович Семиручко. Это был уже не первый мост, который он подпилил, и даже не второй. Вообще, Семиручко не знал, что в Верхние Лягуши едет спецназ. Семиручко охотился на «Ниссан» Ежонкова. Справившись с мостом, председатель сельсовета вернулся назад, в свой любимый насиженный кабинет чинуши. И сразу же получил телефонный звонок. Звонил ему Альфред Мэлмэн, который, сидя в обезьяннике у Соболева, какими-то неправдами выбил для себя телефонный звонок. Мэлмэн говорил шёпотом, но даже его шёпот был исполнен звериной злобы.

— Слушай сюда, жирный слизняк, — зашипел он, как ядовитая змея эфа. — Хватай ноги в руки и дуй в ментуру в Красное! Меня в обезьянник захлопнули. Дашь Соболеву хабаря. Сколько попросит — столько и дашь, усёк?

— Усёк, — булькнул Семиручко, который вообще не хотел куда-либо «дуть». — Еду…

— Не едь! — скрипнула под ухо Клавдия Макаровна. — Ты, вообще, с ними скоро доиграешься — места лишишься и в тюрьму сядешь!

Семиручко всё это прекрасно понимал: да, они бандиты, да, он лишится места и сядет в тюрьму! Но если он не будет с ними — он будет против них — и тогда ему несдобровать. Так как эта толстая и безвкусная Клавдия Макаровна мешала ему спасать свою жизнь, Семиручко в сердцах обозвал её «крысой» и покинул кабинет, потрясая вторым подбородком и жировым фартуком. У председателя сельсовета имелось транспортное средство. Нет, это была не телега и не лошадь, и даже не мопед. «ОНИ» выделили Семиручке добротную «Шкоду Октавию», кузов которой не был ни битым, ни ржавым, ни гнилым. Семиручко держал эту добротную машину в сарае за сельсоветом, и теперь — пришло время выкатить её на свет.

А в то же самое время в Красное ехала отважная команда в составе Недобежкина, Ежонкова, Серёгина и Синицына. С «Запорожцем» на хвосте, они мчались по пыльной грунтовке, желая посетить обезьянник Соболева и побеседовать с изловленными Маргаритой Садальской и лысым Мэлмэном. «Газель» Самохвалова Недобежкин пока оставил у озера, а самого Самохвалова и его команду милицейский начальник послал в рейд по «местам боевой славы» — то есть туда, где лежал в руинах особняк Гопникова, а так же — на Чёртов курган. Пускай, прогуляются, поищут «осликов» и «чёртиков».

Недобежкин ещё пока не знал, как объяснить Соболеву про Хомяковича. Всю дорогу милицейский начальник подбирал слова, но нужных так и не нашёл. Ладно, потом найдёт, ведь Хомякович уже никуда не убежит…

— Моя машиночка… — канючил ему под руку Ежонков, отвоевав для себя место за рулём. — Вся грязненькая, бедняжечка…

Первым делом Недобежкин постановил, что необходимо наведаться к Маргарите Садальской. Её отсадили в отдельную камеру, потому что в общей она вела себя, как разъярённая гадюка, и едва не выдрала соседке глаз. Садальская сидела на нарах, скорчившись в комочек, и кажется, плакала. Заслышав, что в её сторону кто-то шагает, она подняла растрёпанную голову и увидела, что тяжеленная дверь её узилища распахнулась, и из пыльного тёмного коридора вдвигается милицейский начальник Недобежкин и его компания.

— Я всё скажу! — обречённо пискнула Садальская, вперив в Недобежкина умоляющий затравленный взгляд. — Пожалуйста…

— Так-так, — сразу же заинтересовался Недобежкин и уселся на её нары, потеснив Садальскую на край. — Ну-ка, поделись соображениями!

— Если сама не расколется — я её вспушу! — пообещал гипнотизёр Ежонков, расположившись на соседних нарах около Серёгина и Синицына.

— Не надо меня пушить… — заревела Садальская и пустила крокодиловую слезу. — Я… я не виновата… Меня заставили… Меня подставили…

— И кто же тебя заставил-то? — проворчал Синицын. — Ты же ещё в Америке на кого-то пахала?

— Точно, — подхватил Пётр Иванович. — Влезла ко мне в сейф, там пошустрила, потом дело своё из архива свистнула — тоже подставили и заставили?

— Сколько можно водить нас за нос? — напёр Недобежкин. — Кто это там тобой руководит — «ГОГР»?

— Это не просто «ГОГР», — промямлила Садальская и отодвинулась от Недобежкина ещё дальше, чтобы не быть раздавленной. — Меня зовут не Маргарита Садальская. Меня зовут Эмма. Свою фамилию я не могу вам сказать, потому что они найдут меня… Я работала с ними, я была ассистенткой и лаборанткой у профессора Артеррана, который занимался «Густыми облаками».

Вот это номерок! Пётр Иванович раскрыл рот, Синицын — тоже и, кроме того ещё и выпучил глаза. А Ежонков — тот вообще, едва не свалился с нар на пол.

— Не брешешь? — подскочил он к «Маргарите Садальской», которую, оказывается, звали Эммой.

— Нет, зачем мне врать? — всплакнула она и смахнула слезу, подавив охоту сделать этому Ежонкову едкое замечание: «Зубила-то почисть!». — Я и так уже стою на пороге смерти — они меня схватили, а вы помогли мне убежать, но это ненадолго. Я слишком много знаю. Я работала с Артерраном… Я очень гордилась этой работой… Я гордилась тем, что они взяли меня туда сразу после института, — она лепетала так жалостливо, что доброму Петру Ивановичу даже стало жаль её. — Но потом — случилось несчастье. У нас в лаборатории была подопытная горилла по кличке Тарзан. Она… она была смирная, я кормила её с рук, она рисовала картинки. А Артерран — вы знаете, какой он был? Он считал себя гением и никого вокруг себя не замечал. Артерран был авантюристом — считал, что сможет вывести «Гомо Дивизуса»…

— Кого?? — перебил милицейский начальник, который не понимал по-латыни и никогда не слышал такого сочетания: «Гомо Дивизус».

— Гомо Дивизуса, — повторила Садальская — Эмма, размазывая по худым щекам слёзы. — Уберменша, сверхчеловека. Он проводил над Тарзаном эксперименты — хотел, чтобы он поднялся по эволюционной лестнице… Однажды к нему в руки попал этот проклятый триста седьмой образец. Ему приказали испытать его, и Артерран решил испытать эту дрянь на Тарзане. А я в тот день… я покормила его и забыла закрыть клетку на замок… Я уже говорила, что Тарзан всегда был мирным… А тогда — Артерран подошёл к нему с пробиркой, и Тарзан вырвался из клетки…

— И разорвал Артеррана в меленькие кусочки! За это они тебе и мстят? — закончил за Эммочку «суперагент» Ежонков и вскочил с нар. — Я же говорил? Говорил? — пристал он к Недобежкину, выражая на пухленьком личике щенячий восторг. — Америкашку Артеррана сожрала горилла! В архиве Синицына так и сказано! Я — гений, гений! — и запрыгал от радости, как пацан, которому подарили компьютер исключительно для игр.

— Эй, это не мой архив! — вмешался Синицын. — Я не знаю, откуда ты всё это выцарапал!

— Нет, — неожиданно слабым голоском возразила Садальская — Эмма. — Они так написали, что Тарзан убил Артеррана, но это неправда. Артерран жив, и теперь охотится за мной. Артерран разбил пробирку с препаратом, они захотели скрыть всё это, потому что «Образец 307» стоил очень дорого. Они написали, что его убил Тарзан, а меня уволили на следующий день и лишили всего: дома, имущества, гражданства. Я слонялась по бывшим школьным подругам, по квартирам, работала, где попало. А Артерран — он стал какой-то странный после всего этого. Он убивает всех, и он не остановится, пока не убьёт меня. Он где-то здесь, в Верхних Лягушах, он не покинул «Наташеньку»… Он сумасшедший, спасите меня от него!

Садальская — Эмма начала впадать в истерику, рыдать, застучала кулачками по жёстким нарам.

Услыхав сие сногсшибательное признание, Ежонков остановил восторженное вращение на одной ножке и едва не повалился на спину. Синицын, молча, хлопал глазами. Даже сам прагматичный милицейский начальник застыл на время, огорошенный сенсационным заявлением этой странной особы. Только Пётр Иванович, имевший трезвый ум настоящего следователя, не растерялся, а схватил истеричную Садальскую — Эмму за плечи, встряхнул, чтобы сбить истерику и задал ей один-единственный вопрос:

— Как звали профессора Артеррана?

— Его звали Генрих, — пролепетала та чуть слышно. — Он не американец, а австриец, или немец. Гражданство у него было американское, но приехал он откуда-то оттуда, из Европы… Он всегда был похож на верволка…

«Да, у страха глаза велики, — отметил про себя Серёгин. — Ей теперь хоть что покажи… И слизняк станет похож на верволка!». Но всё-таки, одно большое рациональное зерно Серёгин всё же выудил из этого сумбурного рассказа. Фальшивомонетчик по кличке Троица говорил, что Светленко рассказывал ему про какого-то Генриха. И теперь Пётр Иванович, кажется, понял, про какого — про Артеррана! Вот кому служил «король воров»! Недобежкин и Ежонков подумали то же самое, но распространяться об этом вслух при этой Эмме не спешили.

— У него ещё поговорка была… — начала Эмма, желая рассказать всё, что знает. — Я хорошо запомнила её… Он говорил так…

Внезапно со стороны двери послышались два тихих хлопка. Оба глаза Эммы вмиг превратились в две страшные дыры, из которых потекла кровь. Кровь брызнула на стену за спиной несчастной, и заляпала её. Эмма дёрнулась и молча, повалилась на нары.

Ежонков при виде крови упал в обморок. Недобежкин, Серёгин и Синицын, все вместе, они рывком повернулись к двери. Они успели увидеть, как в щёлку между этой тяжёлой стальной дверью и полом скользнула ничья тень.

— Стоять! — Недобежкин сорвался с места, подскочил к этой двери, собрался рывком распахнуть её, но она оказалась заперта снаружи. — Откройте, откройте! — завопил милицейский начальник и забарабанил по металлу двери кулаками, сотрясая её.

Серёгин и Синицын тоже вскочили и мигом оказались у двери.

Флегматичный охранник изолятора не спеша отомкнул замок, приоткрыл дверь и вставился в образовавшуюся щель.

— Что? — сонно осведомился он.

— Брысь! — Недобежкин отшвырнул его, как куклу, и понёсся по длинному пустому коридору, оглашая всё вокруг могучим рыком: — Стоя-ааа-ять!!!!

«Мэлмэн!» — вдруг стукнуло в голову Серёгину, и он выкрикнул это слово, заглушив рык Недобежкина.

— Точно! — милицейский начальник затормозил и стукнул себя по лбу. — К Мэлмэну, чёрт! Чёрт!!!

Серёгин и Недобежкин во всю прыть поскакали к Мэлмэну, а Синицын обнаружил флегматичного охранника в камере убитой Эммы — он стоял и обалдело глазел на её несчастное тело, растеряв флегматичность. Синицын схватил его за воротник и потребовал:

— Ключи!!!

— Ой-вой-вой-вой! — заблеял охранник, перепуганный всем происходящим. — Я я я я я сам открою…

— Быстрее! — Синицын потащил его к той камере, куда был посажен лысый бандит Альфред Мэлмэн.

Недобежкин и Серёгин уже топтались у этой самой двери, и милицейский начальник с нездоровым остервенением тянул на себя ручку, надеясь открыть эту запертую дверь.

— Да, разойдитесь вы! — охранник протолкался к замку и быстро отомкнул его ключом. Недобежкин наконец-то распахнул эту дверь и ворвался в камеру. Альфред Мэлмэн лежал на полу с простреленным лбом, а его сокамерники сидели на нарах с отупевшими лицами и с животными глазами.

— Чёрт! — выплюнул Пётр Иванович, поняв, что они лишились и этого важного свидетеля.

Недобежкин схватил за мятый ворот первого попавшегося обитателя камеры — отпетого и отпитого тощего мужичка — притянул его к себе и заревел ему в лицо:

— Кто это сделал???!! Кто здесь был??!!

Мужичок заплескал «ложноножками», раскрыл рот, наполненный жёлтыми и коричневыми зубами, и заревел в лицо Недобежкину:

— Бе-е-е-е-е!

— Чёрт! — Недобежкин отшвырнул этого «лжесвидетеля» в сторону и вопросил сразу у всех:

— Ну, кто???

«Сельские бандиты» хлопали безумными глазами, раскрывали рты и все наперебой кричали:

— Ме-е-е-е-е!

— Бе-е-е-е-е!

— Му-у-у-у!

— Бесполезно, — констатировал Пётр Иванович. — «Звериная порча».

— Как он сюда попал?? — не унимался Недобежкин, топая ногами и перекрикивая весь ревущий «зверинец».

— Фашистские агенты… — это Ежонков пришёл в себя и притащился сюда на ватных ногах.

— Идёмте к Соболеву, — заключил Синицын, тоже понимая, что допрашивать этих «козлов» и «баранов» бесполезно.

Глава 84. Соболев хватается за голову

Соболев был занят: пытался выпроводить Семиручку из своего кабинета. Семиручко уходить не собирался, а всё сулил полковнику какие-то золотые горы, молочные реки да кисельные берега.

— Выметайтесь, я взяток не беру! — отказывался Соболев. — Или я вас запру вместе с этим вашим… как его?

— Потапов, Потапов, — заспешил Семиручко. — Гаврила Семёнович Потапов. Эти донецкие его несправедливо обвинили! Они схватили его вместо кого-то другого! — настаивал председатель Верхнелягушинского сельсовета, прочно закрепившись на шатком стульчике для посетителей. — А Гаврила Семёнович ни в чём не виноват, он просто наш деревенский плотник. Я могу поручиться за него…

— Не знаю, — процедил Соболев, кося глазом в сторону толстенького Семиручки. — Мне никто ничего не говорил ни про какого Потапова…

И в этот момент кое-как покрашенная в белесый цвет дверь кабинета распахнулась, издав скрип, и из неизвестности возникли те самые «донецкие». Кроме того Недобежкин слышал, как Семиручко расхваливает этого самого Потапова. При виде трёх грозных лиц и одного помятого, Семиручко спорхнул со стульчика для посетителей и собрался ретироваться куда подальше.

— Стоять, вы задержаны! — пригвоздил его Недобежкин, вдвинувшись в дверной проём и расправляя плечи так, словно бы готовится к поединку не на жизнь, а на смерть.

Семиручко булькнул и застыл на месте. А Недобежкин, сопровождаемый Серёгиным и Синицыным, с Ежонковым в арьергарде, приблизился к столу Соболева и потребовал от него:

— Объясните мне, что у вас здесь происходит!

Соболев вперил в Недобежкина недоуменные глазки и смог выдавить лишь одно слово:

— Н-ничего…

— Ничего?? — взвился Недобежкин и едва не огрел кулаком по столу Соболева. — Пройдёмте в ваш изолятор — посмотрите, что это за «ничего»!

— А? — Соболев совсем растерялся, потому что даже и не представлял, что могло произойти в его тихом изоляторе, где сидели несколько тихих алкоголиков и один неудачливый вор.

— Идёмте! — настоял Недобежкин, и Соболеву ничего не оставалось, как отлепиться от кресла и потянуться туда, в изолятор.

Семиручко снова предпринял попытку исчезнуть, но Недобежкин эту попытку пресёк.

— Ежонков, сторожи его! — приказал Недобежкин и вышел в коридор.

Ежонков хотел было возразить — у него давным-давно была заготовлена дежурная речь о том, что он «не амбал, а психиатр». Но, подумав, не стал выдавать эту речь на-гора, а кротко согласился сторожить неопасного на первый взгляд Семиручку, потому что совсем не хотел смотреть на «море крови и горы трупов» в изоляторе.

Полковник Соболев понял, что произошло что-то неладное, услышав, как из изолятора несутся ужасные животные звуки.

— Ме-е-е-е-е!

— Бе-е-е-е-е!

— Му-у-у-у! — ревело некое стадо, которое, кажется, поселилось там, в изоляторе.

— Что происходит? — прошептал начальник Краснянского РОВД, застряв на полдороги.

— Вот пойдите и посмотрите! — буркнул Недобежкин. — Вам, наверное, это уже знакомо — ведь рядом с Лягушами живёте?

Нет, в изоляторе у Соболева никто никогда не блеял и не ревел быком. У начальника Краснянского РОВД прямо волосы на голове зашевелились, когда он заглянул в камеру «Потапова — Мэлмэна». Сам «Потапов» был убит, лежал на полу с дырой в голове, и под ним уже натекла лужа крови. А его сокамерники вели себя более чем странно: четверо стояли неподвижно, открывали рты и изрыгали животный рёв, а двое — те опустились на четыре точки, ползали по полу и бодали лбами стены.

— Узнаёте почерк? — осведомился Недобежкин.

Соболев просто схватился за голову, потому как ему показалось, что несчастная его голова сейчас просто возьмёт и отвалится — так сильно она закружилась.

— Я… я не представляю… — заблеял Соболев, едва удерживая голову на плечах. — Я не представляю, как я смог допустить такое… Я… Я…

— Последняя буква в алфавите! — фыркнул Недобежкин. — У вас судмедэкспертиза есть?

— Н-нету, — выдавил Соболев. — Всё на область посылаем…

— Чёрт, как медленно! — Недобежкин почесал затылок, придумывая план дальнейших действий.

— Василий Николаевич, — подал голос Серёгин, вспомнив о Семиручке и Потапове. — Мы с Сидоровым видели этого Потапова…

— Да?? — перебил Недобежкин, мгновенно оживившись. — Ну-ну…

— Потапов, — продолжал Серёгин, стараясь абстрагироваться от вселенского «хорового» блеяния. — Был плотником в Верхних Лягушах. Он всегда в такой чудовищной бородище ходил, как лешак какой-то… Он всё чёрта боялся: крестился, по церквям ходил. Когда мы с Санькой пришли к нему — он нас солью засыпал, а в гопниковское логово — вообще ехать не хотел, еле заставили…

— Так, всё! — Недобежкин обрадовался плану, что возник у него в голове, и сразу же начал отдавать команды:

— Соболев, займитесь изолятором! — потребовал он. — Всё, что нужно отошлите на экспертизу, и попытайтесь хоть кого-нибудь тут допросить. А мы пока Семиручкой займёмся.

Семиручко дрожал на том неудобном стуле, куда заставил его сесть «суперагент» Ежонков. Кажется, Ежонков пытался его гипнотизировать, а может быть, и пытать по-СБУшному. Председатель Верхнелягушинского сельсовета был так затравлен, словно бы попал в гестапо.

— Спасите меня, — пролепетал он, едва Недобежкин переступил порог соболевского кабинета. — Этот палач — он кивнул пухлой головой на расположившегося в кресле Соболева Ежонкова. — Он меня убьёт! Он чуть не переломал мне хребет…

— Ежонков! — ощетинился Недобежкин, услыхав про бесчинства последнего. — Ты что тут с ним делал??

— Да ничего! — фыркнул Ежонков, поёрзав в кресле. — Я только сидел… Ну, папки немного пошерстил. Я его не трогал, он же брешет!

— Ясно, — согласился Недобежкин и надвинулся на Семиручку. — Вы хоть знаете, за кого только что ручались? — вопросил милицейский начальник, заглянув в его побелевшее личико.

— Га-гаврила Семёнович, — заблеял председатель сельсовета. — Плотник, честнейший, бескорыстнейший, верит в бога… А вы его схватили…

— Хорошо, — кивнул Недобежкин. — А теперь говорим правду. Где настоящий Потапов?

Семиручко подался назад, мигом изменился в лице и, вместо правды издал коровий рёв.

— Мы уже допрашивали его в Вавёркиным, — заметил Пётр Иванович. — Ничего не вышло — мычит.

— Ясен перец, — вздохнул Недобежкин, бросив быстрый взгляд на дичающего на глазах Семиручку. — Пускай этот кадр пока тут, в изоляторе посидит, а мы с вами, ребята туда, к этому Потапову скатаемся.

— А я? — осведомился Ежонков, украдкой листая бумаги в одной из папок на столе Соболева.

— С нами, Ежонков, с нами! — настоял милицейский начальник. — Я тебе ещё за Смирнянского начищу уши!

— Ну! — обиделся Ежонков. — Я же не виноват, что твой заместитель…

— И Смирнянскому начищу уши! — грозно пообещал Недобежкин. — Всё, едем! Ещё надо глянуть, кого там Самохвалов наловил.

Глава 85. Эхо «Наташеньки»

1.

Хата плотника Гаврилы Семёновича Потапова ничуть не изменилась с тех пор, как Пётр Иванович и Сидоров впервые приезжали в Верхние Лягуши. Низенькая, покосившаяся лачужка, которая вросла в огород по самые свои подслеповатые окошки. Вокруг этой небогатой избухи висел такой запах, что к ней не подойдёшь, не поморщившись и не зажав нос. Нет, пахло не гнилью, не мусором, а ладанным дымом и чесноком. По общепринятому мнению плотник, таким образом, сохранял свою персону от верхнелягушинского чёрта.

— Стойте! — выдохнул Синицын, едва завидев издалека жилище Потапова. — Когда Смит привозил меня сюда в девяносто девятом — я жил именно в этом доме… Как сейчас помню!

— И что — один жил? — удивился Пётр Иванович. — А как же плотник?

— Не было никакого плотника, Петька! — настаивал Синицын. — Хата была, мебель кое-какая — тоже была… А вот, плотника не было. И ещё, вы знаете? Тут, в хате есть подвал — так он прямо туда, в эти катакомбы чёртовы ведёт!

— Исследуем! — храбро решил милицейский начальник, выпрыгнул из кабины «Ниссана» и направился прямо к этой хате.

Пётр Иванович тоже считал, что подвал надо исследовать — тем более, что этот Гопников погиб. А вот Ежонков почему-то застрял за рулём и прохныкал вслед удаляющимся товарищам:

— Эй, а там фашистские агенты!

— Ползи сюда, Ежонков! — приказал ему Недобежкин. — Хватит тут лепить горбатого!

— Блин! — обиделся Ежонков и нехотя покинул тёплое местечко за рулём. — Я его предупреждаю, а он?

Хата стояла тихой и тёмной, словно в ней не водилось ни души. На огороде торчали какие-то побеги, но Недобежкин не был садоводом-огородником, и поэтому не различил, что это растёт такими ровными рядами — сорняки, или овощи.

Милицейский начальник проследовал по пыльной тропинке к деревянной двери и поднял руку, собираясь в неё постучать. И тут Пётр Иванович, который двигался следом за Недобежкиным, заметил, что эта самая дверь приоткрыта.

— Василий Николаевич, — прошептал он, показав подозрительную щель между дверью и луткой. — Смотрите!

— А? — Недобежкин опустил руку и отступил назад. — Так… — он тоже заметил щель. — Тихо, тут кто-то может быть…

Серёгин и Синицын притаились у побеленной извёсткою стены, Недобежкин приблизился к двери и навострил уши, пытаясь услышать внутри хаты какой-нибудь шум, а Ежонков тот просто попятился назад.

— Синицын, обойди-ка эту избёху сзади! — прошептал Недобежкин. — Позаглядывай в окошки! Серёгин, со мной заходишь.

Синицын тихонько, на цыпочках отправился в «путешествие» вокруг хаты плотника. Огород был аккуратным только впереди, возле двери. А дальше, обходя хату, Синицын углубился в настоящие дебри из зарослей сурепки и какого-то ещё колючего бурьяна. Бурьян цеплял одежду, из-за него Синицын не видел, куда ставит ногу, и уже пару раз споткнулся, едва не упав. Заглянув в одно из окон, Синицын понял, что ничего там не увидит из-за колоссального обилия паутины, что скопилась на стекле. Отойдя от этого непрозрачного окна, Синицын продолжил «круиз», раздвигая в стороны колючие ветки одичавших малиновых и ежевичных кустов. Отодвинув очередную разлапистую ветвь, Синицын обнаружил, что хата плотника имеет ещё один вход — среди травы виднелось серое, крошащееся каменное крыльцо. Заинтересовавшись этим крыльцом, Синицын продрался сквозь пущу и осторожно поднялся по выбитым каменным ступеням к добротной металлической двери, которая среди всего здесь выделялась своей новизной. Вообще, всё это крыльцо, весь этот вход как-то не вязался с бедным образом хаты плотника. Да и вообще, вся эта задняя часть маленького домика, скрытая от людских глаз высоким забором и вот этими вот, дебрями, казалась какой-то не такой, словно бы эту хату построили на месте чего-то другого. Осмотрев эту дверь, Синицын понял, что не откроет её: тут нужен ключ, или автоген. Поэтому он спустился с крыльца и начал выдираться из дебрей, чтобы рассказать обо всём Недобежкину и Серёгину.

А Недобежкин тем временем тихонечко приоткрыл незапертую и дырявую дверь и аккуратненько проник в тёмные сени, держа наготове пистолет. Пётр Иванович следовал за ним, он оглядывался, чтобы вовремя заметить нападение сзади, и тоже держал наготове пистолет. В сенях висела пустота и звенела тишина. А вот дверь в комнаты оказалась снова-таки приоткрыта. Недобежкин молча, указал дулом пистолета на эту приоткрытую дверь, имея в виду то, что надо идти туда. Только Серёгин собрался зайти в комнаты первым, как входная дверь приоткрылась снова — это пришёл Синицын.

— Там есть ещё один вход, — прошептал он. — Дверь железная, как новая.

— Хорошо, — кивнул Недобежкин. — Сейчас, дом обследуем и пойдём туда.

Пётр Иванович зашёл из сеней в переднюю и сразу же столкнулся с чёрным дамским чулком, который доверху набили белыми головками чеснока. Серёгин не ожидал встречи и поэтому взмахнул кулаком и залепил чулку тумак, сорвав его с гвоздя. Чулок упал, чеснок рассыпался по полу.

— Что там, Серёгин? — Недобежкин спихнул с дороги дверь и заскочил в переднюю, наставив свой пистолет на пустоту.

— Чеснок, — пробормотал Серёгин.

— Тьфу! — плюнул милицейский начальник, опустив грозное оружие. — Идём дальше!

Кажется, в этой хате никого нет — слишком уж тут тихо. Если бы кто-нибудь здесь был — он бы обязательно показался, когда Пётр Иванович загремел этим чесноком. Пётр Иванович продвигался вперёд и видел перед собой только безликую неодушевлённую мебель. Бедную, подержанную старую мебель, которая годилась уже только на дрова, или на выброс. Стенки обшарпаны, увешаны разнообразными иконами, почерневшими от безжалостного времени. Только всё равно, что-то здесь не так. Когда Пётр Иванович был в гостях у Потапова в первый раз… пол был чисто выметен и вымыт, а теперь — на полу покоится слой пылюки! Да, точно: пыль, паутина, дохлая мышь в углу… От чистоты Гаврилы Семёновича не осталось ни следа. Странное дело… Как этот Мэлмэн ухитрился занять место трусливого плотника??

— Подвал был на кухне, — сказал Синицын и пошёл туда, где — он знал — располагалась кухня. — Идёмте, я вам покажу.

Дверь кухни была снята с петель и прислонена к стенке. «Точно так же, как в особняке Гопникова!» — отметил про себя Пётр Иванович.

— Стоп! — Недобежкин внезапно застопорился и поднял руку вверх. — Аккуратненько — там кто-то есть.

Серёгин замер, а потом — крадучись, словно мангуст, вполз в просторную кухню Потапова и притаился там за буфетом. Высунув голову, он огляделся. Стол, два стула, окно, огромная русская печь (как только сохранилась??) а у печи спиной стоит человек. На нём натянуты какие-то джинсы — явно не первой свежести и клетчатая рубашка — тоже не первой свежести, кажется, даже, помойного типа.

— Берём, — прошептал над ухом Серёгина Недобежкин. — На счёт «три». Раз… два… три!

Как только прозвучало «Три!» — Пётр Иванович выскочил из-за буфета и навалился на этого незнакомого человека, собираясь скрутить ему руки. Обычно это делается быстро, особенно, когда нападаешь сзади… Но только не сейчас. Незнакомец рванулся, сбросив Петра Ивановича на пол, ринулся к окну, разбил стекло кулаком. Но тут же на него наскочили Недобежкин и Синицын, один схватил за одну руку, другой — за другую. Всё, сейчас этот «гаврик» будет скручен. Пётр Иванович поднялся с пола и поспешил помочь товарищам, однако прямо у него на глазах «гаврик» проявил себя могучим, словно супермен. Он без особого усилия свёл свои руки вместе и стукнул лбами Недобежкина и Синицына. Те упали на пыльный пол, а вот «гаврик» разозлился. Совершив молниеносный прыжок, он пихнул Серёгина, заставив его сесть и разрушить стул под собой, а потом — «гаврик» подхватил с пола пистолет Недобежкина, прицелился и собрался стрелять. Незнакомец повернул лицо, и Серёгин узнал его: это был бывший следователь прокуратуры, а ранее — верхнелягушинский участковый Зайцев!

— Зайцев, стой! — крикнул Пётр Иванович и попытался встать.

Но Зайцев ничего не слушал, он был невменяем, и он нажал на курок…

КЛАЦ! — пистолет не выстрелил, Зайцев замешкался, и тогда Серёгин прыгнул. Вышибив у противника пистолет, Пётр Иванович хотел стукнуть его в солнечное сплетение и повалить. Но Зайцев перехватил руку Серёгина и отшвырнул его к дальней стенке.

— Вы меня больше не поймаете! — прорычал он каким-то нечеловеческим голосом и собрался удрать в окошко.

И тут откуда-то из-за печки явилась бесхозная тень. Сначала она была плоская, как обычная тень, но потом — как-то поднялась над полом и превратилась в полупрозрачный серенький человеческий силуэт. Пётр Иванович отпрянул за комод и там замер, а чудище совершило неуловимо быстрый бросок и оказалось около Зайцева. Легко скрутив его, словно ребёнка, небывалое существо потащило его туда, за печку. Зайцев дёргался, вырывался, но видно драка с этим монстром была не по силам человеку. На глазах Серёгина Зайцев постепенно сделался таким же полупрозрачным, как и эта невиданная сущность, а потом — вместе с нею мгновенно превратился в тень и был быстренько утащен за печку.

Пётр Иванович неподвижно сидел за комодом и ошалело хлопал глазами, не в силах поверить в то, что сам увидел то чудовище, которое все Верхние Лягуши называют «чёртом». Нет, это явно не голограмма, не оптический обман, и тем более — не костюм. Оно живое и реальное — такое же, как и сам Пётр Иванович! Неужели это есть результат дьявольских экспериментов в рамках проекта «Густые облака»??

Синицын и Недобежкин пришли в себя, заворочались на занозистых досках пола. Они перевернулись с боку на бок, застонали, а потом — сели. Синицын огляделся — Петра Ивановича нигде не видно, так же, как и незнакомца, который их побил.

— Украл! — рявкнул Недобежкин, решив, что могучий незнакомец куда-то утащил Серёгина. — Чёрт, теперь — Серёгина!.. Блин!

Синицын встал на ноги, обошёл кухню и быстро обнаружил Петра Ивановича за комодом.

— Он здесь, — сказал Синицын Недобежкину.

— Серёгин! — Недобежкин подлетел к Петру Ивановичу, как большая ракета и начал требовать, чтобы тот рассказал ему всё, что видел и слышал.

Серёгин собрался выложить им всё про странное и страшное существо и про Зайцева, но внезапно к горлу подкатила тошнота, сознание помутилось, перед глазами поплыли радужные круги. Пётр Иванович вдруг забыл всё и забыл все слова, он раскрыл рот, чтобы говорить, но против собственной воли испустил тупое козлиное:

— Ме-е-е-е!

Тошнота улеглась, исчезли все радужные круги, и Серёгин увидел, как на лицах его товарищей появляется сильнейший испуг, как открываются их рты и выпучиваются изумлённые глаза.

— Серёгин! — Недобежкин начал трясти Петра Ивановича за плечи. — Неужели… и у тебя «звериная порча»??

Нет, у Серёгина не должно быть «звериной порчи», он же не поддаётся гипнозу! Но всё-таки, он не может никому рассказать про эту таинственную сущность — Пётр Иванович начинает безвольно блеять! И это безволие так сильно, что он никаким усилием не может сквозь него прорваться! Значит, это «зверина порча» — иначе не скажешь — Серёгин уже в третий раз пытается «перезагрузить» своё сознание начать рассказывать про «верхнелягушинского чёрта», но всё блеет и блеет! Но как же быстро эта сущность вторгается в сознание человека! Серёгин видел её всего лишь несколько секунд — и на́ тебе! Точно, что чёрт!

— Ме-е-е-е! — изрёк Пётр Иванович в четвёртый раз, и понял, что лучше ему не пытаться рассказывать про чёрта, а подумать о чём-нибудь другом.

Как только в сознании всплыл голодный кот Барсик — наваждение прошло, и Пётр Иванович смог выпасть из лап монстра.

— Ребята! — выдохнул он.

— Прокамлался! — угрюмо буркнул Недобежкин. — Всё, пойдёмте отсюда. Не нравится мне всё это до ужаса! Потом ещё раз придём, завтра…

Ежонков предусмотрительно остался под уютным летним солнышком, в уютном мире живых. Он опасливо топтался поодаль от этого «жуткого» по его мнению, домика, который, скорее всего, наполнен чертями и фашистскими агентами. Когда «Недобежкин и Ко» показались из-за двери этого дьявольского сооружения — Ежонков прямо вздохнул свободнее. А чтобы не выдать своего страха, он расхлябанною походочкой подошёл к Недобежкину и бросил небрежный вопрос:

— Ну, что, поймал кого-нибудь?

Недобежкин в ответ состроил страшную рожу и рыкнул сердитым барсуком:

— Трусло ты, Ежонков!

— Э-э! — обиделся «суперагент». — Я не амбал, я — психиатр! Моё дело — умственное, а бегать и стрелять должен ты, Васёк!

— Пушить Серёгина не предлагаю! — прогудел Недобежкин и забился за руль «Ниссана». — Надо бы Самохвалова найти… Поехали!

— Не надо меня пушить! — буркнул Пётр Иванович, который хотел ещё раз осмотреть дом. — Вы не видели, что там было, а я видел!..

— Ты уже заблеял, Петька! — заметил Синицын и залез на заднее сиденье джипа. — Хочешь, как я, в переходе петь? Полезай, давай!

— Э-эй, это моя машина! — запричитал Ежонков и вознамерился выгнать Недобежкина из-за руля. — Ты уже её испачкал!

— Да ну тебя! — огрызнулся Недобежкин. — С тебя, психиатр, пользы, как с козла — молока!

2.

Пока искупавшаяся «Газель» подсыхала на крутом берегу озера Лазурное — Самохвалов отправил свою группу прочесать окрестности. Места вокруг были дикие — «степь, да степь кругом». Если посмотреть направо — вдалеке, в низинке дремала деревушка, а если налево — там возвышался над ковылями высокий пологий холм. Самохвалов не знал, что именно должен тут найти: на первый взгляд тут нельзя было найти ничего. Но раз Недобежкин приказал «прогуляться к Чёртовому кургану» — Самохвалов взял с собою пять человек, оставив четверых охранять машину, и двинулся с ними туда, к холму.

Погода была хорошая — жара сменилась долгожданной свежей прохладой. Из-под обутых в тяжёлые ботинки ног выскакивали какие-то полевые суслики, да перья ковылей реяли на несильном ветерке.

Холм, который Недобежкин называл «Чёртовым курганом», ничем особым не отличался от обычного террикона. Впрочем, это и был террикон — старый, поросший высокими деревьями. Вот только шахты рядом никакой не было…

Самохвалов собрался обойти «Курган» вокруг — авось, найдётся что-нибудь, или кто-нибудь? Вокруг было тихо — только шелестели листья деревьев на холме, да пели птицы, да хрустели под ногами тонкие ветки. Наверное, надо было идти в другую сторону, в деревню, там хотя бы, есть люди… А тут? Только трава, суслики, вон та огромная дыра в земле и… колоссальный, полугусеничный страшный трактор, который лежит на боку около этой дыры.

— Ребята, — пробормотал удивлённый этой картиной Самохвалов. — Кажется, нашли…

Самохвалов обошёл кругом эту непонятную машину. Нет, это не трактор, а скорее… какой-то бронетранспортёр, что ли? Окон у него нет — только две узкие щели в чёрной броне. Впереди и сзади — по два больших колеса с очень рельефными покрышками, между этими колёсами — широкие железные гусеницы. Да, странная штуковина, тем более, что она перевёрнута…

Маленький отряд Самохвалова собрался около дыры. Дыра напоминала кратер, который пробили не снаружи, не бомбой, а словно бы из-под земли. Словно бы именно этот технический монстр зачем-то вырвался из недр, а потом — не устоял на колёсах и завалился на бок. Самохвалов увлекался техникой. Несколько раз он ездил в Подмосковье на выставку машин-монстров, которые своими гигантскими колёсами давят «Запорожцы» и старые иномарки. Но даже там он не видел ничего, и отдалённо похожего на эту штуковину… И поэтому Самохвалов решил, что непременно расскажет об этой невиданной находке Недобежкину.

И тут из тёмной дыры, из которой веяло могильным холодом и сыростью, показалась человеческая голова. Некто растрёпанный, в чьих волосах застряли комочки земли, с перепачканным лицом, собрался для чего-то покинуть подземелье. Однако выбрал такой неудачный момент, что был тот час же схвачен крепкими руками и насильно вытащен на поверхность.

— А? Что? Зачем?? — перепугался этот субъект, одеждой которому служили старая тельняшка и грязные брюки с вытянутыми коленками. — Отпустите меня!

Отпускать его пока не собирались, потому что Недобежкин приказал ловить всех, кто каким-либо образом окажется под землёй. Субъект съёжился на траве, удерживаемый двумя парами рук, и пролепетал, не поднимая своей растрёпанной башки:

— Я ничего не знаю!

— Да, ну! — не поверил Самохвалов. — Сейчас, начальник приедет — ему будешь рассказывать.

— Ыыыы, — заплакал выловленный «диггер», дёргаясь, словно бы пытался вырваться.

— Э, чувак, а что там? — поинтересовался один из соратников Самохвалова по фамилии Коваленко, кивнув на яму.

— Ки-кирпичи… — заикаясь, пролепетал субъект.

— Кирпичи? — удивился Самохвалов. — В яме? Там что у тебя? Каменоломня?

— Я… хожу… за кирпичами! — отрывисто выкрикнул незнакомец. — Я ничего не знаю! У меня курятник, а там — лиса… Прорыла лаз, зверюга, и петуха сожрала!

— Свихнулся, что ли? — пожал плечами Самохвалов. — Точно, надо его Недобежкину показать.

3.

Убитый Гопниковым Хомякович лежал на сером металлическом столе, что стоял посередине просторного помещения. Помещение не было похоже ни на морг, ни на операционную, а скорое всего, напоминало лабораторию. Стены и пол этой лаборатории выстилал однообразный белый кафель, к потолку прицепились шесть длинных ламп дневного света. Они светили ярко, освещая в этой лаборатории каждый уголок: две огромные колбы у дальней стены, стойку с пустыми пробирками, несколько неработающих компьютеров, что расположились на длинном столе рядом с этими пустыми колбами. А так же — двух человек, что неподвижно и молча, стояли около бледного Хомяковича. Один из этих двух человек был пониже ростом и немного сутулился, глядя сверху вниз на несчастного, пропавшего ни за что Хомяковича. Постояв немного, он поднял немного растрёпанную голову, вытер кулаком свой нос, сильно смахивающий на простую картошку, посмотрел на второго человека и сказал:

— Н-ну, что? — он сказал неуверенно, потому что опасался этого второго человека, и, можно сказать, боялся его.

Второй человек — он и ростом был повыше, и в плечах пошире — не смотрел ни на Хомяковича, ни на первого. Его холодный, бесстрастный взгляд установился на какой-то точке пространства, что была известна лишь ему одному. Поверх дорогого костюма у этого человека был наброшен белый халат. Кажется, он проигнорировал лепет первого — он молчал, погружённый в свои мысли, но потом, после достаточно долгой паузы он заговорил:

— Этот, — он кивнул на Хомяковича. — Ни в чём не виноват. Он случайно попал под горячую руку, и поэтому я обязан исправить ошибку.

— Н-но, он мёртв, — пролепетал первый. — Как тут исправить?

Одежда первого напоминала лохмотья бомжа — словно бы он нашёл её в мусорном баке.

— Образец 307, - произнёс второй, чьё имя было — Генрих Артерран.

— Образец 307?? — изумился первый — агент-неудачник Грегор Филлипс, который не попал в руки Гопникова, и поэтому остался цел и невредим.

— Да, — бросил Генрих Артерран. — Идём.

Генрих Артерран повернулся и широкими шагами двинулся вглубь лаборатории, где поблёскивала большая гладкая дверь из голубоватого металла. Филлипс поплёлся за ним чуть ли не цыпочках — так силён был его благоговейный страх перед тем, что называлось «Образец 307». Дверь не имела ни ручки, ни намёка на замочную скважину. Филлипс думал, что возможно здесь есть какой-то шифр, который надо куда-то ввести, чтобы открыть этот зловещий «сезам».

— Можешь не надеяться на код, — внезапно отрубил робкую надежду Филлипса Генрих Артерран, словно бы прочитал его мысли. — Ты не сможешь открыть её без меня.

Филлипс вздрогнул, потому что он думал именно об этом, как бы открыть эту дверь без Генриха Артеррана и заполучить триста седьмой образец.

— Можешь смотреть, как она открывается, — разрешил Генрих Артерран и достал из кармана некий предмет — металлическую пластинку размером не больше спичечного коробка, с пятигранным отверстием посередине.

Он поставил эту пластинку в чуть заметное углубление, что оказалось у двери в том месте, где у обычных дверей бывает замочная скважина. Как только ключ оказался на месте — в двери что-то щёлкнуло, и её створки бесшумно ушли в стену. «Проще пареной репы», — отметил про себя Филлипс, приметив, из какого именно кармана Артерран вытаскивал ключ.

— Даже если ты и украдёшь у меня ключ, — заявил Генрих Артерран, снова угадав мысли Филлипса. — Ты её не откроешь. Тут всё дело в ДНК, замок реагирует только на мою.

Развеяв, таким образом, все хрупкие и наивные надежды Филлипса, Генрих Артерран двинулся туда, в ту мглу, что висела за этой неоткрываемой дверью.

— Идём! — прикрикнул он на Филлипса, который в страхе застопорился на пороге.

— Я… ничего не вижу, — осторожно, чтобы не «разбудить зверя», заметил Филлипс, ничего не различая во мраке.

— Прости, — Артерран извинился, но в его голосе, как всегда, не проскользнула ни одна эмоция.

И тут же вспыхнул свет и разом озарил всё это помещение, весь интерьер которого составляла металлическая клетка с очень толстыми прутьями в одном углу и большая колба в другом. Стены, пол и потолок были обшиты чем-то абсолютно белым и немного скользким. В клетке, прямо на полу и без подстилки сидел унылый человек с пустыми глазами. А в колбе в какой-то мутноватой жидкости покоилось некое существо. Ростом оно было, наверное, чуть ниже среднего человека и, вероятно ходило на двух ногах. Но, в отличие от человека, существо имело тщедушное серое тело, огромную лысую голову с тремя большущими чёрными глазищами, с маленьким ротиком и без носа, тонкие длинные ноги коленками назад и такие же длинные и тонкие руки с тремя пальцами. Филлипс снова застопорился. Он почувствовал, что у него внутри собрался свинцовый страх, к горлу подкатывает тяжёлый комок, коленки пронимает дрожь.

— Что это? — с усилием выдавил он, не в силах отвести испуганный взгляд от этих чёрных глазищ, которые, казалось, гипнотизировали его сквозь толстое стекло.

— Прототип, — спокойно изрёк Генрих Артерран. — Не бойся его — не скушает. Он мёртв уже почти, что семьдесят лет.

Фу! Филлипс поёжился и бочком отодвинулся от этого «прототипа». Как вообще, этот Генрих Артерран может обитать в таком жутком месте, в компании вот этого вот, «прототипа»??

В дальней стене угадывалось нечто, похожее на встроенный шкаф. Его дверь была такой же белой и блестящей, как и всё здесь, и Филлипс заметил её только тогда, когда Генрих Артерран нажал на что-то, и эта дверь открылась, поднявшись вверх. Да, это действительно был шкаф, или своеобразный сейф, освещённый изнутри пятью точечными лампами. Он был небольшой, а внутри в специальной подставке стояли пробирки с какой-то жидкостью — прозрачной и жёлтой, внешне похожей на лимонад. Их было много, этих пробирок, штук двадцать, а то и больше. Генрих Артерран протянул свою длинную руку, взял одну пробирку и сейчас же закрыл сейф назад.

— Идём! — приказал он Филлипсу, который разглядывал теперь человека в клетке.

Человек выглядел невменяемым: сидит без движения, взгляд отсутствующий, как у шизофреника. Филлипс повернул к Артеррану ошарашенное лицо, задавая немой вопрос: «А что будет с ним?».

— Выживет! — бросил Генрих Артерран ответ на этот немой вопрос. — Идем, не задерживай!

Филлипс на цыпочках выполз из этой «комнаты страха», а Генрих Артерран просто задвинул металлическую дверь назад и забрал ключ. Неся пробирку в правой руке, он приблизился к Хомяковичу.

— Филлипс, иди сюда и подними ему голову! — приказал Генрих Артерран, и в его тоне слышалось не сказанное: «Или пристрелю!».

Филлипс не очень любил подходить к покойникам, а тем более дотрагиваться до них. Поэтому он робко предложил другой вариант:

— А не проще ли вколоть ему это… вот это, — он имел в виду вещество в пробирке.

— Не выйдет, — отрезал Генрих Артерран, вперив в Филлипса свой недобрый взгляд. — Кровь уже свернулась, вещество не сможет распространиться по телу. А если оно попадёт в желудок, то у этого бедняги ещё останется шанс на выживание. Быстрее, Филлипс, дорога каждая секунда!

— Л-ладно, — стукнул зубами Филлипс и нехотя поплёлся к мёртвому Хомяковичу.

Филлипс дотронулся пальцем до его окоченевшего лица и сразу же отдёрнул руку — таким оно было холодным и неприятным для живого человека.

— Ну же! — поторопил Генрих Артерран.

Филлипс сжал в кулак остатки подорванной стрессами воли, взялся обеими руками за эту холодную голову, пробитую пулями в нескольких местах, и рывком приподнял её над столом.

— Это всё равно, что держать простую курицу из гипермаркета, — твердил он себе под нос, подавляя приступ тошноты. — Обычную курицу… Разве ты боишься куриц?

Генрих Артерран пропустил весь этот трусливый лепет мимо ушей. Он только наклонился над Хомяковичем, разжал ему зубы и вылил в рот всё содержимое пробирки. Увидав, что Артерран закрыл посиневшие губы этого бедняги, Филлипс собрался, было, бросить его голову.

— Держи! — предостерёг его Генрих Артерран. — А когда я скажу — ты не бросишь, а аккуратненько положишь. Усёк?

«Усёк?» — он спросил, как какой-то бандюган с большой дороги!.. Тоже мне ещё…

— Ага, — кивнул Филлипс, превозмогая брезгливое отвращение перед окоченевшей мёртвой головой и не выдав свои мысли вслух.

— По долгу службы мне иногда приходится принимать сходство с криминальными элементами, — заметил Генрих Артерран, пройдясь по лаборатории взад-вперёд. — Можешь опустить, — это он уже сказал про Хомяковича.

Уфф! Филлипс только этого и ждал! Наконец-то он избавит свои руки от этой жуткой головы! Чтобы не злить Артеррана, Филлипс аккуратно опустил голову Хомяковича на стол и посмел поинтересоваться своей судьбиной:

— А что будет со мной? — простонал он, вспомнив того несчастного, что томился в железной клетке за толстыми прутьями.

— Я уже подумал об этом, — произнёс Артерран со своим привычным спокойствием, повернувшись к Филлипсу лицом. — Я предлагаю тебе сделку. Ты передаёшь мне всё, что ты нашёл про Росси и про «ГОГР», а я взамен сохраняю тебе жизнь и рассудок. Я отпущу тебя сразу после того, как все твои материалы попадут ко мне. Вопросы есть?

Да, да, конечно, сейчас Филипс был согласен на всё, лишь бы вырваться из лап этого кровожадного чудища, что стоит сейчас перед ним. Жизнь и рассудок — это очень ценный подарок из рук Генриха Артеррана, тем более, что взамен он просит такую мелочь, как материалы про Росси и «ГОГР», которые Филлипс копил годами. Да, теперь и настал тот момент, когда Филлипс без сожаления расстанется со всем своим секретным архивом!

— Я согласен! — выпалил Филлипс. — Я всё отдам!

— Прекрасно! Вопросов нет! — похвалил Генрих Артерран. — А теперь смотри! — и кивнул на стол, где лежал Хомякович.

Филлипс совсем не хотел снова поворачиваться и смотреть на посиневший труп, но ему пришлось, потому что Генрих Артерран совсем не любит шутить. Филлипс поборол отвращение и заставил себя снова глянуть на Хомяковича. На глазах Филлипса происходило невероятное: раны на голове и груди Хомяковича затягивались сами собой, потом исчезли тёмные пятна на щеках, уступив место живому румянцу. А потом — Хомякович дёрнул головой, судорожно вдохнул в себя воздух, рывком сел и закашлялся. У Филлипса сама собою отвалилась челюсть и подкосились ноги, глаза раскрылись в изумлении, перегревшиеся мозги забыли все слова. А вот Артеррана эта фантастическая сцена оживления абсолютно не смутила. Он спокойно стоял и спокойно смотрел на то, как оживший Хомякович, откашлявшись, озирается по сторонам.

— Всё! — наконец сказал Генрих Артерран и как-то неуловимо быстро подошёл к Филлипсу и схватил его за локоть своей железной рукой. — Цирк окончен. Ты отправляешься «в номера».

— Что? Куда? — Филлипс дёрнулся, но это была не его борьба.

Артерран затащил его в ту камеру, где когда-то сидела Эммочка, и замкнул дверь на замок.

— Ты пока что поживёшь здесь! — сказал Артерран через дверь. — Убежать не пытайся — я починил вентилятор!

4.

Ежонков скукожился на заднем сидении и всё причитал, что Недобежкин угробит ему машину. А Недобежкин снова покинул прямую дорогу и врубился в буераки, надеясь таким образом сократить путь к Чёртовому кургану, где должен был ждать его Самохвалов. Синицын похлопал Ежонкова по плечу, жалея вместе с ним его дорогую машину, которая нещадно тряслась и подпрыгивала на жёстких кочках, хотя сам думал о своей семье и о том, что теперь, наверное, нескоро вернётся домой. Серёгин до сих пор пытался собрать воедино своё сознание и рассказать, наконец-то о полупрозрачной сущности, что обитает за печкой Потапова, но у него ничего не получалось, и при мысли об этом чуде природы просыпалось неумолимое желание заблеять. Пётр Иванович подавлял в себе эту «пагубную страсть» и вспоминал о Барсике, не желая, чтобы его считали «попорченным». Да, всё-таки, правдива байка о том, что чёрт портит людей — Серёгин убедился в этом на собственном опыте.

Самохвалов поджидал их не с пустыми руками — у него имелся «улов». «Панцер-хетцер» Недобежкин уже видел, а так же — знал, откуда он здесь взялся. Поэтому он сразу же перешёл к «подземному жителю».

— Из ямы выбрался, — объяснил Самохвалов Недобежкину, когда тот выпрыгнул из кабины. — Сказал, что там у него кирпичи!

— Кирпичи? — удивился Недобежкин. — Странно, однако…

— Это тракторист! — сообщил Пётр Иванович, который, увидев пойманного копателя, узнал в нём тракториста Гойденко, которого все подозревали в «якшаньях с нечистым».

— Тракторист! — обрадовался Недобежкин. — А ну-ка, тракторист! — милицейский начальник двинулся на дрожащего тракториста, как крейсер-торпедоносец, желая узнать от него всё и сразу.

— Кирпичи! — пискнул тракторист. — Лиса в курятнике лаз прорыла и петуха сожрала!

— Завёл пластинку! — пробурчал крепкий Коваленко. — Он нам это уже раз пять повторил!

— А, это — один из видов «звериной порчи»! — заметил Ежонков, выпрыгнув из сухого и чистого салона «Ниссана» прямо в глубокую прохладную лужу. — Чёрт! Васёк, ты её специально сюда поставил! — напустился он на Недобежкина и даже замахал пухлыми кулачками. — Чтобы я в лужу вышел! Следующий раз я тебе тоже так же остановлю! Мало того, что ты испортил мне машину…

— Короче, Склифосовский! — остановил логорею Ежонкова милицейский начальник. — Ты давай, по делу. Что ты там про «порчу» говорил?

— А, про порчу? — опомнился Ежонков, забыв про машину. — Ну, то, что он постоянно повторяет про свои кирпичи — это один из видов «порчи» — стандартный ответ на все вопросы. И вообще, я считаю, что не Гопников их попортил, а Артерран. Потому что вся эта порча, или выборочный гипноз достигается тем, что сознание порченных находится под контролем гипнотизёра. Гопников погиб, порча должна была исчезнуть, но она никуда не делась! Значит, это — Артерран!

— Не Артерран, а Зайцев! — возразил Недобежкин. — После драки с Зайцевым Серёгин начал блеять, а Артеррана твоего мы и в глаза не видели!

— Нет, — не уступал Ежонков. — Про Зайцева наша Эмма ни полусловом не заикнулась! Значит, он не участвовал в проекте!

— Можно подумать, что эта аферистка участвовала! — огрызнулся Недобежкин, который не поверил ни одному слову этой Эммы Садальской. — Ей бы только языком плескать, лишь бы в каземат не закрыли!

— А кто тогда её застрелил? — выплюнул Ежонков вопрос в лоб.

— Соболев! — отрезал милицейский начальник. — Или подослал кого-то, того же охранника! Они там все вместе в одну банду завязаны! Всё, берём этого тракториста и — к Соболеву! Была бы у меня санкция — я бы его не раздумывая, арестовал! Поехали!

Недобежкин развернул корпус и шагнул к джипу.

— Давайте, тракториста — в багажник! — распорядился он. — Самохвалов, возвращайтесь к машине — а потом — за нами, в Красное!

Синицын вышел из машины, чтобы получше рассмотреть перевёрнутый «панцер-хетцер». Да, именно за этой машиной он пытался гнаться на «Волге» Ежонкова. Интересно, почему они его не забрали? Должно быть, он принадлежал погибшему Гопникову… И тут размышления Синицына прервал какой-то звук. Жалобный такой, будто бы вон там, в тех кустах, кто-то плачет, или хнычет… Зверь? Нет, голос человеческий… Синицын тихонько подобрался поближе к подозрительным кустам и отогнул разлапистую ветку. А за ней — прямо на влажной грязной земле — сидел и плакал горючими слезами ни кто иной, как… Хомякович??!!!

— Хомякович! — крикнул Синицын и затормошил Хомяковича за плечо.

Наверное, у Синицына получился очень мощный крик, потому что с ближайших кустов гурьбой вспорхнули воробьи, а сквозь упругие колючие ветви протиснулась голова Недобежкина и спросила:

— Что?

— Хомякович, — повторил в изумлении Синицын и показал рукой на живёхонького Хомяковича, который, ни на что не реагируя, продолжал пускать галлоны слёз.

— Хм… — хмыкнул Недобежкин, усилием воли удержав свою челюсть от отвала. — А ну, давай выведем его отсюда…

Синицын и Недобежкин схватили Хомяковича под руки и вывели из кустов к «Ниссану». Пётр Иванович едва из кабины не вывалился, когда увидел живым и здоровым того, кто у него на глазах погиб и был завален тоннами земли. Хомякович был невменяем — то ли от испуга, то ли отчего-то ещё он продолжал жалобно плакать, словно ему было три годика, и у него большой пацан отобрал конфетку. Гипнотизёр Ежонков внимательно осмотрел его со всех сторон и внёс рацпредложение:

— Вспушить?

— Ну, пуши… — разрешил Недобежкин, который уже и сам не знал, что делать с этим «воскресшим Лазарем».

— Усадить! — приказал Ежонков профессорским тоном. — Сейчас будет работать…

— Бабушка Лида! — насмешливо перебил Недобежкин и толкнул Хомяковича на траву.

Хомякович безропотно сел, а Ежонков обиделся, нахмурился, как туча, и угрюмо прогудел:

— Ты тоже не Мегрэ!

— Давай, работай, Мессинг! — подогнал его Недобежкин. — Нам ещё в Красное!

Ежонков начал работать. Он на глазах у всех достал свою гайку и принялся качать ею у носа Хомяковича. Глядя на эту гайку, «подопытный» прекратил реветь, подобрал все сопли и застыл с отрешённым видом.

— Так, первый этап закончен, — довольно сообщил гипнотизёр и спрятал гайку. — На проверку времени нет — переходим к делу. Где ты был, Хомякович? — обратился он к Хомяковичу, заглянув в его опустевшие глазки.

Хомякович помолчал, потом — подвигал челюстями, как грызущий хомяк, и выплюнул два слова (или это было одно?):

— Бык-бык!

— Опять «Бык»? — хохотнул «Мегрэ» над «Мессингом». — У кого там ещё был «Бык»? У Карпеца? Да, Ежонков, здорово ты их гипнотизируешь: либо «Ме», либо «Бык». Талант! — пафосно закончил милицейский начальник, вогнав Ежонкова в сатанинский гнев.

— Ну, я тебе это ещё припомню! — побагровел Ежонков, замахнувшись слабосильным кулачком. — Как внушу тебе, что ты бык, как сниму на камеру — будешь знать! Я ещё это видео в Интернет выброшу, чтоб тебе неповадно было смеяться! Испортил мою лучшую машину… Ну что с тобой говорить?.. Солдафон! Тьфу! — «Мессинг» закончил тираду смачным плевком и снова повернулся к застывшему в трансе Хомяковичу.

— Где ты был, Хомякович? — вкрадчиво спросил Ежонков, игнорируя смешки Недобежкина.

Хомякович нахохлился, постучал ладонями по земле, раскрыл рот и, словно бы преодолевая непреодолимую преграду, с огромным трудом произнёс:

— Бык-бык!

— Память полностью стёрта, — начал оправдываться Ежонков, пожимая плечами. — Я ничего не могу сделать… Я не знаю… Я могу сделать вот что: я заставлю его привести нас туда, откуда он вылез! Мозг бессознательно запоминает дорогу, а я могу считать эту память, а?

Недобежкин сидел на траве, где посуше, ухмылялся в усы и слушал речи Ежонкова с явным снисхождением. А потом — возвысился над травою во весь рост и огласил только что принятое решение:

— План изменился!

Глава 86. Что скрывают недра?

Согласно новому плану Недобежкина, поездка в Красное откладывалась на неопределённый срок, а вместо неё назначался новый спуск в подземелье. Только на этот раз милицейский начальник решил бросить на «чертей» (или фашистских агентов?) тяжёлую артиллерию: взять с собой под землю группу Самохвалова. Эти ребятки уж точно всех «чертей» зачистят! Несдобровать будет и фашистским агентам, и «осликам» достанется, и привидения пускай подставляют бока! Где-то там, у них, томится бедный Сидоров. Вот его-то и решил спасти Недобежкин.

— Милиция мы, в конце-то концов, или кто? — бурчал милицейский начальник. — Они нас портят своей порчей, а мы глотаем?? Нетушки, фигушки! Ежонков! — призвал он «наследника Мессинга».

— Чего? — пробурчал тот, скосив на Недобежкина один обиженный глаз.

— Насколько я понял, — начал Недобежкин. — Тракторист этот тоже оттуда выцарапался! Ты, Ежонков, и его настрой на пеленг! Пускай у нас будет две ищейки!

— Хорошо, — согласился Ежонков. — Только, чур, не насмехаться, а то точно, внушу тебе, что ты бык!

— Да ладно тебе, — примирительно сказал Недобежкин, который подспудно испугался того, что Ежонков дискредитирует и опозорит его своим «быком».

Для начала «суперагент» Ежонков решил поколдовать над трактористом, посчитав, что тот знает больше, чем Хомякович. Тракторист не хотел, чтобы Ежонков считывал у него какую-либо память, пищал про свои «кирпичи» и «лисицу». Он успокоился только тогда, когда увидел над собою чёрное дуло автомата Самохвалова. Однако даже после этого тракторист наотрез отказался что-либо показывать. Будучи загипнотизированным, он шлёпнулся наземь, вытянул конечности, подкатил глазки и начал неистово, неукротимо блеять:

— Ме-е-е-е! Бе-е-е-е! Ме-е-е-е! Бе-е-е-е!

Он даже не шевелился, а только разевал рот и испускал крики мелкого рогатого скота.

— Он очень запущен! — поспешил оправдать свою некомпетентность гипнотизёр Ежонков. — Он слишком долго находится под влиянием! Давайте, лучше, Хомяковича!

— Ага, — кивнул Недобежкин с достаточной долей иронии и даже сарказма. — Давай, Хомяковича!

Хомякович оставался в трансе. Ежонков не приводил его в чувство, опасаясь того, что переживший некий сильный стресс Хомякович снова разнюнится, распустит слёзы и испортит всё на свете своей моральной неустойчивостью. Хомякович сидел, не двигался и бестолково глазел в небо своими глазками, которые сделались просто младенческими.

— А теперь ты покажешь дорогу туда, откуда пришёл! — вкрадчивым голосом контрразведчика потребовал Ежонков. — Давай, сейчас ты поднимешься и пойдёшь туда, где ты только что был.

Хомякович дёрнул плечами, повращал глазами, выплюнул своё любимое:

— Бык-бык! — а потом — поднялся и уверенно откочевал в тот куст, где обнаружил его Синицын, и там засел.

Все думали, что он посидит недолго, и вскоре двинется туда, в подземелье. Но Хомякович даже и не подумал никуда двигаться. Он засел в кусте настолько прочно, что Пётр Иванович и Синицын вдвоём его едва вытащили.

— Ну? — осведомился у Ежонкова Недобежкин.

— Эврика! — выдохнул вдруг Ежонков, заморгав глазами Архимеда и подняв вверх указательный палец. — Кажется, я знаю…

— Да? — не поверил Недобежкин.

— Да! — настоял Ежонков. — Сознание и подсознание ему заблокировали — ну и ладно! Я ему и то, и другое отключу. Я оставлю ему только двигательную память, которую нельзя заблокировать. Вот он и поведёт нас, как робот!

— Ну, действуй… — разрешил Недобежкин. — Чего уж теперь…

Ежонков придвинулся к бедному Хомяковичу и снова взялся за его многострадальные мозги. Лишившись и подсознания, Хомякович встал с травы и прямой наводкой последовал куда-то в те же заросли кустов. Недобежкин собрался хохотнуть: всё, сейчас он снова застопорится в этих кустах, и его оттуда и силком не вытащишь, и на буксире не вытянешь. Но — нет. Потоптавшись в кустах, Хомякович быстро и уверенно оттолкнул от себя ветки и направился куда-то ещё, глубже в эти заросли.

— Самохвалов! — позвал Недобежкин. — Поднимай ребят!

— Эй, а мне обязательно идти? — осведомился Ежонков. — Я же не амбал, я — психиатр!

— Топай! — буркнул Недобежкин, продираясь сквозь колючки вслед за Хомяковичем.

У Хомяковича проснулась неожиданная проворность. Он с ловкостью какой-то серны преодолел все густые кусты и оказался перед пещерой. Впрочем, это была не совсем пещера, а так — узкая тёмная дырка в земле, которая тянулась на неизвестное расстояние и заканчивалась неизвестно, где. Сколько раз они сюда не приезжали — ни Серёгин, ни Недобежкин, ни Синицын, ни тем более, Ежонков — никогда не замечали эту дырку. А теперь — Хомякович сделал широкий твёрдый шаг и оказался в её холодной сырой тени.

— Включаем фонари! — отдал приказ Недобежкин и засветил свой фонарик.

Мощные лучи прорезали мрак, вырвав из него земляные стенки, которые вдалеке переходили в замшелую кирпичную кладку. Всё, теперь «черти» не отвертятся от справедливой кары, потому что за Хомяковичем попятам идёт группа Самохвалова, которую уже никто и ничто не остановит.

Погрузившись в холод пещеры, Пётр Иванович не испугался: во-первых, он уже не раз погружался в стынь пещер. А во-вторых — у него уже была «в анамнезе» «звериная порча» — что тут теперь терять? Вот и двигался Серёгин за исхудавшей спиной Синицына, следя только за тем, чтобы не споткнуться.

Дойдя до определённой точки — Серёгин заметил, что там из стены торчит некий крюк — Хомякович вдруг застрял на месте и опустился на четвереньки. Недобежкин тоже застопорил ход и удивился: куда же это он поползёт? Хомякович немного поползал по кругу, а потом — невозмутимо пополз вперёд, высоко подняв нос и вздёрнув «корму», словно дрессированный пудель.

Пётр Иванович невольно хихикнул, видя, как Хомякович «марширует» на четвереньках. Не удержался от смешка и Синицын, а вот Ежонков — протолкался вперёд и уверенно заявил:

— Это психодиалитическое проявление! — и эхо повторило за ним: «Ие! Ие! Ие!».

— Что? — не понял Недобежкин.

— Если бы я был шаманом, — прогудел Ежонков. — Я бы сказал, что это — знак. Но, так как я — учёный, я привык выражаться научным языком. И поэтому я сказал: «Психодиалитическое проявление», и это значит, что он вспомнил, что шёл именно здесь!

— Мог бы сказать в двух словах! — заметил Недобежкин.

— А я и сказал: «Психодиалитическое проявление»! — обиделся Ежонков. — Всё, Васёк, как выберемся отсюда и приедем в Донецк — внушу тебе, что ты — бык! Надоел ты мне — не веришь в силу науки — хоть ты тресни!

А куда же направлялся Хомякович? Он быстро двигался на четвереньках туда, где ни Серёгин, ни Синицын, ни Недобежкин, ни Ежонков, ни разу ещё не бывали. Он обогнул заброшенный цех с висящей машиной каким-то неизвестным прежде окольным путём и пополз туда, где ровный ход начинал полого уходить вниз.

«В ад тащит, к чёрту» — такая ненаучная мысль посетила голову психиатра Ежонкова, но он не выразил её словами, чтобы не портить свою репутацию учёного. Подземный коридор был наполнен громкими звуками: шорохом, скрежетом, гомоном. Все эти звуки издавали бойцы Самохвалова: шагали, звенели амуницией, переговаривались вполголоса. На улице, может быть, никто ничего бы и не услышал, но безжалостное эхо подземелья отражало каждый тихий звук и усиливало его до грохота паровоза. Недобежкину не понравилось, что группа захвата так шумит, и он фыркнул на Самохвалова:

— Прикрути звук!

Никто из них не знал, что «заколдованный» в робота Хомякович ведёт их туда, где глубоко под землёй скрывалась единственная полностью уцелевшая и отремонтированная лаборатория базы «Наташенька». Лишившись мыслительной деятельности, Хомякович на «автопилоте» лихо раскрутил весь немыслимый лабиринт переходов и уже вышел «на финишную прямую». Ещё немного и он окажется у той новой двери, что скрывает за собой лабораторию Генриха Артеррана.

— Обалдеть! — то и дело выдыхал Недобежкин, рассматривая в свете фонарика чистый сухой и тёплый коридор, которым сменилась холодная пещера. В стенах коридора, обшитых серыми металлическими листами, то тут, то там торчали нетронутые временем, а может быть, даже и новые двери. Пётр Иванович бы сейчас зашёл во все эти двери: а вдруг там, за ними — Сидоров?? Но Хомякович не останавливался, а быстро на четверых полз куда-то ещё, дальше.

— Ежонков, ты можешь его остановить? — осведомился Недобежкин, который тоже хотел исследовать здесь всё, что видел.

— Нет, — отказался Ежонков. — Может сбиться настройка. И тогда мы, во-первых, никуда не придём, а во-вторых — никогда отсюда не выберемся.

На потолке длинным монотонным рядом висели лампы дневного света, но, ни одна из них не горела, и коридор оставался тёмным. Бойцы Самохвалова прекратили «разговорчики в строю» и теперь, крадучись, пробирались у самых стен, стараясь не выдать себя шумом.

Странно — Недобежкин ожидал, что они наткнуться на солидную бандитскую группировку, столкнуться с жёстким военным сопротивлением, с перестрелками, драками, массовым арестом. Но, кажется, ничего этого не предвидится, потому что никакой ужасной «банды Тени», или «чёртовой банды», скорее всего, не существует в природе… Либо учуяли, что запахло жареным, и смылись…

Хомякович подполз к одной из дверей, которая ничем не отличалась от всех остальных, и заскрёб под ней, словно собачка.

— Стоп! — скомандовал Недобежкин, притаившись около этой двери.

Слушаясь этой команды, все замерли, сотворив гробовую тишину. Недобежкин оценил крепость двери: обычная офисная дверь, сокрушить такую ничего не стоит.

— Оттащить Хомяковича! — шёпотом распорядился Недобежкин, скосив глаз на Хомяковича, который продолжал скрестись в дверь правой рукой.

Серёгин и Синицын бесшумно выделились из мглы, подхватили Хомяковича под мышки и отнесли в стороночку. Хомякович предпринял попытку вернуться к двери, но тут в процесс включился гипнотизёр Ежонков и остановил попытку конкретным требованием:

— Спать!

Хомякович, как стоял на четвереньках — так и обмяк, улегшись животом на прохладный пол.

— Заходим! — этот приказ милицейского начальника прозвучал в адрес Самохвалова и его бойцов.

Слабосильная тонкая дверь не продержалась и секунды. С громким треском она вылетела, и бойцы Самохвалова ворвались в то помещение, которое за ней скрывалось. Там было темно, хоть выколи глаз, и, кажется, безлюдно. Но когда лучи специальных фонарей, прикреплённых к автоматам бойцов, рассеяли мглу, в комнате нашёлся один человек. Сейчас, когда настала очередь Недобежкина заходить в «зачищенное» помещение в роли победителя — этот неизвестный человек сиротливо стоял в кругу яркого света, удерживаемый на девяти мушках. Одет он был странно: белый докторский халат поверх тёмного костюма с галстуком, а на глазах — тёмные очки. Да, действительно, странно — сидит в полной темноте, да ещё и в тёмных очках.

— Ага, попался аномальный археолог! — этот страшный клич издал «суперагент» Ежонков, перепрыгнув невысокий порожек.

Человек никак не отреагировал на «аномального археолога», как, впрочем, и на автоматные стволы у собственного носа. Он продолжал неподвижно стоять и даже не поднял руки вверх.

— Смит! — прошептал над ухом Серёгина Синицын.

— Смит? — переспросил Серёгин, внимательно разглядывая этого диковинного человека, который стоял тут, пойманный, и считай, уже арестованный, однако не проявлял и тени испуга, страха… вообще, никаких эмоций!

— Так значит, вы — Смит? — осведомился Недобежкин, не спуская глаз с пойманного «диггера».

— Я понял, что вы от меня не отстанете, — произнёс пойманный «Смит» с той железной интонацией робота, с которой он когда-то разговаривал с Синицыным, с которой страшный бандит Тень требовал у Кашалота подписать «филькину грамоту». — И поэтому я остался здесь. Я мог бы уже сто раз сбежать, и вы никогда бы не нашли меня. Вы не знаете, насколько далеко вы зашли, и куда именно вы зашли.

— Так, демагог, вяжи! — прикрикнул на него Недобежкин и достал наручники. — Ручки сюда, и пойдём! Ты арестован!

Недобежкин ликовал: наконец-то ему удалось поймать того, кто скрывается в подземельях. Возможно, это он наводит «звериную порчу», он связан с этим дурацким «ГОГРом», и вообще, всё, что тут произошло — его рук дело. И теперь эти «очумелые ручки» окажутся в наручниках.

— Простите, господа, — произнёс пойманный «Смит», не теряя дьявольского спокойствия, и поправил свой галстук. — Но боюсь, что мне с вами не по пути. Вы разозлили меня своими постоянными визитами. Пора бы уже избавиться от вас. Вы думаете, что поймали меня, а я тут стою и думаю, что мне с вами делать. Раньше я просто пугал. Но теперь — я прихожу к выводу, что пора вас уничтожить.

Бросив эти слова с хорошей долей цинизма, пойманный «Смит» вдруг резко вскинул руки раскрытыми ладонями вперёд. Воздух вокруг как-то странно шевельнулся, и в ту же секунду всех девятерых бойцов, что держали «Смита» на прицеле, словно бы с силой швырнуло в стороны. Каждый из них пролетел по воздуху, выронив оружие, по нескольку метров до стены, и обрушился на пол. Пётр Иванович едва успел пригнуться, как над его головой просвистел чей-то тяжёлый ботинок.

— Чёрт! — пискнул милицейский начальник и поспешил к спасительному выходу.

Он не успел и порог переступить, как прямо у него перед носом неизвестно, откуда возник этот ужасный «Смит». «Смит» схватил Недобежкина за воротник стальной рукой бульдозера и, размахнувшись, шваркнул вглубь проклятой комнатки, подсвеченной зловещим светом валяющихся повсюду, уроненных фонариков. Недобежкин упал на кого-то, это был Синицын, и они оба повалились на твёрдый пол.

— Серёгин, убегаем! — Ежонков тянул Петра Ивановича за воротник и потащил в коридор.

— У тебя оружие есть? — гаркнул в ухо Ежонкову Серёгин, желая спасти товарищей от этого страшного человека. «Техника бесконтактного боя!» — прилетели с чёрного адского неба слова Гопникова. Однако этот «Смит», кажется, ещё хуже, чем тот Гопников!

Ежонков молча тащил Серёгина за собой, но Серёгин жёстко застопорился и снова потребовал у Ежонкова оружие.

— Так есть, или нет?? — Пётр Иванович даже тряхнул Ежонкова за плечо.

— Ты их уже не спасёшь! — дрожащим голоском залепетал «суперагент» Ежонков, всё дёргая и дёргая Серёгина за воротник. — Это и есть Артерран! Ты от него не убежишь!

— Да по мне — хоть сам дьявол! — Пётр Иванович выхватил из-за пояса Ежонкова новенький «Кольт Анаконду» и решительно бросился на помощь погибающим в неравной схватке с человекоподобным монстром товарищам.

Совершив прыжок, Пётр Иванович оказался на пороге этой «комнаты страха», где чудовищный Генрих Артерран расправлялся с его неосмотрительными товарищами. А вот и он, Артерран, высокий и в белом халате, стоит к Серёгину спиной и швыряет людей, словно пустые бутылки. Вскинув кольт Ежонкова, Пётр Иванович несколько раз, не целясь, потому что на это не было времени, нажал на курок, выпуская обойму в эту ужасную спину. Артерран выпустил того, кого держал за горло и мгновенно метнулся в угол, под защиту его темноты. А спустя ещё миг — внезапно появился за спиной Серёгина, схватил его за шиворот и запустил в полёт метра на три. Пётр Иванович жёстко приземлился на твёрдый пол и покатился кубарем, а потом — около него врубился Ежонков.

— Он — фашистский агент… — простонал Ежонков, вяло собирая в кучку ручки и ножки. — Артерран… Генрих Фердинанд… Так было написано в архиве Синицына…

— Ну, что, черви, допрыгались? — осведомился Генрих Артерран, встав в дверном проёме и глядя сверху вниз на поверженных противников. — Нашли всё, что искали? Охотились всё, лазали… «Панцер-хетцер» им понадобился… Я вас не трогал, но теперь вам пора обратиться к высшим силам. Не знаю, к кому именно вы обратитесь — я не верю в бога. Я не могу больше оставлять вас в живых. Вопросы есть?

Секунда сейчас казалась Серёгину вечностью. Около него плакал Ежонков, сзади ворочался Недобежкин, а слева — молча лежал Синицын. Пётр Иванович слышал, как охают и ахают в полумраке побитые бойцы группы захвата. Да, они нашли то, что искали: база «Наташенька», Управление по генетическим исследованием из Вашингтона, результат экспериментов с этими «Густыми облаками», и наконец — профессор Артерран, руководитель проекта… Вот он, стоит сейчас в дверном проёме, и даже не снял свои очки и вертит в длинных руках автомат… То ли он видит в темноте, потому что сожрал свой дурацкий образец? Нет, им уже не суждено до конца разобраться, кто он такой. Но, скорее всего, это и не нужно. Все, кто сунулся в этот «ГОГР», либо зарабатывали «порчу» на всю оставшуюся жизнь, либо — самые любопытные — умирали… Да, они нашли всё. Вот только Сидорова не нашли… Ну что ж, прости, брат… Пётр Иванович уже приготовился умирать — куда им всем против «верхнелягушинского чёрта» с его техникой бесконтактного боя?? И тут Серёгин почувствовал, как кто-то дёргает его за правый рукав. Пётр Иванович медленно повернул голову и в тускнеющем свете карманных фонариков увидел Самохвалова, чей левый глаз был подбит и начинал заплывать.

— Пётр Иванович, — прокряхтел Самохвалов. — У меня в кармане — граната… Достаньте её — у меня, кажется, рука сломана…

— Вопросов нет! — выплюнул в этот миг Генрих Артерран, поигрывая чужим оружием. — Я не буду стрелять — мне это ни к чему. Я просто на уровне подсознания настрою ваши организмы на естественную смерть.

Всё. Надо действовать, пока этот «Кашпировский» не начал гипнотизировать. Не раздумывая ни секунды, Пётр Иванович залез в первый попавшийся карман Самохвалова и — БИНГО! — нашёл в нём гранату. Сжав эту последнюю надежду на спасение в кулак, Серёгин начал медленно — незаметно для постороннего глаза — вытаскивать её из кармана.

— Стоп! — голос Артеррана прозвучал, как выстрел. Всё, он заметил движение Серёгина. Пётр Иванович попался. Ну, теперь ему нечего терять, пускай стреляет очередью! Серёгин вскочил на шаткие ноги, выдернул из гранаты чеку и запустил её в этого чудовищного псевдоучёного. И сразу же рухнул наземь, закрыв голову руками. В грохоте взрыва до него донёсся перепуганный визг «суперагента» Ежонкова:

— ЧТО?? ОПЯТЬ ГРАНАТА???

А ещё — Серёгин услышал нечеловеческий, леденящий кровь вскрик — всё, он прикончил монстра, это он кричит, Артерран. Серёгин ждал, что с секунды на секунду последует обвал, спастись от которого не хватит ни времени, ни сил. Однако обвала не было, и вокруг повисла тишина. Когда Пётр Иванович открыл глаза — на том месте, где стоял Генрих Артерран, зияла чёрная дырка. Стена была грубо сломана: огромный кусок её вынесен и валяется на полу каменными кусками. А посередине рваной дыры поднимается уцелевшая крепкая дверная лутка.

— Эй, есть кто живой? — осведомился Серёгин дрожащим голосом, больше всего боясь не услышать ответа.

— О-ой!

— А-ай!

— Ох, и вспушат меня! — застонали вокруг знакомые голоса.

Недобежкин, Ежонков, Синицын — они были все живы. Они поворочались, покряхтели, потирая намятые бока, поднялись на нетвёрдые ноги. А от группы захвата Самохвалова осталось только три человека: сам Самохвалов, Коваленко и ещё один их соратник по фамилии Бобриков. Бобриков стащил с головы бесполезную маску, которая мешала ему и видеть, и дышать, и отбросил её куда подальше, в угол. Рука у Самохвалова оказалась цела, только ушиблена. И теперь он тёр её и шевелил пальцами.

— Выбираемся, ребята, — уныло вздохнул Недобежкин, стараясь не смотреть на тех, кто остался лежать на этом тёмном, жутком поле неравной брани с самим дьяволом.

Сделав несколько семенящих шагов, милицейский начальник подцепил с пола единственный горящий фонарик. А потом — не оглядываясь, зашагал к выходу — к той некрасивой дыре в стене, посреди которой нелепо торчала уцелевшая лутка. Ежонков быстренько засеменил за Недобежкиным — не желал ни минуты оставаться здесь, среди отрицательной энергетики смерти и чёрных аур «верхнелягушинских чертей». А вот, Пётр Иванович вдруг что-то услышал. Он остановился и прислушался. Нет, вроде бы, всё тихо… Показалось, наверное… Серёгин часто теперь ловил себя на том, что везде разыскивает следы Сидорова. А может быть, это ему не показалось? Может быть, это Сидоров где-то зовёт на помощь? Очень уж знакомый голос… Но нет, скорее всего, этот «чёрт» Артерран давно пустил беднягу Сидорова «на мыло»…

— Э-э-э-эй! — этот голос прозвучал до того отчётливо, что заставил Серёгина затормозить движение аккурат под уцелевшей луткой и прислушаться.

— Ну, чего стоишь под «чёртовыми воротами»? — прилетел из мглистого коридора резкий вопрос Ежонкова.

— Кричит кто-то, — прошептал Пётр Иванович. — Прислушайся-ка.

Ежонкову стало не по себе: кто тут может кричать? Призраки? К «верхнелягушинскому чёрту» пришла подмога?

— Э-э-эй! Кто-нибудь! Я зде-есь!

Нет, голос явно, человеческий. И он явно просит о помощи!

— Васёк! — заверещал Ежонков. — Ползи сюда! Тут у нас живой!

— Кто — живой? — изумился из коридора Недобежкин, который хотел только на поверхность, к настоящим живым.

— Кричит кто-то, — Синицын тоже услышал этот призывный вопль. — Только в коридоре лучше слышно. Идёмте!

Синицын обладал превосходным слухом: закончил в своё время музыкальную школу по классу скрипки. Правда, играл больше на гитаре… Вот он и определил, откуда исходит этот жалобный призыв кого-то пленного.

— Эй! Я здесь! — раздавалось всё ближе.

А вот, фонарик светил всё тусклее. Недобежкин нервно крутил его в руках и, наверное, в мыслях умолял не тухнуть, ведь если он потухнет — им никогда отсюда не выбраться во мраке.

— Эй! Я здесь! Кто-нибудь! — голос слышался именно из-за той двери, мимо которой они сейчас проходили.

— Сидоров! — подпрыгнул Пётр Иванович, потому что узнал этот голос — голос Сидорова!

— Пётр Иванович! — крикнул голос Сидорова. — Я тут!

— Это Сидоров, — констатировал Недобежкин. — Нашли! Самохвалов, ломай дверь!

Самохвалов сначала подошёл к этой деревянной, но по виду, монолитной и толстой двери и подёргал её за блестящую металлическую ручку. Заперта, даже не шевелится.

— Сидоров! — крикнул Самохвалов и вскинул автомат. — Отойди-ка назад, я сейчас отстрелю замок!

За дверью послышались удаляющиеся частые шаги: это Сидоров отбежал от двери.

— Спрячься где-нибудь! — посоветовал Самохвалов. — Стреляю!

— Стреляй! — разрешил Сидоров.

Самохвалов выпустил короткую очередь по замку, и он, выплёвывая искры и детали, разлетелся вдребезги. Дверь медленно отъехала назад, освобождённый из «фашистского плена» Сидоров выпорхнул на волю.

— Пётр Иванович! Василий Николаевич! — сержант на радостях лез ко всем обниматься. — Григорий Григорьевич! — узнал он Синицына. — Ура, наконец-то! А то, я думал, что состарюсь тут, у них… Ой, — вдруг замялся Сидоров. — У меня тут сосед есть. Его куда-то в соседнюю кутузку забили. Мы с ним через стенку перестукиваемся. Надо бы и его вытащить, пока они не пришли, а то загнётся тут.

— А кто это — «они»? — серьёзно переспросил милицейский начальник, а фонарик у него в руке потухал, потухал…

— Да черти эти полосатые! — пробормотал Сидоров. — Всё грозились над нами эксперименты провести. «ГОГР», наверное, тут поселился — не иначе!

— Нету чертей! — постановил Недобежкин. — И «ГОГРа» больше нету. Давай соседа выручать, а то фонарик этот скоро — ёк!

— Они арестованы? — удивился Сидоров.

— Убиты! — развеял все сомнения Недобежкин и вступил в эту тесную клетушку без мебели, что служила временным пристанищем сержанту Сидорову. — Давай, Сидоров, стучи ему в стенку!

Сидоров постучал в стенку кулаком, и тут же раздался ответный стук: сосед не спал и не умер, а сразу же ответил на призыв, который бросил ему Сидоров.

— Тут вот, вентиляционная шахта есть, — Сидоров показал на большую решётку, что была привинчена к стенке там, ближе к углу. — Только решётка припаяна. Я пытался её отодрать, но не смог.

— Скажи соседу, чтобы пока от решётки отошёл, — предупредил Самохвалов, собравшись отстрелить и решётку.

Сидоров опять забарабанил в стенку и, услышав ответный стук, закричал:

— Эй, от решётки отползи пока! Мы сейчас её снимем!

— Отошёл! — послышался очень тихий, заглушённый толстой стеной голос.

Самохвалов начал стрелять в решётку. С решётки летели искры, она лязгала, тряслась, но не отваливалась.

— Чёрт! — буркнул Самохвалов, опустив грозное оружие. — Ребята, помогите!

Коваленко и Бобриков широкими богатырскими шагами приблизились к злополучной решётке и принялись вместе с Самохваловым сбивать её своими крепкими ботинками. БАХ! БАХ! БАХ! ХРЯСЬ! Наконец-то решётка была устранена, сорвалась с насиженного места и с лязгом рухнула на пол, помятая и никому не нужная.

— Иди сюда! — крикнул в темноту образовавшегося лаза Сидоров. — Сейчас, переползёшь ко мне, а у меня дверь открыта!

— С моей стороны тоже решётка! — заканючил с другой стороны стенки сосед Сидорова. — И тоже запаяна.

— Ничего! — не унывал Самохвалов и зачем-то полез в этот лаз между одной «кутузкой» и второй со своим автоматом наперевес. Его замысел прояснился только тогда, когда из лаза послышались гулкие удары: Самохвалов прикладом автомата пытался вышибить вторую решётку. После нескольких таких геркулесовских затрещин сломалась и вторая решётка. Даже слышно было, как она вылетела и врезалась в непокрытый бетон пола.

— Вылезай! — крикнул Самохвалов соседу Сидорова, и вылез сам.

Сосед Сидорова вылезал долго — то ли он был так неуклюж, то ли так непроходимо толст. Нет, не толст, даже наоборот, отощавший. Однако, когда этот субъект наконец-то выпростался и поднял голову, чтобы увидеть своих освободителей — то сразу же полез назад.

— Стой! — Пётр Иванович поймал его за руку.

Незнакомец начал вырываться, и тогда Серёгину на помощь пришёл Самохвалов. Незнакомец сопротивляться уже не смог: двое на одного, силы не равны. Он был быстренько выковырян из лаза, усажен на пол и узнан. Это был Грегор Филлипс, известный под нелестным псевдонимом «Кашалотова креветка».

— Подорвался! — буркнул ему Недобежкин, а фонарик несколько раз мигнул, грозя затуханием.

Филлипс нехотя встал на ноги и проныл:

— Ммммии!

— Пошёл! — пихнул его Сидоров. — Я думал, что ты мне друг, а ты бандит!

Филлипс был выведен из узилища Генриха Артеррана под милицейским конвоем и поведен по мглистому пустынному коридору.

— Упс! Ребята! — это подал испуганный и взволнованный голосок помятый и ушибленный «суперагент» Ежонков.

— Ну, чего у тебя там, Калеостро? — недовольно проворчал Недобежкин, ускоряя шаг, чтобы успеть выйти на свет дня до окончательного потухания фонарика.

— Мы забыли Хомяковича! — взвизгнул Ежонков и поскакал назад.

Да, точно, забыли Хомяковича! Как можно было про него забыть?? Скакать назад пришлось всем — даже Недобежкин поскакал. Хомяковича нашли быстро: он оставался там, где оставил его Ежонков — в одной из ниш в стене. Хомякович спокойно себе спал, посапывал и в ус не дул.

— Он покажет нам обратную дорогу! — обрадовался Ежонков. — Сейчас, я его включу!

«Включённый», Хомякович бодро опустился на четвереньки и резвым галопчиком поскакал в ту сторону, которую его мозжечок запомнил, как «назад». Бежать за ним пришлось вприпрыжку, а фонарик светил всё тусклее. Сидоров почему-то ни разу за всю длинную дорогу не почувствовал сверлящего взгляда на своей спине. Неужели ужасный «верхнелягушинский чёрт» и, правда, убит Недобежкиным?? Хотелось бы так думать…

Фонарик погас, но «подземные робинзоны» уже видели свет в конце туннеля. Летний ветер уже задувал сюда и приносил живое тепло и запахи живых цветов. Всё, они залезли сюда и вылезли отсюда в последний раз. Выбравшись наконец-то из гигантской могилы, каждый давал себе слово, никогда, никогда, больше не впутываться в подземные тайны и не спускаться в подземелья. Слишком уж дорога оказалась отгадка — целых семь человеческих жизней загубил этот подземный монстр Артерран. Нет, всё-таки, в подземелье слазить ещё придётся — нужно будет забрать тела убитых товарищей. Но только это потом — когда в Верхние Лягуши приедет группа экспертов и медиков.

Ежонков расколдовал Хомяковича, добавив к «базовой конфигурации» из двигательных рефлексов ещё и сознание с подсознанием. Обретя связь с ноосферой, Хомякович бухнулся в траву и возобновил «плач Ярославны», уткнув голову в коленки, засунутые в грязные и драные милицейские брюки. «Кашалотова креветка» получила наручники, и Синицын усадил этого горе-киллера на заднее сиденье джипа «Ниссан».

— Весь салон изгадил! — сокрушался Ежонков, видя, как перепачканный грязюкой киллер лезет на кожаное кресло.

— Поехали в Красное, — отдал приказ Недобежкин и, вздохнув, залез не за руль, а на место пассажира. — Рули, Ежонков, — разрешил он.

— Эй, Васёк, а тракторист? — напомнил Ежонков, плохо скрывая радость того, что воссоединится, наконец, с рулём свей машины.

— Пускай, чапает, куда хочет! — буркнул Недобежкин, отвернувшись ото всех и бесцельно глазея на бескрайнюю степь. — Зачем нам какой-то тракторист, когда Артерран убит?

Синицын поднял рыдающего Хомяковича с травы на нетвёрдые ноги и подвёл к машине, собираясь усадить в салон.

— Эй, Хомякович не влезет! — заметил он, подсчитав количество посадочных мест. — Этого в багажник? — он кивнул на киллера, и тот вздрогнул.

— Не надо никого в багажник, — пробормотал Недобежкин. — Этот гаврик, — то есть, Филлипс, — с Самохваловым поедет.

Глава 87. А ведь не все тайны еще раскрыты!

1.

В Краснянском РОВД все в буквальном смысле ходили и стояли на ушах, а некоторые даже выпадали в осадок. Во-первых, всех будоражило таинственное двойное убийство в тихом прежде изоляторе. Во-вторых — пугали животные крики, что раздавались оттуда же, из изолятора. На встречу Недобежкину, который уверенно двигался по коридору РОВД, бежали с бумагами, протискивались с носилками, проскакивали с пустыми руками. Из кабинета полковника Соболева слышался «вселенский плач»: там собралась вся семья Хомяковичей. Серёгин заглянул за приоткрытую дверь и увидел, что стулья для посетителей облепили три сестры, две дочери, жена, сестра жены, мать и тётка Хомяковича, а в дальнем углу, где стояло единственное кресло, расположилась старенькая бабушка с посошком. Все они голосили, что-то требовали наперебой, а голова Соболева уже распухла до размеров стратостата.

Сам Хомякович, ведомый Синицыным и Сидоровым под ручку, тоже не прекращал рыдать, всхлипывал, утирая нос свободным кулаком.

— Туда! — Недобежкин совершил крутой поворот и прямой наводкой ввалился в этот переполненный кабинет.

Увидав его, Соболев едва не соскочил со стула на пол. А вот шумная семейка Хомяковичей на миг прекратила колебать воздух, создав в кабинете тишину. Они, может быть, помолчали бы подольше, если бы на глаза не попался Хомякович, который, споткнувшись о низенький порожек обеими ногами, преодолел дверной проём при поддержке Синицына и Сидорова.

— Митенька! — возопила жена Хомяковича и подскочила со своего стула так, что бедный предмет мебели с грохотом повалился на бок.

— Митенька! — она ринулась к «воскресшему» Хомяковичу с ракетной скоростью и вцепилась в него, словно в клад, отпихнув Синицына.

Вслед за женой дружною гурьбою поскакали все сёстры, дочери, мать, сестра жены и тётка. За тёткой, помогая посошком, поползла старенькая бабушка. Хомякович оказался ими буквально облеплен, они даже вытолкнули его в коридор.

— Я что-то не пойму, что тут у вас происходит… — выдохнул Соболев, поднимаясь из-за стола во весь немаленький рост. — В чём дело? Пока вы здесь не появились — у меня всё было нормально… То вы говорите, что он погиб, то приводите его в мой кабинет! Вы хотите лишить меня места, или как??

— Возможно, что вашего места вы лишитесь и без нас, — сурово заметил Недобежкин. — Я вам уже говорил про Верхние Лягуши, а вы не удосужились даже участкового туда поставить.

— Ээээ, — возразил Соболев, забившись за стол. — Насчёт участкового… Там всегда было тихо…

— Мне нужно позвонить в Донецк! — потребовал Недобежкин и даже стукнул увесистым кулаком по столу Соболева, от чего подпрыгнул желаемый телефон. — И ещё — вы разобрались с отпечатками пальцев из изолятора??

— Э-этим Матвей занимается с Кошко… — полепетал Соболев, всерьёз испугавшись за тёплое и хлебное место начальника после того, как Недобежкин изъявил желание позвонить в Донецк.

— Хорошо, — кивнул Недобежкин, не теряя суровости. — Серёгин, Синицын — разберитесь с отпечатками! Сидоров, поможешь! А я буду звонить в Донецк! Ежонков, будь наготове!

«Суперагент» Ежонков моментально нарисовался и нащупал в уцелевшем кармане гайку-маятник: подумал о том, что Недобежкин собирается вспушить этого Соболева, который, по его мнению, был подкуплен «фашистскими агентами».

Лейтенант Вадим Матвей и сержант Анатолий Кошко собрали все отпечатки из обеих камер. Все блеющие сокамерники убитого Мэлмэна были отогнаны в соседнюю камеру и подвергнуты осмотру врача. С каторжным трудом прочитав заключение, которое накарябал этот самый врач, Пётр Иванович понял, что тут медицина бессильна. «Отклонений не обнаружено» — вот, какое заключение презентовал врач.

— Врачи эти… — фыркнул Синицын, пробежав глазами врачебное заключение. — Копытами пишут, что ли?..

— Отпечатки только «родные», — пробормотал Матвей, выдав Серёгину бумажку с результатами дактилоскопии. — Мы всё отделение перешерстили, всех рецидивистов подняли, психов, пьяниц… Нет! Кто-то незасвеченный был, или гастролёр. Пистолет он с собой унёс.

— Ага, — кивнул Пётр Иванович, удивляясь, каким образом они за такое короткое время успели всех «перешерстить».

— А у нас их мало, в Красном, — ответил на вопрос Кошко. — Рецидивиста только три, псих один, Ванька Чугуйчиков. А у него уже бывало такое, что он пистолетик у ветерана свистнул и в пивной ларёк ворвался!

«Ванька Чугуйчиков»! «В пивной ларёк ворвался»! Какой Ванька?? Какой ларёк?.. Мелко плаваем! Очень мелко! Пётр Иванович легче поверит в то, что в изолятор ворвалось то чудище, которое утащило Зайцева, чем в то, что это был некий Ванька с улицы!

— Это всё не то, — отрезал Пётр Иванович россказни про Ваньку и его ларёк. — Вы лучше, покажите мне все протоколы, которые составлялись по жалобам на чёрта.

— Ой, да там их много было… — поскрёб макушку Матвей. — Туристы всякие: из России, там, ещё откуда-то. Дачники из города… Это всё уже давно в архиве пылится, если не выкинули.

Протоколы допросов «потерпевших» от чёрта в Краснянском РОВД называли так: «Журнал „Крокодил“». В своё время подобные творения быстренько делались «притчей во языцех», их учили наизусть и потом пересказывали друг другу на перерывах, в курилке, за чаем, за пивом, на рыбалке…

— Хомякович их, обычно, писал, — вздохнул Кошко. — Бедный Хомякович…

— Жив твой Хомякович, — сообщил Синицын, перечитывая все заключения, которые положил на стол лейтенант Матвей. — Мы его в кустах нашли.

— Хомяк?? — обрадовался Кошко и выкруглил глазки. — Жив?? А… как? Где??

— Жив, жив, — подтвердил Серёгин. — Василий Николаевич считает, что когда Гопников стрелял — он в обморок шлёпнулся, а потом — выполз. Перепугался так, что до сих пор рыдает.

— Где, где он?? — не унимался Кошко, и подпрыгивал вместе со стулом.

— А тут, у вас в коридоре, — сказал Сидоров.

— Урааа! — Кошко сорвался с места и, топая, выскочил в коридор, чтобы своими глазами узреть друга, который каким-то неведомым чудом вырвался из холодных лап смерти.

Лейтенант Матвей был куда спокойнее Кошки. Он тоже не прочь был увидеть живого Хомяковича, однако считал, что всегда и везде на первом месте должна быть работа. Поэтому он поднялся со своего стула и сказал:

— Пойду в архив — попробую откопать наш «Крокодил», авось ещё осталось что?

Матвей вышел в коридор и зашагал к архиву, который полковник Соболев забил на нулевой этаж. Начальник архива, конечно же, был против такого размещения — «нулевым этажом» в Краснянском РОВД называли подвал. Подвал был достаточно сырой, там проходили трубы отопления и проживали крупные мыши и солидные крысы. Но что поделаешь? Приказ есть приказ — архив опустили «под землю», а начальник архива каждый день раскладывал по углам полоски с клеем «Котофей» и крысиный яд.

Походя по коридору к лестнице, лейтенант Матвей поравнялся с унылым «креветочным киллером», который грустно топтался в «хорошей компании» Самохвалова, Коваленко и Бобрикова. Недобежкин не сажал его в изолятор, боясь повторного визита «Карлсона» с пистолетом, а оставил в коридоре под бдительным просмотром.

Лейтенант Матвей добыл из архива «Журнал „Крокодил“», но всё равно, это были далеко не все «номера». Ещё в прошлом году Соболев проводил ревизию архива и выкинул всё, что посчитал ненужным, в том числе и «Журнал „Крокодил“». Тогда Соболев так мотивировал свой поступок:

— В архиве не хватает места для документов, а мы должны хранить эти бредни!

Теперь остатки «Журнала „Крокодил“» держал в руках Пётр Иванович и зачитывал вслух то, что там было написано. Сейчас зачитыванию подлежал протокол допроса некоего Виталия Витольдовича Мискичюса, туриста из Литвы, чья профессия звучала, как «историк архитектуры». Историк архитектуры рассказывал милиции вот что:

— «Я достал мольберт, — читал Серёгин. — И подумал, что смогу сделать несколько удачных зарисовок на веранде. Но тут послышался чей-то голос, который громко сообщил мне, что съест меня. Я подумал, что кто-то решил меня разыграть и спокойно продолжал зарисовывать западную башню, как вдруг одна из моих кистей сама собой поднялась в воздух и ляпнула краской прямо на мою работу. Я отскочил назад, обернулся и увидел, что прямо у меня за спиной стоит нечто, похожее на полупрозрачный человеческий силуэт серого цвета. Я так испугался, что убежал и оставил там все свои вещи».

— Они ещё про «горящие глаза» многие рассказывали, — хихикнул Матвей.

— Горящие глаза?? — воскликнул Сидоров и едва не упал, потому что ясно представил себе те глаза и то существо, которое встретил в подвале Гопниковского особняка. — Я тоже видел…

— Вот, Донецк! — испустил смешок Матвей. — Мне ребята рассказывали про тебя, как ты там, в кургане от своей тени бегал.

— Эй! — обиделся Сидоров. — Я знаю, что видел! А мне никто не верит! Даже Пётр Иванович считает меня трусом!

Никто не знал, что Пётр Иванович никого больше не считает ни трусом, ни вруном. Он сам видел это «серое» и это «прозрачное», но только сказать о нём не мог до сих пор: блеял, словно козлик.

— А как к этому всему относился Соболев? — поинтересовался у Матвея Серёгин, подавив бессознательное желание заблеять.

— Плевался! — буркнул Матвей. — Вызывал несколько раз участкового оттуда, из Лягуш, костерил, выговоры клепал… Он сам никогда не ездил в Верхние Лягуши, а всё участкового этого мучил. И участковый уволился.

По мнению Матвея, после увольнения Зайцева, Соболев оставил Верхние Лягуши без милиции для того, чтобы не слышать больше ничего про чёрта и не лишаться премии из-за «старческого маразма».

2.

Около Чёртового кургана было так людно, как не было, наверное, с тех пор, как курган представлял собой завод «Хозтехник». На влажной после дождя траве, под тёплым солнышком расположились милицейские машины, шесть, или семь карет «Скорой помощи», шумный, газующий компрессор, автобус спасателей МЧС, экскаватор и подъёмный кран. Всю эту «автоколонну» вызвал из Донецка Недобежкин, решив снова спуститься в подземелья «Наташеньки» за телами тех, кого прикончил чудовищный Генрих Артерран.

Экскаватор, шумя и лязгая, расширял ту узкую пещеру, через которую их проводил Хомякович, превращая её в широкий и просторный коридор. У компрессора возились электрики, подсоединяя к нему длиннющий толстый кабель, унизанный «лампами Ильича».

— Ну, что там нужно перевернуть? — вопросил у Недобежкина коренастый крановщик в комбинезоне и в кепке.

— За мной! — крикнул милицейский начальник и рысью двинулся туда, где лежал на боку перевёрнутый подземный вездеход. Вот и горы земли, который он вокруг себя наворотил, вот и дыра, через которую он вырвался на поверхность… И всё — сам вездеход, словно бы распался на молекулы.

— Ну, где? — требовал крановщик, с огромным трудом проводя огромную и тяжёлую машину по кочкам и через кусты.

Недобежкин застопорился и в недоумении уставился на то место, где оставался до этого интересного момента «панцер-хетцер». Возможно, что этот «хетцер» был ещё тяжелее, чем тот кран. Ели его перевернули — то как?? Подъёмный кран оставлял в мягкой земле глубокие следы своих больших колёс. Если бы сюда приезжал другой кран — оставил бы такие же. Но тот, кто перевернул «панцер-хетцер», не оставил вообще, никаких следов. Только у самой дыры виднелся коротенький след от гусениц — словно бы вездеход перевернулся сам и был таков. У милицейского начальника едва не отвисла челюсть, когда он увидел этот короткий след. Это значит, что Генрих Артерран был не последний «аномальный археолог», который обитал там, в этой страшной пещере. Стараясь сохранить спокойствие Штирлица, Недобежкин потоптался на месте и крикнул крановщику:

— Сейчас, разберёмся…

Экскаватор уже закончил работу, и узкая пещерка, скрытая от посторонних глаз массами зелени, превратилась в просторный широкий коридор.

— Куда тянуть? — осведомился у Петра Ивановича бригадир электриков, собираясь уничтожить могильный мрак с помощью длинной гирлянды из мощных ламп.

Председатель Верхнелягушинского сельсовета Семиручко был выпущен из СИЗО на свободу и топтался тут же, неподалёку, заламывая руки. Да, не удалось ему отвадить Донецк от местных «достопримечательностей», и теперь они, из Донецка, понаехали сюда и роют. Если выскочат наружу его манипуляции с мостом — лишиться ему места и томиться в тюремном заключении. Полковника Соболева тоже притащили сюда, как начальника местной милиции и он топтался рядышком с Семиручкой, не замечая, что топчется в луже.

— Василий Николаевич! — закричал Серёгин Недобежкину, пытаясь перекричать шум компрессора. — Тянуть свет?!

Недобежкин был чем-то сильно обеспокоен. Он сводил и разводил брови, перебирал ногами, крутил пальцами оторванную ковылинку. Только что он выцарапался из зарослей кустов, за которыми должен был покоиться подземный вездеход. Весь в репяхах и сухих листьях, приблизился он к Серёгину и тихонько сообщил:

— Серёгин, атас! «Хетцер» пропал.

— Как это — пропал?? — изумился Пётр Иванович и едва не растерял боевой дух.

— А вот так! — пробормотал Недобежкин. — Пускай, Синицын с Сидоровым тянут кабель, а мы с тобой пойдём, посмотрим. Кажется, придётся ловить тракториста.

— Эй, а мне что делать? — поинтересовался Ежонков, надеясь на то, что Недобежкин не ушлёт его в подземелье.

— Ты же у нас не амбал, а психиатр? — напомнил милицейский начальник.

— Да, да, психиатр, не забывай об этом! — подтвердил Ежонков и достал невесть откуда смачный бутерброд с толстым куском колбасы.

— На диету тебе пора, психиатр! — прогудел Недобежкин, ощутив чувство голода.

— На себя посмотри! — огрызнулся Ежонков. — И не забывай о быке!

— Ты давай, пуши «креветку»! — приказал Ежонкову Недобежкин, отвлекая его от «быка». — А потом — за Семиручку возьмёшься!

«Креветочный киллер» Кашалота сидел тут же, в стоящем неподалёку микроавтобусе Самохвалова. Недобежкин хотел уехать в Донецк сразу же после того, как поднимут на поверхность тела погибших — вот и подготовил всех и всё. Ежонков набросился на пойманную «креветку» с азартом оголодавшего тигра, или крокодила. Киллер даже отпрянул от него вглубь автобуса, но был схвачен железной рукой Самохвалова и усажен назад, на растерзание Ежонкову.

Сидоров и Синицын показывали электрикам, куда нужно тянуть осветительный кабель. Синицын прекрасно запомнил этот путь, и поэтому двигался уверенно и быстро. Сидоров по инерции соблюдал правило Сидорова: не заглядывал в боковые ходы. Правда, сейчас в пещере было совсем не страшно: яркие лампы, соединённые с компрессором толстым кабелем, разгоняли всякий хрупкий мрак, заполняя подземелье электрическим светом. Электрики передвигали высокую стремянку и приколачивали кабель к потолку. А за электриками вплотную двигались спасатели из МЧС и несли носилки. Весь этот свет, шум и суета рассеяли мистическую зыбь, что заполняла всё здесь годами, десятилетиями. Сидоров вспомнил, как ходил на экскурсию в одну из оборудованных крымских пещер — освещённую, с перилами, с экскурсоводом и никаких тебе чудовищ. Вот и тут теперь стало точно так же, как и в той оборудованной пещере — даже можно не соблюдать правило Сидорова. Недобежкин уверял, что все «черти» мертвы, а Сидоров не имел причин не верить начальнику, вот он и оторвал взгляд от спины Синицына и отважно заглянул в первый попавшийся боковой ход. В боковом ходе оставался липкий мрак — лучи ламп туда не доставали, а в этом мраке внезапно вспыхнули Горящие Глаза и практически сразу угасли. Ужас пронзил Сидорова раскалённым гвоздём. В один миг застрял он посреди дороги, кого-то толкнул и дёрнул Синицына за футболку.

— А? — обернулся Синицын.

Сидоров побелел, словно обезжиренный кефир, стоял на дрожащих ногах и изредка выплёвывал бессвязное:

— Гри! Гри! Гри!

— Что с тобой? — удивился Синицын. Электрик над его головой вколачивал в потолок большой гвоздь, чтобы повесить на него осветительный кабель.

— Там… — сержант показал трясущейся рукой в этот проклятый коридор, куда имел неосторожность заглянуть.

— Что — там? — не понял Синицын.

— Горящие Глаза, — прошептал Сидоров.

Синицын достал пистолет: тоже почувствовал какое-то беспокойство, словно бы да, там, в темноте скрывался кто-то, невидимый, опасный…

— Посвети-ка туда, — сказал он одному из электриков, который держал неприкреплённый кабель.

Электрик пожал плечами и поднёс яркую лампу к боковому ходу. Синицын направил туда пистолет и увидел, что это даже не ход, а совсем неглубокая нора, в которой никого нет. Свет ворвался в темноту, вырвал из неё все три стены этой норы, не оставив никакого шанса спрятаться внутри.

— Сидоров! — сдвинул брови Синицын и подтолкнул сержанта к освещённой норе. — Ну, где твои глаза?

Сержант едва заставил себя взглянуть. Чудищ не было — была только земля. Неужели, показалось?? Да, да, конечно показалось — нет никаких глаз, нет чудовищ, бандиты мертвы или арестованы. Просто Сидоров перенервничал за те дни, пока находился в бандитском плену…

Наконец, они достигли той страшной комнаты, где происходило побоище, где остались тела тех, кто отдал свои жизни в неравной борьбе с подземным чудовищем. В коридоре за время их отсутствия ничего не изменилось, вот, только все двери были распахнуты, и за ними поселилась пустота.

— Туда, — Синицын показал электрику на развороченную стену, за которой… нет, он не пойдёт туда. Он только показал, а сам останется снаружи. Пускай, электрики монтируют свои провода и лампы, а выносить тела — это уж работа спасателей… Вон они уже с носилками продвигаются за светом ламп…

А куда дальше-то? — обыденно вопросил из страшной комнаты электрик.

— Всё, пришли, — бросил Синицын.

Мимо него проходили спасатели с носилками и заходили туда, в дыру, через уцелевшую лутку.

— Там пусто! — заявил электрик. — Вы уверены, что идти нужно было именно сюда??

Как это — пусто?? Что значит — пусто?? Синицын не то, что уверен, что надо идти именно сюда — он выучил этот путь наизусть! И Сидоров тоже здесь был. С огромным трудом Синицын заставил себя заглянуть в дыру, да так и застыл, привалившись левым боком к уцелевшей лутке. Яркий желтоватый свет осветил здесь всё, каждый мизерный уголок. «Адская» комната была пуста — ни одного тела, хоть шаром покати. Фантастика, да и только! В дальней стене комнаты торчала дверь — высокая и широкая дверь из голубоватого металла. Сидоров уже видел такие двери — их много было в подвале Гопникова, да и в «подземелье Тени» в Донецке — тоже. Мимо этой двери бродили спасатели, а их бесполезные носилки лежали на полу.

— Дверь! — сказал вдруг Синицын и приблизился к ней, к этой двери. — Попробуем открыть, что ли?

— Они не открываются, — предупредил Сидоров. — Сколько раз мы с Петром Ивановичем пытались — они даже автогеном не режутся!

— Не проблема! — возразил командир бригады МЧС по фамилии Пильчиков. — Можно заложить взрывчатку.

— Но… в подземелье, — начал, было, Синицын, испугавшись нового обвала.

— Взрыв будет направлен только в нужную точку! Сотрясения стен не будет, вылетит только дверь. Кроме того, эта стена не несущая, мы определили эхолотом её толщину. Так что, всё будет о’кей! — попытался успокоить Пильчиков, но Синицын всё равно как-то не хотел ничего тут больше взрывать.

— А, взрывайте! — вдруг неожиданно для себя разрешил Сидоров. Наверное, потому что за последнее время ух, как невзлюбил закрытые двери и подземные тайны.

Взрывчатка походила на пластилин светло-коричнево цвета. Под началом Пильчикова спасатели очень быстро прилепили несколько таких вот «пластилиновых» плюшек по периметру голубоватой двери и подсоединили к ним тонкие чёрные провода. Дверь сверкала всей чистой голубизною, словно говорила всем собравшимся вокруг её персоны: «Вам не открыть меня, насекомые»!

— Готово! — объявил Пильчиков и достал что-то, похожее на дистанционный пульт. — Всем выйти!

Электрики засуетились и пулями повылетали в освещённый коридор, спасатели Пильчикова тоже не мешкали и повылетали вслед за ними, наполнив подземелье гулким эхом своих шагов.

— Три! Два! Один! — начал отсчёт спасатель Пильчиков и залёг за поворотом. Синицын и Сидоров тоже предусмотрительно отошли подальше и легли на прохладный металлический пол.

— Пуск! — выкрикнул Пильчиков как-то даже несерьёзно и весело, словно бы запускал авиамодель, и нажал на красную кнопку.

ШАНДАРАХ! — раздавшийся взрыв в замкнутом пространстве показался апокалипсическим громом. Пещера задрожала, с потолка упало несколько небольших камней. У Синицына заложило уши, ему показалось, что начинается обвал. Нет, он не успеет выбежать на поверхность — слишком долгий путь! Синицын в ужасе зажмурился и уткнулся носом в пол.

— Григорий Григорьевич! — внезапно раздался над ухом живой голос выжившего в этой «мини-катастрофе» Сидорова, и его тёплая рука начала теребить за плечо.

— А? — вскинул голову Синицын и увидел, как крутится цементная пыль в свете ламп.

— Всё! — отчеканил Сидоров и поинтересовался: — Идёмте?

Синицын оставался в небольшом шоке, и поэтому был заторможен. Он по инерции отлип от пола, установился на ноги и потянулся туда, в эту «адскую» комнату, словно туманом, наполненную цементной пылью. Стена вокруг двери разрушилась, её крупные и мелкие осколки бренным хламом лежали на блестящем металле пола. А вот, дверь выстояла: несокрушимым монолитом возвышалась она в самом центре грубой сквозной дыры.

— Вот это — две-е-ерь! — протянул Сидоров с явным благоговением.

— Да, крепкая, — кивнул Синицын.

— Я же сказал, что взрыв будет строго направленным! — похвастался за их спинами довольный своей работой Пильчиков.

— Круто! — обрадовался Сидоров.

БАХ! — это, потеряв равновесие, обрушилась монолитная дверь. Она была так тяжела, что прогнула металлические листы под собой.

— Ого! — непроизвольно вырвалось у Сидорова.

— Идём! — уверенно изрёк Синицын и, пройдясь по двери, вступил в помещение, которое за ней скрывалось.

Свет ламп из «адской» комнаты доставал и сюда, рассеивал мрак и выхватывал из неизвестности… пустую комнату. Да, здесь ничего не было, только у дальней стены зиял пустотой разинутый встроенный шкаф, а в углу пустовала железная клетка.

— Ничего нету, — разочаровался Сидоров, оглядевшись и ничего не увидев.

— Идёмте отсюда, пора наверх! — решил Синицын, развернувшись, чтобы идти назад.

— Свет убирать? — осведомился главный электрик.

— Да, убирайте, — без Недобежкина разрешил Синицын, поняв, что искать что-либо здесь бесполезно, нецелесообразно, и вообще, не нужно. Кто-то сделал здесь быстренькую «рокировку», убрал тела и убрался сам. Только вот, кто? Неужели — тракторист?? Или Зайцев??

Синицын быстро шагал назад, прочь из пустой пещеры, прочь с покинутой в спешке базы. Сидоров плёлся за ним попятам и уже вовсю нарушал «правило Сидорова» — напропалую заглядывал в каждый боковой ход. Всё, теперь здесь светло, «чертей» и бандитов либо прихлопнули, либо захлопнули за решётку, секретов тут, кажется, тоже нет… Сидоров заглянул в очередной побочный коридор, а там, наверное, где-то очень далеко отсюда, пронеслось пятно яркого света, словно бы быстро проехала машина с яркими фарами. Кажется, сержант поспешил с выводами: секреты, всё-таки, тут ещё есть…

— Григорий Григорьевич! — снова поднял шум Сидоров, и Синицын даже вздрогнул от неожиданности.

— Чего ты голосишь? — обернулся он на этот крик.

— Там! Проехали! — заявил Сидоров, показывая пальцем на боковой ход, в котором он увидел свет.

Синицын тоже туда заглянул, увидел темноту и осведомился:

— Кто проехал?

— Свет, как будто бы от фар! — объяснил Сидоров. — Они там ездят! Там ещё остался кто-то!

— Быстро вылезаем, и к Недобежкину! — распорядился Синицын и ускорил шаг.

Глава 88. И снова неудача!

Недобежкин был крайне ошарашен тем, что сейчас увидел и услышал. Спасатели Пильчикова записали на видеокамеру всё, что происходило в подземелье. Милицейский начальник посмотрел это видео и почувствовал, как в руках и ногах у него собирается зябкий злой холодок. Да, все тела внезапно куда-то пропали, дверь эта взорванная, «Горящие Глаза» Сидорова и этот «свет фар» в боковом коридоре. «Хетцер» дурацкий словно бы испарился! Всё здесь не говорило, просто кричало басом и в мегафон: «Остался кто-то ещё!». Тракторист? А тракторист ли? Зайцев? Возможно. Недобежкин был не против Зайцева, но Пётр Иванович твёрдо знал о том, что Зайцев «съеден» тенеобразным монстром, что обитает за печкой у плотника Потапова. Он уже не раз пытался рассказать о нём, но даже сейчас, после гибели сумасшедшего профессора Артеррана, его не отпускали липкие щупальца «звериной порчи». При каждой мысли о «Потаповском монстре» у Серёгина грозила открыться «мегекость», и он переключался на Барсика, чтобы не мочить свою и без того подмокшую репутацию. Пётр Иванович не знал, что это за сущность, насколько она опасна, есть ли у неё разум, слушается ли она кого-нибудь, была ли раньше человеком… чем она питается, в конце-то концов?? Да, Пётр Иванович помнит, что отчётливо слышал, как из подпола Гопниковского особняка раздался этот зловещий голос, который пригрозил: «Я тебя съем!». И помнит, как «тень» появилась в холле особняка, как он пытался застрелить её…

— Му-у-у-у! — неслось с той стороны, где Ежонков пушил Семиручку.

Пётр Иванович невольно повернул голову и увидел, как сбаранившийся председатель сельсовета скачет на четвереньках и бодается с подъёмным краном. Все, кто видел это представление: спасатели, врачи, милиция, крановщик, экскаваторщик — хохотали и хватались за животы. Вот только полковник Соболев затравленно отвернулся и отошёл подальше. Интересно, почему?

— Ежонков! — призвал гипнотизёра Недобежкин.

— Чего? — недовольно фыркнул тот. — Не видишь, я работаю?

— Ползи сюда, работник, есть разговор! — настоял Недобежкин.

Делать нечего, Ежонков оторвался от «подопытного», покинув его в бычьем состоянии, и подошёл к Недобежкину.

— Чего? — ещё раз спросил Ежонков, став напротив Недобежкина.

— Ты говорил, что после смерти гипнотизёра гипноз исчезает? — напомнил милицейский начальник.

— Да, — подтвердил Ежонков. — Потому что…

— А как быстро это происходит? — уточнил Недобежкин, не дав гипнотизёру договорить.

— Сразу! — выплюнул Ежонков. — Потому что сознание гипнотизируемого освобождается от воли гипнотизёра!

— Ясно, — кивнул Недобежкин. — А что ты скажешь про Семиручку?

Ежонков потоптался на месте, с сожалением взглянул на замызганные промокшие туфли и уныло вздохнул:

— А они были из крокодильей кожи!

— Что? — не понял Недобежкин и рассердился. — Я у тебя про Семиручку спрашиваю, а не про твои мокроступы! Новые купишь, ты же богатый!

— Семиручко? Быкует! — булькнул Ежонков, снова с великим сожалением взглянув на свои крокодильи «мокроступы». — Тот, кто его попортил — живёхонек, как мы с тобой! Если бы это был Гопников, или Артерран — он бы мгновенно пробыковал! А так — во!

Недобежкин подсознательно испугался того, что Ежонков с ним сделает то же самое и запишет это «камлание» на видео. Но виду не подал, как и подобает храброму руководителю.

— Эй, ты его расколдуй! — заметил Недобежкин. — А то ещё лоб расшибёт…

— Ой, забыл! — потупился Ежонков, словно примерная девица. — Айн момент!

Семиручко с остервенением набрасывался на железный подъёмный кран, словно бы видел в нём другого быка, и бодал, бодал его лбом в бампер. Ежонков подкрался к этому «бычку-третьячку» и громко щёлкнул пальцами у него над ухом. Семиручко вздрогнул, вытянулся и рухнул на траву. Потом — разлепил глаза и зевнул так, словно бы «воспрянул ото сна».

— Ладно, всё! Бросаем этот балаган и ищем тракториста, — устало произнёс милицейский начальник. — Кажется, мы с вами снова сели в лужу…

Все, кого Недобежкин вызвал из Донецка, были отпущены восвояси и начали разъезжаться, выдыхая в атмосферу «густые облака» выхлопных газов. Соболев радостно укатил в Красное, а Семиручко, обретя свободу, убежал в Верхние Лягуши.

Арестованным и в наручниках оставался только Грегор Филлипс, «креветка». Он сидел в специальной клетке в «Газели» Самохвалова и оценивал свои шансы попасть на свободу и загреметь в тюрьму. Ежонков его тоже допрашивал путём «психодиализа», но он проявил запущенный случай «звериной порчи», начал громко взлаивать и едва не укусил гипнотизёра за мягкое место. Ежонков вообще, отказался с ним работать, а на строгий вопрос Недобежкина ответил так:

— Да этот барбос меня чуть за филе не тяпнул! Я не хочу делать уколы от бешенства — мне моя жизнь дорога!

Выслушав сие откровение, раздосадованный неудачами Недобежкин только плюнул.

— К трактористу! — отдал приказ милицейский начальник и сел за руль «Ниссана», прогнав Ежонкова на заднее сиденье.

— Будешь мне новый джип покупать! А то внушу тебе, что ты — бык! — пригрозил Ежонков и откочевал на заднее сиденье к Сидорову и Синицыну.

— Ой, как напугал! — огрызнулся Недобежкин, заводя мотор. — Смотри сам себя не загипнотизируй, а то я точно на видео сниму!

Пётр Иванович тем временем пыжился, пыжился, собираясь с силами, чтобы рассказать про «Потаповского монстра», а найдя в себе эти титанические силы, набрал в лёгкие побольше воздуха, раскрыл рот и на одном дыхании выпалил:

— Ме-е-е-е-е!!!

Да, больше ничего сказать не получилось: «порча» забила рассудок в самый последний момент и оставила от словарного запаса Петра Ивановича только это безумное слово козы.

— Пётр Иванович?? — перепугался Сидоров и отвалил челюсть.

— Серёгин? — Недобежкин так удивился и испугался, что даже нажал на тормоз и джип Ежонкова, издав визг, резко застрял посреди пыльной грунтовки.

— Полегче! — обиделся за машину Ежонков. — А Серёгин заразился «звериной порчей»! Я гарантирую!

— Сплюнь! — буркнул Синицын. — Гарантирует он! Поручитель нашёлся!

— Я лучше тебя знаю! — возразил психиатр Ежонков. — Ты — амбал, а я — психиатр! Это после того дома с ладаном он так заикаться начал! Кого вы там встретили? Зайцева? Вот Зайцев тебя, Серёгин, и уделал!

Да, у них все «собаки» теперь посыпались на Зайцева. Пётр Иванович хотел возразить Ежонкову и сказать, что это был никакой не Зайцев, но не смог прорваться сквозь «звериную порчу».

— Ме-е-е-е-е!! — это всё, что он смог сказать.

Тракторист убежал недалеко — он нашёлся в его собственной хате — дрых в «загоне» из пустых бутылок при открытой двери.

— Вот он, алкаш несчастный! — буркнул Недобежкин, брезгливо сморщившись при виде всех этих бутылок, живых и дохлых мух, и тракториста, который храпел среди них на полу около неопрятной постели, нашвырянной на старый диван.

— Чем-то на Грибка похож! — заметил Сидоров.

— Грибок номер два, — согласился Недобежкин и дал трактористу пинка. — Давай, вставай, «хетцер» неумытый!

— Бы-бы-бы! — забухтел во сне тракторист и перевернулся на другой бок. От него яростно пахнуло крутым перегаром.

— Пьяный! — пробормотал Серёгин, отмахиваясь от перегара правой рукой. — Отпился уже до ручки!

— «Папа, заспиртуй комара»! — припомнил Сидоров известный анекдот.

— Пошли отсюда! — рыкнул Недобежкин, повернувшись, чтобы уйти. — А то ещё облюётся!

— Мне на туфли! — закончил мысль Ежонков, подмечая, что в этом трактористе есть что-то от листрозавра и что-то от заурядного борова.

— Не похож он на «аномального археолога», — заметил Синицын. — Не думаю, что у него есть способности к гипнозу…

— Ага, перенял выраженьице! — обрадовался Ежонков. — Понравилось, как я отмочил?

— Вырвалось, — буркнул Синицын и покинул «стойло» тракториста. — Лучше уж, к плотнику снова сходить, чем валандаться с этим «свинокрылом»!

Повторять визит в хату плотника почему-то не хотел никто: слишком уж там было зловеще. Как там вообще, жил этот плотник? И был ли тот плотник? А если был, то жив ли он сейчас? Или его тоже утащили под печку, аки Зайцева? «Чёрт, а если эта тварь питается людьми? — такая каннибальская мыслишка внезапно свалилась на голову Петра Ивановича с какого-то дикого острова. — Да, она достаточно сильна, чтобы добыть человека. Вон, Зайцева как скрутила — он и пикнуть не успел, хотя расправился с нами троими, как с детьми…». Недобежкин всё же, согласился наведаться в это пристанище «серого демона», и пока они ехали от тракториста к плотнику, в голову Петру Ивановичу лезли всякие статейки из жёлтенькой прессы, про полтергейстов и чудищ из параллельных миров. Правда, там писали, что полтергейст обычно принимает образ крысы… Ну что ж, у плотника Потапова поселился атипичный полтергейст!

Хата Потапова стояла безлюдной и тихой, словно склеп. Да, ясное дело, что несчастного плотника съел серый «атипичный полтергейст». Сидоров, который ничего об этом не знал, сказал, что «Гаврилы Семёновича нету дома».

— Его теперь всё время нету дома, — вздохнул Недобежкин. — Самохвалов, бери своих, вместе пойдём!

Услышав эти слова, Сидоров вздрогнул и съёжился: он сразу же вспомнил, как лазил в подвал к Гопникову и натолкнулся там на «верхнелягушинского чёрта». Достал-таки плотника, чертяка! А вместе с плотником может достать и Сидорова — ведь он тоже видел его!

Филлипс был надёжно заперт в «Газели» Самохвалова. Закованный в сталь наручников, он никоим образом не мог дотянуться даже до замка своей клетки, не то, что убежать. Он почему-то боялся оставаться в машине один и просился у Недобежкина, чтобы и его тоже взяли, но суровый милицейский начальник только буркнул в ответ:

— Нам такие голубцы не нужны! Сиди уже — ты своё отбегал!

Напуганный Недобежкиным Сидоров медленно вошёл в тёмные сени, а потом — осторожно прокрался в комнаты, ступая так, чтобы не шуметь. Сидоров оглядывался по сторонам, чтобы вовремя заметить смертельную опасность, которая, казалось, тут обитает. Он даже на потолок посмотрел. Внезапно под ногу попалось что-то металлическое, а Сидоров, который глазел на потолок, это что-то не заметил и случайно поддал ногой. Металлическое «что-то» шумно загремело, потом громко, железно клацнуло и отлетело в сторону.

— Саня! — Сидоров шёл последним, и на тот «гром среди ясного неба», который он создал, обернулись все.

— Упс! — сконфузился Сидоров и скосил глаза в ту сторону, куда отскочило от носка его ботинка тяжёлое металлическое «что-то». Оказалось, что раззява Сидоров пнул ногой увесистый зубастый медвежий капкан. От удара капкан с шумом захлопнулся и валялся теперь в заросшем паутиной углу.

— Сидоров, ты ещё такой молодой, а уже увалень! — буркнул Ежонков, пережив шок. — Тебя услышали даже в Стране глухих! Если бы я был таким шумным — меня бы давно уже застрелили враги!

— Можно подумать, что ты когда-нибудь видел «врагов»! — вмешался в жаркий спор Недобежкин и мигом его погасил. — Ты же сам говорил, что ты не амбал, а психиатр!

— Я — универсальный агент! — выкрутился Ежонков.

— Универсальный трус! — огрызнулся Недобежкин.

На этот раз в хате плотника не нашлось никого, даже Зайцева. Пётр Иванович сразу же подошёл к печке и начал разглядывать её в поисках жилища таинственного серого чудища. Нет, ни в печке, ни за ней нет ничего и отдалённо напоминающего вход куда-либо. Да, пыль, да, паутина, что было абсолютно не свойственно тому чистоплотному и набожному плотнику, которого Серёгин видел здесь в первый раз. Нет, кажется, в последнее время тут жил кто-то другой, не Потапов, кто не очень-то следил за чистотой. Вместе с Серёгиным к печке приблизился и Синицын. Он снял заслонку, заглянул за неё, обнаружил паука и сказал:

— Когда я тут жил — эта печка стояла там, — он показал пальцем на смежную стенку. — А тут, где мы сейчас — и был подземный ход.

Подземный ход! Вот, куда «чёртик» уволок Зайцева! Каким-то образом он туда просочился…

— Крепкая печка, — определил Недобежкин, потрогав правой рукой печную трубу и лежанку. — Чтобы расколошматить — нужен бульдозер…

— Так чего ж ты их всех отправил? — осведомился Ежонков, не скрывая сарказма. — Пригнал бы сейчас сюда бульдозер — и колошматил бы себе на здоровье! Можешь всё здесь расколошматить — в этих Лягушах, наверное, под каждой избухой — подземный ход! Это же термитник — чего ты хотел?

— Нет! — Недобежкин решил ничего не колошматить, а поступить, как рациональный работник прагматичной милиции. — Поедем в сельсовет, поднимем их архив и узнаем про плотника: с каких пор он тут живёт, переезжал, не переезжал — вот!

Глава 89. Таинственный Потапов

КАП! КАП! КАП! — вода с отсыревшего потолка монотонно стучала по краю жестяного ведра и брызгала на вытертый линолеум, что покоился на этом полу, наверное, несколько десятилетий. Старинная деревянная дверь, потревоженная рукой Недобежкина, выплюнула мерзкий скрип и отвалилась в стороночку, пропуская «компанию» из пятерых милицейских гостей в просторный вестибюль здания Верхнелягушинского сельсовета. В вестибюле надолго прописался готический полумрак, и повисла прохладная сырость. Наверное, эта мутная вода с песком капает с потолка даже в засуху…

Недобежкин направился в кабинет Семиручки — выбивать у него ключ от архива. По дороге ему «в зубы» попалась консервативная Клавдия Макаровна, одетая всегда в одно и то же платье, с неизменным подсвечником в правой руке. Милицейский начальник быстренько взял в оборот эту пожилую даму и силком заставил её выбить председателя из «берлоги» на серьёзный разговор.

— Константин Никанорович не принимает! — Клавдия Макаровна попыталась уйти в глухую оборону, но Недобежкин быстренько разделал её «под орех» следующим убедительным аргументом:

— Гражданка, давайте живее, или сушите сухари! За сопротивление аресту от одного года до пяти добавляют!

— Ох-квох-квох-квох! — в ужасе заквохтала Клавдия Макаровна и проворно поскакала вперёд по коридору. — Сюда, сюда!

— Вот так вот! — довольно заключил Недобежкин и последовал за ней широким шагом.

Глава сельсовета

Семиручко К. Н.

Приёмные дни… ПЯТНО…

Так было написано на двери того кабинета, куда Клавдия Макаровна ловко занырнула.

— Я не принимаю! Не принимаю! — истерично завопил за дверью хилый голосок Семиручки, едва Клавдия Макаровна прокудахтала про визит милиции.

Ключевой стала фраза о количестве визитёров: «Их пятеро!». Услыхав такое немыслимое для своей персоны число, бедный председатель свалился со стула и пополз под стол.

А потом — Недобежкину надоело ждать того морковкиного дня, когда Клавдия Макаровна уговорит Семиручку выползти «из тени», и он собственной персоной вступил в кабинет председателя, отпихнув с дороги ненадёжную дверь.

— За мной! — скомандовал он всем своим товарищам.

В тесном кабинетике мелкого чиновника пятеро показались толпой. Пухленький Семиручко вжался в спинку стула и обречённо взирал на Недобежкина, который надвигался на него с неумолимостью айсберга, с неотвратимостью кризиса.

— Что вы от меня хотите?? — прорвало, наконец, Семиручку, и он зашёлся в рыданиях.

— Материалы по Потапову! — Недобежкин рубанул словом, а Семиручко увидел, как у его носа просвистел «меч судьбы».

— Хо-хо-хорошо… — пролепетал Семиручко, испытывая мистический страх перед этими милиционерами из областного центра. — И-идёмте за мной…

Семиручко выпростался из-за стола, но потом вспомнил, что забыл в ящике ключ. Водворившись обратно, он погрузился в выдвижные ящики и долго шарил в них до тех пор, пока его дрожащая рука не натолкнулась на этот кусочек металла, что отопрёт подгоревшую дверь архива.

— Нашёл! — пискнул он, выбираясь из-за стола во второй раз.

— Отлично, — кивнул милицейский начальник. — Давайте, шевелитесь! У меня время не резиновое!

Семиручко потащился к двери, три раза споткнувшись на ровном месте. Выбравшись в коридор, он едва не повалился в обморок, потому что увидел там ещё троих, да ещё и в камуфляже. В замке архива Семиручко возился не меньше двадцати минут. Ключ танцевал в трясущихся пальцах и пару разочков падал на пол.

— Шевелись! — то и дело бурчал Недобежкин, перебирая ногами от нетерпения. — Сколько можно?? Три часа копаешься!

Семиручко справился с замком так тяжело, словно бы побеждал тигра один и без оружия.

— Заходите! — любезно пригласил он за подгоревшую «волшебную дверцу», а сам собрался было, ретироваться восвояси подобру-поздорову.

— Нет, вы пойдёте с нами! — запретил Недобежкин, а Сидоров поймал председателя под ручку.

— Что вы себе позволяете?? — обиделся Семиручко и дёрнул рукой, чтобы вырваться.

— Считайте, что вы задержаны, гражданин Семиручко! — сообщил ему Недобежкин и переступил порог архива. — Пройдёмте, сейчас найдёте нам всё необходимое.

— Я ничего не сделал! — взвизгнул председатель сельсовета, топая туда, куда тащил его Сидоров. — За что меня-то задерживать?? Я понимаю, Гойденко, или там… ещё кого… Но меня-то за что??

Да, у Недобежкина не было ни единого нормального повода для того, чтобы задержать этого «чертёнка» хоть бы на час. Однако милицейский начальник решил казаться умным.

— А за подпил моста! — выпалил он, чтобы хоть что-то сказать, а по реакции Семиручки догадался, что попал пальцем в небо.

Семиручко весь скукожился, сморщился, как засохший помидор и посерел, как плесень. Ноги председателя вмиг ослабели и подкосились, глазки выкруглились, челюсть отпала. Он даже на ногах больше не мог стоять, и, для удержания его в вертикальном положении к Сидорову присоединился Самохвалов.

— Ага, значит, ты подпилил, хорошо! — одобрил «чистосердечное» милицейский начальник.

— Я! Я! Я! — запищал Семиручко, сделавшись похожим на перекормленную мышь. — Я! Не сам! Не сам! Я! Не хотел! Они! Заставили-и-и-и меня-я-я-я! — заревел председатель белугой. — Пилу! Пилу я спрятал в кабинете под столо-о-о-ом! Клавдия Макаровна! Это она!

— Клавдия Макаровна тебя заставила подпилить мост? — не поверил Недобежкин. — Усадите-ка его туда! — милицейский начальник заметил среди заполненных бумагами полок один стул и решил занять его телесами Семиручки.

Сидоров и Самохвалов оттащили тяжёлого толстячка в тот угол, к стулу, и освободились, наконец, от ноши. Пётр Иванович поставил на единственный здесь столик подсвечник Клавдии Макаровны, а Синицын зажёг единственный фонарик.

— Так значит, Клавдия Макаровна? — продолжил нелёгкий для председателя разговор милицейский начальник, морщась от запахов мышей и плесени, что вились здесь в сыром, спёртом воздухе.

— Да! — подтвердил Семиручко, дёрнувшись на стуле. — Она! Она пришла, и начала пистолетом у меня перед носом размахивать и выть, как зомби: «Пилииииии! Пилииииии!». Ну, мне больше ничего не оставалось, я подумал, что она меня застрелит и закопает! Вы же знаете, — председатель посмотрел на Серёгина. — Как у нас пропадают председатели? Один за другим, один за другим! Мрут, как мухи! А Клавдия Макаровна при всех председателях тут хвостом вертела! Тут одно слово «НЕТ» — и уже нет тебя, вы понимаете?

— Врёт! — заметил Ежонков, подавив смешок.

Да, действительно, что-то тут не вяжется. Что значит «хвостом вертела»? Кто? Клавдия Макаровна? Эта дородная, дотошная и пожилая консерваторша — и вдруг — «хвостом вертела»?? Нет, Семиручко нашёл явно неудачный объект для спихивания «собак».

— Хватит! — разъярился Недобежкин и хватил кулаком по первой попавшейся полке, сбросив целую кипу сырых листов. — Или правда, или срок на полную катушку за двойное покушение на сотрудников милиции!

— Аааа… — затрясся Семиручко, медленно сползая со стула. — Не губите! Я выдам вам всё про Потапова… И скажу по секрету: он тоже с ними завязан! И вообще, я думаю, что это Потапов там гвоздь программы! Когда дом у Потапова сгорел — он переселился в новый дом. А оттуда, из нового дома он вышел уже одним из них!

— Из «НИХ» — это из кого? — уточнил милицейский начальник.

— Из чертей! — загадочным шёпотом ответил Семиручко. — У Потапова дом сгорел в том же году, когда умер Гопников. А когда умер Гопников, так и чёрт распоясался!

— Ага, — кивнул Недобежкин. — Ну что ж, идите, ищите документы на Потапова. Только смотрите!

Семиручко был доволен тем, что его никто не держит и над ним никто не нависает. Он вспорхнул со стула с проворностью пингвина и потащился к подгнившей полке с табличкой «П».

Документов на Потапова отыскалось не так уж много — каких-то три пожелтевших бумажки с нелёгкой судьбою, что отразилась в их подтёкших записях, загнутых, размочаленных уголках и серых точечках плесени. В одной бумажке говорилось, что Потапов Гаврила Семёнович построил двухэтажный дом в восемьдесят девятом году, и этому дому был присвоен номер пять. Вторая бумажка повествовала о пожаре в пятом доме, из-за чего тот полностью сгорел. Седьмого апреля две тысячи пятого года «терем» Потапова загорелся при «невыясненных обстоятельствах», а когда, наконец, нарисовалась пожарная бригада — от него остались лишь чёрные головешки и зола. Третья бумажка отражала переселение Потапова из пятого дома в шестой, «доныне пустующий». Шестой номер носила эта «чёртова» изба со странным вторым входом, где Пётр Иванович ухитрился увидеть результат «Густых облаков». Да, в девяносто девятом Потапов жил в доме по соседству, а в заброшенном шестом… проказил чёрт.

— Вот — ещё! — это Семиручко выкопал где-то и шваркнул на стол около подсвечника пухлый и пыльный фолиант — старый журнал регистраций, куда когда-то заносились все свадьбы, разводы, приезды, уезды, смерти и рождения.

Председатель проворно раскрыл этот пропахший клопами увесистый «талмуд» и среди сотен тысяч других фамилий отыскал Потапова. Потапов родился тут же, в Лягушах, и за свою жизнь ни разу не покидал родную деревню. Жены у него тоже не водилось… В общем, Гаврила Семёнович Потапов был тем одиноким, малозаметным человеком, которого можно просто так стереть, «списать» и заменить кем-то другим. Вот они и заменили — Мэлмэном. А ведь Серёгин с Недобежкиным так и не узнали до конца, кем был этот загадочный лысый бандит, который без проблем перемахнул двухметровый забор…

— Пора нам, ребята, в Донецк, — уныло вздохнул Недобежкин, понимая, что верхнелягушинское следствие зашло в глухой тупик. — Всё, пошли, пора «нах хаус».

— А? — пискнул из дальнего угла Семиручко, удивившись тому, что на него не надвинули наручники и не попёрли с места председателя в тюрьму.

— Пили мосты, партизан! — буркнул ему на прощанье Недобежкин и скрылся в коридоре.

Глава 90. В Донецк! В Донецк! В Донецк!

Смирнянский «коптил небо» в изоляторе, а заместитель Недобежкина Носиков всё не сообразил, что с ним делать. В камере слева от Смирнянского тихо прозябал несчастный Грибок. А в камере справа — громко стучал в стенку дикий Ярослав Семёнов. Лишённый ноутбука, Интернета и живого общения, Смирнянский не прозябал, как Грибок и не дичал, как Семёнов — он работал мозгами. Просто сидел на нарах и сопоставлял известные ему факты. Синицын утверждает, что тот архив, который нарыл Ежонков — не его? Возможно. Возможно, что кто-то из «гогристых», а может быть, и «негогристых» американцев воспользовался его именем — у них распространены такие хитрые приёмчики. Серёгин сказал, что Мильтон, которого он видел в «Росси — Ойл» — не похож на настоящего Мильтона на видеозаписи? Да, тоже может быть, что Росси просто-напросто перестраховался и не стал посылать в дикий по американским меркам Донецк своего первого заместителя, и послал кого-то другого. Смирнянский решил, как только Недобежкин выцарапает его из этой дурацкой кутузки — обязательно посетит эту «шарашкину конторку» старика Росси и попытается сам узнать всё, что ему нужно.

БУХ! БУХ! БУХ! — навязчиво бухал кулаком Ярослав Семёнов. Ярослав Семёнов чувак ух, какой непростой! Вынес окошко вместе с рамой и соседними кирпичами. Нет, не каждый житель Земли сможет повторить этот никому не нужный «подвиг Геракла». Семёнов явно претерпел какие-то изменения в своём генетическом коде. Да, вероятно, он попался под горячую руку ГОГРу. Интересно, кто теперь заправляет «Густыми облаками» вместо америкашки Артеррана? Это Смирнянский тоже выяснит, как только избавится от каземата — пускай ему даже придётся лопатой перелопатить все эти ихние Верхние Лягуши!

— Эй, на допрос! — раздался из-за приоткрывшейся двери требовательный раскатистый голос.

Снова этот толстый усатый увалень с дурацкой фамилией Казаченко! «На допрос»! Казаченко достаточно медлителен и неуклюж. Если бы Смирнянский хотел убежать от него — он разделал бы этого усатика под орех, а тот не успел бы даже сказать: «Ай!». Но Смирнянский не хотел портить свою репутацию глупым побегом из Калининского РОВД: один раз настучишь кому-нибудь из них по шапке — вовек не отстанут! Поэтому Смирнянский лениво поднялся и вразвалку потащился «на допрос».

Казаченко пригнул худого Смирнянского к ободранному стулу, и Смирнянский послушно сел. Да, у заместителя Недобежкина кабинетик ещё более убогий: даже телефона нормального нет, а стоит на столе какое-то старьё с диском, времён Горбачёва! Смирнянского эти «допросы» даже забавляли. Заместитель Васька Недобежкина допрашивал его каждый день по два раза — утром и вечером. Однако за это время даже не смог добиться от него, как его зовут. Да, с такими темпами этот Носиков, который, как понял Смирнянский, являлся заурядным буквоедом, долго будет валандаться с ним!

— Ваши фамилия, имя и отчество! — потребовал от Смирнянского Носиков уже в тысяча первый раз и состроил такую рожу, которую сам для себя считал зверской.

«Не боюсь я твоего хомячка!» — подумал про себя Смирнянский и, глядя Носикову прямо в глаза, уверенно и бодро завёл стих:

У Лукоморья дуб спилили,

Златую цепь воры́ стащили,

Кота на мясо порубили,

Русалку в море утопили.

А на неведомых дорожках

Гарцуют черти в босоножках…

— Прекратить цирк!!! — повелел этот небольшой и тощий Носиков и огрел свой дешёвый стол слабосильным кулачком. — А знаете ли вы, что такое «слоник», гражданин «слепоглухонемонемой капитан дальнего плавания»?? — осведомился он и прищурил левый глаз, словно заправский чекист.

— Это животное о четырёх ножках, — ответил Смирнянский с самой наивной из своих улыбок.

Обычно Носиков начинал сатанеть после второго ответа Смирнянского и орал на всё отделение, чтобы Казаченко «забил этого тупого тетерева назад в обезьянник!!!!!». Смирнянский уходил, похихикивая, и мысленно называл Носикова «Валенком» и «Пентюхом». Да и стол у него дешёвый! Вот и сейчас Носиков не выдержал издевательств Смирнянского и заголосил, создав смешное эхо:

— Казаченко!! Ко-ко-ко!

Казаченко явился из коридора дородным фантомом и уволок Смирнянского в изолятор с напором гиппопотама.

— Валенок! — поднял самооценку Смирнянский, отпустив а адрес Носикова сей ехидненький «комплимент».

Наверное, Носиков не решится допрашивать Семёнова — слишком уж дикое у него поведение. Его можно теперь только усыпить и отправить в зоопарк к гориллам — так хорошо прочистили ему мозги «гогристые» америкашки!..

Белкин замкнул камеру Смирнянского на ключ, прошёлся туда-сюда по коридору изолятора, а потом — от праздного любопытства заглянул через окошечко в камеру Семёнова. То лицо, которым обладал этот «секретный узник», выражением напомнило морду аллигатора, так страшно оскалил он зубы и прищурил глазки. Заметив в этих прищуренных глазках, звериную злобу, Белкин отпрянул от окошка, пока Семёнов не отгрыз ему нос. Захлопнув это окошко в «комнату страха», Белкин повернулся, и нос к носу столкнулся с Недобежкиным. Он только рот разинул, чтобы поздороваться с начальником, но Недобежкин не дал ему пикнуть ни звука, а сразу же властно потребовал:

— Отомкни-ка! — и показал на ту камеру, куда Носиков «забил тупого тетерева» Смирнянского.

— А? — удивился Белкин, и собрался спросить о Носикове, как он — не обидится?

— Носиков предупреждён и обработан, — угадал его мысли Недобежкин. — Да и вообще, кто здесь начальник?

— Так точно! — Белкин более не возражал ни секундочки, а проворно подскочил к камере Смирнянского и отпер её.

Смирнянский в это время прилёг на твёрдые нары и собрался продолжить мыслительный процесс. Он даже рассердился, когда услышал, как поворачивается в большом замке тяжёлый ключ. Смирнянский подумал, что это Носиков не отстал, а решил допросить его по второму кругу. «Ну что ж, придётся опять прикинуться тетеревом!» — проворчал про себя Смирнянский и нехотя потянулся к раскрытой двери.

— Ну что, Игорёша, полируешь нары? — Недобежкин вдвинулся в камеру и состроил на лице ехидный оскал.

— Я не виноват, что твои дурики меня загребли! — хныкнул Смирнянский, отойдя от него на безопасное расстояние, так как опасался тумака.

— Я же тебе говорил, не ползти сюда, когда меня нет! — напомнил Недобежкин и опёрся на стенку правой рукой. — А ты? Решил, что ты Робокоп? Или Шерлок Холмс?

— Нет, Васёк, — спокойно возразил Смирнянский, на всякий случай отодвинулся ещё дальше. — Я просто хотел найти тебя и спасти из той дыры, в которую ты влип, дружище.

— Ах, вот, как? — саркастически протянул Недобежкин, выставив иронические «бровки домиком». — Ну как, нашёл?

— Я — нет, — бросил Смирнянский и поскрёб пятернёй макушку. — Мне недосуг было. Но пока я тут протирал штаны — я кое-что придумал. Надо бы тебе, Васёк, наведаться-таки, в «Росси — Ойл»! С них вся каша начинается, как бы ты ни крутил там, с Верхними Лягушами!

— Идём! — выплюнул Недобежкин и вытолкал бывшего коллегу из камеры взашей.

— Эй, ты меня толкаешь не туда! — заметил Смирнянский, видя, что Недобежкин упорно ведёт его не к своему кабинету, а к пожарному выходу.

— Нет, как раз туда! — рыкнул Недобежкин, уверенно направляя движение Смирнянского прочь из отделения. — Туда тебе дорога, Игорёк! Чуть под статью меня не подвёл! А если бы Носиков узнал, кто ты такой? Меня бы уволили к чертям, и может быть, и прибили в тёмном переулке за тебя и за ГОГР, в который ты лазишь, как к себе домой!

— Валенок твой Носиков! — хохотнул Смирнянский, пытаясь как-нибудь укрепиться в коридоре и не вылететь за дверь. — Я ему стишки травил и байки, а он только глотал и отправлял меня назад в обезьянник!

— Я бы тебя в «слоник» засандалил! — фыркнул Недобежкин и залепил Смирнянскому очередной подзатыльник. — И посмотрел бы, что ты запоёшь!

— А я знаю технику Чи-Гонг, внутреннее дыхание! — заявил Смирнянский, споткнувшись по дороге. — Я могу выжить совсем без воздуха! У нас так делали все…

— Ниндзя черепашки! — огрызнулся Недобежкин и выдворил-таки Смирнянского за дверь пожарного выхода. — Ползи отсюда, пока действительно, в «слоник» не засандалил! Мы договорились, что будем вести секретное расследование, а ты вон, как борзеешь!

— Стой, стой, подожди! — Смирнянский даже и теперь не захотел уходить и потянул Недобежкина за рукав. — А «Росси — Ойл»? Это же я придумал!

— Ползи! — отрезал Недобежкин и захлопнул запасную дверь перед носом бывшего коллеги.

Смирнянский попытался прорваться обратно, пару раз толкнул эту самую дверь, однако Недобежкин успел запереться изнутри. Смирнянский понял, что его решили отфутболить за борт: дверь захлопнута, а сам он остался на безлюдном заднем дворе в молчаливой компании двух толстых и ржавых патрубков, что валялись в дальнем конце двора, около каштана.

«Ну, ты мне ещё скажешь спасибо!» — ехидно пообещал Смирнянский виртуальному образу Недобежкина, что запечатлелся у него в сознании и пошёл прочь с этого унылого, безвкусного и захламлённого двора. Сейчас он приедет домой, смоет с себя тюремную грязь и смрад, переоденется, отбреется от щетины и нанесёт самостоятельный визит в «Росси — Ойл».

А Недобежкин тем временем вернулся к себе в кабинет и напал на Ежонкова. В отличие от Серёгина, Сидорова и Синицына он не был отпущен домой отдыхать, а сидел тут, перед носом милицейского начальника, обязанный выискивать во Всемирной паутине все секретные архивы, которые когда-либо поднимал. Трусоватый Ежонков сначала хотел отбрыкаться от работы с архивами, которая могла бы стоить не одной жизни. Он сказал Недобежкину так:

— Васёк, ты же знаешь, что все сведения были у меня на ноутбуке, а больше их нигде нету — надо заново искать!

— Ну да, я помню, — согласился с ним Недобежкин. — Ты раздраконил свой ноутбук в Верхних Лягушах. Я видел, как рьяно ты его растаптывал — жаль только, что на видео не снял!

— Я был под действием удлинённого биополя! — оправдывался Ежонков. — А если я опять хакну секретный архив — они проследят твой терминал и поступят с ним терминально!

— Не зарекайся! — огрызнулся Недобежкин. — А марш за терминал, и найди мне всё, что нужно!

— Не-нет! — отмахивался обеими руками Ежонков и убегал от Недобежкина поближе к двери. — Меня же прижучат и тебя прижучат! Нельзя, Васёк, ты же не Бонд…

— Давай! — не унимался Недобежкин и даже схватил «суперагента» за шиворот. — Неужели у тебя в СБУ все такие трусливые?

— Я не трус, я психиатр! — возразил Ежонков, выручая свой воротник от пятерни Недобежкина. — Психиатру не положено вламываться в секретные архивы.

— Видал я, какой ты психиатр! — отрубил Недобежкин и железной рукой усадил Ежонкова в кресло перед компьютером. — Давай, действуй, «Джонни Мнемоник»!

Вот и пришлось Ежонкову погрузиться в мир виртуальной реальности и заново взламывать секретные пароли. Пока он шаманил над компьютером, Недобежкин нетерпеливо ходил туда-сюда, пробовал допросить Филлипса, которому отвели отдельный «люкс» в изоляторе. Филлипс не сказал ни зги, даже соё имя утаил от следствия. Он только почесал за ухом левой «задней лапой» и пополз под нары. Там он свернулся калачиком, словно обычный дворовый пёс, и протяжно заскулил.

— Чёрт! — буркнул Недобежкин и вышел из этой «конуры» в коридор. — Как же тебя подкузьмили, тьфу!

Милицейский начальник вернулся к себе в кабинет, где «суперагент» Ежонков уже второй битый час измучивал его компьютер. Сделав шаг через порог, Недобежкин заметил, что Ежонков успел отключить мозги от Интернета и прожигает электричество, играя в пасьянс «Паук».

— Я вижу, что ты закончил? — осведомился Недобежкин и навис над развлекающимся с техникой «суперагентом».

— Ой-вой-вой! — перепугался Ежонков и с перепуга едва не упал назад вместе со стулом.

— Спокойно, — остановил падение Недобежкин. — Закончил?

— Почти… — выдавил Ежонков, нажимая не те кнопки в поспешных попытках закрыть пасьянс.

— Что значит — почти? — взвился Недобежкин и стукнул кулаком по столу перед носом Ежонкова. — Не закончил и картишки гоняешь? Я тебя о чём про…

— Спокойно! — остановил «словесный фонтан» Ежонков и на всякий случай покинул место за компьютером, чтобы Недобежкин, промазав в следующий раз мимо стола, не стукнул кулаком по его голове. — Я скачал то, что возможно было скачать в одиночку. А вот, чтобы добыть остальное — нужен второй терминал и второй человек. Ферштейн, Васёк?

— Бррррум! — сварливо ответил Недобежкин. — Ладно, я тебе Сидорова выделю завтра… нет, сегодня вечером. А сейчас вставай, и пойдём «пуделя» пушить!

— Нет! — отказался от «пуделя» Ежонков. — Это не пудель, а питбуль! Он и так меня чуть не покусал! Я боюсь!

— Идём, он тихий! — фыркнул Недобежкин и потащил Ежонкова за собой в камеру Филлипса. — Диктофон не забудь!

Глава 91. Как излечилась «звериная порча»

Когда Ежонков, крадучись у стеночки, заполз в камеру Филлипса — тот даже не вылез из-под нар. У него были тусклые глаза, как у больной дворняги и, кажется, горячий нос.

— Хм, — хмыкнул Ежонков. — А это не чумка?

— Давай работай, «Петросян»! — буркнул Недобежкин и уселся на нары. — Время не резиновое!

— А вытаскивать его кто будет? — осведомился Ежонков, так и не решившись отлипнуть от стенки и приблизиться к унылому Филлипсу. — Я, что ли?

— Загипнотизируй, и он сам вылезет! — подсказал Недобежкин, который не спешил утруждать себя «борьбой» с этим «пуделем».

— Бу-бу! — передразнил Ежонков и достал диктофон. — Смотри, Васёк, как работают профессионалы, или внушу тебе, что ты — бык!

— Поговори мне ещё! — пробурчал себе под нос Недобежкин. — Диктофон отдай! — сказал он и протянул руку.

— Нате! — изрёк Ежонков, изображая бесстрастность Бонда, и протянул диктофон Недобежкину. — И разуй глаза!

Заколдованный «волшебной гайкой» Ежонкова, Филлипс лишился воли и послушно выполз из «будки» под свет тусклой лампочки.

— Вкрути другую лампочку — посоветовал «суперагент». — А то я своего носа не вижу!

— Купи очки! — огрызнулся Недобежкин.

— Бу-бу! — снова передразнил Ежонков и без особого энтузиазма взялся за слабые мозги подопытного «пуделя».

Видно, этого пуделя «подкузьмили» по полной программе. Ежонков испробовал на нём все «новейшие методы спецслужб» — как он сам назвал свои тщетные попытки. Однако эффект продолжал стопориться на отметке «НОЛЬ». Ежонков ожидал, что «пудель» с минуты на минуту «ссобачится» и пойдёт кусаться направо и налево. Но на сей раз «объект» повёл себя неадекватно: хлопнулся на пол и затих.

— Эй, ты его что — укокал? — испугался Недобежкин и даже встал на ноги. — Ежонков, ты что?

— Да, нет! — сварливо фыркнул Ежонков, видя, что «пудель» посучивает «задними лапами». — Я не знаю, почему он повалился! У него спроси!

— Мы-мы-мы! — произнёс «пудель» абсолютно нехарактерную для себя фразу. — Быыыы!

— Э, да он у тебя быкует! — заметил Недобежкин. — Да, здорово гипнотизируешь, асс!

— Нет! — покачал головой Ежонков. — Быкует — это «Му». А сейчас он… я не знаю, что делает!

А «пудель» тем временем полежал немного, раз-два дёрнулся и самостоятельно встал на коленки.

— Оооо! — прокряхтел он и схватился обеими руками за неопрятную голову. — Ват хеппенд виз ми?

— Блин! — Недобежкин почесал затылок. — Да он у тебя по-английски забазарил! Что ты с ним сделал-то? Совсем мозги отшиб?

— Ничего, вот те крест! — оправдывался Ежонков и делал пассы короткими руками. — Он… сам…

— О, май хед! — канючил пудель. — Вере эм ай?

— В милиции! — окончил причитания Недобежкин. — Хватит прикидываться чайником! Придётся давать показания, или в «слоник»!

— Ват? — неподдельно удивился «пудель» и поднял на Недобежкина изумлённые глазки. — Рашн?

— Рашн, рашн! — подтвердил Недобежкин. — Давай, братец, присаживайся на нары и колись, пока у меня крепкие нервы!

— Эй! — подпрыгнул вдруг Ежонков, засияв от некоего своего счастья. — Кажется, у него прошёл выборочный гипноз!

— Да? — не поверил Недобежкин.

— Да, — подтвердил Ежонков. — Лимит времени исчерпался, и он излечился!

— Значит, можно допрашивать? — уточнил Недобежкин.

— Можно, можно, — разрешил Ежонков. — Теперь я могу получить полный доступ к его памяти!

Да, Филлипс очнулся от тяжёлого забытья, вызванного «звериной порчей». Теперь он знал, кто он, откуда, и мог рассказать об этом, не встречая психологических барьеров. Серые стены кругом, двухэтажные некомфортные нары, эта тусклая лампочка под пыльным потолком и квадратное зарешеченное окошко… Как агент ФБР, Филлипс быстро оценил ситуацию и понял, что находится в донецкой полиции. Местные полицейские каким-то образом ухитрились его арестовать и теперь пытаются допрашивать. Филлипс молчал: взвешивал все «за» и «против». Да, они наверняка уличили его в сотрудничестве с местным бандитом Кашалотом, в убийстве ни в чём не повинного директора того захудалого ресторанчика… Да, кажется, если он сейчас же не признается в том, кто он на самом деле — наверняка загремит в тюрьму за убийство лет на двадцать… Филлипс имел незапятнанную репутацию и героический послужной список. Поэтому он и решил признаться во всём на чистом русском языке: пускай не думают, что в ФБР набирают неучей!

— Я всё скажу! — внезапно и по-русски заявил «пудель» и поднялся на «задние лапки».

— Служит! — буркнул Недобежкин, вперив усталые рыбьи глаза в этого «прибацанного» бандита.

— Да, я служу! — подтвердил Филлипс. — В ФБР!

— Чтооооо???? — хором возопили Недобежкин с Ежонковым и синхронно выкатили глазки.

— Меня зовут Грегор Филлипс, — невозмутимо продолжал рассказывать правду Филлипс. — Я агент ФБР. Меня послали сюда для того, чтобы я разыскал базу «Наташенька» и обезвредил «Образец 307».

— Слышь, Ежонков! — Недобежкин до сих пор не верил ни Филлипсу, ни собственным ушам. — Что ты ему втемяшил?

— Ничего! — развёл руками Ежонков. — Я же тебе сказал, что он прокамлался! Кажется, он нам вываливает правду! Лучше, раскрой уши, Васёк!

— Хих! Ещё чего! Так и раскошелятся они на правду, бандюги! — зло хохотнул Недобежкин и сложил руки на широкой груди. — Давай, жучок, базарь про Кашалота, или в «слоник»!

Прагматичность не давала милицейскому начальнику поверить в то, что передним стоит настоящий агент ФБР. По старинке, по привычке он считал, что преступник просто-напросто «отпирается», не желает признаваться в преступлении и городит трёхэтажную чушь, лишь бы только отбояриться от суда и следствия.

— Вы — толкатель ручки! — не выдержал Филлипс и даже подался вперёд. — Вы даже не хотите слушать — так вам нужно сделать план по раскрываемости преступлений! Я слышал, что в России так делают — сажают, кого попало, когда не клеится план!

Заслышав эту «филиппику», Ежонков прыснул в рукав, а Недобежкин побагровел от ярости и даже пустил пар из ноздрей, как настоящий бык.

— Ааааа???!!! — заревел он, стиснул кулаки и собрался, было, «полететь» к себе в кабинет за противогазом для «слоника».

— Васёк, он сказал, что ты — канцелярская крыса! — вставил Ежонков, усмехаясь в несуществующие усы.

— Чего? — буркнул Недобежкин и задержался в железных дверях камеры.

— «Пэн пушер» по-английски — это «канцелярская крыса», — объяснил Ежонков, злорадствуя над тем, что «Геракл от сыска» Недобежкин так поверхностно разбирается в иностранных языках. — А если дословно перевести, то так и будет, «толкатель ручки»! Ферштейн?

— Ухь! — зашипел Недобежкин и вернулся назад. — Чи пускай дальше базарит… Совсем вы меня достали…

Милицейский начальник выпустил пар, «сдулся» и уселся на нары, привалившись к стенке спиной.

Глава 92. Невероятная история Филлипса

Филлипс радовался тому, что победил дремучую темноту ума местных полицейских и заставил их себе поверить. Всё, теперь можно рассказать им правду и, может быть, рассчитывать на их помощь. Видимо, не такие они и дремучие, раз добрались до Верхних Лягуш!

— Ладно, давай, выкладывай, что ты там затеял! — великодушно разрешил Филлипсу Недобежкин. — Но смотри, проверю всё до единого словечка. Если врёшь — не отбрыкаешься от тюрьмы! Хоть ты потом из штанов выскочи — посажу!

— Проверяйте! — храбро согласился Филлипс, поднялся с пола и сел на свободные нары напротив Недобежкина.

Да, теперь в этом странном создании, что назвало себя «агентом ФБР» пропало всё животное и дикое, а взгляд сделался по-человечески осмысленным. Неужели, прав Ежонков — «звериную порчу» наводят на определённое время??!

— Я продолжаю работу Никанора Семёнова! — внезапно заявил Филлипс, чем поверг Недобежкина, а так же и Ежонкова в глубокий шок и тихий ужас.

Оба выкатили на Филлипса изумлённые зрачки, а ушлый агент это заметил и только рад был стараться, рассказывая свою историю, но не всю, а только те её моменты, которые считал нужным.

— Никанор Семёнов, — вещал Филлипс, строго следя за реакцией местных сыщиков. — Долго следил за этим ГОГРом. Они всё прикрывались выявлением наследственных заболеваний, а по-настоящему — искали так называемый «идеальный геном», который совместим с «Образцом 307».

— Стоп, стоп! — перебил содержательный и интересный рассказ Недобежкин. — Вы все талдычите про этот ваш «Образец»… Объясните, наконец, что это такое и с чем его едят!

Кажется, американчик не понял, чего добивается от него милицейский начальник, потому что ответ его звучал вот, как:

— «Образец 307» скорее всего, несъедобный. Он каким-то образом интегрируется в ДНК человека и каким-то образом её изменяет. А вот, что именно это такое — я не знаю. Знал профессор Артерран, который работал с ним, и Росси. Росси финансировал проект «Густые облака» после того, как профессор Артерран исчез…

Ежонков только собрался буркнуть, что они видели этого «профессора» буквально, на днях, однако Недобежкин больно пихнул его локтем в сдобный бок: мол, не смей! Филлипс так увлёкся рассказом о ГОГРе и Артерране, что не заметил этого и продолжал с тем же азартом:

— Росси пытался добиться результатов, но Артерран, когда исчез, забрал с собой и «Образец», и прототип.

— Что за прототип? — уточнил Недобежкин, поёрзав на нарах и снова пихнув Ежонкова, который собрался, было вставить некое своё мнение.

— Я его не видел, — честно признался Филлипс. — Но прототип, это то, из чего профессор Артерран получал «Триста седьмой Образец». Росси пытался заполучить его любой ценой, искал документы с базы «Наташенька», свидетелей каких-то… Он и филиал этот в Донецке открыл только для того, чтобы добраться до держателей секретных бумаг. Я вышел на них и нашёл ассистентку Артеррана Эмму. Я уже почти нашёл то, что мне нужно, но ГОГР вынюхал меня. Они захотели, чтобы я бросил расследование, угрожали, пугали, предлагали взятки. Я знал, что они не смогут меня убить, потому что я — агент ФБР. Мою жену — тоже, потому что её охраняют день и ночь. Но они нашли в Бостоне мою сестру и сказали, что умрёт она. Я мог бы поднять все подразделения ФБР и защитить сестру от них, но они поступили очень подло…

В тот день Филлипсу в офис позвонил первый заместитель Росси по имени Мартин Мильтон.

— Я помогу вам выйти из этого дела без ущерба для себя и вашей семьи, — бесстрастно сообщил ему этот Мильтон. — Подъезжайте в порт сегодня к семи вечера. Будьте осторожны: я рискую не меньше, чем вы.

Тогда Филлипс уже понимал, что влип по-крупному, и его семья может, действительно, пострадать. Особенно — сестра. Филлипс согласился и в тот же день, к семи вечера потащился в порт на своём неновом «Понтиаке».

Оказавшись в порту, Филлипс вышел из машины. Погода испортилась: пошёл какой-то мерзкий дождик и поднялся пронизывающий холодный ветерок. Порт был пустынен и тих: даже «кроты» и всякие гуляки попрятались в свои дыры и норы. Филлипс прошёл немного и остановился у причала. В каких-нибудь ста метрах зябко плескался серый океан. Как ни крути, а март-месяц не баловал хорошей погодой. Филлипс глянул на часы: без десяти семь. Невдалеке послышался рокот мотора и шуршание колёс. Филлипс обернулся и увидел, как на фоне пришвартованной прогулочной яхты «приземляется» ободранный тарахтящий «Бьюик». В темноте он казался серым. «Точно, как на свидание!» — невесело ухмыльнулся Филлипс, поняв, что на этом драндулете приехал ни кто иной, как Мартин Мильтон. Из «Бьюика» вышел человек в пальто — да, это он, Мильтон. Мильтон немного постоял на месте, поозирался, будто бы в нерешительности, а потом — полез обратно в свою рассыпающуюся чахлую машину и выволок длиннющий зонтик с железной пикой. Раскрыв его, Мильтон прямой наводкой направился к Филлипсу. «Предусмотрительный! — с завистью подумал Филлипс, узрев комфортный зонтик. — Не то, что я — мокну…».

— Хеллоу! — добродушно поздоровался Мильтон и гостеприимно предложил Филлипсу зайти под свой зонтик.

— Здрасьте, — мрачно буркнул Филлипс и невесело отказался от зонтика.

— Как хотите, — не теряя добродушия, ответил Мильтон. — И ещё — спасибо за то, что даже в такую отвратительную погоду вы вняли моему предложению!

— Пожалуйста! — проворчал под нос Филлипс, уставившись на мокрый, тоскливо серый асфальт, покрытый радужно-переливчатыми бензиновыми пятнами. — Куда от вас денешься?

Мильтон ещё долго грешил на погоду и на природу, жаловался на гайморит, который у него от сырости обострился, плакался, что только что вымытая машина вмиг забрызгивается грязью… В общем, множество разных вещей были обсуждены, прежде, чем Мильтон, наконец, перешёл к делу.

— Я только хочу вам помочь, — отеческим тоном произнёс Мильтон, стараясь закрыться зонтиком от косых струй холодной дождевой воды. — Мы знаем, что и у вас есть семья, как у всех нормальных людей. Ведь, правда?

— Ага, — согласился Филлипс, пытаясь прикурить сигарету озябшими пальцами. — А зачем вы, собственно, спрашиваете, если и так всё знаете?

— Я же говорю, что хочу вам помочь, — Милтон улыбнулся улыбкой матери Терезы и извлёк из кармана белый конверт.

— Но… — промямлил Филлипс, глядя на этот пухлый, и даже сверкающий конверт. — Я…

— Это — вам! — перебил Мильтон, протягивая конверт и едва ли не засовывая его Филлипсу в руки.

Филлипсу было некуда от него отступать: за разговором он даже не заметил, как отошёл к краю пирса и, шагни назад, неминуемо ухнет в холодную воду. Он взял конверт, повертел в пальцах, а потом — открыл и заглянул внутрь. Дарёный конверт был туго набит деньгами. Взятка. Мильтон попытался «подмазать» приставучего копа, чтобы избавиться от него тихо и мирно! Позарившись на деньги, Филлипс закроет дело Росси и уберётся восвояси… Нет, Филлипс не такой алчный до материальный благ — он не продастся за грязные деньги бандитов! Филлипс поморщился и закрыл конверт. Хотел отдать назад. Мильтон подмигнул ему по-дружески и сказал:

— Не балуй!

Потом он повернулся и отправился обратно, к своему «Бьюику». Вскоре он уехал, а Филлипс остался стоять под дождём, теребя в руках злополучный конверт. Сигарета потухла, и Филлипс отщёлкнул её в радужную лужу. Взятка. Он — слабак. На душе скребли миллионы чёрных, паршивых противных котов. Горе-агент в сердцах хотел смять и швырнуть проклятый конверт в океан. Но в последний момент он передумал: ему были нужны деньги. И какая, чёрт подери, разница — вести дальше, или закрыть это дурацкое дело?? Шефу скажет, что ошибся, и Росси тут не причём, и так далее. Хорошо, что ему просто всучили взятку, а не скинули с этого же причала в океанчик в «бетонных сапогах»! Посмотрев ещё раз на подаренные финансы, а потом — на глубокий тёмный океан, Филлипс впихнулся в свой видавший виды «Понтиак» (завтра же он купит новую машину) и покатил прочь.

Домой Филлипс приехал мрачнее тучи, и жена долго выпытывала, не уволили ли его с работы. Поковыряв ужин вилкой, Филлипс уныло побрёл спать. Но спал он очень плохо: снились кошмары про хищников и липких болотных чудищ, которым не надо ничего кроме еды…

Проснулся с трудом, едва продрал глаза и включил невыспавшиеся мозги. Когда брился — порезался два раза, потому что разглядывал синяки тяжёлой бессонницы, что залегли у него под глазами.

— Ты не заболел, дорогой? — с беспокойством осведомилась жена и принесла таблетки.

— Нет, Эллис, всё в порядке, просто на работе аврал… — едва выдавил из себя Филлипс, отворачиваясь в сторону.

Пока Филлипс ехал на работу — его перегруженный мозг всё же, выдал ему одну великолепную идею. Да, он взял деньги Мильтона и якобы закроет дело Росси. Но… ненадолго: знание того, что взятка задобрила федерала, отвлечёт Росси, а Филлипс в это время будет работать по нему в тайне ото всех и даже от шефа.

Филлипс бежал на работу вприпрыжку, но всё-таки, опоздал на семь минут. Едва он появился на горизонте — его персону сразу же затребовал шеф.

Да, похоже утаить от шефа свой замысел не удастся…

Шеф сидел в своём кабинете за кедровым столом и взирал испепеляющим взглядом на то, как Филлипс пробирается через дверь и семенит по ковру.

— Ну, как успехи? — осведомился шеф, едва Филлипс успел поздороваться.

Филлипс съёжился: тон шефа был зловещ.

— Я придумал план… — пискнул Филипс.

— Хорошо, — буркнул шеф. — Придумал? А теперь — смотри сюда! — шеф поднял руку, засунутую в рукав дорогого пиджака, и показал на большой плазменный телевизор, что висел на дальней стене его кабинета.

Филлипс никак не мог взять в толк, к чему бы это, но всё же, заставил себя повернуть голову и посмотреть на экран.

«Телезвездой» оказался он сам, Филлипс, а так же — Мильтон, который совал ему чёртов конверт. Как только Мильтон забился в «Бьюик» и «сделал колёса» — шеф вырубил телевизор и безапелляционно потребовал:

— Ну??

Филипс разинул рот и издал лепет, пытаясь объяснить, что эта «игра» со взяткой пока отвлечёт Росси, однако шеф стукнул кулаком по столу.

— Как ты думаешь, где я взял эту запись? — загрохотал он, словно бог Локи.

У Филлипса не имелось вариантов ответа: он и не предполагал, что этот прохвост Мильтон надумает снять «видеоролик». Шеф сцепил пальцы на затылке, глянул в потолок, чтобы успокоиться и собраться с мыслями. Потом — порылся в бумагах, что в изобилии возлежали на его столе. Проследил полёт комнатной мухи и уничтожил её мухобойкой, когда та вздумала приземлиться на стенку.

— Я записал фрагмент из утренних теленовостей по Первому каналу, — тихо ответил он наконец. — Это «кино» видела вся страна. Ты опозорил и себя, и меня, и всё на свете…

В этот же день Филлипс был уволен. Вот, как ГОГР и Росси убрали его с дороги — не утопили, не закопали, не взорвали, а просто лишили возможности и права вести какие-либо расследования.

Филипса мучила совесть — за неделю изгрызла едва ли, не до костей. Он развёлся с женой — устал от того, что она пилит его из-за безденежья… И поехал в Донецк — чтобы закончить начатое дело и, если не победить — то погибнуть героем.

— Забавно… — пробормотал Недобежкин, дослушав откровения Филлипса до конца. — Они дали вам взятку, сняли на видео и попёрли из органов — типичный бандитский метод… И, выходит, что вы больше не агент ФБР?

— Ну, официально — нет, — пробубнил Филлипс. — Но я много знаю, у меня есть архив Росси… Я сохранял всё под русской фамилией, чтобы никто не узнал, что это я нашёл, если взломают…

— Э! — подпрыгнул Ежонков и надвинулся на Филлипса, словно «человек-зефир». — А под какой именно фамилией ты сохранял свои «сказочки», а?

— Синицын, — не таясь, ответил Филлипс.

— Так вот! — начал Ежонков, но Недобежкин опять пихнул его и заставил замолчать.

— Я могу отдать вам весь этот архив, — предложил Филлипс. — И помочь обезвредить Росси. Он вместе с ГОГРом собирается создать «сверхсолдата». И мне, кажется, они вышли на «Образец 307».

— Вы знаете человека по фамилии Гопников? — поинтересовался Недобежкин, украдкой проверив, хватит ли памяти у диктофона, чтобы вместить весь разговор.

— Да, — не возражал Филлипс. — Через Гопникова американец Артерран связался с русской базой. Они вместе вели «Густые облака», но потом — Артерран исчез, а Гопников — я не знаю, что с ним.

— Ясно, — кивнул Недобежкин. — Ну что ж, сдавайте ваш архив, нам он пригодится.

— Для этого нужно два терминала и два человека — я поставил слишком сложный пароль… — пискнул бывший агент Филлипс.

— Я твой пароль быстро раскурочу! — пообещал Ежонков. — Подай-ка мне его!

Глава 93. ЧП преследуют

Ежонков сидел под столом Недобежкина и соединял два компьютера в локальную сеть. Под столом лежали серые клоки пушистой пыли, та же пыль вилась и воздухе, залетая Ежонкову в нос. «Суперагент» беспрестанно чихал и ронял на пол сетевой кабель.

— Ну что, закончил возню? — нетерпеливо осведомился Недобежкин, заглянув под стол.

— У тебя там пылищи, как в бомжатнике! — недовольно фыркнул Ежонков, вытирая свой покрасневший и разбухший нос. — Возами можно отгружать! А у меня — аллергия!

— Давай, шевели батонами! — огрызнулся Недобежкин. — Сколько можно тебя ждать? Я тут скоро состарюсь!

— Пропылесось! — буркнул Ежонков и наконец-то воткнул сетевой кабель в нужный порт. — Всё, тащи этого отморозка — пускай пушит свой файл!

— Ну, наконец-то! Не прошло и сорок лет! — проворчал Недобежкин и покинул кабинет, намереваясь вторгнуться в камеру Филлипса и выудить сего субъекта за черти на «допрос с пристрастием». Милицейский начальник двигался по прямой, размеренным шагом, и даже не подозревал о том, что произошло в его многострадальном изоляторе за то короткое время, пока они с Ежонковым возились с «локальной сетью».

Да, Недобежкин никак не мог знать о том, что пока их с Ежонковым не было, в камеру Филлипса зашёл Генрих Артерран. Каким образом он прошёл мимо роботурникета и бдительного Белкина — остаётся во мраке таинственности. Как он открыл запертую дверь — тоже никто не знает. Даже сам Филлипс удивился тому, как неожиданно Генрих Артерран перед ним возник. Выглядел он так, как обычно выглядит Генрих Артерран: ни пятнышка на дорогом костюме, ни торчащего волоска, ни эмоции на плохо запоминающемся лице, и всё те же тёмные очки. Однако во всём его облике было столько зловещего, что Филлипс невольно попятился и упёрся лопатками в стенку. Он хотел поздороваться, но его подсознание включило некое восьмое чувство и подсказало, что он стоит пред чудищем.

— Ыыыыыыы… — вылетело из Филипса вместо «Здравствуйте». Всё, кажется, он ничего больше не может сказать. Филлипс молчал и молча, глазел, как Генрих Артерран надвигается на него.

Кажется, от Филлипса никто и не требовал говорить. Артерран тоже не поздоровался с ним, а его речь была предельно краткой.

— Ты предоставил мне архив — спасибо, — сказал он. — Больше ты мне не понадобишься.

— Ыыыыыыы… — снова вырвалось из Филлипса, когда он хотел поинтересоваться своей судьбой.

Генрих Артерран молчал. Он только снял очки и заглянул Филлипсу в глаза. Филлипс невольно отпрянул в сторону и забился в угол: встретившись с Артерраном глазами, агент-неудачник к своему ужасу ясно увидел, какой у него взгляд: такой же, как у его уродливого «прототипа»…

Когда Недобежкин вдвинулся в камеру своего «секретного узника» — он увидал следующее. Филлипс сидел на полу в углу и словно бы спал. Милицейский начальник не знал, как расценивать такое поведение и потому подошёл к нему и потрепал за плечо.

— Вставай уже! — пробормотал он. — Включили мы тебе компьютер. Пуши свой архив!

Нет, Филлипс не собирался пушить архив: вместо того, чтобы встать по команде, он не проявил признаков жизни.

— А ну! — поторопил Недобежкин и пихнул упрямца в бок.

Но и после этого он не пошёл пушить архив. Он просто повалился на спину, как мешок с овощами, и не издал ни звука.

— Коньки откинул, — констатировал «суперагент» Ежонков, узрев валяющегося на полу Филлипса. — Только ты так не кипи, Васёк, мало ли, что? Болезни, стрессы, экология… Он же не застрелен, в конце-то концов?

Недобежкин не кипятился. Он стоял в оцепенении и не мог найти в себе силы даже для того, чтобы выдавить слово. В памяти чётко и ясно всплыла последняя «экскурсия» в катакомбы «Наташеньки». А так же — тот странный тип — Артерран он, или нет? — который прошипел им: «Я не буду стрелять — мне это ни к чему. Я просто на уровне подсознания настрою ваши организмы на естественную смерть». А вдруг он пробрался в изолятор и вот так вот… «настроил» этого беднягу?? Ну, нет же, нет! Тип был взорван гранатой, разлетелся в мелкие клочки — он уже никуда не может зайти, разве что в райские — или адские? — врата… Болезни, стрессы, экология… Да пожалуй, увалень Ежонков прав…

— Ежонков, — Недобежкин, наконец-то обрёл дар речи. — Сейчас отгрузим этого — всё равно зажмурился. И вызовем Сидорова — он, кажется, тоже в компах понимает…

Глава 94. Сидоров «пушит» секретные архивы

Вернувшись наконец-то из бандитского плена домой, сержант Александр Сидоров занялся тем, что первым делом навёл у себя в квартире порядок. Пока у него был наблюдательный пункт за Интермеццо — Журавлёв и Пятницын успели затоптать ковры и полы. К тому же, они плохо мыли посуду, и практически все тарелки и сковородка были заляпаны засохшими остатками еды. Сидоров как раз вымывал их, когда его мобильный телефон решил отвлечь его срочным звонком. Сидоров сразу узнал, что звонит милицейский начальник, потому что на его вызове стояла специальная мелодия: «Эй ты, рюкзак с ушами! Подними трубку — разговор есть!».

— Алё? — Сидоров не медлил. Он бросил всю свою не отмытую посуду в раковине и поспешил взять трубку.

— Сидоров, срочно в отделение! — приказал начальник.

По его тону сержант догадался, что там опять что-то случилось. Когда что-то случалось — Недобежкин всегда плевался распоряжениями так, словно бы выстреливал их из рогатки. Сержант старался не противоречить начальству. Он быстренько собрался и отправился на работу.

— Садись! — как только сержант оказался за порогом начальничьего кабинета, Недобежкин определил ему место за компьютером около Ежонкова.

Ещё в кабинете сидел Пётр Иванович — Недобежкин и ему забросил срочный вызов. Пётр Иванович сейчас почему-то вспомнил про «милиционера Геннадия» и «Поливаевского мужика». Ершова описала Геннадия, как Зайцева. Ежонков был с ней полностью согласен: да это Зайцев — «милиционер Геннадий», он же — результат фашистских, или чьих-то ещё экспериментов за «Густыми облаками», он же наводит «звериную порчу». А вот, Пётр Иванович, видевший «верхнелягушинского чёрта», думал иначе. «Чёрт» гипнотизирует всех, кто его видит. Что ему помешало загипнотизировать Ершову и внушить ей этого бедолагу Зайцева? Да ничего! А вот о том, что на балконе стоял алкаш Поливаев — этот «мужик», или «чёрт» не знал — вот и не применил к нему гипнотическую силу. «Поливаевский мужик» был похож на Мартина Мильтона — на такого, каким видели его Серёгин и Сидоров, когда приходили в «Росси — Ойл». А вот бывший коллега Недобежкина Смирнянский показывал «кино» про совершенно другого Мильтона — постарше, потолще, полысее. Когда Смирнянскому показали фоторобот «Поливаевского мужика» — он даже не узнал его, а сказал только то, что он не похож на Мильтона. А Синицын заявил, что это Смит. Пётр Иванович не видел Смита и не мог сказать, похож ли «Поливаевский мужик» на Мильтона. Но у него уже созрел другой ответ: «Поливаевский мужик» — вылитый Генрих Артерран! Да, помогла теперь Серёгину физиогномика, которую он изучал в далёкие студенческие годы! Да, это он, Генрих Артерран был в «Росси — Ойл» на месте Мильтона. И ещё — кажется, что это именно он был и на месте страшного бандита Тени. Приметы те же — тёмные очки, «звериная порча», и поговорка: «Вопросы есть? — Вопросов нет!». Кстати, Артерран контачил и с Зайцевым: Серёгин прекрасно помнил, как этот «лягушинский следак» буркнул ему по телефону: «Вопросы есть?». И наконец, раз Артерран руководил проектом «Густые облака» — он вполне мог подхалтурить и создать себе этого монстра-тень…

Пётр Иванович уже успел прослушать разговор с «креветкой», который Недобежкин с Ежонковым успели записать на диктофон. Серёгин даже смог выделить из этого набора слов некоторый процент вранья — как же так — продолжал работу Никанора Семёнова — и вдруг — ничего не знает о Гопникове? Да, жаль, что не удалось сохранить его живым…

Сидоров склонился над клавиатурой компьютера, который предоставил ему Недобежкин и, пыхтя, пытался сгенерировать седьмой пароль. Да наверное это было нелёгкое занятие: сержант даже вспотел. Ежонков тоже вспотел, и иногда из него вылетало ехидное словечко:

— Чёрт!

Недобежкин тоже пыхтел: ему не терпелось увидеть этот самый «секретный архив», Ежонков всё никак не мог его добыть.

— Всё! — выкрикнул вдруг Сидоров и завертелся на офисном кресле.

— Всё! — подтвердил Ежонков, выставив на пухлые щёчки улыбку Цезаря, победившего всех врагов.

— Всё? — придвинулся к ним милицейский начальник.

— Всё? — поднялся со стула и Пётр Иванович.

— Компок-то перезагрузи! — напомнил Сидорову Ежонков, а то «Файн Ридер» не загрузится! Как ты псевдографику будешь читать?

— А да, да! — засуетился Сидоров и выбрал в меню Пуск команду Выключение, а затем Перезагрузка. — Подождите, совсем чуть-чуть осталось, — сказал он Серёгину и Недобежкину. — Перезагрузится только.

Петра Ивановича ожидание не смущало: он водворился к себе на стул и погрузился в свои размышления о «Поливаевском мужике», бандите Тени и Генрихе Артерране. Милицейский начальник уже устал прозябать без дела, поэтому буркнул недовольное:

— Гррррм! — и остался стоять над душой у Ежонкова.

Ежонков не обращал на него внимания, а только сидел, глядел на потолок и посвистывал, мол, всё, задание выполнено, не подкопаешься, Васёк!

— Давай, открывай уже! — подогнал его Недобежкин, заметив, что оба компьютера перезагрузили систему и остановились в режиме ожидания.

— К Сидорову! К Сидорову! — перенаправил движение Недобежкина Ежонков. — Я ему всё сохранил, бо меня защита чуть не пропасла!

На рабочем столе Сидорова появился значок с интересной подписью: «SecGG». Сержант подвёл к нему курсор и дважды щёлкнул мышкой.

— Не понял! — возмутился Недобежкин, когда этот долгожданный файл наконец-то открылся, и взгляду предстало его содержимое.

— Это всё? — удивился Серёгин.

— Уй… — сконфузился Ежонков и схватился за подбородок.

Сидоров лишь пожал плечами. Вместо так называемого «секретного архива» файл «SecGG» содержал картинку: увесистая холёная рука, скрученная в шиш.

Ежонков закрыл этот файл, заклацал по кнопкам, вызвал меню Пуск.

— Хм, — ещё раз хмыкнул он, не отпуская подбородок. — Так вроде бы, всё нормально… «Вёрд» есть и всё остальное… Калькулятор запускается… Что это за кукиш такой появляется!

— Это всё, что ты скачал! — постановил Недобежкин, заламывая руки. — Битый час возился, ёжик в тумане!

— Полегче! — остановил его Ежонков. — А то внушу тебе, что ты — бык! Сейчас, разберёмся. Наверное, это заставка…

— Вирус… — предположил Пётр Иванович, чей домашний компьютер частенько подцеплял из Всемирной паутины всяческие вирусы.

— Не вирус, не вирус! — подбодрил Ежонков самого себя и щёлкнул «порченый» файл. — Сейчас, откроется!

Шиш выскочил на экран незамедлительно и Ежонков даже плюнул на пол кабинета.

— Чёрт! — вырвалось у него. — Да что ж это такое??

Ежонков попытался закрыть окно «Шиша», однако оно не закрылось, а наоборот — расползлось на весь экран, пару раз мигнуло, и под кукиш вальяжно выплыла жирная надпись: «Содержательный архив. Не правда ли?».

— Вот это да! — присвистнул Пётр Иванович. — Вирус и есть.

— Антивирусник стоит! — возразил Ежонков. — «НОД 32» — вам мало?

Сидоров не вступал в препирательство, а просто нажал на кнопку «Резет», чтобы перезагрузить пострадавшую машину. Кнопку «Резет» компьютер, вообще, проигнорировал, а только выплюнул презрительное: «Пик!». Кукиш как был, так и остался, а кроме того — снова два раза мигнул, и под «Содержательный архив. Не правда ли?» выдал ещё и такую информацию: «ХЫ-ХЫ!».

— Ежонков! — прикрикнул милицейский начальник и сжал кулаки. Это означало: «Исправляй, или худо будет!».

— Сейчас! — Ежонков метнулся ко второму компьютеру, который был соединён с «заболевшим» в сеть.

«Суперагент» хотел запустить антивирус с него, но затея провалилась с громогласным треском: второй компьютер тоже «крутил дулю». Ежонков начал стучать по клавишам «Ctrl — Alt — Delete», надеясь на то, что чудодейственная комбинация спасёт положение. Но ничто ничего не спасло: вместо кукиша на экран выбежали два корявых человечка, которые несли косоватый плакат следующего содержания: «Пароль неправильный! Введите пароль!».

— Дундук! — рыкнул Ежонков в адрес неодушевлённой ЭВМ. — Какой тебе ещё пароль, ты, петух?!

— Так всё, хватит мне тут цирка! — это Недобежкин сделал решительный шаг к розетке и выдернул штепсельную вилку удлинителя, прекратив страдания обоих компьютеров лёгким путём обесточивания.

— Так нельзя выключать! Нужно через меню Пуск! — вставил Ежонков.

— Ты мне тут сейчас все компы перезаразишь! — выплюнул Недобежкин, отбросив шнур в сторону. — Если подцепил вирус — так и скажи! Наверное, это Филлипс защитился от тебя! Если бы он не крякнул, то показал бы, как обойти этот идиотский кукиш! А так — на́ тебе! Блин! Ламмер ты, Ежонков, и больше никто!

Глава 95. Те, кто вынырнул из Леты

После безвременной гибели двух компьютеров милицейский начальник недолго пребывал в пространном гневе. Посидев несколько минут на стуле для посетителей, Недобежкин придумал новый план.

— Так, ребята, — сказал он, стараясь сохранить крупицы спокойствия. — Давайте посмотрим на тех, кого наловил Носиков.

— Ярослава Семёнова давай! — обрадовался Ежонков. — Он ближе всех к «Густым облакам»!

— Семёнова, так Семёнова, — согласился милицейский начальник и потребовал от «стража ворот» Белкина впустить их в «вольер» Ярослава Семёнова.

— Он дикий какой-то, — предупредил Белкин. — Рычит, как павиан, в стенки бьётся… башкой.

— Открывай! — решительно настоял Недобежкин. — Гляну-ка я на этого субца.

Отмыкая камеру Семёнова, Белкин ожидал, что этот одичавший питек выскочит и накинется на него с кулаками, а то и покусает. Он даже пистолет достал, чтобы пристрелить «зверя», если тот окажется слишком опасным для существования в мире людей. Рука Сидорова тоже потянулась к пистолету — мало ли, что? Белкин давно в этом изоляторе служит — ему виднее, кто тут опасен, а кто не очень…

Пётр Иванович тоже собрался было вооружиться, но незаметно для самого себя понял, что в камере этого Семёнова с недавних пор воцарилась тишина. Ещё полчаса назад он невменяемо выл на всё отделение и страшно бухал в стены тяжёлыми кулаками (или головой?). Но сейчас «монстр» затих. Уж не склеил ли он ласты, как этот Филлипс, или как его там зовут? Семёнов был жив. Он сидел на полу в дальнем углу камеры, ощупывал руками свою голову и ошалело пялился вокруг себя абсолютно недоуменными глазами. Когда он заметил людей — поднялся на нетвёрдые ноги и с трудом выдохнул:

— Где я?

— В обезьяннике! — сообщил Недобежкин. — И срок вам грозит за похищение человека и за попытку второго похищения!

Услыхав такую сногсшибательную новость, Ярослав Семёнов закачался и сел на пол.

— Упал, — прокомментировал Сидоров и забил пистолет назад, в кобуру.

— Чего это с ним? — хмыкнул Серёгин.

— Ааааа! — подскочил Ежонков, получив из космоса озарение. — У него прошёл гипноз! Он не помнит ничего, что вытворял под гипнозом! Давайте, давайте допросим! Он нам правду вывалит!

— И околеет, как Филлипс? — буркнул Недобежкин. — Я так посмотрю, что эта ихняя «порча» смертельна! Побарахтаются чуть-чуть — и пожалуйста!

Заслышав страшный «диагноз», Пётр Иванович невольно содрогнулся: ведь и у него тоже была «звериная порча»! «Эй, а что, если и у меня она тоже прошла?» — подумал вдруг Серёгин, решив, что, наконец, сможет рассказать про монстра — тень. Даже если он после этого «крякнет», «склеит ласты», «отдаст концы», или «откинет копыта» — то хотя бы, «зажмурится» героем…

— Скажите, — пристал к перепуганному Семёнову Ежонков, подкравшись к нему вплотную. — Что вы помните?

— Я… я… ехал по шоссе… на дачу, — выдавил Семёнов, скукожившись в углу. — И тут — грузовик… Бух! И я очнулся тут, в вашем этом… обезьяннике…

Вот, как! Выходит, что «порчу» на него навели почти полтора года назад! Как он только не свихнулся? Пётр Иванович с Сидоровым чуть не свихнулись, пока охотились за его металлоломом, чтобы вывести на чистую воду мошенника Зайцева…

— А к-который час? — простонал Семёнов, поглядев на свои руки и обнаружив, что его часы куда-то запропастились. — И… это — не моя одежда… — определил он, встав и критически рассмотрев своё тряпьё.

— Одиннадцать тридцать четыре! — подсказал Недобежкин, бросив взгляд на циферблат своих новых часов. — Только вот, годик уж десятый пошёл! — язвительно сообщил он и грозно осведомился:

— Где вы были, Семёнов??

— Ык! — икнул Семёнов и повалился на пол по второму кругу.

— «Слоников» не напасёшься! — фыркнул милицейский начальник. — Нет, вы меня достанете, и точно запихну кого-то в «слоник»… Начнём хотя бы, с тебя, Семёнов!

— Н-не надо, я вас умоляю… — пискнул из угла Семёнов, отползая дальше и дальше. — Я ничего не делал… Я просто ехал на дачу… У меня была амнезия?

— Ну, вроде того, — согласился Ежонков. — И, чтобы вылечиться от неё — вам придётся подвергнуться сеансу гипноза! — пропел «суперагент», хищно потирая ручки. — Можно, а, Васёк? — подмигнул он Недобежкину.

— Давай, — прогудел Недобежкин. — Если сможешь!

— Серёгин, подними его на нары! — распорядился гипнотизёр Ежонков. — Сейчас я распушу! Ух, распушу!

Пётр Иванович быстренько водворил дрожащего Семёнова на нары и отошёл в сторонку — чтобы самому не подвергнуться гипнозу. Милицейский начальник прошествовал вглубь камеры и уселся на соседние свободные нары. Сидоров на всякий случай приблизился к «подопытному» Семёнову: а вдруг он снова озвереет, и придётся успокоить его кулаком?

Когда Ежонков опустил Семёнова в глубины подсознания — тот замер, затих и глупо вытаращил стеклянные глазки.

— Процитируйте седьмой параграф учебника истории за пятый класс! — вкрадчиво потребовал Ежонков, прохаживаясь мимо «подопытного» Семёнова, словно академик И.П.Павлов — мимо экспериментальной собачки.

Семёнов разинул рот и начал буровить что-то про древних греков, а Ежонков так и пританцовывал, празднуя небольшую победу.

— Не говори «Гоп!», — добавил ложку дёгтя Недобежкин. — Про греков они все хорошо распространяются! А вот, что он ответит по существу — знает только конь в пальто!

— Нормальком ответит! — пообещал Ежонков и задал этот самый вопрос по существу:

— Гражданин Семёнов, что с вами случилось после того, как ваш автомобиль столкнулся с грузовиком?

Семёнов разом заглох, привалился спиною к холодной голой стенке, два разика моргнул глазиком и пространно изрёк:

— Бык-бык!

Серёгин прыснул в рукав, зная, что пушить сейчас будут Ежонкова. Сидоров хихикнул.

— Бык-бык! — повторил Семёнов, обнажая всю некомпетентность гипнотизёра Ежонкова.

— Так, — протарахтел Недобежкин, дёрнув себя за ус. — И снова у нас с тобой, Ежонков, «Бык»! Быкуешь ты, Ежонков. Сам не замечаешь?

— Память стёрта! — начал оправдываться Ежонков. — Я не могу считать то, чего нет!

— Ну, да! — съехидничал Недобежкин. — Говоришь, что ему всё отшибли, «Быка» закачали, и думаешь, что я тебе поверю? Не по зубам он тебе, Ежонков! Пойдёмте, лучше, посмотрим на Грибка!

Грибок оставался в том же состоянии, в котором пребывал уже почти что, год. Он сидел на полу, шумно хлебал растворимый суп, а когда заметил, что к нему пожаловали гости — оторвался от миски и обыденно сообщил:

— Кормёж — у!

— Ага, — кивнул Недобежкин и вытолкнул вперёд себя Ежонкова. — Давай, Гарри Поттер, колдуй!

— Ы! — взялся болтать Грибок, не выпуская миски из рук. — Видала бы меня Куздря — вся бы на слюни изошла! Она только и умеет, что грызла всем раскалывать! А так — в голове — ни бум-бум! Старушонка дура-дурой! Лет ей тридцатник, а рыльник — на все сто! Бо мутантами обжирается, пузо откормила, шо свинюка, а всё туда же — жрать ей, видите ли, нечего! Сало своё жри, Куздрёха!

— Цыц! — отрезал монолог Пётр Иванович, который видел эту «Куздрёху» своими глазами и может сказать про неё лишь то, что она уже не человек, а гуманоид.

Грибок замолчал и обиженно глянул на Серёгина из-за своей миски, мол, зачем рот затыкаешь, ментос?

— Грибок! — подбежал к нему Ежонков. — Давай, бросай хавать — буду тебя гипнотизировать!

С этими словами «суперагент» схватил пухлыми пальцами миску Грибка и начал отбирать её. Грибок ощерился, словно пёс, у которого выхватили кость, зарычал нецензурную брань, но миски не выпустил. Со львиными силой и отвагой защищал он свой «кормёж», чтобы не дай бог, Ежонков его не заглотал.

— Может быть, дашь ему поесть? — осведомился Серёгин, видя, что Грибок начинает махать кулаками и пинаться. — Потом распушишь?

— Нет, сейчас! Потом поздно будет! — кряхтел Ежонков в борьбе с Грибком. — Мне жена сказала на обед дома быть, и ещё в «Амстор» зайти за пеленгасом! Так что, сейчас!

Ежонков поднатужился, дёрнул миску на себя, и её содержимое, смачно плюхнув, выплеснулось на его недешёвый пиджак.

— Ыыыыы! — заплакал Грибок и на четвереньках отполз под нары. — Мент позорный! Последний кусок из пасти выдрал! СС! Освенцим! Я буду жаловаться!

— Ах, ты ж, макромицет! — заверещал облитый Ежонков и замахал руками, сжал кулаки, собрался колотить. С его нешироких пухлых плечиков эполетами свисала кудрявая вермишель. — Да я сейчас тебя!..

Ежонков широченными шагами пересёк камеру, вдвинулся в тот угол, куда забился Грибок и принялся его оттуда вытаскивать, ухватив за драную рубаху.

— Вылазь, вылазь! — пыхтел Ежонков и пускал из ушей пар. — Я тебе сейчас наваляю за пиджак!

— Хых! «Психиатр»! — жёлчно хохотнул Недобежкин, наблюдая за «театром». — Костолом!

Грибок был тощ и слаб, сопротивлялся плохо, вот и вытащил его Ежонков на середину камеры. Недобежкин даже перестал верить Смирнянскому, который бормотал про то, как этот «опёнок» уложил Ярослава Семёнова. Сам, небось, постарался — вот и заловил его Носиков.

Грибок барахтался на полу, словно жучок, а Ежонков, чьё лицо стало бурачного цвета от злости, уже занёс над ним кулак. Он бы закатил ему затрещину, если бы Грибок не вскочил вдруг на ноги, не блокировал летящий кулак, как каратист, и не опрокинул Ежонкова на обе лопатки. После этого Грибок сделал несколько шагов назад, обхватил руками собственную голову — точь-в-точь, как Семёнов — и медленно сел на пол.

Сидоров помог неуклюжему Ежонкову водвориться на ноги и отвёл в сторонку, чтобы не вздумал снова нападать на Грибка.

— А ты говорил, что не амбал! — заметил Недобежкин. — Вон, как дерёшься — прямо на пол рухнул!

— Он испортил мне пиджак… Он набил мне шишку! — причитал «суперагент» Ежонков, собирая с плеч вермишель. — Да у него силы, как у хорошего диплодока, а он всё прибедняется! Не хочу я тут с вами работать! Увольняюсь!

— Не раскисай! — Недобежкин похлопал его по плечу. — Тебе ещё его пушить придётся!

— Опять будет «Бык»! — деморализовано сокрушался Ежонков. — Вы же видите, что я не могу снять выборочный гипноз! Знаете, как фашистские агенты гипнотизировали? Раз — и квас! А я?

— Смотрите! — вдруг прошептал Пётр Иванович и показал пальцем на Грибка.

Да, там было, на что посмотреть. И поэтому все, включая и побеждённого Ежонкова, повернули свои головы и вперили внимательные взгляды в неуклюжую фигуру Грибка. Грибок снова разыгрывал спектакль: не то, он опять допрашивал кого-то виртуального, не то, просто разговаривал. Он стоял, не шатаясь, и держал голову так, словно бы смотрел на кого-то выше себя ростом. Смотрел орлиным взором, так, как — Сидоров видел — смотрел майор Эдуард Кораблинский.

— Вы понимаете, — говорил Грибок голосом майора Кораблинского. — Я не беру взятки и не прекращаю уголовные дела без особых на то оснований. Будь вы хоть, президентом, а я вас задерживаю за попытку подкупить следователя при исполнении.

— Ну, майор даёт! — шёпотом заметил Сидоров.

— Цыц, — шикнул на него Серёгин, ожидая, что Грибок назовёт как-нибудь того фантома, с которым сейчас разговаривал.

Грибок-Кораблинский подбоченился, а потом — полез в карман и сделал лихое движение, словно бы извлёк наручники.

— Руки! — злобно рыкнул он и протянул эти эфемерные наручники стоящему перед ним невидимому призраку.

Видимо, призрак не внял сей просьбе, потому что Грибок набрал в лёгкие побольше воздуха и рыкнул повторно:

— Р-руки, я сказал!

Грибок выдерживал прямо-таки, театральную паузу, держа на весу эти самые несуществующие наручники и предлагая кому-то засунуть в них руки и отправиться на нары. Кажется, тот, кому он предлагал отправиться на нары, совсем туда не хотел и руки не давал — Грибок снова сделал глубокий вдох, свёл брови, словно Иван Грозный, но спустя миг… внезапно обмяк, выпустил воздух и проблеял по-овечьи:

— Вопросов нет.

Всё, «кино» кончилось: Грибок опустил руки и бухнулся на холодный бетон.

— Крякнул! — установил предварительный диагноз Ежонков. — Как Филлипс. Я же говорил — смертельно!

Из Петра Ивановича невольно вылетело:

— Упс! — неужели, и, правда — смертельно? Ну, тогда, стоит Петру Ивановичу прокамлаться — он тоже «крякнет»…

— Куууу… — тихо завыл Грибок и заворочался на холодном твёрдом полу. — Ку-ку-ку ыыыыы!

— Фуух! — это был облегчённый вздох, который украдкой выпустил Серёгин: раз Грибок не «крякнул», то возможно, что и у него есть шанс.

— Эй, не крякнул! — обрадовался Ежонков, который всё никак не мог освободиться от вермишели.

— Давай, Ежонков, работай! — приказал «суперагенту» милицейский начальник, передав выжившего в «звериной порче» Грибка в его распоряжение.

— Не буду! — отказался Ежонков и отодвинулся от Грибка подальше. — А вдруг он мне по морде даст?

— Ыыыы… — выдавил Грибок и сел на полу по-турецки. — Где я?

Теперь в его голосе пропала невменяемая гугнивость и циничная интонация озлобленного бомжа. Слова «Где я?» он произнёс чётко, твёрдым голосом, как мог бы произнести их майор Кораблинский.

— Уй, разговаривает! — подпрыгнул Ежонков. — Прокамлался??

— Кораблинский? — осведомился Серёгин и сел на корточки, чтобы лучше видеть лицо Грибка.

Грибок не камлал, его лицо делалось всё осмысленней, он с удивлением озирался вокруг.

— Да, это я… — сказал он, соглашаясь с фамилией «Кораблинский». — А где… этот?

— Кораблинский, какой сейчас год? — поинтересовался Недобежкин, приблизившись к присмиревшему буяну.

— Восьмой, а что? — неподдельно удивился Кораблинский и поднялся на ноги. — Сидоров? — узнал он Сидорова, случайно заглянув через плечо милицейского начальника.

— Я, Эдуард Всеволодович, — кивнул Сидоров.

— Значит, восьмой, хорошо, — согласился Недобежкин, едва подавляя улыбку. — А десятый не хотите?

— В смысле? — не понял Кораблинский.

— Скажите, вы где находитесь? — осведомился Недобежкин.

— Н-на службе, а что? — выдавил Кораблинский, вытерев нос кулаком. — Чёрт, что на мне напялено?

Он отшатнулся от собственной руки, так не понравились ему лохмотья Грибка.

— Эт-то, что — какая-то шутка? — пролепетал он, побелев. — Сидоров, первое апреля давно прошло…

— Нет, не шутка, — возразил Недобежкин. — Меня зовут полковник Недобежкин Василий Николаевич. Я — начальник Калининского РОВД. А вы, Кораблинский, почитай, уже два года проживали под именем Грибок, и вспомнили свою фамилию только сегодня.

— Вы что? — попятился Кораблинский и едва удержался, чтобы не обрушиться в глубокий обморок. — Какой Грибок? Какое Калининское РОВД? Вы от Рыжего, да? Похитили, гады? Взятку всучить не получилось — так похитили? Сидоров, ты что, с ними заодно, да? А я доверял тебе, крот! Оборотень! Ну, знайте: вены себе перегрызу, а шестерить на вас не стану!

— Стойте, стойте! — попытался остановить его Недобежкин. — Никакого Рыжего — это раз. Сейчас десятый год — это два. И…

Недобежкин не успел выразить мысль, потому что Кораблинский вдруг сорвался с места и ринулся в драку. Он бы засветил Недобежкину в глаз, если бы Серёгин с Сидоровым не подскочили сзади и не завели ему руки за спину. Кораблинский дёргался, вырывался, плевался ругательствами.

— Бандюги позорные, амбалы! Не заставите, не буду!

— Уфф, — прогудел Недобежкин, вытерев ладонью лоб. — Пускай посидит пока. Чёрт! Осточертело! По домам, ребятки… Завтра поработаем. А сегодня — у всех выходной!

С этими словами милицейский начальник просто развернулся и покинул камеру — до такой степени взвинтили его все эти «порченые». Недаром из-за них уволилось столько гипнотизёров…

Глава 96. Страдания Вертера

После того, как Николай Светленко чудом избежал ареста и «погиб» для всего мира — его жизнь лучше не стала. Даже наоборот: ему было абсолютно негде даже переночевать, не то, что жить. Ни кола, ни двора — хоть в гараже живи! Чтобы найти кров, гордый Интермеццо на коленочках приполз к бывшим своим корешам, которых, уезжая в Германию на криминальные «заработки», он направо и налево обзывал «бездарностями», «медлительными олухами», «червяками» и «слизняками». Первый «червяк» весил килограмм сто двадцать и имел кликуху «Хряк». Хряк жил один в двухкомнатной квартире и «работал» вымогателем. Семьи у него не было: во-первых, работка слишком уж «пыльная». А во-вторых — сам он не подарок: моется три раза в год, ест за семерых, да и развлекается тем, что прямо в квартире стреляет из боевого пистолета по бутылкам, которые сам освободил от водки. В общем, неприятная картина, по всем параметрам неприятная. Можно себе представить, какие муки претерпел чистоплотный Коля, заставляя себя проситься на ночлег в его страшенной берлоге.

Хряк пожевал жирными губами, отъел солидный кус от жареной куриной ноги и сообщил сытым голосом:

— У меня жить негде: самому тесно… Да и жратвы нету, — и отъел второй кус. — К Черепахе ползи — он гостеприимный — авось, приютит! — и издал мерзкую отрыжку.

Коля даже обрадовался тому, что не придётся жить у Хряка. Пока он сидел на его кухне — так едва не задохнулся от висящего там амбре: еда пахнет, переполненная мусорница пахнет, да и сам Хряк — тоже… пахнет. Нет, «король воров» Интермеццо слишком аристократичен, чтобы водворить свою персону в такую жуткую нору.

Человек по имени Черепаха тоже «пахал в поте лица»: угонял дорогие и редкие иномарки. Он всё время скрывался: то от правосудия, то от бандитов, и жил в неприметной однокомнатной клетушке в далёком Будённовском районе. «Черепаха» — это не кличка, а фамилия, ставшая кличкой. У него так и в паспорте написано: «Виталий Черепаха».

Коля насилу обнаружил среди засоренного отходами человеческой жизнедеятельности частного сектора тот старенький двухэтажный домик с ободранными стенками, где приютилась та самая клетушка. На высоком, крошащемся крыльце расположились трое пропитых мужичков. Видимо, это были Черепахины соседи. Один из них на глазах Коли вытащил из грязной авоськи бутылку дешёвой водки и водрузил её на ступеньку, не подстелив и газетки.

— Э, ты хто? — пробухтел другой мужичок, недоверчиво покосившись на Колю покрасневшим залитым глазом.

— Черепаха дома? — хмуро спросил Коля, отворачиваясь от противного запаха перегара.

— Ба! — ответил третий мужичок, который до этого молчал. Поди разберись, «да» это, или «нет».

— Выпей, легче станет! — подвинулся первый. — А то я смотрю, смурной ты, шо пёс бездомный!

— Так и есть — бездомный, — вздохнул Коля и зашагал вверх по вытертым и выбитым ступенькам.

Коля знал, в какой из этих нор прозябал Черепаха — вон в той, дальней, под номером «семь». Ну и дверь — доска дырявая какая-то, а не дверь. Даже если Коля дунет — эта так называемая дверь сорвётся с проржавевших петель и бухнется на пол. Звонок у Черепахи сожгли — около поцарапанной лутки непонятного цвета торчал его чёрный оплавленный остов.

Коля несильно постучал в дверь кулаком: боялся прошибить в ней дыру. За дверью висела тишина. Кажется, там даже стало тише, чем до того, как Коля постучал. Шифруется, собака — небось, снова напортачил со своими тачками и попал на чей-нибудь прицел.

— Открывай, Черепаха, это я, Колян! — негромко прикрикнул Коля, желая разогнать тишину и вызвать дружка на контакт.

— Нет! — затравленно пискнули за дверью. — Иди, иди, отсюда!

— Нарвался? — осведомился Коля, пока что, не собираясь никуда уходить.

— Ага!

— Открой дверь, а? — попросился Коля. — Тут нету никого — только три алконавта на ступеньках чалятся.

— Нету? — после этого вопросительного слова хлипкая дверишка скользнула в сторону и образовала неширокую щель, из которой выдвинулся длинный Черепахин нос. — Чего надо? — прошептал он, не желая высунуть ничего кроме этого носа с бородавкой.

— Хаты нету, — буркнул Коля, пытаясь просочиться в эту щель. — Пусти, а?

— Нет… нет… — забрыкался Черепаха и попытался захлопнуть свою чахлую дверь, выдворив Николая «за борт».

Но Николай был не лопух: он успел поставить ногу в дверной проём и помешать дружку от него отгородиться.

— Ну, совсем негде жить… — просительно пролепетал он, подавляя брезгливость. — На недельку хотя бы, пока ксиву не заготовлю.

— Ты что, с дуба грянул?? — перепугался Черепаха, выпихивая Колину ногу из своей квартиры. — Неделька?? Какая тебе неделька, крендель? Мне жить, может быть, день, или два осталось, а ты — «неделька»!

— У тебя что, рак? — прогудел Коля, удерживаясь в дверном проёме.

— Убьют меня, пельмень! — взвизгнул Черепаха и сделал отчаянную попытку избавиться от Коли, толкнув его обеими руками. — Тупой ты, как баклан! Набегут бандюги с пушками — БАХ! БАХ! — и готово! И меня и тебя порешат, как куря́т! И хату запалят. Этого хочешь? Нет? Давай, проваливай!

Порешат, как курят? Ха! Колю вон, уже сколько раз собирались то порешить, то забить в тюрягу! А он выкрутился: и от Серёгина отбоярился и «рейхсфюрера» Артеррана с носиком оставил! Вот, только, спать негде… Всё, надо заходить — надоело мыкаться туда-сюда.

— Пшёл! — процедил Коля и сурово втолкнул дружка в убогую мизерную прихожую.

— А-ай! — пискнул Черепаха и от неожиданности даже шлёпнулся на пол около рассохшейся тумбочки под битым зеркалом.

— Ну, да, с такой мускулатурой тебя и гномик Вася завалит! — Коля отпустил жёлчную шуточку по поводу физической формы тощего Черепахи и продвинулся дальше, на кухню.

На кухне царил почти такой же «образцовый порядок», как и у Хряка: в заквецанной раковине высится «Джомолунгма» грязной, уже засохшей посуды, на столе — вообще, хаос, обои чем-то заляпаны… Ладно уж, на стенках — но на потолке-то почему?

— Хоть бы убрал свой кавардак! — крикнул из кухни Коля, думая, что не сможет съесть тут и кусочка: стошнит.

— У меня — депрессия, бо мне жить осталось с гулькин нос! — проныл Черепаха, притащившись из прихожей. — Я же сказал, проваливай, а ты: «Пшёл», «Пшёл»! Живи теперь, раз узурпировал, не смею мешать!

— Ух, будь у меня пистолет — сам бы продырявил тебе одно место! — рыкнул Коля, брезгливо взяв грязную кружку двумя пальчиками. — Уделал бы тебе гудок с проволо́кой, чтоб не паясничал мне тут, «крендель»! Или ты — «баклан»? На кого нарвался-то?

— На Бобра! — буркнул Черепаха. — Хотел Бобр, чтобы я ему «Мерс» отгрузил по сходной цене. Я отгрузил, а он — «с рыбкой»! Звонил он мне вчерася и сказал, что завалит. Я мобилку в Кальмиус скинул, чтобы не пропас! Связи у меня теперь ни к чёрту нету, а ты впёрся тут со своими претензиями!

— Смотри, что отгружаешь! — заметил Коля, и развалился на одном из советских деревянных стульев. — А мобилки у меня у самого нету. Есть давай, кишки гудят!

— Нечего есть — отказался Черепаха. — Тушёнка одна, а это — мне! Неприкосновенный запас! Мало ли, сколько мне тут отсиживаться придётся — вот и припас!

Коля не ел тушёнку: тушёнка — пища не его класса и не его уровня. «Король воров», как и всякий король, предпочитал деликатесы вроде лягушачьих лапок да акульих плавников. Однако сейчас, в военно-полевых условиях, когда враг может «жахнуть» в любой момент — перебирать харчами не придётся. Вот и научится Коля есть всякую гадость.

— Тащи свою кошатину! — разрешил Коля.

— Ну, я же сказал, что это — мне! — обиженно напомнил Черепаха. — Мало того, что впёрся — так ещё и объедаешь! Я же на осадном положении, бакланчик! Или невъездон?

— Тащи кошатину! — повторил Коля с подтекстом типа: «Морду набью».

— Ну ладно, ладно, — передумал Черепаха, завидев крепкий Колин кулак. — Так бы сразу и сказал, что с голодухи пухнешь!

Черепаха отполз к престарелому холодильнику «Донбасс», раскрыл его поцарапанную дверцу. Коля заглянул через его кособокое узкое плечо и увидел, что все полки холодильника под завязку забиты этой самой тушёнкой. Холодильник, переполненный и обиженный, натужно выл, пытаясь охладить все эти съестные богатства до температуры +2.

— Это ты называешь «нечего есть»? — прошипел Коля, пихнув дружка в костлявый бок. — Целый клондайк! Давай, раскошеливайся!

Коля с долей отвращения цеплял на вилку жирную тушёнку из надколотой тарелки и думал о том, потянут ли его финансы новую ксиву. Кажется, нет, маловато будет, и придётся снова идти на дело. Сейчас, когда он якобы погиб — это не так уж и трудно. Он украдёт по минимуму, не оставит следов, и это дело будут рыть годами до тех пор, пока не повиснет. Магазинишко какой-нибудь надо будет пошустрить, вот тут вот, в этом зашмыганном райончике, где менты не особо зубастые. Да и в гараж наведаться не помешает — там осталось кое-что на билет.

Николай Светленко разработал целую стратегию, сочинил целую тактику, просчитал все ходы и выходы, ненавязчиво расспросил Черепаху про местную милицию и понял, что там просиживают штаники одни толстые чайники. Даже магазин приметил — «Калинка». Всё, этой же ночью у него заведётся «капустка»!

Коля даже не знал, что в эту самую секунду Казаченко положил на стол Недобежкина отчёт о результатах экспертизы из сгоревшего такси. А в этом самом отчёте чёрным по белому значилось, что среди обнаруженных на месте происшествия тел нет ни одного, которое принадлежало бы Николаю Светленко.

Глава 97. Недобежкин стучится в «Росси-Ойл»

Милицейский начальник перечитал этот отчёт два раза.

— Блин! — выплюнул он и отложил отчёт подальше, чтобы не уронить на него кус колбасы из своего бутерброда.

Да, наверное, теперь этот голубец Интермеццо далеко ускакал, пока никто не разыскивал его. Ищи-свищи ветра в поле — не найдёшь и не поймаешь. Снова ушёл, вот это — вор! Ладно, хорошо… Оставим пока его. Объявим в республиканский розыск и оставим. Нужно заняться более крупной рыбой, чем этот подлещик — назвать Колю «пескарём» Недобежкин почему-то не мог: слишком уж хитёр. Милицейский начальник решил нагрянуть не куда-нибудь, а в «Донецкое представительство международной корпорации „Росси — Ойл“». Кто там директором? Поликарпович… Отчество — не стандарт, вот и запомнилось. А как его зовут-то? Пётр? Фёдор? Да, скорее, Фёдор. Фёдор Поликарпович. Да, вот к нему-то и стоит наведаться сегодня же с Серёгиным, Сидоровым, Ежонковым… Да и Смирнянского придётся вернуть из опалы — пригодится на всякий пожарный. И Синицын не помешает. Плохо, что Кораблинский с ума сошёл — а то бы и он мог пользу принести.

Недобежкин собрал волю в кулак, стиснул зубы и набрал номер Смирнянского. Нет, извиняться он не станет — милицейские начальники не извиняются. Он просто оторвёт бывшего коллегу от праздного шатания и призовёт к делу.

Смирнянский почему-то долго не желал выходить на связь, всё сбрасывал и сбрасывал звонок. Только на шестой раз соизволил он поднять трубку и прогнусить сонное:

— Алё?

— Э, ты что, спишь? — навалился на него Недобежкин, зажав трубку между головой и правым плечом.

— А тебе-то что? — огрызнулся Смирнянский. — Сплю! И, может быть, не один!

— Да кто на тебя позарится? — саркастически плюнул Недобежкин, усиленно листая «Дело № 37» в поисках документов на «Росси — Ойл». — Давай, ноги в руки и причаливай на базу, будем «Росси — Ойл» пушить!

— Ага, послушался? — хихикнул на том конце радиоволны Смирнянский. — Только вот, кто меня выгнал и сказал: «Ползи»? — напомнил он, презрительно хмыкнув. — Я обиделся, и поэтому — раз выгнал, значит выгнал. Всё, я занят, пока!

— Стой! — теперь Недобежкин уже взмолился, ведь Смирнянский имел у себя тот самый секретный архив, который «показал» им с Ежонковым и Сидоровым виртуальный кукиш.

— Да? — якобы не поверил Смирнянский. — А волшебное слово? Вернее, два волшебных слова? Без них — «не полетит»!

— Прости… — едва выдавил Недобежкин, сжав зубы. — Пожалуйста…

— Вот теперь — другое дело! — обрадовался Смирнянский. — Жди меня, и я вернусь!

— Тьфу! — Недобежкин плюнул второй раз и занялся повторным перелопачиванием тридцать седьмого дела, потому как не нашёл отчёта Серёгина о поездке в «Росси — Ойл».

Пройдоха Смирнянский почему-то очень долго тащился — полтора часа полз, словно бы полз с Луны. Серёгин, Сидоров, Синицын и даже Ежонков уже собрались в кабинете милицейского начальника и торчали там, в режиме нервирующего ожидания того «знаменательного момента», когда, наконец, соизволит притащиться Смирнянский.

— Салют! — Смирнянский ввалился в кабинет Недобежкина так, как слон мог бы ввалиться в посудную лавку.

Взяв под «козырёк» своей неуклюженькой зелёной панамки, Смирнянский гордо прошествовал к столу милицейского начальника и уселся на свободный стул.

— Фу, какой неудобный! — покивал он на стул, поёрзав на его просиженном сидении. — Заждались? — осведомился Смирнянский сразу у всех. — Вижу, тут у вас митинг!

— Заткнись! — прогудел Ежонков. — Я тут из-за тебя не позавтракал!

— А во сколько ты встал? — саркастически протянул Смирнянский. — Двенадцать часов на дворе, а ты только завтракаешь?

— Давай, Игорёша, погнали в «Росси — Ойл»! — Недобежкин даже ругать никого не стал — он просто освободил своё кресло и двинулся к двери.

Жара немного спала: вместо устоявшихся тридцати двух-трёх, градусник сообщал, что за бортом плюс двадцать пять. Солнце висело высоко над землёй, и изредка его заслоняли собою упитанные белые облака. Пожухлая от долгой засухи неопрятная трава раскачивалась на сыром ветерке, что обещал к ночи дождь.

У Недобежкина уже была подготовлена машина: тот самый чуть поцарапанный микроавтобус, на котором они впервые посещали Верхние Лягуши. Микроавтобус искупался в зелёной водице озерца под названием Лазурное, и зелёный налёт, что оставила тина на её нижней части, Недобежкин не смог вывести ничем. Так и осталась машина двухцветная.

— Я взял ноутбук, — сказал Смирнянский и забился на самое дальнее сиденье. — Если что — покажем Поликарповичу «кино» про Росси.

— А я вспушу! — высунулся Ежонков.

— Ты посмотри, тот ли у них Мильтон! — напомнил Смирнянскому Недобежкин. — А если Мильтона не будет — покажи Поликарповичу оба фоторобота — пускай, опознаёт!

— А, да, точно, — закивал Смирнянский. — Но я больше, чем уверен, что там подстава будет! Я думаю, что их кто-то крутит помимо нас. Слишком уж всё это странно.

«Генрих Артерран крутит!» — Пётр Иванович подумал про себя, но вслух не сказал, чтобы не выпустить на волю мерзкую «звериную порчу». Серёгин уже давно заметил, что она наваливается на него, когда он вспоминает про этого Генриха и Мильтона.

Сидя в микроавтобусе, трясясь на неровностях дороги и глядя в окошко, Пётр Иванович размышлял и всё больше убеждался в том, что Недобежкин зря затеял эти поиски ГОГРа и Росси и всего остального. Кажется, тут проходит некая крупная игра, чуть ли, не война разведок, огромных китов, что запросто монкуют человечьими жизнями. У них на службе такие «генномодифицированные фрукты», как монстр Тень, Ярослав Семёнов, Зайцев, и кто там ещё есть… А кто они — донецкая милиция? Планктон, криль… За окном проносились ряды деревьев, люди, бесконечные пласты автомобилей, что покрывали шоссе… Рядом с Серёгиным клевал носом беззаботный Ежонков, а Синицына Пётр Иванович даже не видел — он забился назад, туда, куда и Смирнянский. Да, «милиционер Геннадий» Ершовой вполне может быть Генрихом Артерраном. А если так, то получается, что это Генрих Артерран получал от Ершовой информацию о Чесноке и Сумчатом, а потом — выкрал её из-под носа Чеснока… Он показал милицейское удостоверение — так рассказывали родители Ершовой. Очень может быть, что Генрих Артерран подхалтуривает на некие спецслужбы, может быть и иностранные… Ну, да, конечно, они давно завербовали его — наверное, ещё с тех пор, как он подвизался на «Наташеньке» — там все были завербованы, даже лабораторные и дикие мыши…

— Серёгин, приехали! — мысли Петра Ивановича развеял вот этот вот противненький вкрадчивый голос и рука, что неприятно теребила за плечо. — Ты что, заснул?

Пётр Иванович встрепенулся, рывком повернул голову и посмотрел сначала в окно, а потом на того, кто его теребил. За окном виднелась просторная парковка «Росси — Ойл», а теребил его тощий Смирнянский.

— Нет, нет, не заснул, — прокряхтел Серёгин, стараясь выкинуть из головы Генриха Артеррана, чтобы не «открыть мегекость», и начал вылезать из кресла.

«Донецкое представительство корпорации „Росси — Ойл“» встретило их ну, очень неприветливо: опечатанными дверьми.

— Ну и номерок! — присвистнул Недобежкин, застопорив ход пред непроходимой печатью из тонкой белой бумаги.

— Можно сковырнуть, если осторожно, — определил Смирнянский, внимательно оглядев эту самую печать. — Только не сейчас — ночкой вернёмся, и я всё устрою.

— Я те устрою! — перепугался Недобежкин. — Ты что, хочешь вломиться туда? Надо узнать, кто тут всё опечатал и зачем!

— Ясно, что их всех уже замели! — высунулся Ежонков и потрогал папиросную бумагу печати указательным пальцем. — Такие штучки федералы вешают, когда шарашки прикрывают.

Да, пока они возились с Верхними Лягушами и «чертями» — совсем упустили из виду «Росси — Ойл». Кто-то тут уже побывал и пошустрил… На печати стоит дата: тридцатое июля. Кажется, они тогда искали «панцеры-хетцеры» в подземельях «Наташеньки»…

— Федералы? — хмыкнул Недобежкин, дойдя до широкого окна и увидев, что оно тоже опечатано. — Это какие у нас в Донецке федералы?

— Интерпол! — не задумываясь, выпали Ежонков. — Они косили под международную корпорацию, но танкера́ми сливали контрабандную нефть. Вот их и посекли, а так же — подмели. Всё коротко и ясно!

БА-БАХ! — Пётр Иванович, прямо ухом услышал взрыв гранаты около себя — такая сенсационная догадка его осенила. Мильтон, которого они с Сидоровым видели — это Генрих Артерран. Выходит, что именно Генрих Артерран следил за работой филиала под маской Мильтона. Он затеял страшенный ремонт, забраковывал проекты, наверняка, чтобы отвлечь этого тучного сонного Поликарповича от дел! Да, уж, кажется, он и есть «федерал»… Проклятая «порча» не даёт Серёгину ни словом обмолвиться про Артеррана, а когда она пройдёт… тоже ничего хорошего не будет. Проследив аналогию между Карпецом, Семёновым и Кораблинским, Пётр Иванович сделал невесёлый вывод: когда у него пройдёт «звериная порча» — он забудет всё на свете и сможет сообщить миру только слово «Бык». Ну да, конечно, «Бык» всё-таки, лучше, чем «Ме». Однако только тем, что «Ме» — это междометие, а «Бык» — уже существительное. Только вот, это существительное никак не относится к делу. Всё, финиш…

— Интермеццо у нас один остался, — буркнул Недобежкин и повернулся, чтобы уйти. — Сидоров, ты у нас спец по нему — займись.

Глава 98. Кто поймает Интермеццо?

Серёгин и Сидоров выполняли задание начальника: «занимались» Интермеццо. Сидорову пришлось по памяти восстанавливать всё, что когда-то было про него известно. Такое интересное занятие досталось сержанту из-за того, что Карпец проворонил его дело. Вот Сидоров и сидел, уткнувшись носом в бумажечку, и выписывал всех известных ему дружков «короля воров». Пётр Иванович же «гулял» по обширным просторам тридцать седьмого дела, выискивая там крупицы информации про Интермеццо. Наверное, в той тишине, которая сейчас висела в кабинете, было слышно, как скрипят их мозги, занятые разгадкой тайны, по сложности равной, наверное, теореме Ферма.

Пётр Иванович повернул голову и украдкой заглянул в бумажечку, которую Сидоров испещрил не то фамилиями, не то кличками. «Косой, Хряк, Черепаха, Троица…» — начал читать Серёгин. Читая, Пётр Иванович сразу же припоминал, не встречал ли он данные «наименования» раньше. Так, первым в списке идёт некто Косой. Косой… Косой… Косой… Да, Косой — фигура известная: целых четыре отсидки за плечами. Воровал этот Косой по-чёрному, и к тому же, очень безграмотно. Всегда множество очевидных улик, следов и так далее. Серёгин уже ловил его два раза. И сейчас, кажется, Косой опять засел на нары. У Троицы они с Недобежкиным уже бывали и узнали, что Светленко приходил к нему за фальшивыми документами. Рыбаков Александр Владимирович — вот, в кого перекрестился по этим документам «король воров». В аэропорту уже изловили десятерых разношёрстных Рыбаковых Александров Владимировичей, но никто из них так и не явился Николаем. В квартире Светленко по соседству с Сидоровым заседают Журавлёв и Пятницын в надежде на то, что кто-то придёт за исчезнувшим «фантомом» Федохиным. Кажется, их пора отзывать: Федохин-Филлипс пал смертью храбрых: наверное, за ним уже пришли…

А вот, Хряк и Черепаха — человечки «не стреляные». Кажется, не помешает нанести им визит.

Пётр Иванович решил начать с Хряка. Причина была прозаична: Хряк проживал куда ближе, чем этот Черепаха. В Калининском районе, в двухкомнатной квартире. А Черепаха забился в глухомань, к нему и идти не охота.

— Всё, погнали! — постановил Пётр Иванович и проворно скользнул в коридор.

Поймать Интермеццо — для Сидорова это уже сделалось делом чести. «Король воров» так часто и виртуозно ускользал из рук правосудия, что сержант, упустив его не один раз, дал себе слово: во что бы то ни стало схватить изворотливого преступника и водворить туда, где ему положено быть — за тюремную решётку. Даже если для этого придётся совершить тринадцатый подвиг Геркулеса — Сидоров не остановится. Он сразится с любыми бандитами, с «Королями», с «Динозаврами», с Генрихом Артерраном, с драконом, с вампиром, с самим Геркулесом… но достанет Николая Светленко даже из-под земли! Из тартара достанет и упечёт на нары раз и навсегда. Дав себе это торжественное обещание в двадцать первый раз, Сидоров призвал на помощь удачу и скользнул в коридор вслед за Петром Ивановичем.

Сидоров отлично знал, как проехать к тому, кто носил кличку Хряк. Он ездил к нему раз пять — тогда, когда ловил Интермеццо в первый раз. Хряк был толст и трусоват. Если напереть на него хорошенько — он расколется, как орех…

Пётр Иванович припарковал служебную машину во дворе дома, около другой машины — красных «Жигулей». Выйдя из кабины, Серёгин огляделся. Перед ним лежал обычный двор обычного пятиэтажного дома — таких дворов и домов в районе полным-полно. Там, в сторонке у древнего каменного забора, торчит зелёная беседка. В глубине двора — детвора с шумом и смехом катается с горки. На лавочке, под окнами первого этажа, собрались современные «три девицы». Они не пряли, а жеманно покуривали тоненькие дамские сигаретки и вели следующую беседу:

— Ритка… А, Ритка! У неё, вот, мальчик родился!

— Значит, свекрухой будет!

— Да подожди ещё со свекрухой, его сначала вырастить надо!

Похоже, что беседа была очень весела и содержательна, потому что все три девицы сначала замирали, развесив уши, и, помолчав секундочку, взрывались писклявым хохотом.

Пройдя мимо них, Серёгин и Сидоров углубились в прохладу подъезда. Преодолев четыре лестничных пролёта, они взобрались на третий этаж и оказались перед добротной стальной дверью.

— Приехали, — сообщил Сидоров и нажал на кнопку звонка.

Сначала там, в квартире, за этой вот дверью, висела нежилая тишина. Но, спустя несколько минут — послышались тяжёлые шаги увесистых ног, слегка приглушённые толстым ковром.

— Хто? — сыто осведомился хрипатый от излишка жирной пищи голос.

— Давай Хряк, откупоривайся, милиция! — грозно сообщил ему Сидоров.

— Ык! — икнул с той стороны двери сытый Хряк. — Ы… Меня нет дома…

— Так, давай, шевелись, а то запишу, что ты из пистолета в меня запулял! — пригрозил Сидоров, заставив Хряка вернуться и закопошиться в замках.

Хряк был огромен, словно человек-гора. На его голове, что напоминала батон, торчали неопрятные пучки засаленных волос, оба подбородка покрывала пятидневная щетина. Натянув необъятные растянутые шаровары под самые подмышки, этот запущенный толстяк крякнул:

— Простите, у меня неубрано… — и отодвинулся вглубь своей квартиры, из которой пахло, словно из конюшни.

Пётр Иванович едва сдержался, чтобы не поморщиться: милиционер должен быть бесстрастным. Перевалив «нагромождения» обломков мебели, смятой одежды, целых и разбитых бутылок, пачек от магазинных пельменей и прочего хлама, Хряк добрался до кухни.

— Садитесь, — пробухтел он, указав милицейским гостям на два уцелевших стула.

Пётр Иванович пристроился на чистом краешке стула, а Сидоров — тот вообще, отказался садиться. Брезгливо покосившись на «Монблан» из перепачканной посуды, что возвышался над ржавеющей раковиной, Серёгин спросил Хряка про Интермеццо.

Хряк с самого начала выглядел припыленным, а когда до него довели смысл визита — так вообще, едва ли не запихнул свою тушу под низкий старый стол.

— Я его давно не видел, — соврал Хряк, крутя толстенными пальцами чайную ложечку, залепленную остатками варенья. — Вообще, уже, наверное, год не видел, а то и больше.

— Да, ну? — не поверил Серёгин. — Неужели, целый год? Вы же, как-никак друзья?

— Ага, — вставил Сидоров. — Не завирай, Хряк. Уж я-то знаю, что когда Интермеццо в бегах — он к тебе к первому поскачет!

Вообще, если хорошенько подумать — Хряку до Коли не было абсолютно никакого дела. Арестуют его — и ладно, посадят — ну и пускай. Какая Хряку разница, что случится с этим заносчивым дурачком? Да пускай он хоть, лопнет! Нет, Хряк переживал не за Колю. У него имелась другая проблемка — похлёстче преступного сговора с беглым Интермеццо. Позавчера Хряк ходил на работу и проработал одного «работодателя» — бизнесменчика некрупной руки, который организовал себе киоск на остановке «Дружба». «Работодатель» заартачился, отказался выплачивать «гонорар крыше», и Хряк немного рассердился. Он ударил этого очкастого хлюпика по голове — но совсем не сильно и не больно, а так, для острастки. Кто виноват, что у него оказалась настолько слабенькая черепушка, что проломилась от одного-единственного тумака? Да никто, мать-природа! Обнаружив, что «работодатель» лежит и больше не дышит, Хряк в спешном порядке избавился от «каприза природы»: свалил его в багажник, вывез в урочище Кучерово и там тихонько без свидетелей зарыл. Вернувшись домой, Хряк выдраил машину, остерегаясь того, что кто-нибудь заметит пятна крови, и забился в глубокое подполье. А сейчас к нему нагрянула милиция. Как известно, у страха глаза велики, а на воре горит шапка. Поэтому Хряк и нервничал, ведь он вообразил себе ужасную историю о том, что Интермеццо им и не нужен, это они таким дьявольским способом подводят его к зажмуренному очкарику…

Стратегия у Хряка была одна: отпираться от всего. Вот он и отпирался: от Интермеццо, от горького похмелья, что давило сейчас его буйную голову, от беспорядка, что безраздельно властвовал у него в квартире.

— Нет, нет, нет, — словно запрограммированный робот, твердил Хряк в ответ на все вопросы, что предложила ему милиция. — Нет, нет, нет.

А потом — взъерошенная подспудным страхом и алкоголем психика не выдержала и Хряк, незаметно для себя, пустился вразнос.

— А-а-а-а-а!!! Менты позорные! — заревел он бешеным слоном и подскочил, вращая глазами, словно дикий вепрь.

Схватив табурет, он занёс его, нацелившись расквасить Серёгину голову. Пётр Иванович ловко увернулся от сокрушительного удара, и табурет с силой атомохода обрушился на стол и поверг его в обломки. На этом Хряк не остановился — воздев табурет над головой, он замахнулся повторно, стремясь зашибить им Сидорова, который попытался, было, закрутить ему руки.

— Я вам не достанусь!!! — новый мощный удар вдребезги сокрушил подоконник.

— Давай, Саня, заходи сзади! — скомандовал Пётр Иванович Сидорову, укрывшись за холодильником.

Сидоров выскочил из-за угла и напал на Хряка со спины, стукнув его ногой. Хряк заголосил, выронил табурет и замахал кулаками, расшибая воздух. Пётр Иванович подоспел спереди и, перехватив летящий в него кулак, заломил жирную ручищу Хряка за его огромную спину.

— Ы! Ы! Ы! — закряхтел толстый бандит, не в силах сопротивляться милицейскому захвату.

Сидоров выпростал из-за пояса наручники и надвинул их на запястья Хряка. Стальные браслеты едва сошлись — такими толстыми были у Хряка запястья.

— Уф, приструнили… — выдохнул сержант, убедившись в том, что Хряк не вырвется.

— Чего он взвился? — пробурчал Пётр Иванович, разглядывая поверженного преступника, как ворочается он на полу носом вниз. — Придётся отвезти его в изолятор за нападение на нас. Давай, Саня, звони Казаченке.

Пока Пётр Иванович и Сидоров возились с этим переевшим Хряком, Коля отсыпался после удачного посещения магазина «Калинка». С посещением Коле повезло: продавщица оказалась не очень ушлая и оставляла в кассе до самой пересмены всё, что настригла. Вот её «добыча» и досталась «королю воров».

— Поднимайся, поднимайся, час дня уже! — плаксиво зудел над ухом докучливый Черепаха и то и дело пихал Колю в бок коленкой. Конечно, ведь Коля занял его проваленный убогий диванчик, вынудив Черепаху спать на полу.

— Отвянь! — огрызнулся Коля, отвернувшись к стенке. — Харэ по мозгам кататься — я не выспался.

— Поднимайся, давай, медведь заезженный! — прогудел Черепаха и стянул с Коли одеяло. — Я жрать хочу, как чёрт, а тут дрыхнешь!

— А что, сам пожрать не можешь? — проворчал Коля и сел на диванчике, свесив босые ноги на голый пол. — Я не повар — варить не умею.

— Я спички под диваном прячу! — буркнул Черепаха. — Ты, вообще, мне здесь не нужен. Только занимаешь место, да жжёшь свет.

Коля сидел на дрянном диванчике Черепахи, чувствовал под собой жёсткую пружину и думал, что ему сегодня край нужно будет сгонять к Троице за новой ксивой. Он получит документы, деньги есть — и всё, съедет из этой тесной норки куда подальше. В Америку, например, отличная страна!

— Давай, сползай со спичек! — поторопил Колю Черепаха и прервал его раздумья и мечты. — Желудок под горло подкатил!

— На, жри! — огрызнулся Коля, встал с диванчика и пополз в ванную.

Николай сидел за столом и хлебал невкусный суп из тушёнки, который презентовал ему Черепаха. Никакой другой еды у Черепахи не было. Выгнать в магазин Коля его не смог: Черепаха отказывался, чуть ли, не до истерики, верещал, что его убьют.

— Да они меня колесуют! — вот, как он верещал. — Я же говорю тебе: нарвался на Бобра!

— А мне-то что? — грыз его Коля. — Я не люблю тушёнку.

Черепаха так и не пошёл в магазин, вот Коля и хлебал суп из тушёнки. Черепаха сидел с ним за одним столом и тоже хлебал суп, поминутно давясь, потому что из-за не стихающего страха перед Бобром, еда не лезла ему в горло. И тут чей-то тяжёлый кулак лёг на фанерную дверку. СТУК! СТУК! — раздались увесистые удары.

— Бобр! — пискнул Черепаха и полез под стол.

Коля совсем не испугался: какое ему дело до Черепахиного Бобра? Если этот Бобр наедет на него — Коля настучит ему по шапке. Черепаха дрожал и барахтался под столом, Коля встал со стула и приготовился драться. БУБУХ! — сокрушительный удар стёр с лица Земли щуплую дверку, и в тесную прихожую основательно вдвинулись два плечистых крепыша. На их пышущих здоровьем и глупостью лицах застыли одинаковые дебильные улыбочки.

— Черепаха, Бобр приказал тебя вальнуть! — басом сообщил один из них.

Черепаха сидел под столом ни жив, ни мёртв. А Коля невозмутимо вышел вперёд и вставил своё веское слово:

— Подвиньтесь, ребятки, потому что я здесь живу.

— Ы, слизняк, зря гудишь! — гыгыкнул второй крепыш, целя в голову Коли большим кулаком.

Николай без особого труда поймал этот не техничный, медлительный кулак в полёте, а потом — перебросил крепыша через себя и врезал в стенку. Крепыш обмяк и растёкся по полу, но эстафету перехватил его товарищ. Он не лез в драку голыми руками, а достал складной ножик. ЩЁЛК! — из рукоятки выскочило блестящее острое лезвие. Крепыш поиграл грозным оружием, а потом — совершил прыжок вперёд. Коля отпрянул в сторону, пропустил агрессора мимо себя, а потом — огрел его на прощание ногой по спине. Крепыш ухнул, выпустил ножик и разрушил головой деревянный стул.

Коля отряхнул с ладоней несуществующую пыль, пнул ногой лежащее перед ним поверженное тело и небрежно бросил Черепахе:

— Выползай, кореш — обделался твой Бобр!

— А? — дрожащим голоском пискнул Черепаха и показал из-под стола перекошенное безотчётным страхом, белое, заплаканное лицо.

— Всё! — Коля кивнул на распластанных по полу побежденных крепышей. — Боялся Бобра? Скажи мне «спасибо»!

— Спасибо… — по инерции пробормотал Черепаха, но покидать убежище не спешил.

Коля только открыл рот, чтобы хохотнуть, как вдруг, откуда ни возьмись, из прихожей в кухоньку ворвались люди во всём чёрном и чёрных масках. Они явились стремительно и бесшумно, словно бы и не люди, а некие демоны. Коля не успел и пикнуть, как они схватили его за руки и припёрли к стенке. Их было много, человек десять, они заполнили собой всё небольшое пространство кухоньки. Двое из них легко, словно ребёночка, выволокли из-под стола Черепаху, сомлевшего от ужаса. Коля сначала решил, что это — происки Бобра, потом — что это милиция. За ним. От Серёгина… Он попробовал бороться, однако руки, что держали его, оказались, словно из стали. Коля пару раз дёрнулся, однако у него ничего не вышло, и он остался стоять, прижатый к шероховатой стенке, что пачкала цементом его одежду.

— Как бы тебе ни хотелось остаться на свободе, Светленко, к сожалению, это невозможно, — донёсшийся из прихожей голос поверг Николая в трепет и заставил обмякнуть в тех руках, что не собирались его отпускать.

Ноги внезапно стали мягкие, как подогретый парафин, руки куда-то безвольно исчезли, в голове засела свинцовая тяжесть. Голос, этот жуткий могильный голос принадлежал адскому «рейхсфюреру» Генриху Артеррану. Коля ждал любого сражения. На своей несокрушимой парадигме он сейчас мог победить кого угодно. Но только не Генриха Артеррана. Генрих Артерран вошёл в кухню не спеша, размеренной, уверенной походкой абсолютного победителя. Выглядел он, как всегда, безупречно — а как ещё может выглядеть Генрих Артерран? Поправив тёмные очки, он прошёлся взад-вперёд, заложив за спину длинные руки, а потом отдал своим чёрным громилам лаконичный приказ:

— Тащите его. Этого, — он кивнул на висящего в обмороке Черепаху. — Бросить!

Колю тот час же потащили на улицу. Он уже не вырывался, а просто тащился.

— Всё, замели, — констатировал один из трёх алкоголиков, что выпивали на лавочке у подъезда.

Колю грубо закинули в чёрный микроавтобус, и он уткнулся носом в пол.

Когда Пётр Иванович и Сидоров подъехали к дому Черепахи, они успели заметить, как со двора на шоссе выезжает некая чёрная машина. Ни Серёгин ни Сидоров не знали, что это за машина, потому что она не имела внешних опознавательных знаков — обычный чёрный микроавтобус. Не подозревая о том, что Коля уже утащен Генрихом Артерраном, они поднялись на второй этаж.

— А Черепаха жил вот тут… — пробормотал Сидоров, ткнув пальцем в ту из четырёх квартир, дверь которой была превращена в груду щепок каким-то страшным ударом.

— Да? — буркнул Серёгин и схватил свой подбородок. — Ну, давай, зайдём…

В убогой квартирке царил ужасный хаос. Вещи разбросаны, пол затоптан, дверь эта несчастная валяется щепками… В кухне на столе стояли две тарелки, наполненные посредственным супом из тушёнки, а на полу лежали три тела. Двое лежали неподвижно — видимо были оглушены. А третий — закрывал голову руками так, словно бы его собирались бомбить, и дрожащим голосом повторял:

— ОМОН… ОМОН…

— Черепаха! — узнал Сидоров этого дрожащего субъекта.

— ОМОН? — удивился Серёгин. Да, странный какой-то ОМОН — оставил этих троих тут валяться…

— Перевернём-ка его! — сказал Серёгин Сидорову.

Они вдвоём подхватили Черепаху под мышки, перевернули и усадили, прислонив спиной к стенке. Черепаха был испуган смертельно: весь перекошен, бел, как сама смерть, зарёван, дёргался в истеричных конвульсиях.

— Черепаха! — пихнул его Сидоров.

— Ы! — хрипато выплюнул Черепаха, закрывая ладонями совё трусливое лицо. — Он! Он!

— Кто — он? — уточнил Пётр Иванович.

— ОМОН! — булькнул Черепаха.

— Будем бить, — пригрозил Сидоров и почесал левой рукой правый кулак.

Черепаха не внял угрозе и совсем не испугался: слишком тяжела была та депрессия, в которую вогнал его неизвестно, кто. Мелкий преступник только дёрнул башкой и ещё горше зарыдал.

— Запугали… — буркнул Серёгин, окинув разнесенную кухню оценивающим взглядом. — Драка тут была, что ли?..

— Вещдок! — это Пётр Иванович заметил в углу складной ножик, который Коля вышиб у одного из крепышей Бобра. — Надо этих двоих везти на базу, — определил он судьбу обоих крепышей, заворачивая ножик в носовой платок. — Установим личность и допросим. А ещё — надо будет по соседям помотаться — может, видели чего.

Сидоров во второй раз позвонил Казаченке и отвлёк его от кроссворда. Казаченко очень неохотно от него отвлёкся, поворчал-поворчал, да делать нечего: «служба и опасна, и трудна». Он оторвался от стула и поехал в Будёновский район.

Пётр Иванович и Сидоров, дожидаясь Казаченко, осматривали квартиру в поисках других следов странного «ОМОНа» Черепахи. Нет, больше нет следов: кажется, они «облапили» только кухню. Потом из подъезда в прихожую кто-то зашёл, Пётр Иванович подумал, что это Казаченко, и вышел ему навстречу. Он оказалось, то зашёл совсем не Казаченко, а некий неказистый бритоголовый тип, за которым «плыли» ещё два типа с такими же бритыми головами.

— Бобр! — определил за спиной Серёгина Сидоров.

Бобр был в розыске, но он отчаянно плевал на этот факт и продолжал отчаянно дебоширить и нарушать закон. Увидав перед собой вместо своих людей двоих незнакомцев, Бобр застопорился посреди дороги и вперил в них изумлённый взгляд своих бандитских бесцветных глазок.

— Милиция, — прояснил ситуацию Серёгин, вынув удостоверение. — Ты, Бобр, задержан.

— Уй! — булькнул Бобр, поняв, как же неудачно он зашёл, и собрался сбежать в подъезд.

— Стоять! — крикнул Сидоров и пустился в погоню.

Перед носом Бобра выросла богатырская фигура Казаченки, и бандит застопорился, словно его внезапно закопали в пол. Двое его охранников тоже остановили движение, и к тому же — подняли руки вверх, потому что боялись завязываться с милицией. Лучше уж в обезьяннике сутки перекантоваться, нежели мотать двадцать пять лет за то, что случайно зажмурил мента. А вот, Бобр не сдавался. Он размахнулся кулаком, целясь Казаченке в глаз, но Казаченко быстренько урезонил агрессора. Его рука была заломлена за спину, а нос уткнулся в пол.

— Многовато их, — почесал в затылке Казаченко, поняв, что шесть человек в его «Жигули» не влезут.

— Половину к тебе посадим, половину — к нам, — постановил Пётр Иванович, защёлкнув в наручники руки Бобра, что были по локоть в крови невинных.

Охранники Бобра — как битые, так и небитые — пошли сами, опасаясь прибавки к сроку, самого Бобра пришлось толкать, потому, что он не хотел идти и плевался ругательствами.

— О, ещё замели, — пространно сообщил один алкаш на лавочке своим двум приятелям, и опрокинул в рот стакан горькой.

Черепаху выносили на руках — он не мог идти сам — до того жестокая истерика свалила его с ног.

Когда же все бандиты были погружены и оставлены под охраной Казаченки, Пётр Иванович и Сидоров отправились опрашивать соседей Черепахи. В двух квартирах никого не было: на звонки и стук отвечала могильная тишина. А из третьей квартиры высунулась всклокоченная башка давешнего бражника. Когда Серёгин задал этой башке вопрос о том, что произошло в квартире соседа, та раскрыла рот и обдала застойным перегаром, а так же невменяемым криком:

— Бе-е-е-е-е!

Глава 99. Там, где зимуют раки

Пока Пётр Иванович и Сидоров возились с Черепахой, с соседями Черепахи, с бритоголовым Бобром и с его охранниками, Недобежкин в поте лица проводил кабинетную работу. Ежонков и Смирнянский торчали в отделении с самого утра и уже начинали роптать, потому что проголодались и не выспались. Сонный Ежонков был обязан милицейским начальником вырывать из пустых голов Кораблинского и Семёнова крупицы ускользающей памяти. Под бдительным присмотром Белкина он «заколдовывал» то одного, то второго, заставлял их цитировать учебники, называть имена родственников и адреса школ, в которых те когда-то учились. С этими нетрудными заданиями оба справлялись на славу. Но вот, когда подходила очередь отвечать на вопросы о ГОГРе и Артерране — обоих как запирало. Оба выкатывали помутневшие глазки и тупо выплёвывали:

— Бык-бык.

Что один, что второй — даже с одинаковой интонацией, а вернее, с отсутствием последней. После трёх, или четырёх «Быков» Ежонков взвинтился и решил сделать перекур. Кофе он не пил: боялся не то угрей, не то давления. Он купил в буфете бутылочку колы и два пирожных: медуницу и корзиночку. Так и зашёл он в кабинет к Недобежкину, кусая попеременно, то медуницу, то корзиночку и с колой в кармане.

— И что мы имеем? — вещал тем временем под собственный нос Недобежкин и что-то усидчиво писал на измятом клочке тетрадного листа. — Мильтон — это не Мильтон, а в «Росси — Ойл» закрыли Донецкий филиал… Что же это такое?

— Работает кто-то по ним! — вставил Ежонков, шамкая полным ртом. — Я агент, и я знаю!

— Да кто по ним ещё может работать? — взвился Недобежкин, сминая клочок со своими записями. — Чёрт… закрутились мы в какую-то малашу — чёрт ногу сломит!

— И ни в какую не в малашу! — возразил Ежонков и откусил от корзиночки смачный кус, выпачкав нос в белый сладкий крем. — Интерпол вполне может их шустрить! Или ты, Васёк, думаешь, что никто кроме нас не знает больше о проекте «Густые облака»? вот и Мильтона им кто-то подменил, чтобы вывести на чистую воду ихние делишки с чёрной нефтью! Вот и вывели, вот и прикрыли! Я там кое-что про Филлипса подкопал — так закачаешься! Посмотрим потом, как Игорёша компы откачает!

Смирнянский имел неосторожность похвастаться тем, что разбирается в компьютерных технологиях. Вот и определил ему Недобежкин место и занятие: за компьютером, изводить проклятый кукиш. Кукиш оказался на редкость живуч. Что бы Смирнянский с ним не делал — он никак не желал изводиться, а вместо этого — мигал, менял цвет, пел песни да ещё и плевался ехидными шуточками вроде: «Нос подотри, сопляк!». Смирнянский пыхтел-пыхтел, форматировал диски, переустанавливал «Виндоус», однако ничего не добился: как только компьютеры были включены — на их экраны тут, как тут выскакивал противный кукиш.

— Чёрт! — высказал своё мнение Смирнянский и отвернулся от заражённых неведомой заразой компьютеров. — Ребятки, у меня с собой ноутбук. На нём кое-что сохранилось. Давайте, лучше, это посмотрим… А то тут затык…

— А кто тут хвастался компьютерной гениальностью? — съехидничал Недобежкин, оторвавшись от Ежонкова. — Ну, ладно… давай, врубай свой ноутбук.

Милицейский начальник оторвался от поруганных смятых записей и потащился к тому краю стола, на который Смирнянский водрузил свой новенький тонкий ноутбук.

— У меня тут кинцо есть, — начал Смирнянский, подключая ноутбук в розетку. — Про Мильтона в не ранней молодости. Он там такие вещички делал, хоть стой, хоть пой, чесслово!

— Ну, давай, Игорёша, крути своё кинцо, — это Ежонков подкатился к столу и плюхнулся на свободный стул с недоеденной медуницей наперевес. — А то собираешься, как Золушка на бал!

— Ежонков, сел бы на диету! — сморщился тощий Смирнянский, покосившись на калорийное пирожное в пухленькой ручке «суперагента». — А то пузо у тебя уже, как тыква!

— Ой, грозный, как жук навозный! — огрызнулся Ежонков.

— Брейк! — остановил перепалку милицейский начальник и нацелился растаскивать ощетинившихся друг на дружку товарищей в «разные углы ринга». — Давай, Смирнянский, подключай!

Смирнянский пробормотал себе под нос ехидную колкость в адрес Ежонкова и запустил своё «кинцо». Милицейский начальник прилип к экрану: авось проскочит что-то интересное и нужное?

Экран отобразил некий конференц-зал — просторный, с нестандартной мебелью. Такие обычно, показывают в американских фильмах про богачей. Кажется, сейчас у них там было не деловое совещание, а некий банкет. По бокам длиннющего и широченного стола в стиле «аэродром», заполненного съедобной роскошью, сидели некие солидные дамы и господа в солидных дорогих костюмах. В самом дальнем конце — «во главе» «аэродрома» — расплылся в кресле седовласый толстяк Росси. Недобежкин узнал, что это Росси после того, как Смирнянский показал на него пальцем и сказал:

— Росси.

А на другом конце «аэродрома» восседал он, Мильтон. Да, тут он был помоложе, не такой лысый. Но всё равно — ни капельки не похожий на тот фоторобот, который сотворили Серёгин и Сидоров. Они о чём-то говорили друг с другом, но качество звука оставляло желать лучшего, и поэтому Недобежкин слышал лишь:

— ББУХ!

— ББУХ!

— ББУХ!

— Ну, и что я тут пойму? — осведомился Недобежкин у Смирнянского, разглядывая одинаковые и напыщенные лица американских толстосумов.

— А ты дальше смотри, — улыбнулся Смирнянский, не спуская глаз с экрана. — Я там звук чуть-чуть подкрутил — интересно будет.

Мильтон посидел-посидел, поковырял вилкой в своей тарелке, а потом — вдруг влез на стол и пошёл по нему, словно это был подиум. Он заговорил по-английски, а Смирнянский, помня, что Недобежкин учил этот язык только в школе, превратился в переводчика.

— Хорошая прибыль — вот, что нужно корпорации для процветания! — разглагольствовал Мильтон, ногами отодвигая с дороги кулинарные шедевры в блюдах из китайского фарфора.

Дамы и господа опешили, повскакивали со стульев и разбежались в стороны, чтобы брызги подливок и соусов не заляпали их костюмы.

— А залог хорошей прибыли — это качество и безотказная работа, — Мильтон был так увлечён своей пламенной речью, что даже не смотрел под ноги.

Пройдя ещё немного, он вступил в чью-то тарелку, и, поскользнувшись на котлете, рухнул вниз, на отполированный паркет.

— Цицерон, однако, — буркнул Недобежкин, когда закончился весь этот «цирк Смирнянского». — Сколько он выпил? Литр? Только вот, скажи, Игорёша, разве это как-то относится к делу?

— Да, нет, это так, для смеха, — хохотнул Смирнянский. — Дальше смотри.

Ладно, ладно, Недобежкин посмотрит дальше — просто так, чтобы отдохнуть от нудной писанины и тяжёлых раздумий. Барахтающийся на полу Мильтон исчез в граде помех. Но вместо него вдруг выплыл Росси — один и крупным планом. Этот кит американской преступности как всегда сидел. Сидел в кожаном кресле с высоченной спинкой и держал в правой руке длинную поблёскивающую трость. Спустя минуту, в кадр вклинился другой субъект — подтянутый такой, прилизанный весь, с тёмными очками на глазах.

— ББУХ! — сказал ему Росси электронным голосом.

Недобежкин замер: он узнал второго субъекта. Да, ни кто иной, как подземный монстр Генрих Артерран вошёл в кадр широкими уверенными шагами и уселся в другое кресло напротив тучного, заплывшего холестерином президента корпорации «Росси — Ойл».

— Видал? — осведомился у него Смирнянский, остановив просмотр. — Знаешь, что за фруктик к Росси приполз?

Недобежкин соврал: он сказал, что не знает, для того, чтобы услышать мнение Смирнянского. Смирнянский хохотнул, а потом завёл таким загадочным тоном, словно бы рассказывал про инопланетянина, который прилетел из космоса у него на глазах:

— Я раскрутил архив этого Филлипса, он прятался под фамилией Синицына. Так вот, Филлипс считает, что этот вот чувачок — и есть Генрих Артерран, который руководил проектом «Густые облака». В официальных документах накарякали, что Артеррана сожрала подопытная горилла, однако я думаю, что это не так. Там случилось что-то другое, похлёстче гориллы. И из-за этого Артеррана завербовали в Интерпол. Я тут глянул глазом на фоторобот Серёгина, на Мильтона этого, который не Мильтон, и решил, что он подозрительно похож на этого Артеррана…

— Артерран — тёмная лошадка! — влез Ежонков, допивая литр колы с сахаром. — Не факт, что в подземелье «Наташеньки» мы видели именно его! Под его фамилией может скрываться кто попало!

— Ты же сам кряхтел, что это он! — напомнил Ежонкову Недобежкин. — А теперь что случилось?

— Я ничего не знаю! — булькнул Ежонков. — Меня и так уже жена за «Ниссан» чуть не вышибла из дома, а скоро и с работы вышибут. Мне кажется, что меня кто-то посёк, как я там по секретным архивам ползаю. Я тут, кстати, про Филлипса этого узнал, что его подослали за Артерраном следить. У меня в ФБР есть наседочка. Я с ней состыковался, и она мне кукарекнула, что они вовсю крутят «Густые облака». Да, Артерран живёхонек, как мы с вами. Но кто он такой: профессор, фашист, агент? — это только черти в аду знают. Так что влипли мы, ребятки по самые ушки. Как отмазываться будем, пока не зажмурили всех по одному?

— Трус ты, Ежонков! — постановил Недобежкин. — Давай, Смирнянский, крути своё кино. Я хочу послушать, что Росси Артеррану говорит.

— Звук поганый, — предупредил Смирнянский. — Бу́хать будут.

— Что, подкрутить не мог? — проворчал Недобежкин.

— Неа, сломалось там что-то, — помотал башкой Смирнянский. — Сам смотри.

Смирнянский включил «кинцо» дальше, и Недобежкин увидел, как Артерран выгрузился из предложенного ему кресла, подобрался к тому месту, где была поставлена видеокамера, протянул руку, и — всё, помехи. Видимо он выдрал камеру «с мясом» и сломал.

— И это ещё неизвестно, кого мы там на «Наташеньке» гранатой бомбанули! — продолжал вещать Ежонков, расплескав свою колу на стол Недобежкина. — Генрих Артерран не такой идиот, чтобы дать себя угробить. Мы сорвали им какое-то дело, и теперь они будут нам мстить.

— Ежонков, иди домой! — рассердился Недобежкин. — Если ты так всего боишься, то закройся там вместе со своим «Ниссаном» и торчи!

А в это время Пётр Иванович привёз пополнение в изолятор. Вместо одного Интермеццо у них с Сидоровым «в капкане» оказалось целых шесть человек. Бобр был угрюм, шагал по милицейскому коридору с огромной неохотой, огрызался и дёргал плечом, когда Казаченко погонял его пистолетом. Черепаху Пётр Иванович и Сидоров тащили под ручки: он пережил некий жуткий стресс и теперь — едва ворочал лапками. Охранники Бобра во всю прикидывались «шлангами» — послушно шагали, молчали и строили невинные личики овечек. Бобра и его охранников прямой дорогой отвели в изолятор и там закрыли — потом им предъявят обвинение. В соседней с Бобром камере успел прописаться Хряк. Хряк вопил, что он ни в чём не виноват, что сегодня даже не пил, и что он опоздает на работу.

А вот Черепаху Пётр Иванович решил показать гипнотизёру Ежонкову: авось тот сможет раскрутить его на монолог? Черепаха, вроде, не блеет, всё только талдычит: «ОМОН, ОМОН». Был у Серёгина ещё один «фигурант» — сосед Черепахи, который сказал: «Бе». Вот только задержать его и насильно притащить в отделение Серёгин не мог: не в чем было его обвинить. Но Пётр Иванович вызовет его в отделение повесткой, как свидетеля: очень уж не понравилось ему это «Бе» — «звериную порчу» навели на этого беднягу. Вытекает из этого только одно: у Черепахи побывал ГОГР, или результат «Густых облаков» и, следовательно — Интермеццо остановился именно там, у Черепахи…

Завидев забацанного Черепаху, Ежонков попятился, Смирнянский хмыкнул, а Недобежкин тоном начальника осведомился:

— А где Интермеццо?

Пётр Иванович вкратце описал ту картину, которую застал в Черепахиной квартире, и Ежонков, прослушав этот рассказ, вообще, забился в угол.

— Да, сурово, — отметил Смирнянский. — Точно ваш Светленко был связан с ГОГРом. Я по своим каналам пробью Николая Светленко и посмотрю, что он творил за границей, и кому он там перешёл дорогу.

— Я не участвую! — открестился Ежонков.

— ОМОН… — подтвердил, или опровергнул Черепаха.

Недобежкин отодвинулся от компьютера и наехал на Ежонкова своим вращающимся офисным креслом.

— Давай, Кашпировский, гипнотизируй! — приказал он, желая услышать от Черепахи что-нибудь ещё кроме «ОМОНа».

— Ну, ладно, — Ежонков выполз из угла и подвинулся ближе к Черепахе.

Определив, что этот «подопытный» безобиден и не «тяпнет» его за «филе», гипнотизёр Ежонков погрузил его в гипнотический сон. Черепаха перестал перебирать ножками, елозить ручками и замер с широко открытыми глазами. Когда Ежонков заставил его говорить — Черепаха битых полчаса гнусил о том, как перегонял из-за границы иномарку для Бобра, как эта иномарка оказалась подтопленной, и как Бобр пообещал вальнуть его за некачественный товар.

— Ежонков, ускорь пластинку! — поторопил Недобежкин, которому надоело слушать это заунывное нытьё.

— Не могу, — отказался Ежонков. — Он может сорваться на «Ме», или «Бык».

— Интермеццо! — вдруг громко, с депрессивным надрывом выкрикнул Черепаха, заставив всех замолчать. — Сожрал всю мою тушёнку! Прогнал меня спать на пол!

Ага, значит Пётр Иванович не ошибся: Интермеццо запрятался у Черепахи… Чёрт, приедь они раньше! Надо было не заезжать к Хряку — столько времени убили на этого жирного отморозка…

— Оскорбил меня! — продолжать плеваться словами и слюной Черепаха, дёргаясь на стуле. — Сказал, что я невкусно готовлю! Бобр ворвался! Я умер от страха! ОМОН… ОМОН…

«Давай, давай!» — мысленно подгонял его Недобежкин в надежде на то, что скудного мозга Черепахи на коснулась проклятая «порча».

— ОМОН! ОМОН! — Черепаху словно заклинило, он неистово твердил это слово, потел, краснел и всё твердил, твердил, как заведённый. — ОМОН! ОМОН! Бык-бык-бык! — всё, он сорвался на «Быка».

— Чёрт! — злобно плюнул Недобежкин и стукнул кулаком свою столешницу. — Ежонков, давай, распушивай его, а то вон, быкует!

— Не могу! — развёл руками Ежонков. — Закупорило… Всё.

Черепаха тем временем подрыгивал вместе со стулом, шумно топая по полу и орал не своим голосом:

— Бык-бык-бык-бык! Бык! Му-у-у-у-у!!

— Так, так! — разъярился Недобежкин, заткнув пальцами уши. — Всё, Ежонков, расколдовывай — башка расколется! Блин, ну ты, Ежонков, даёшь!

Выпав из транса, Черепаха утратил последние силы и повалился на пол, словно большая мягкая тряпичная кукла. Всё, сеанс окончен. Черепаха ничего не сказал. У него — звериная порча, а это значит — он встретился с монстром-тенью. Вот, какой вывод сделал Серёгин, разглядывая неподвижно лежащего на линолеуме пола Черепаху. Интересно, а умеет ли монстр-тень принимать человеческий облик?

Глава 100. В игру вступают глобальные силы

США. Один из пригородов Вашингтона.

Тучный старик довольно высокого роста медленно шагал по красной ковровой дорожке к высокой деревянной двустворчатой двери. Дверь была отполирована до блеска и покрыта витиеватой резьбой, а по обе её стороны стояли два молодых человека в безупречных чёрных костюмах и белых перчатках. Едва старик приблизился к двери, помогая себе тростью, оба молодых человека поспешно схватились за ручки двери и распахнули её перед ним. Старик ничего им не сказал, а просто сделал шаг вперёд и вступил в просторный кабинет, обставленный массивной дубовой мебелью в стиле «английское ретро». Фамилия старика звучала так: Росси. Бывший агент ФБР и ЦРУ, он знал в лицо ещё Алена Даллеса и присутствовал на переговорах с обергруппенфюрером Вольфом в далёком сорок пятом году. Тогда он только начинал свою службу, ему было двадцать пять, да и должность невелика — всего лишь, секретарь. Сейчас Росси перевалило за девяносто, он прошёл всё, что только мог пройти агент спецслужб, заработал немалое состояние, купил пару троек нефтяных скважин… Казалось бы, что ещё нужно престарелому, уставшему человеку, кроме обеспеченной старости? Да ничего ему не надо, если бы ни одна идея, которая не давала Росси покоя вот уже много лет. Давным-давно, после Второй мировой, когда были рассекречены тайные архивы «Аненербе», в руки Росси попали сведения об одном сверхсекретном эксперименте, что носил название «Die Dichtenwölken», то бишь, «Густые облака». Его цель была банальна для фашистов: создать «сверхсолдата», который в одиночку мог бы сокрушать армии, швырять танки, ловить руками пули и т. д. и т. п. Однако история этого эксперимента была настолько необычна, что по-настоящему заинтересовала Росси. Росси негласно и нелегально изъял все документы, которые имели хоть какое-то отношение к проекту «Густые облака», скрупулёзно их изучил и даже пришёл к выводу, что он может и должен продолжить эксперименты фашистов.

Началось это всё с тех пор, как одержимый властью над миром Гитлер посылал своих оголтелых эсэсовских варваров в Тибет на поиски мифических артефактов, вроде копья судьбы, или чаши Грааля, или меча Чингисхана… Существовали ли когда-нибудь все эти вещи в природе — доподлинно об этом не известно никому. Однако безмозглые, агрессивные эсэсовцы, подгоняемые страхом расстрела и безумным девизом: «Meine Ehre heißt Treue» так и рыскали по горам и по долам, громили тибетские монастыри, переворачивали вверх дном храмы, пытаясь там хоть что-нибудь найти. Однажды на их пути попался монастырь под названием Туерин. Или Чойрин? — перечитывая бумаги «Аненербе», Росси так и не смог понять, как правильно звучит название монастыря. Эсэсовцы, конечно же, не оставили от этого монастыря камня на камне, вынесли всё, что можно было вынести, в том числе и ПРОТОТИП. Поначалу «прототип» около полугода пылился в одной из многочисленных лабораторий Рейха. Но потом один фашистский «доктор Смерть», чьё имя так и осталось во мраке тайны, вдруг решил, что с помощью «прототипа» осуществится несбыточная до этого «немецкая мечта» — так называемый «идеальный ариец». Судя по записям фашистов, «идеальный ариец» так и остался мечтой, однако проект «Густые облака» не был закончен. В сорок третьем году готовился новый эксперимент. Но беда была в том, что та лаборатория, где проводили эксперименты в рамках проекта «Густые облака», находилась где-то на советской территории, в Восточной Украине. «Werchnie Lagucshi» — вот как по-немецки было написано название того места. Восточную Украину в сорок третьем году освободила от фашистов Красная армия, и все немецкие лагеря и лаборатории были разрушены. Росси долго искал эти «Werchnie Lagucshi»: ездил по Украине, разузнавал, выспрашивал. Но русские уже успели переименовать Верхние Лягуши в колхоз «Красная звезда». Поэтому Росси вернулся в Америку несолоно хлебавши. Он даже отказался на время от поисков, если бы не эмигрант по фамилии Гопников, чьи предки были родом как раз из Верхних Лягуш. Гопников служил в ЦРУ, и его задачей было «вентилировать» советскую глушь в поисках секретных военных заводов. Он и выяснил, что лаборатория нацистов попала в руки русских, и они превратили её в военную базу под названием «Наташенька».

У Росси были деньги: не так давно он получил наследство. Он приплатил Гопникову за то, чтобы тот внедрился на базу «Наташенька» и наблюдал за её работой. А коммунисты в те времена активно корпели над старым нацистским проектом — так хотелось им заполучить сверхсолдата. Но дела у них не клеились: не доставало тех документов, которые забрал себе Росси. Проект «Густые облака» балансировал на грани провала и уже бы рухнул вниз: во-первых, ничего не получалось, во-вторых, стало туговато с деньгами. И вот тогда Советы впервые и в страшной тайне пошли на попятные: приоткрыли свой «железный занавес» и связались с американским ГОГРом. Вот тут-то и настал звёздный час Росси. Перечислив на счёт проекта почти три четверти своего наследства, Росси, имея образование химика, стал добиваться того, чтобы его назначили если не руководителем, то хотя бы, участником экспериментов. Но тут вдруг, откуда, ни возьмись — непонятно, из какой дыры выполз, из какого болота вылез — появился некий профессор Генрих Артерран. И вот эта «тёмная лошадка» внезапно вырвалась вперёд и заграбастала себе право руководить проектом, отодвинув Росси в сторону. Росси пытался навести о нём справки: узнать, где родился, что у него за семья, какой университет закончил и когда… Но ничего не вышло, Росси не узнал даже, сколько этому Артеррану лет. Выглядел он молодо: не больше тридцати, имел американское гражданство — и всё, больше он, казалось, не имел ничего, словно бы материализовался из воздуха.

Гопников докладывал Росси, что Генрих Артерран внезапно, без каких-либо видимых причин перенёс лабораторию на самый нижний, подземный ярус базы и закрыл доступ туда для всех сотрудников, кроме троих. Гопникова Генрих Артерран почему-то тоже выбросил из проекта и даже пригрозил, что вообще, вышибет его прочь с «Наташеньки». Артерран отгородился и от ГОГРа. Он должен был докладывать о результатах своей работы каждую неделю, однако все его отчёты содержали лишь общие фразы про поведение и состояние лабораторных мышей. И это притом, что от лабораторных мышей Генрих Артерран отказался практически сразу, как только принял на себя «бразды правления» проектом «Густые облака». Сначала этот странный тип экспериментировал на человекообразных приматах, но потом — Гопников докладывал, что люди Артеррана по ночам таскают жителей окрестных колхозов. Те бедолаги, которым «повезло» занять место лабораторных мышей, домой никогда больше не возвращались. Никто даже не знал, куда девали их тела… А в отчётах — как ГОГРу, так и русским — Генрих Артерран продолжал калякать про лабораторных мышей.

Росси не раз хотел приехать в Верхние Лягуши сам и своими глазами увидеть эту «Наташеньку». Гопников обещал всё устроить и обеспечить Росси прикрытие, однако у Росси никак не получалось выскользнуть из Америки незамеченным. Какой-то аноним вдруг обвинил его во взяточничестве, за ним организовали слежку… В общем, с приездом не получилось. А потом, когда развалился Союз — стало и того хуже. Часть разработок и документов по проекту «Густые облака» Росси с помощью Гопникова смог переправить в Америку и передать ГОГРу, но главный сюрприз ждал впереди. Оказалось, что таинственный Генрих Артерран внезапно исчез неизвестно куда, прихватив с собой «прототип» и львиную долю результатов. Найти так и не удалось — ни его самого, ни тех троих избранных, что были допущены в его лабораторию. «Избранные», скорее всего, получили по пуле, и были где-нибудь, в окрестностях Верхних Лягуш, зарыты в сыру землю. А вот хитрый лис Артерран канул в Лету и утащил с собой всё, чего добился, работая над проектом «Густые облака». И вот, так и вышло, что Росси остался практически, на бобах: он не знал ни местоположения «Наташеньки», ни того, что же такое этот «прототип».

ГОГР, конечно, пытался наверстать упущенное, но без «прототипа» это оказалось практически невозможно. А потом, уже в двухтысячных годах, когда все заговорили о политкорректности и гуманизме — ГОГР, вообще, дал Росси отворот-поворот: мол, продолжать эксперименты нацистов негуманно, и нужно закрыть их, пока не поздно. Тогда же отодвинулся в сторонку и Гопников: не хотел под трибунал, да и попасть в «условно случайную» автокатастрофу не хотел. Росси остался один со своими замыслами. Но даже и тогда он их не бросил. Имея нефтяные скважины и деньги, он бросился на самостоятельные поиски базы «Наташенька». Пришлось даже организовать фиктивный филиал в городе Донецке, чтобы вычислить всех держателей необходимых документов. Росси уже почти удалось это сделать, но надвинулся кризис, и на «горло песне» наступила острая нехватка денег. Вот тогда-то первый заместитель Росси Мартин Мильтон, и убедил шефа начать нелегально и без налогов закупать дополнительные партии нефти в Саудовской Аравии. Росси сначала отказывался, ведь у него была солидная корпорация, с безупречной репутацией, и вдруг — такое мелочное жульничество. Но карьерист Мильтон всё же, убедил его попробовать. Первая попытка удалась на славу, Росси увидел выгоду и разрешил Мильтону вести эту позорную нелегальную торговлю. Только он сказал ему так:

— Поедешь в Донецк и сам будешь руководить этим… — Росси не нашёл другого слова и после паузы заключил так: — …плутовством.

Мильтон как-то уж особо живо обрадовался подаренной ему свободе и рванул в Донецк со скоростью пули. Росси вроде бы, вздохнул спокойно: планы, хоть и шатко и валко, но осуществляются. Но тут насела новая неприятность: оказалось, что спецслужбы развернули массовую кампанию по поиску и уничтожению остатков нацистских экспериментов. Кто-то прознал, что Росси продолжает «Густые облака». К нему начали наведываться разношёрстные федералы, они задавали вопросы, пытались следить, заводили какое-то дело… До поры до времени от них удавалось отбрыкиваться взятками, они были продажными, закусывали деньги и исчезали с горизонта. Но попался один такой докучливый — Филлипс. Накануне отъезда Мильтон и ему всучил взятку, да ещё и на видео снял всё это дело, чтобы состряпать на этого голубчика компромат. Филлипса подвинули с должности и выбросили из ФБР, но Росси знал, что он не разжал зубы. А один раз вообще — к Росси в офис, нагло и без записи ввалился этот самый Генрих Артерран. Росси даже и не думал сначала, что этот щеголеватый, холёный молодой человек в тёмных очках может оказаться Генрихом Артерраном. Росси решил, что это — очередной докучливый агент. Но Генрих Артерран закрыл дверь — как показалось Росси — он даже не дотронулся до неё, только сделал движение рукой, и дверь захлопнулась сама. А потом — не спеша, подошёл, опёрся обеими руками о полированную столешницу Росси и змеем прошипел, что он — Генрих Артерран, и ему нужно серьёзно поговорить. Росси опешил и едва не свалился с кресла: Генрих Артерран возглавлял проект «Густые облака» с семидесятых годов по восьмидесятые, и, если тогда ему было тридцать — то сейчас должно было быть уже под пятьдесят. Однако этот Генрих Артерран продолжал выглядеть не больше, чем на тридцать лет, не имел ни морщин, ни седых волос, ни возрастного брюшка. Он отошёл от стола и без приглашения сел в кресло для посетителей. Росси сидел и молчал с открытым ртом, не в силах проронить ни буковки — так сильно он был изумлён. Генрих Артерран собрался уже завести некий разговор, открыл рот, но потом — внезапно подпрыгнул на ноги и двумя широкими шагами приблизился к книжным полкам.

— Что вы делаете? — решился осведомиться Росси.

Генрих Артерран ничего не сказал — он только запустил свою длинную руку куда-то между книгами и выдрал оттуда миниатюрную видеокамеру.

— Думаю, что разговор придётся отложить, — заключил он и ушёл, унеся эту камеру с собой.

А спустя некоторое время — произошёл фатальный сбой: кто-то закрыл Донецкий филиал и арестовал активы. Росси затих: он не знал, как спасать положение. Он думал, что и Мильтона тоже там накрыли. Но Мильтон внезапно вернулся, и вернулся очень странным образом.

…Было уже за полночь, когда в аэропорту охранник, который делал обход здания, услышал некий стук и крики. Он прислушался, пошёл на них и вскоре добрался до служебного помещения, где хранятся машины и инвентарь для уборки.

— Выпустите меня! — безумно, со взвизгиваниями, вопил некто и колотил в дверь изнутри.

Охранник нащупал на поясе связку ключей, нашёл нужный и отпер дверь. А из-за двери прямо на него буквально, выпал человек. Невысокий, полнеющий, немолодой и с лысинкой, он выглядел истощённым и воровато озирался по сторонам и что-то шумно выкрикивал на разных языках.

— Кто вы? — выдохнул ошарашенный охранник.

Незнакомец отлип от него, прекратил махать руками, обалдело уставился прямо в глаза и почти что, шёпотом пролепетал:

— Я не знаю…

«Найдёныша» поместили в психушку и показали по каналу «Би Би Си», чтобы найти каких-нибудь его родных. Передачу случайно увидел Росси и узнал «психа» — с экрана телевизора на него сумасшедшими глазами таращился Мартин Мильтон! Росси тот час же забрал Мильтона из казённой клиники и поместил в частную и платную — под присмотр своего личного психиатра. Мильтон был невменяем: он не разговаривал, никого и ничего вокруг себя не узнавал, верещал, словно поросёнок:

— Выпустите меня! — и разыгрывал безумные этюды, словно бы пытался открыть виртуальную запертую дверь.

Когда Росси собственной персоной приехал навестить его — Мильтон подобрался к нему на четвереньках, поглазел-поглазел, а потом — идиотским голосом выплюнул:

— Ты — бык! — и уполз назад, в тот угол, где лежал резиновый утёнок, которого он с недавних пор назвал своим братом.

— Он стал инакоспособным, — поставил политкорректный диагноз личный психиатр Росси, кивнув головой в сторону Мильтона. — Тут остаётся только один способ лечения: гипнозом.

— Гипнотизируйте! — разрешил Росси, желая вернуть Мильтону человеческий облик и узнать, какой шок он пережил, от которого так пошатнулась его психика.

Психиатр бился над Мильтоном почти два месяца. Да, за это время у Мильтона восстановилась личность, да, он вспомнил свою фамилию, да, покинул названного брата — резинового утёнка. Вот только то, где он был и что делал в то время, когда должен был руководить Донецким филиалом — кажется, стёрлось из памяти Мартина Мильтона навсегда. Личный психиатр Росси, который закончил Гарвард, погружал его в гипноз уже, наверное, раз сорок, но Мильтон так и не раскрыл тайну. Опускаясь в тёплую нирвану, Мартин Мильтон сначала глупо молчал, высунув язык, потом — блеял, как какой-то непонятный козёл, а после — выкатывал глазки из орбит и издавал необъяснимые звуки:

— Бык-бык-бык-бык-бык!

Психиатр Росси в позапрошлом году отхватил Нобелевскую премию за открытие принципиально нового метода гипноза. Но и он, светоч психиатрии, уже начинал чертыхаться, когда из сеанса в сеанс повторялось одно и то же, по одной и той же схеме: молчание — «Ме» — «Бык».

На последнем сеансе с Мильтоном Росси присутствовал лично. Мильтон полулежал на мягкой удобной кушетке, дёргался и невменяемо орал:

— Бык-бык-бык-бык-бык!

— Чёрт! — выплюнул, разъярившись, маститый психиатр и сбежал в ближайшее кафе — запивать и заедать очередную неудачу. Он так спешил, что даже забыл дать Мильтону команду проснуться, и тот так и остался, лежать и кричать.

Росси в одиночестве наблюдал за диким поведением своего заместителя и размышлял над тем, какая же страшная сила так повлияла на этого беднягу. В жизни Мильтон вёл себя нормально: помнил, кто он такой, чему его учили в университете, Конституцию США, все штаты, президентов, знаменательные даты, французских королей… Так же, Мильтон прекрасно знал свои обязанности, даже стал ходить на работу, как и раньше, он умел сыграть на бирже, заключить выгодную сделку, всучить взятку очередному федералу… Но когда его даже вскользь спрашивали про эти злополучные полгода, которые он должен был провести в Донецке — Мартин Мильтон впадал в дремучую дикость, которая не поддавалась никакому лечению.

И тут Росси вспомнил далёкое послевоенное прошлое. В документах, добытых из архива «Аненербе» он когда-то читал о том, что нацисты погружали своих шпионов в состояние так называемого «выборочного гипноза». До поры до времени такие шпионы нормально жили и действовали, но как только попадали на допрос к врагу — срабатывала особая установка, и они начинали вести себя, словно «инакоспособные» дикари…

Кажется, с Мильтоном сотворили то же самое — выборочный гипноз. Но… кто? На выборочный гипноз способны далеко не все — у нацистов за всю войну насчитывалось два, или три таких «шамана»… Стоп! Кажется… Что там бормотал Гопников? Росси порылся в своей памяти. Ах, да, Гопников как-то говорил, что Генрих Артерран на досуге пытался перенять опыт нацистов и грешил с «выборочным гипнозом». Он отрабатывал его на местных колхозниках. Да, Гопников даже клялся, что сам слышал, как они ржали лошадьми, мычали коровами, а потом — исчезали бесследно. И вообще, что-то Росси не припомнит, какая специальность была у этого Артеррана? Физиолог? Биохимик? Психиатр? Кажется, он занимался всем, по типу «три в одном», а может, и четыре, и пять… Если над Мильтоном поработал Артерран, то это уже не метод устранения, не провокация, а откровенное издевательство! Ну, уж нет, довольно! Росси не из тех, кто спускает оскорбления. Он примет вызов и наконец-то устранит этого Артеррана!

Глава 101. Глобальные силы и верхнелягушинский черт

Росси отпустил домой свою секретаршу, потому что знал, что она любит подслушивать под дверью его разговоры. Он бы не удивился, если бы узнал, что эта алчная и отнюдь не самая умная девица торгует с кем-нибудь его тайнами. Надо бы организовать за ней слежку и редуцировать, если что… Стоп. Он отвлёкся. Росси хотел вызвать Мильтона к себе в кабинет на личный разговор, а тут эта секретарша!..

Видя насквозь свою секретаршу, старый цэрэушник Росси не подозревал о другом: о том, что думает сам Мильтон по поводу его затеи с «Густыми облаками». А ведь у Мильтона был свой интерес, но только не к базе «Наташенька», и не к проекту «Густые облака», а к бизнесу Росси. Когда Росси отправил его в Донецк управлять Донецким филиалом — Мильтон был только рад. Нет, его не занимали ни документы коммунистов, ни продолжение всех этих глупых экспериментов — он просто хотел подзаработать деньжат на контрабандной нефти. Ему бы обломился солидный куш, если бы не произошло то немыслимое несчастье, которое с ним случилось. Мильтон не помнил ничего — целых полгода, словно бы, выпали из его жизни и затерялись где-то вне времени и вне пространства. Когда Росси вызвал его на личный разговор — Мартин Мильтон абсолютно не обрадовался, а даже испугался: а вдруг он его в чём-то заподозрил??

Мильтон вполз в роскошный кабинет своего престарелого босса так тяжело, словно бы ему на ноги подвесили свинцовые гири. Росси бросил на него бесстрастный взгляд из-под густых седых бровей и запер дубовую дверь на замок. Мильтон топтался посреди кабинета, у письменного стола и не замечал, как крутит пальцами пуговицу своего дорогого пиджака. Росси помолчал, а потом — повелительно потребовал:

— Свяжись с Мэлмэном!

Таинственный человек по имени Альфред Мэлмэн работал на Росси и был отправлен в Донецк всё для тех же целей: разыскать для Росси вожделенную «Наташеньку». Однако он оказался продажным и ненадёжным субъектом. Не так давно Мильтон перевербовал его на свою сторону. Хитрец платил Мэлмэну хорошие деньги и выделял некоторое количество контрабандной нефти для того, чтобы Мэлмэн продавал её в обход налогов глупым и алчным донецким дельцам и вместе с этим подбивал их на борьбу против «Росси — Ойл». Единственное, чего добивался Мартин Мильтон — это повалить Росси и занять его место. В последнее время Мильтон очень боялся разоблачения — не зря же бывший агент ЦРУ ушлый Росси таскает его к своему «психошаману»! А вдруг он уже выбил из него «чистосердечное», и теперь — Росси собирается изобличить его во всём??!!

Росси оставался спокоен, и Мильтон ещё больше испугался: ледяное спокойствие — признак…

— Ну, что же вы? — поторопил его Росси, и Мильтон поспешно выцарапал из кармана сотовый телефон.

Он набирал номер своего агента дрожащими руками, пальцы скользили, прыгали и нажимали не те клавиши. Раза два Мильтон позвонил не туда. Наблюдая за его неловкими, беспорядочными движениями, Росси сдвинул свои кустистые брови и пару раз озадаченно хмыкнул. Можно, конечно, списать всё это на выборочный гипноз и стресс — неизвестно, что Мильтон пережил за полгода своего отсутствия…

Наконец, Мильтон попал по нужным клавишам. Трубка выплюнула пару гудков, а потом…

— Алло? — ответили на том конце.

Ни Росси, ни Мильтон не знали, что двойного агента Мэлмэна кто-то застрелил в обезьяннике Краснянского РОВД. Поэтому ни один из них не заподозрил неладное.

— Дай трубку мне! — потребовал Росси от Мильтона.

Мильтон похолодел: всё, Росси их разоблачил и сейчас… Нет, Мильтон не выдаст своего испуга: Росси отличный физиономист, он может уличить его в «измене Родине» по единственному неверному движению! Со спокойствием застуканного Штирлица Мильтон передал шефу свой телефон.

Росси схватил недешёвый аппарат в кулак, приставил к своему дряблому уху и сурово осведомился:

— Каковы результаты вашей работы?

— Я нашёл прототип, — ответил тот, кто выдавал себя за покойного Альфреда Мэлмэна.

Росси изменился в лице. Вся его суровость улетучилась, брови прыгнули на лоб, он едва не позволил улыбке вылезти на своё лицо. Но сдержался, чтобы не растерять свою грозную властность и продолжал сурово требовать ответа:

— Он у вас?

— Нет, — нагло соврал не Мэлмэн. — Прототип в руках Генриха Артеррана. Я пытался забрать его, но к нему не подступиться…

— Отвечайте немедленно, где засел этот гадёныш??? — загремел Росси, и от его громоподобного голоса, казалось, затряслись скалы.

— Подземные помещения базы «Наташенька», — водил Росси за нос неизвестный субъект, что говорил за Мэлмэна. — Украина, Донецкая область, деревня Верхние Лягуши. Включите спутниковую карту, я передам координаты.

— Давайте! — разрешил Росси и дал отбой.

— Мильтон, можете идти! — отправил он заместителя, сунув ему его телефон.

Отпущенный Мильтон воспрянул духом, проглотил собравшийся в горле ком страха и пополз за дверь на нетвёрдых ногах.

Оставшись один, Росси прошёлся из одного угла просторного кабинета в другой, а потом включил компьютер. Спустя несколько минут, Росси видел ту вожделенную точку на карте, где расположилась секретная база коммунистов, которую он искал годами. Всё, таинственный прототип теперь практически у него в руках. Нужно только сделать всего один решительный шаг вперёд и стереть в порошок этого мелкого червяка, москита Генриха Артеррана, который путается под ногами…

Точка на карте мигала красным. Росси приблизил её к себе, включил максимальное разрешение. На экране всплыла некая дикая местность, степь, поросшая травами. То тут, то там торчали реденькие деревья, а нужная точка падала на некий холм. Холм был высок и крут, а в одном из его утыканных неопрятными кустиками склонов зияла чёрная дыра. Вот, возможно это и есть вход в катакомбы, где окопался Артерран вместе с прототипом и результатами своих исследований. Росси обязательно выкурит его оттуда, как лисицу из норы. И для этого Альфред Мэлмэн получит подмогу…

Да, Росси обязательно пошлёт в эти Верхние Лягуши специальных людей, вот только он даже и не подозревает пока, что координаты ему передал сам Генрих Артерран…

Глава 102. Очевидное-невероятное

Смирнянский сидел дома, в своей неприметной лачужке сантехника и занимался тем, что искал по всем базам данных, что были ему известны и доступны, сведения про человека по имени Генрих Артерран. Ни в одной из них — а Смирнянский уже успел порыться и в милицейской, и в эсбэушной — не нашлось никого с подобной фамилией. Генрихи, конечно, были вот, например, один Генрих Назарян — колоритный такой армянин. Носатый, смуглый, кудрявый, как овечья шуба. Попался на торговле наркотиками на рынке, сел на два года. Ясно, что это — не тот Генрих, поэтому Смирнянский с лёгкостью отказался от него и пошёл искать дальше. Откусывая наспех сошлёпанный бутерброд, Смирнянский просматривал один защищённый паролем и недоступный для просмотра файл за другим и — закрывал: не та рыбка и не та юшка.

Купленный вчера батон был уже почти весь съеден — так усердно трудился Смирнянский над поиском Генриха Артеррана. Осталась одна только сиротливая горбушка. Она грустно лежала на столе и ждала того счастливого момента, когда Смирнянский намажет её толстенным слоем масла, накроет кусом ветчины и отправит в свой желудок. Однако Смирнянский не спешил: он только что взломал тот секретный архив, которым так хвастался Ежонков, и нашёл там кое-то поинтереснее, чем Генрих Назарян и забытая горбушка. Он сидел неподвижно, уставившись в экран ноутбука, и жадно поглощал небольшую заметку, которая хранилась в папке с пометкой «Материалы Аненербе». Она состояла из одного-единственного листа, на котором торчала фотография некого пожелтевшего документа. В нём на немецком языке говорилось о начале экспериментов в рамках проекта «Густые облака». Да, да, именно о том «счастливом» времени, когда нацисты только что заполучили прототип и начали изучать его свойства. Документ представлял собой бланк, расчерченный на несколько граф. И в одной графе, подписанной «Руководитель», стояла фамилия: «Arterran». Ни имени никакого, ничего — только эта фамилия. Смирнянский попытался скачать сей странный заманчивый файл, однако, Касперский предупредил, что «Материалы Аненербе» сулят вирус. Терять информацию не хотелось: интересно, всё-таки. И поэтому «хакер» Смирнянский, вооружившись ручкой и тетрадным листом, принялся скрупулёзно переписывать букву за буквой.

А, переписывая, Смирнянский кое-что вспомнил. Старые добрые времена, когда Игорь Смирнянский ещё являлся агентом СБУ. День, в который Никанор Семёнов решил уйти на пенсию… или кто-то так решил за него. Понедельник, кажется. Нет, скорее вторник, или четверг… Впрочем, это не важно. А важно то, что именно в этот день Никанор Семёнов сам лично зашёл в кабинет к Смирнянскому, положил на его стол пухлый конверт и сказал:

— Дело всей моей жизни. Я хотел предотвратить катастрофу, и поэтому раскручивал проект «Густые облака».

Всё, больше Никанор Семёнов ничего не сказал. Он повернулся широкой спиной, затянутой в серый… нет, стоп, в коричневый пиджак, и удалился навсегда. Смирнянский протянул руку и робко взял подаренный конверт. Он тогда удивился и испугался: откуда Никанор Семёнов узнал о том, что он, Смирнянский, тоже тихонечко корпит над этим засекреченным проектом? На конверте стояло пожелание: «Открыть после моей смерти». Смирнянский, честно говоря, побаивался Никанора Семёнова. Слишком уж плотная завеса таинственности окружала его загадочную личность. Никанор Семёнов участвовал в Великой Отечественной, говорят, был в немецком плену… Потом — работал на некой секретной должности в Берлине… Смирнянский спрятал его конверт подальше и уже и забыл о нём. Вспомнил только теперь, когда начал переписывать файл из секретного архива. Надо бы его достать, ведь Никанор Семёнов отошёл в мир иной уже лет пять назад, а то и больше. Смирнянский закрыл секретный архив и отключил ноутбук — он и так уже долго висел в Сети — его могли выследить. Проигнорировав хлебную горбушку, он бегом рванул в спальню и полез под кровать, за своей пыльной коробкой, в которой хранились «сокровища Смирнянского». Под кроватью водилась пылюка: Смирнянский был занят «делами поважнее», и редко когда брался за пылесос. Веника у него в доме, вообще, не существовало со времён сотворения. Выудив свою драгоценную коробку, покрытую клоками пыли, он сбросил крышку и залез в неё, чуть ли, не с головой. Так, это — не то, это — счёт за свет… Чтоб он пропал, этот счёт! Так, это — билет какой-то… на балет. Ах, да, вот, нашёл! Конверт сохранился в первозданном виде: нераспечатанный, чистый, не подмокший. Смирнянский выхватил его из груды счетов и билетов, словно иголку — из стога сена и бросил открытую коробку на пол.

Он бегом помчался на кухню, сотворил из грустной горбушки толстоколбасый бутерброд, отгрыз от него сразу половину и одним движением руки разорвал пожелтевшую бумагу конверта. Внутри было несколько листов, скрепленных какой-то хилой верёвицей. Они выпали на стол и едва не шлёпнулись в разинутую маслёнку, зияющую жирным маслом.

— Чёрт! — пробормотал Смирнянский и отставил маслёнку подальше в сторону.

Избавившись от сего опасного фактора, он схватил «послание» Никанора Семёнова и поднёс к глазам. Время не пощадило ни бумагу, ни фиолетовые чернила. Бумага пожелтела, крошилась, а чернила — практически выцвели. Смирнянский напряг зрение, стараясь разобрать криво нацарапанные, разношёрстные буквы, что густо уселись на косматой странице.

Скорее всего, Никанор Семёнов подарил Смирнянскому чей-то личный дневник. Записи — на русском языке, но стиль через пень-колоду. Множество запинок, ошибок, междометий, не дописанных слов… Кажется, автор этих строк писал тайком, боясь, что кто-то застукает его и, возможно, даже убьёт… Он был чем-то сильно запуган этот кто-то, затравлен, можно даже сказать, уничтожен.

Но писал он не про что-нибудь, а именно о проекте «Густые облака», и писал так, словно видел всё это своими глазами. «Я сижу, — повествовали неровные строчки. — А они ходят вокруг. Пятеро избранных, кого допустили сюда, на эту фабрику зла. Я пока что, в клетке, но того, кого привезли вместе со мной, уже выволокли за ноги и… я не видел, что делали с ним, но слышал, как он кричал… А после этого — его вынесли на носилках, накрытым простынёй». Смирнянский даже перехотел откусывать толстоколбасый бутерброд — записи того, кто давно канул в пучину забвенья, породили на его спине сонмы ледяных мурашек, что так и впивались в кожу острыми зубами страха. Смирнянский прямо видел самого себя, сидящим в клетке, в фашистской лаборатории, где проводились жуткие эксперименты в рамках проекта «Густые облака». Но самые страшные вещи этот неизвестный человек писал о руководителе проекта. Дойдя до того места, где упоминается о нём, Смирнянский не заметил, как упустил свой бутерброд на пол. «Барон Генрих Фердинанд фон Артерран Девятнадцатый» — вот, как автор прыгающих, извилистых строк называл того, кто заправлял опытами на людях. Надо же — почти, что полный тёзка и однофамилец этого «подземного фантома», который расхозяйничался в Верхних Лягушах! Бутерброд увалился маслом вниз и обляпал Смирнянскому брюки, но он не замечал этого, поглощённый чтением. Интересная личность, да, этот «фон-барон» мог бы сойти за бандита Тень, если бы не то, что жил и творил он в сороковых годах прошлого столетия. Чёрт, вот какой Смирнянский раззява — давно надо было достать этот конверт! А он соплю жевал тут с этими порчеными! Чёрт, плохо, что личико «фон-барона» остаётся в тайне, а то бы отнёс Недобежкину — пускай сличает со своими фотороботами и радуется… А хотя кто там из тех «мочёных учёных» фотографировался? Проект был секретный, вот и держали «фон-барона» в «густых облаках»… Этот узник, или кто он там был, до того ярко и красочно описал, как «фон-барон» вытаскивал мозги, выжимал из тел кровь и заставлял людей кричать козлами, что на Смирнянского напала жуткая икота. Стоп! Снова — стоп. Заставлял людей кричать козлами! Барон наводил «звериную порчу»!

Смирнянский мигом собрал все жёлтые страницы из дневника неизвестного мученика, сложил их в барсетку и рванул в прихожую. Он решил как можно быстрее попасть к Недобежкину и показать ему наследие Никанора Семёнова. В прихожей Смирнянский задержался: впопыхах натянул туфли не на ту ногу, и к тому же ещё и упал, запнувшись о порог.

Обычно Смирнянский, когда выходил на улицу — всегда осторожно отодвигал цветастую шторку на окне в сенях и смотрел, не стоит ли кто-нибудь во дворе. Он не страдал ипохондрией — просто сохранилась давняя профессиональная привычка быть начеку.

Но на этот раз, впечатлённый «бароном Генрихом Фердинандом фон Артерраном Девятнадцатым», он забросил такую полезную привычку в долгий ящик и выскочил из дома, не проверив обстановку «за бортом». Захлопнув дверь на английский замок, Смирнянский побежал к калитке, но вдруг услышал у себя за спиной чей-то голос:

— Смирнянский? — он не сказал, а отрезал, интонация его была железная, тембр — могильный.

Смирнянский замер и медленно обернулся. За своей спиной он обнаружил некого человека. Человек был Смирнянскому незнаком. Высокий, подтянутый гражданин, одетый в добротный серый костюм, аккуратно причёсанный, прячущий глаза за тёмными очками.

— Простите? — пробормотал Смирнянский, лихорадочно соображая, откуда данный субъект мог знать его фамилию.

— Всё в порядке, — улыбнулся субъект улыбкой крупного хищника. — Вы мне не нужны. Мне нужно лишь то, что вам не принадлежит.

Смирнянский не успел ничего придумать в ответ на сие неожиданное заявление. Сила и воля внезапно оставили его. Он безропотно протянул субъекту в очках свою барсетку, отдавая всё, что когда-то подарил ему Никанор Семёнов.

— Благодарю! — гражданин снова улыбнулся и исчез из виду, словно бы растаял в утренней прохладе.

Смирнянский очнулся и обнаружил себя, сидящим на заборе. В голове билась лишь одна мысль: он должен ехать к Недобежкину. Зачем, для чего, почему — он не знал. Знал только, что должен ехать.

Милицейский начальник в это время пыхтел. А вместе с ним пыхтели Пётр Иванович, Сидоров и гипнотизёр Ежонков. Работка им на сей раз попалась не из лёгких: пришёл, потревоженный повесткой, сосед Черепахи, который сказал Серёгину «Бе». Он и сейчас говорил только «Бе», как бы Ежонков не старался «прочистить» ему мозги. Кроме того, войдя в гипнотический транс, этот тщедушный, бражничающий гражданин обратился в дикого зверя. Он срывался со стула, опускал голову и скакал вперёд, словно бы собирался кого-то забодать. При этом он не выбирал цель, а упорно скакал лишь вперёд, словно бы видел эту цель перед собой в мире собственных грёз. Он уже перевернул корзину для бумаг, задел кадку с большим столетником и едва не влетел своим оглуплённым лбом в стену. Сидоров вовремя поймал его поперёк туловища и вернул на стул. Теперь сержант изо всех сил фиксировал дикаря на стуле, удерживая от новых попыток размозжиться о кирпич стены.

— Бе-е-е-е-е! — отчаянно ревел «свидетель» и дёргался в руках Сидорова, пытаясь поскакать вперёд.

Ежонков уже не знал, что с ним делать. Он даже отключил ему двигательную активность, как когда-то отключал «кукольнику» Троице. Однако и эта мера не помогла: «подопытный» всё равно вырывался от Сидорова и стремился вперёд. Даже пришлось заковать его тощие руки в наручники. Ежонков потоптался на месте, покрутил пальцами пуговку на рубашке, а потом — отдал «подопытному» команду:

— Проснись!

Пропитой мужичок мигом обмяк и, отпущенный Сидоровым, свалился со стула на пол, икнув:

— Бе!

Недобежкин сидел за столом Серёгина и молча наблюдал за «цирком», а Пётр Иванович писал протокол. Написал немного: «Бе», и всё. Он уже привык к такой форме отчётности.

Сосед Черепахи, обнаружив себя в наручниках, впал в панику и завопил на всё отделение:

— Замели!! За чтоооо??? Я не крал! Это Зюзьков с приятелями! А я — Козельский!

— Сидоров, отомкни его, — устало вздохнул Недобежкин, затыкая свои исстрадавшиеся уши пальцами.

Сидоров освободил бражника от железных браслетов и спрятал их в карман. Тот мигом пришёл в себя, оживился и весело спросил:

— Я могу идти?

— Да, только скажите, что произошло в квартире ваших соседей? — потребовал от него Недобежкин, желая узнать, что он скажет без Ежонкова и его гипноза.

— Бе-е-е-е-е! — ответил мужичок, сотворив на пропитом лице выражение простого барана.

— Чёрт! — буркнул Недобежкин и только теперь услышал, как пищит его мобильник, возвещая о том, что хозяин пропустил звонок.

— Кого там принесло? — проворчал милицейский начальник, вытащил телефон из кармана и увидел, что пропустил звонок от Смирнянского.

Недобежкин очень редко перезванивал: он же начальник, как-никак. Но вот Смирнянскому надо перезвонить.

— Я у тебя под пожарным выходом уже полчаса чалюсь! — взревел телефон голосом Смирнянского, оглушив Недобежкина на одно ухо. — Давай, впускай!

— Ладно, подожди, сейчас спущусь, — буркнул Недобежкин, встав из-за стола. — Смирнянский, — сообщил он Серёгину, Сидорову и Ежонкову, подумав, что его ушлый бывший коллега мог что-либо накопать.

Недобежкин отпер дверь запасного выхода и впустил Смирнянского под сень райотдела.

— Ну, зачем пришёл? — осведомился он, как только Смирнянский переступил порог.

Смирнянский повёл себя более, чем странно. Он заклинился на месте, вперился в Недобежкина недоуменными, даже животными глазами, разинул рот и испустил крик:

— Ме-е-е-е-е!

Глава 103. Продолжение очевидного-невероятного

Смирнянский сидел на нулевом этаже, в коридоре пожарного выхода, на списанном столе, который собирались выбросить, и блеял вместо того, чтобы говорить. На него напала такая сильная «порча», что бедняга не мог ответить даже на примитивный вопрос «Как тебя зовут?». Недобежкин выпихнул вперёд Ежонкова и приказал ему, словно Кутузов — рядовому:

— Работай!

— Бесполезно! — обречённо развёл руками гипнотизёр Ежонков, осмотрев подпорченного товарища. — «Звериная порча» не лечится. Ты же, Васёк, сам прекрасно знаешь!

— Ме-е-е-е-е! — ревел Смирнянский, тупо выкатив из орбит опустевшие глазки.

Сверху ему вторили разъярённые вопли: прямо над головой Смирнянского находилась камера, где сидел Грибок-Кораблинский. Временами Кораблинский приходил в себя — становился даже не Грибком, а именно — майором Эдуардом Кораблинским. Он узнавал Сидорова, пытался что-то рассказать о Рыжем. Но когда с его уст слетало злополучное слово «Скрипелка» — он делался сущим зверем. Кораблинский выгибал спину, оскаливал зубы, ощетинивался весь и начинал злобно реветь и бросаться на стены. Даже Ежонков не мог сообразить, каким образом действует на Кораблинского эта «Скрипелка» — слова такого даже нет в русском языке. А Кораблинский говорил «Скрипелка» спонтанно — даже мог просто сидеть и сказать: «Скрипелка». Вот и сейчас, наверное, сказал, раз ревёт носорогом…

Пётр Иванович был больше, чем уверен, что такое поведение — результат того, что Кораблинского избили неформалы в обезьяннике у Мирного. Отбили ему мозги, а сам Пётр Иванович должен каждый день разговаривать с его женой и врать ей, что Кораблинский пропал без вести из психбольницы, и вся милиция ищет-ищет его, но не найдёт.

Сидоров взирал на блеющего Смирнянского и пятился от него в угол. Какое же потрясение нужно было пережить, чтобы так свихнуться? А ведь Сидорова самого похищали — Тень вёз его в своей машине, его держали в подземелье базы «Наташенька»… Сидоров не помнит, чтобы его выводили куда-либо из камеры. И считает, что ему повезло, что не выводили: он ничего толком не увидел, не узнал, но и не получил эту страшную «порчу»…

Возясь со Смирнянским, ни Недобежкин, ни Серёгин, ни Сидоров даже и не подозревали, что вот сейчас, в это самое время, происходило вот, что.

Человек по имени Генрих Артерран зашёл в дом Смирнянского. Нет, он не сломал замок, не влез ни через окно, ни через подвал. Он знал другой способ проникать через закрытые двери, ведь он и был «монстром-тенью» — почти невидимым, не знающим преград. Попав в примитивное жилище бывшего агента СБУ Смирнянского, он даже не удосужился принять человеческий облик. Так и скользил он из одной полутёмной комнаты в другую страшным серым призраком и лазил по шкафам, тумбочкам, ящикам. Он открыл ноутбук Смирнянского и стёр оттуда все данные, которые считал опасными для себя.

Генрих Артерран оставался в доме не более минуты — он двигался раз в двадцать быстрее человека, да и соображал так же. За столь короткое время «верхнелягушинский чёрт» успел найти всё, что могло бы заинтересовать его, и собрался покинуть дом.

— А, шаришь, Гейнц? — внезапно раздался из кухни неприятный скрипучий голос.

Генрих Артерран замер на месте — практически прозрачный, невесомый, едва различимый на фоне мрачных стен и старой мебели. Из кухни, не спеша, по-хозяйски, выдвинулся… Гопников.

— Значит, жив? — осведомился Генрих Артерран, и его голос больше походил на шипение змеи, нежели на человеческую речь.

— Я бессмертный! — выплюнул Гопников, высокопарно подбоченившись. — Ты изолировал меня от проекта, но я всё равно нашёл способ испытать на себе одно из твоих зелий, Гейнц.

— Ты подкупил дурочку Эмму… — вздохнул Генрих Артерран, постепенно обретая плотность и превращаясь в простого человека.

— Да! — согласился Гопников. — Это — раз. И два — я остаюсь руководителем операции. А значит — ты должен выдать ГОГРу прототип и триста седьмой образец, Гейнц. ГОГР мне платит и даст убежище. А за это я от тебя мокрого места не оставлю. Ведь я знаю, что ты по-настоящему из себя представляешь.

Генрих Артерран проигнорировал последнюю реплику Гопникова. Он уже утратил расплывчатые черты призрака и полностью принял человеческий облик.

— Смирнянский служил в СБУ, — холодно произнёс он, стоя к Гопникову спиной и глядя в пространство. — И рыл про «Густые облака». Он нарыл порядочно, и я устранил его. Но он работал не один — с ним был некто Ежонков. Ежонков как раз по тебе работал. Меня лично он никаким боком не касался, так что, я не стану его трогать. Хочешь — пройдись по нему, а не хочешь — как хочешь. Всё, лимит исчерпан. Я сам руковожу СВОЕЙ операцией. Вопросы есть?

Гопников раскрыл рот, собравшись скрипуче и сварливо возражать, но Генрих Артерран невозмутимо отпарировал:

— Вопросов нет.

А потом — мгновенно утратил объём, сделался обычной тенью и исчез где-то в полумраке, оставив Гопникова одного в чужом доме.

Генрих Артерран подозревал, что Росси обязательно будет готовить ему ловушку. И поэтому — решил поймать Росси первым. Он тщательно уничтожал все свои следы перед тем, как выманить своего давнего противника на решающую битву. Все, кто видел Генриха Артеррана — мычали и блеяли, остальные же даже не подозревали о нём. Нет, Генрих Артерран не собирался выдавать ГОГРу ни прототип, ни триста седьмой образец. Да, он делал вид, что пошёл на сотрудничество с ГОГРом и Гопниковым. Но только для того, чтобы забрать прототип и образец себе…

Глава 104. Гопников

Гопников был озадачен и даже немного испуган. Он давно уже покинул ненадёжное убежище бывшего агента Смирнянского и ехал теперь в неновом минивене «Фольксваген» по проспекту Ильича, направляясь в центр. Ежонков, который, со слов Артеррана, работал по нему, не давал Гопникову ни минуты покоя.

По заданию ГОГРа Гопников должен был инкогнито и тайно разыскать всё, что осталось от нацистских экспериментов со сверхсолдатом, а тут вклинился какой-то Ежонков… Да и ментята эти достали. Едва ушёл от них. Надо будет раскрутить этого Ежонкова да «нейтрализовать», чтобы не вертелся под ногами…

Раньше Гопников был далёк от разведок, секретных проектов и шпионских баз. Большую часть своей жизни он посвятил наукам. Получил два высших образования, имел степень доктора наук по биохимии и микробиологии и даже считался ведущим учёным. После Второй Мировой он работал в Генеральном управлении генетических исследований, занимался изучением генома человека. У него была своя лаборатория, кафедра, штат помощников, проекты, научные работы… Однако вскоре у профессора Гопникова появилась ещё и тёмная тайна: от нехватки денег на свои передовые проекты он грешил тем, что прирабатывал на советскую разведку и потихоньку сливал им секреты Соединённых Штатов. Коммунисты в те времена бились над злополучными «Густыми облаками», однако результаты у них выходили только нулевые. Гопников ничего не знал тогда ни о прототипе, ни о сверхсолдате, ни о Генрихе Артерране. До тех пор, пока однажды вечером к нему в лабораторию не зашёл человек. Гость был высок, подтянут, и нёс в правой руке длинную крепкую трость.

— Можете звать меня Адамс! — изрёк этот гость, придвинув к себе тростью свободный стул.

Гопников испугался: незнакомец, одетый в слишком дорогой костюм и тёмные очки казался похожим на федерала. А вдруг они пронюхали о связи русского эмигранта Гопникова с советской разведкой???

— Го-гопников… — пролепетал Гопников, случайно выпустив на пол подопытную крысу.

— Я знаю! — отрезал этот Адамс, поместив своё тело на выбранный стул. — ЦРУ. Вы нужны нам для дела, и мы пока что не устраним вас.

Настоящее имя Адамса было — Росси, и с его приходом Гопников потерял покой и сон. Адамс — Росси поведал ему, что ЦРУ действительно пронюхало о его связи с Советами, и теперь даёт ему задание: пробраться на секретную военную базу и следить за ходом проекта «Густые облака».

Коммунисты с «Густыми облаками» терпели неудачу за неудачей. У них там чего-то не хватало, из-за чего рушились все их исследования. Они решили высунуть нос из-за железного занавеса и связались с Америкой, а именно — с ГОГРом. Был у коммунистов такой Никанор Семёнов — он сам приезжал в Вашингтон, ночью разговаривал с шефом ГОГРа и просил его выделить толкового специалиста. Гопников знал, что в СССР поедет именно он — Адамс — Росси уже предупредил его об этом счастье, или горе? Гопников «сушил сухари» и прощался с карьерой, жизнью и самим собой — а что ещё могло его ждать ТАМ? Проживший всю жизнь в Америке Гопников был уверен в том, что железный занавес приподнимется перед ним и захлопнется раз и навсегда, как гильотина…

Гопников понимал, что ГОГР ой, как завязан с федералами, что эта его поездка — всего лишь ловкий шпионский ход, организованный для того, чтобы стащить у коммунистов какой-то их секрет. Гопников никогда бы не поехал в Союз, но деться ему уже было некуда…

Адамс — Росси убеждал Гопникова, что его назначат руководителем проекта, однако вдруг ни с того, ни с сего невесть откуда явился Генрих Артерран. И почти что сразу с Гопниковым связалась советская разведка и дала ему «общественную нагрузку»: следить за Генрихом Артерраном. Гопников следил, однако Артерран оказался пронырливым и ушлым типом: он пронюхал о слежке практически сразу и выбросил Гопникова из проекта вообще. Теперь он делал механическую работу: давал мышам некие препараты, которые ему приносили, и следил за тем, как мыши на них реагируют. Советская разведка озлобилась: Гопникову позвонил Никанор Семёнов, назвал его «никчемным простофилей» и даже пообещал уничтожить, если Гопников не добудет сведения о том, каких результатов добился Генрих Артерран, работая над «Густыми облаками».

Гопников устрашился: Никанор Семёнов шутить не любил. Да и Генрих Артерран не шутил. Официально опыты проводились на лабораторных мышах, однако Артерран почему-то мышей игнорировал, и вместо них привозил откуда-то человекообразных обезьян. Гопников подкупил одну из его ассистенток — молоденькую, глупую девчушку, которая недавно закончила институт. Её звали Эмма, она пыталась добиться научных высот, и ей не повезло с распределением: попала сюда вот, в «подземелье ведьм». Эмма наивно согласилась провести Гопникова в лабораторию Артеррана через вентиляционную шахту. Гопников спрятался там, за частой железной решёткой и краем глаза видел, как Генрих Артерран, облачённый в халат безупречной белизны, стоит, склонившись над металлическим столом, и «колдует»… Однако не над мышью и не над обезьяной. На столе лежал человек. Гопников замер в своём убежище: ему показалось, что Генрих Артерран увидел его сквозь стену. Гопников хотел уползти прочь: слишком уж зловеще выглядел этот «доктор Франкенштейн», который вместо мышей экспериментировал на людях. Но он заставил себя смотреть дальше. Он уже видел этого человека, что попался под «горячую руку» Франкенштейна. Бедняга работал на местном заводе. А теперь… Генрих Артерран отвлёкся от своей жертвы и сделал большой шаг в ту сторону, где скрывался в вентиляции Гопников! Нет! Гопников отпрянул назад, в сырую тьму шахты: кажется да, он увидел его сквозь стену! Гопников не хотел, чтобы Генрих Артерран снял решётку и вытащил его из-за неё за черти, и поэтому стремительно пополз назад, откуда приполз.

После того, что он увидел на этой «адской кухне» — Гопников предпочёл бы никогда больше не соваться туда: а вдруг следующим на столе окажется он сам? Но Никанор Семёнов снова возник в его жизни и теперь уже под страхом смерти потребовал, чтобы Гопников, ни много, ни мало — продемонстрировал ему действие тех препаратов, которые Генрих Артерран синтезировал, работая с прототипом!

Они стояли друг напротив друга, посреди высоких колосьев, что мерно колыхались на ночном ветерке. Никанор Семёнов, освещённый луной — да, это был неприятный тип с гангстерским лицом — сдвинул брови и, не терпя возражений, объявил:

— Либо результат будет у меня послезавтра, либо вы отправитесь под суд за шпионаж.

Гопников содрогнулся. За два года работы на «Наташеньке» он успел услышать множество жутких рассказов про то, как пытают попавшихся шпионов. Возможно, некоторые из них попадают на стол к Генриху Артеррану. Нет, Гопников не хотел ни под пытки, ни на стол… Он не шпион, он биохимик… Чёрт, надо же было вляпаться в такую скверную историю…

Даже подкупленная Гопниковым Эмма испугалась, когда Гопников подкараулил её в коридоре и попросил провести себя в секретную лабораторию в отсутствие Артеррана.

— Что вы? — выдохнула она с неподдельным ужасом. — Он от вас мокрого места не оставит…

Гопникову пришлось пойти на хитрость и пообещать Эмме то, чего он ну никак не смог бы ей дать, даже если бы и захотел.

— Проведи меня туда, и взамен ты получишь свободу, — выскочило из Гопникова, и он сам ужаснулся своему решению.

Он видел, как загорелись голубые детские глазки этой юной особы, и устыдился того, что так подло обманывает её.

— Сегодня, — прошептала она. — Я буду кормить его животных… Он обычно уходит куда-то… Ждите меня в восемь часов у лифта на первом ярусе.

И вот, тем же вечером Гопников впервые проник туда, в эту подземную лабораторию, где Генрих Артерран проводил свои исследования и держал их результаты. Эмма сказала, что сегодня Артерран был чем-то взвинчен, швырял протоколы исследований, забыл закрыть шкаф с пробирками, убежал куда-то, так и не закончив опыт.

Гопников постоял немного в дверях лаборатории, вслушиваясь в бездумный визг мартышек, клетки с которыми занимали в этом обширном помещении целый простенок. В дальнем углу притаилась большая клетка, в которой сопела крупная серая горилла. От Эммы Гопников знал, что гориллу зовут Тарзан, и именно на ней Артерран проводит большинство своих опытов. По виду Тарзан ничем не отличался от своих сородичей диких горилл. Обычный примат, ни капельки не похожий на «сверхсолдата», даже человеческого в нём ничего нет…

Тарзан сидел в углу клетки, освещённый молочно белым, неприятным для глаз светом ламп, и глупо взирал на Гопникова своими пустыми животными глазками. Гопников тоже поглазел немного на эту большую мартышку, а потом спросил у Эммы:

— Скажите, Эммочка, а куда профессор Артерран кладёт протоколы исследований?

Эмма сиротливо стояла в углу, прислонившись своей худой спинкой к покрытой кафелем стене. Кажется, в её взгляде скользит некий страх, она часто моргала и старалась не смотреть Гопникову в глаза.

— Он обычно запирает всё в сейф, — неуверенно протянула она и повернула голову вправо, кивнув на пустую белую стенку.

Гопников присмотрелся и заметил, что нет, стенка не пустая: среди по-больничному стерильного кафеля едва проступает хорошо подогнанная дверь встроенного сейфа.

— Но сегодня он так злился, — продолжала Эмма. — Что смахнул всё в ящик стола и ушёл. Не знаю, какая муха его укусила…

Гопников не слушал более, как эта наивная и глупая лаборантка жалуется на дьявола. Он приблизился к письменному столу, что торчал посреди залитого светом пространства лаборатории и первым делом выдвинул самый верхний ящик. Ящик был не заперт и заполнен доверху какими-то мятыми бумагами. Гопников схватил самую верхнюю, измятую в шар, и развернул её. Да, это был один из отчётов Артеррана, где он описывал… поведение лабораторных мышей, которых у него и в помине не было, наверное, с самого начала работы. Гопников впихнул эту бумагу обратно в стол и достал другую. Но и там Генрих Артерран писал только про своих несуществующих мышей.

— Не читайте это, — возник за спиной Гопникова голосок Эммы. — Он только про мышей пишет и пообещал мне, что застрелит меня, если я кому-нибудь скажу, что у него нет мышей.

— Понятно… — буркнул Гопников и с шумом задвинул ящик назад.

На глаза ему попался шкаф с пробирками, который Артерран забыл запереть. Его непрозрачная дверца была заманчиво приоткрыта, словно бы говорила заискивающим и опасным голоском: «Давай, открой меня и возьми то, что за мной стоит!». Гопников ни за что не взял бы ничего из того, что стояло в этом шкафу, потому что Генрих Артерран мог обвинить в этом кого угодно, а скорее всего под раздачу попала бы Эмма. «Ты должен продемонстрировать мне действие препарата!» — громыхнули в голове слова Никанора Семёнова, а испуганный мозг добавил: «Или тебя ждёт… суд/пытки/расстрел!!!». Гопников тяжело, словно бы ноги налились неподъёмным свинцом, отвалился от стола и потащился к приоткрытой дверце шкафа. За ней в шеренги выстроились пробирки, наполненные какой-то жидкостью. В одних было нечто прозрачное, другие — наполнены чем-то бордовым, третьи — являли сквозь прозрачные стенки голубоватую густую субстанцию. Взять одну из них — всё равно, что подписать смертный приговор себе и ни в чём не повинной девушке Эмме. Каждая пробирка несла на себе номер — Генрих Артерран обязательно заметит, если какой-то из них не окажется на месте. Гопников воровато огляделся по сторонам. Эмма стояла спиной к нему, у клетки с мелкими шумными макаками и кормила их какими-то фруктами. Она не видит его. «Продемонстрировать действие препарата!» — требование Никанора Семёнова сверлило мозг Гопникова. Гопников огляделся ещё раз, а потом — быстро схватил первую попавшуюся пробирку и отпил из неё глоток. В пробирке была налита некая горькая гадость. Гопников почувствовал, как она обжигает ему всё: рот, пищевод, желудок… Нет, это не виски, не коньяк, и даже не русская водка. Это скипидар какой-то, ацетон, дихлофос… У Гопникова подкосились коленки и потемнело в глазах. Он издал непроизвольный звук:

— Ой-ё!

И, подавляя мучительную тошноту, на четвереньках пополз прочь, не видя даже, куда ползёт. Уши забила плотная вата, и сквозь неё он слышал, как тоненьким голоском вопила Эмма, стараясь поднять его под мышки. Гопников хотел сказать ей, что с ним всё в порядке, но из горла вылетело только:

— Шшшш…

— Что с вами?? — неслось откуда-то с луны, или из другого города, хотя Эмма была тут, и кричала, чуть ли не в ухо.

На миг Гопникову показалось, что он умирает — ведь могло быть и так, что Генрих Артерран, опасаясь того, что кто-нибудь украдёт его разработку, подсунул между своими образцами какой-нибудь мышьяк…

Гопников привалился спиной к холодной гладкой стене. Он не знал, сколько времени он так посидел, пугая Эмму, однако спустя энное количество секунд/минут/часов ему стало полегче. Он открыл глаза, вытер с лица реки слёз и соплей и огляделся. Он сидел около клетки гориллы Тарзана. Эмма стояла над ним и перепуганно хлопала большими глазами, не решаясь подойти.

— Вам… лучше? — выдавила она, заметив, что Гопников вышел из ступора и зашевелился.

— Ух? — сочувственно ухнул Тарзан и замигал своими звериными глазками точь-в-точь, как Эмма.

— Ага, — прокряхтел Гопников и едва водворился на некрепкие ноги. Его качнуло вправо, Гопников опёрся боком о стенку, чтобы не упасть.

И тут из коридора послышались чёткие, размеренные шаги. Ошибиться было невозможно: это шагал он, Генрих Артерран!

— Быстрее! — взмолилась Эмма и пихнула Гопникова туда, где торчала в стене вентиляционная решётка. — Туда, лезьте!

Гопников уже обрёл способность ориентироваться в пространстве. Он быстро снял решётку и нырнул в темноту шахты. Едва он задвинул решётку назад — в лабораторию вступил всклокоченный, растрёпанный Генрих Артерран. Он до сих пор был взвинчен и огромными глотками глотал кофе из фарфоровой чашечки.

— Эмма, начинаем! — выплюнул он и ринулся к шкафу с пробирками.

Оп-па! Он может заметить, что в одной пробирке стало меньше гадости… Гопников уже был сыт адреналином по самое горло. Он не смог больше оставаться в шахте и смотреть, как Генрих Артерран откроет шкаф. Он повернулся и пополз прочь.

Гопников приплёлся в жилую часть, с трудом отыскал комнату, которую русские ему отвели, и свалился на не разобранную кровать, не разуваясь и не раздеваясь. Заснул Гопников сразу — такая ужасная усталость на него навалилась. Сон был тяжёлым — Гопников видел себя в немецком плену, в котором никогда не бывал. Видел, как сидит он в такой же лаборатории, какая была у Генриха Артеррана, в такой же клетке, где сидел подопытный Тарзан. Стены вокруг него были изукрашены уродливыми чёрными крестами и забрызганы кровавыми потёками. На полу клетки рядом с Гопниковым лежали чьи-то кости и череп. Гопников сделал шаг в сторону, чтобы не наступить на этот череп, он слышал, как откуда-то, непонятно откуда, доносятся леденящие кровь вопли, искажённые жуткой болью и предельным ужасом. По спине Гопникова побежали липкие мурашки, он не понимал, что ему всё это снится — для него всё, что он слышал и видел, было реальностью. В глубине того помещения, где стояла его клетка, различалась тяжёлая металлическая дверь с громадной ржавой ручкой. Из-за этой двери раздался скрежет, какой-то топот, голоса. А потом — дверь тяжело и шумно отъехала в сторону, и из-за неё показались два тяжеловесных незнакомца. Оба были засунуты в мешковатые хламиды непонятного цвета и несли носилки, накрытые заляпанной простынёй. Под простынёй угадывались очертания исхудалого человеческого тела, а из-под её обтрёпанного краешка выглядывала тощая посиневшая рука со скрюченными пальцами. Гопников почувствовал, как за горло хватает тошнота и тело наполняется ледяным ужасом. Он отвернулся к стенке, а эти двое бессловесно прошли мимо него и унесли носилки куда-то в неизвестное пространство. Голоса не стихали. Сначала они бормотали что-то невнятное: «Вар-вар-вар…». Но потом — болтовня приобрела оттенок немецкой речи. Гопников слышал немецкую речь только в кино, и немецкий язык практически не знал. Он не понимал, что говорили голоса, а интуитивно чувствовал, что говорят о нём. Вскоре страшная дверь снова отворилась, выплюнув противный низкий скрип. Гопников увидел троих людей в белых халатах, и с каменными лицами античных статуй. Они надвинулись на него, и в руке одного из них сверкнул многоразовый шприц. Двоих Гопников не знал: два собирательных, безликих образа. Но третий — со шприцем — был конкретен и точен. Генрих Артерран — вот, кто вперился в съёжившегося Гопникова плотоядным взглядом каннибала. Гопников попытался отодвинуться вглубь клетки, но не успел: Генрих Артерран выбросил вперёд длинную руку и поймал его за локоть. Гопников рванулся, но рука Артеррана оказалась стальной. У Гопникова не было сил сопротивляться, Генрих Артерран легко подтащил его к себе и собрался вколоть ту зелёную густую массу, что плескалась в его шприце.

Гопников проснулся в холодном поту, со страшной одышкой. Образ Генриха Артеррана почему-то не отполз в небытие вместе со сном, а маячил серым прозрачным призраком, занося страшный шприц. Гопников рывком вскочил и понял, что лежит на полу под кроватью. Призрак Генриха Артеррана постепенно тускнел, и наконец, растворился совсем. Тошнота уходила, голова переставала кружиться. Да, кажется, препарат Артеррана возымел какое-то действие: Гопников пошевелился, но тело, казалось, было уже не его, а чьё-то чужое. Гопников встал на ноги и прошёлся по комнате. Обогнул стул, стол, подошёл к окну и выглянул на улицу. Тихо, темно, безлюдно. Нигде никакого движения, лишь безмолвный прожектор механически освещает асфальтовую дорожку и то нелепое круглое здание, что на «Метеорологической станции № 279» называется «обсерваторией»… Вроде, всё нормально, можно лечь и спать дальше — он просто перенервничал с этим со всем, вот и приснился ему кошмар. Ведь Гопников, всё-таки, не агент никакой, а всего лишь учёный-биохимик…

Гопников отошёл от окна и побрёл назад, в кровать. Спать надо и, как говорят здесь русские — «утро вечера мудренее». Стоп! Гопников вдруг застопорился на месте, так и не добравшись до кровати. Он внезапно понял, что изменилось в нём после того, как он отхлебнул из пробирки Артеррана его адской отравы. Стул, стол, кровать, обои на стене, ковёр, маленький телевизор на прикроватной тумбочке, дверь в коридор — теперь Гопников всё это видел так ясно, словно бы на улице был день и в окно светило яркое солнце. И это притом, что за окном висит ночная мгла, окно занавешено плотной шторой, а свет выключен! Да, будет что рассказать и показать этому прилипчивому Никанору Семёнову…

Гопников не успел ничего показать Никанору Семёнову, потому что на следующий день внезапно объявили о гибели Генриха Артеррана от зубов и когтей подопытной гориллы и о ликвидации базы. Гопникова нагрузили работой: упаковывать и отправлять оборудование. Выполняя эту рутинную работу, Гопников чувствовал, как у него внутри собирается холодок: а что же будет с ним, человеком без советского гражданства, да ещё и по глупости своей замешанным в махинации с двумя разведками?? Гопников пытался связаться с Никанором Семёновым, но тот куда-то подевался и не отвечал. Вместо него приехал другой русский и сказал, что Гопников вскоре сможет вернуться на родину. Секретная база «Наташенька» исчезла с лица Земли буквально за два дня. Гопников последнюю ночь ночевал в жилой секции. Завтра, если верить этому русскому, он отправится назад в Америку в свою лабораторию. Но, несмотря на то, что русский так красочно расписал в радужные цвета его счастливое будущее, Гопников не мог заснуть. Игры с разведками и секретными заданиями ух, как опасны. И поэтому он сомневался в том, что ему вообще, позволят покинуть Советский Союз. Да, русский сказал, но Гопников был уверен: вместо того, чтобы вернуть на родину — его просто-напросто тихо уничтожат, как ненужного свидетеля. И тут внезапно ему на голову свалилась мысль: нельзя оставаться на «Наташеньке» ни минуты, надо бежать как можно скорее и как можно дальше. Зелье Артеррана дало ему возможность видеть в темноте, теперь он может прятаться под покровом ночи… Нет, что такое, Гопников же не шпион, не десантник и не бандит, и к тому же, в возрасте — он не может прятаться, не может воевать, не может никого победить, тем более — победить разведки… Он обречён, как несчастливый Моби Дик, и завтра его не станет.

Вокруг висела ночная тьма, но новые глаза Гопникова видели сквозь неё, словно бы специально для него кто-то включил свет. Он ходил по комнате, что вот уже несколько лет служила ему спальней, подходил к окну, выглядывал на улицу. Прожектор поворачивался, вырывая из темноты просторный двор, «обсерваторию», часть забора… Нет, он не успеет пройти так, чтобы остаться в темноте и не быть пойманным в круг света. Да и забор высок, обнесён колючей проволокой… Он тут, словно зверь в вольере зоопарка: стоит ему сделать шаг, и он будет изловлен штатным охотником…

И тут в дверь кто-то негромко постучал. Стук был неуверенным, робким, но внезапным, и напугал Гопникова так, что он сбился с пути и случайно въехал лбом в шкаф. Из глаз посыпались искры, Гопников отшатнулся от злополучного шкафа и на цыпочках ринулся к кровати, чтобы сделать вид, что давно спит. Стук повторился — такой же робкий, тихий, словно бы тот, кто стучал, не был послан убить Гопникова, а сам скрывался.

Подавив страх и ужас, Гопников приблизился к двери и шёпотом осведомился:

— Кто там?

— Это я, Эмма! — прошептали в ответ.

Эмма! Она никогда не заходила к Гопникову, боялась, что Генрих Артерран заподозрит их в сговоре. Но теперь почему-то стучится…

Гопников рывком открыл дверь и впустил её. Эмма была чем-то напугана: способность видеть в темноте позволила Гопникову узреть её смертельную бледность и заплаканные, остекленевшие глаза.

— Он здесь! — всхлипнула Эмма и споткнулась, переступая порог.

Гопников похолодел: что это ещё за сюрпризы? Кто это — он? Где это — здесь?? Гопников смог выдавить из себя оба этих вопроса, и Эмма разрыдалась.

— Артерран жив, — простонала она. — Он меня убьёт…

У немолодого профессора Гопникова подкосились колени, а сердце начало выбивать чечётку. Дело принимало обороты катастрофы. Эмма исходит слезами, видимо, желая, чтобы Гопников защитил её, но кого он может защитить, когда он ни разу в жизни ни с кем не дрался??

— Надо бежать… — пролепетала между тем Эмма и потащила растерявшегося Гопникова к окну. — Туда! — она показала на мрачное здание закрытой обсерватории. — Перелезть через забор…

— Ой… — ойкнул Гопников, прекрасно понимая, что он плохо бегает, страдает одышкой, не сможет подтянуться на руках…

А бойкая Эмма уже раскрыла оконные рамы и подталкивала его к подоконнику.

— Я не смогу… — пискнул Гопников, упираясь. — Я же не…

— Он здесь! — воскликнула Эмма и пихнула Гопникова к подоконнику. — Давайте, лезьте!

Гопников ни за что бы не вылез, если бы не то, что произошло в следующую секунду. Посреди комнаты, прямо перед носом Гопникова вдруг возникла человеческая фигура — серая такая полупрозрачная, словно некий призрак. Чудовище было фантастически проворно: не прошло и секунды, как оно оказалось около Эммы и занесло над ней свою серую руку. А Эмма казалось, даже и не подозревала о его существовании: спокойно себе влезла на подоконник…

Чёрт, нужно… Гопников неожиданно для самого себя совершил длиннейший прыжок, вклинился между Эммой и серым существом и на лету поймал его руку за секунду до того, как она опустилась на затылок девушки. Рука монстра оказалась холодна, как лёд, а удар — сродни удару паровоза. Он бы снёс Эмме голову зараз, но Гопников каким-то образом ухитрился задержать его — в нём внезапно ожила странная и страшная сила, которой хватало на борьбу с… нечеловеком??!!

Эмма взвизгнула и собралась забиться в угол, но Гопников, одной рукой удерживая конечность чудовища, другой рукой вытолкнул её в раскрытое окно. Нечеловек рванулся назад, вырвался, а потом — снова разъярённо прыгнул. Гопников получил такой удар, что не устоял на ногах и был вышвырнут в окно вслед за Эммой. Эмма уже успела подняться на ноги и изо всех своих куриных силёнок тащила Гопникова вверх, чтобы тоже поднять. Гопников не чувствовал боли. Он вскочил, быстро глянул на окно и увидел, что неожиданный страшный противник тоже перемахнул через подоконник и выскочил на асфальтированную площадку под жилым зданием.

— Бежим! — крикнул Гопников Эмме и помчался вперёд, к забору.

Где только прыть у него взялась?? Он пролетел расстояние до забора быстрее любого из спринтеров. У его уха жутко свистнула пуля, и затем — ещё одна. Это охранный персонал базы заметил побег, и за беглецами устроили охоту. Оглянувшись назад, Гопников увидел, что их с Эммой преследуют человек шесть, и у каждого в руке в свете луны и прожекторов сверкает оружие. Гопников не умел убегать, охранники взяли их с Эммой в клещи и окружили. Пришлось остановиться. Эмма плакала, Гопников пятился, а охранники надвигались с неумолимостью железных машин и целились. Гопников не знал, как оправдать себя, он молчал, и молча трясся, а потом — некое чувство вроде интуиции заставило его вытянуть правую руку раскрытой ладонью вперёд. Он ощутил толчок, вроде отдачи, и в ту же секунду всех шестерых охранников словно бы смело силовой волной. Их отшвырнуло далеко в разные стороны, они тяжело обрушились на землю. Эмма быстренько подобрала пистолет, который выронил один из побежденных охранников, а на Гопникова напал ступор: он изумился и испугался того, каким образом сумел разделаться с преследователями.

— Давайте, лезем! — отрезвила его Эмма и подпихнула к забору.

Гопников встал у этого проклятого забора, словно бы его ноги вкопали: нет, он никогда не перелезет… Да ещё и эта проволока… Эмма уже цеплялась тонкими руками за кирпичи забора и пыталась влезть на него. И тут Гопников краем глаза различил, как к ним из-за угла обсерватории метнулась серая тень: нечеловек! Он не отстал, а продолжал преследовать! И Гопников опять совершил невозможное: по наитию он схватил Эмму поперёк туловища, взвалил на своё плечо и вместе с нею махнул через забор. Прыжок дался ему фантастически легко. Преодолев колючую проволоку и не зацепившись, Гопников ловко приземлился на ноги с другой стороны забора и, не выпуская Эмму, нырнул в густые кусты, которые там росли.

Гопников уже думал, что скрылся, однако внезапно его настиг настолько сильный удар, что он не удержался на ногах, уронил Эмму, и они оба покатились кубарем в высокую траву. Гопников слышал, как падая, Эмма взвизгнула. Гопников стиснул зубы, распахнул глаза и увидел, что над ним нависло серое чудовище. Оно сверкнуло белыми глазищами и занесло свою призрачную руку…

За миг Гопников увидел всю свою спокойную, размеренную жизнь учёного… И теперь ему конец…

Внезапно пришло наитие, и Гопников, словно бы подчиняясь некой чужой воле, выбросил вперёд руку и снова почувствовал толчок, похожий на отдачу. А вслед за ним — новый удар монстра, но только уже в несколько раз слабее, чем предыдущий: наверное, Гопников погасил его своим. Их обоих отшвырнуло в разные стороны, Гопников покатился по твёрдым колючим камням. Серого незнакомца тоже швырнуло, он обрушился в неглубокий овражек а, шваркнувшись оземь, утратил свою прозрачность и сделался похожим на простого человека. Гопников приподнялся на локте и посмотрел в ту сторону, куда отлетел его противник. Тот уже успел вскочить на ноги, совершил нечеловечески длинный прыжок, выскочил из овражка и оказался рядом с Гопниковым. Рывком вытянув длинную руку, он схватил Гопникова за воротник куртки и легко приподнял над землёй. Теперь он во всём походил на человека, лишь глаза светились белым светом. Благодаря новой возможности ночного зрения Гопников узнал в лице противника, искажённом яростью и ещё чем-то уродливым, черты Генриха Артеррана. Генрих Артерран издал звериный рык, и Гопникову показалось, что он его сейчас вообще, просто-напросто загрызёт.

И тут в ночи раздались два выстрела. Артерран отбросил Гопникова в сторону, мгновенно пригнулся, пропустив обе пули над собой, и снова прыгнул — теперь уже к Эмме, которая и стреляла в него. Она выстрелила ещё раз, но Артерран снова пригнулся, а потом — молниеносным движением выбил из её тонких рук пистолет. Гопников лежал на земле по соседству с лужей, а выбитый у Эммы пистолет по счастливой случайности плюхнулся прямо туда, в эту лужу, обрызгав Гопникова застоявшейся водой. Гопников не мешкая ни минуты, выхватил его и принялся с неким остервенением палить в Артеррана, пытаясь, если не застрелить его, то хотя бы дать Эмме уйти. Кажется, он всё же, пару раз попал в него — Артерран взвизгнул, выпустил чуть живую Эмму и исчез в темноте.

Выронив опустевший пистолет, Гопников поспешил на помощь Эмме, которая бессильно лежала в траве и тихо кашляла в кулак. Он помог ей встать, она вся дрожала, никак не могла откашляться, шаталась на ногах.

— Нужно… выйти… к дороге, — едва выдавила Эмма, подавляя этот мучительный кашель. — Там… машина…

Наверное, она испытала сильный стресс — так она была слаба. Гопников перекинул её дрожащую руку через собственную шею и повёл в поросшую ковылём и редкими деревьями неизвестность. За те годы, пока он работал, а вернее, прозябал на базе «Наташенька» — Гопников ни разу не покидал её пределов и даже не представлял, где тут может быть дорога.

Они брели наугад. Гопников уже чувствовал жажду и голод, а вокруг лишь высились деревья. Степь сменилась лесом. Вообще, в лесу бывают ягоды, орехи… Но на улице стоял апрель — какие ягоды?? Голодная смерть…

Эмма успокаивалась, она уже могла идти сама. Она шла и рассказывала Гопникову о том, как всё школьное детство мечтала о биологии, открытии новых форм жизни, исследованиях в диких джунглях. Как она с отличием окончила институт, одна из первых получила распределение… Крайне неудачное распределение: вместо исследований и перспектив — в категорию пушечного мяса для проклятых разведок и безумных учёных…

В своё школьное детство Гопников мечтал примерно о том же: открытия, исследования, Нобелевская премия… Он почти что всё это получил: не доставало только Нобелевской премии, однако, попал «под раздачу» точно так же, как несчастная Эмма. И тоже стал таким же пушечным мясом.

Они углубились в некий лес — тёмный в ночи, шелестящий древесными листьями, звенящий ночными насекомыми, преграждающий путь массами бурелома. Эмма спотыкалась, даже падала иногда, а Гопников видел всё, до былиночки — таким необычным талантом наградило его невкусное зелье Генриха Артеррана. Да, Генрих Артерран, видать, тоже попробовал что-либо из своих запасов, и кажется, не одно…

— Смотрите! — Эмма дёрнула Гопникова за рукав и развеяла все его мысли.

Гопников повернул голову в ту сторону, куда она показывала, и увидел, что лес поредел, и сквозь ветки деревьев виднеется автострада. Казалось бы, пора радоваться, кричать «Ура», выскакивать на проезжую часть становиться в «позу креста» и ловить первую попавшуюся машину… Но — нет, не выйдет. Автострада убегала в неизвестные дали тихой и тёмной лентой. Ни машинки не проехало за то долгое время, пока Гопников и Эмма брели по асфальту шоссе туда, куда посчитали «вперёд». Да, тут же глухая глушь, редко кто проезжает… Может быть, наверное и так, что за день никто не проедет… А тем более — ночью.

Гопников редко ходил пешком: страдал одышкой, сердчишко пошаливало, ведь уже далеко не мальчик. Однако теперь, после Артеррановского зелья, он даже не заметил и не почувствовал того расстояния, которое они с Эммой прошли — так легко стало ему ходить. Да, кажется, Генрих Артерран добился успеха в исследованиях. А вот Гопников, которого специально отправили следить за ходом проекта, не узнал даже, что же такое «прототип». Он мог бы узнать — когда Эмма провела его в лабораторию Артеррана, он мог бы выпросить у неё, чтобы она показала ему прототип. Но он упёрся рогом в эти дурацкие пробирки с «гадостью». Хлебнул из одной — и всё, стало уже не до прототипа…

Ночь была тихая, поэтому рокот мотора автомобиля, который внезапно возник на дороге, Эмма и Гопников услышали ещё до того, как из-за далёкого поворота показался свет фар. Эмма застопорилась на месте и дёрнула Гопникова за рукав. Он даже услышал, как она взвизгнула:

— Мы спасены!

Хотя Эмма молчала — она только так подумала: «Мы спасены».

Машина приблизилась — «Запорожец» — определила Эмма. А Гопников со своим «новым зрением» увидел, что он оранжевого цвета.

Снедаемые желанием жить и спастись, они оба выскочили на середину шоссе и перекрыли оранжевому «Запорожцу» путь. Водителю, завидевшему в свете фар двух человек с поднятыми руками, ничего больше не оставалось, кроме как нажать на тормоз и застопорить машину.

— Чего? — водитель не стал покидать кабину, а только опустил стекло. Он был не очень молод, и на голове его красовалась лёгкая хлопчатая фуражка.

— Не подвезёте до города? — взмолилась Эмма, подскочив к машине.

Водитель смерил двоих «ночных путешественников» ну, о-о-очень недоверчивым взглядом, пару раз скептически хмыкнул и осведомился:

— Чего бродим?

Пришлось Эмме врать про то, что они приезжали сюда из Донецка на свадьбу, но у них на обратном пути сломалась машина, они решили поискать людей, но заблудились…

— Пить надо меньше! — буркнул водитель и кивнул назад, мол, садитесь.

Так Гопников покинул базу «Наташенька» и попал в город Донецк. Эмма была из Донецка. Он уехала жить к родителям. А эти родители и слышать ничего не хотели о престарелом Гопникове. Ведь сказать им правду Эмма не могла, врала что-то. И в конце концов родители взбунтовались и пообещали даже вызвать милицию, если Гопников не отстанет от Эммы. Гопников в милицию совсем не хотел: боялся, что его передадут на растерзание Никанору Семёнову, или того хуже — забьют в застенки КГБ и начнут допрашивать с пристрастием. Поэтому он тихонько устранился и перешёл в разряд бомжей. Много ужасных лет — он уже и не помнит, сколько именно — Гопников скитался от подвала к подвалу, дрожал зимой от холода, недоедал, носил лохмотья, лазал по мусорным бакам… Каждый милиционер пугал его едва ли не до полусмерти, он бежал от них в панике, словно от волков… Он был стар и думал, что ещё месяц, и старость тихонечко сведёт его в могилу. Однако с ним творилось нечто странное. Гопников не мог понять, что именно, но, если посчитать — ему уже исполнилось сто лет, а он чувствовал себя максимум на сорок. Гопников жил и жил, ничем не болел, не собирался умирать… Жил, правда, в подвале, с двумя другими бомжами. Одного звали Мишаня, когда-то он был инженером на государственном предприятии, но после перестройки перестроиться не смог. А у второго была кличка Кикс. Кикс грешил азартными играми, и, в конце концов, переселился из двухкомнатной квартиры в подвал. Они были отупевшие, инертные и даже немного дикие. Каждый вечер распивали бутылку. Гопникову тоже наливали: в России было принято «соображать на троих». Но Гопников не пил: он всё надеялся, что вернётся в Америку, продолжит свою работу…

А однажды ночью произошло вот что. Гопников ложился спать, а два его товарища по несчастью, нализавшись горькой, уже храпели на грудах тряпья. В двухлитровой банке тихо дрожала свеча, а в узкое подвальное окошко, разбитое, затянутое плотной паутиной, заглядывал лунный луч. Постель Гопникова состояла из такого же тряпья, как и у его соседей, а укрывался он старым тулупом, который когда-то давно выудил из мусорного бака. Гопников стоял на коленях на сыроватом полу и молился Господу — всё просил, чтобы тот послал ему чудо и вернул домой. Внезапно раздался громкий треск — такой, словно бы что-то сломалось. Гопников вздрогнул, съёжился и застыл на месте. Вылетела хлипкая дырявая дверь. Она не открылась, а именно вылетела, выбитая тяжёлым ударом. К ним в подвал вломились какие-то «люди в чёрном» и навели пистолеты на Мишаню и Кикса, вспрыгнувших от испуга со своих жёстких постелей. Гопников остался в ступоре: так и стоял на коленях, прикованный ужасом: неужели его нашли спецслужбы и теперь…

Вперёд прошёл высокий человек, и Гопников его узнал: Никанор Семёнов! Узнал и едва не свалился тут же в обморок, ведь происходила какая-то фантастика! Никанор Семёнов был ещё старше, чем Гопников, однако, с тех пор, как Гопников видел его в последний раз, он не изменился ни капельки! Ничуточки не изменился, ей-богу!

— Борис Гопников? — осведомился Никанор Семёнов каким-то нечеловеческим каркающим голосом и поправил свой дорогой серый пиджак.

— Ыыыы, — проблеял Гопников, всё больше съёживаясь под его взглядом, что резал всё вокруг отточенной сталью.

— Вы необходимы нам, — заявил Никанор Семёнов и даже бровью не повёл, когда Кикс выплюнул в его адрес крепкое разбойничье словечко.

— Ыыыы, — ответил Гопников, потому что больше ничего ему из себя выжать не удалось.

Никанор Семёнов кивнул головой, и тут же двое его подручных молча выделились из тени, схватили Гопникова, заломили ему руки и выдворили из подвала на улицу. На улице, освещённые луной, поджидали четыре чёрных блестящих автомобиля: джип и три обыкновенных. Два здоровяка подтащили Гопникова к джипу и достаточно вежливо определили на заднее сиденье. Один здоровяк втиснулся справа от Гопникова, а второй — слева, отрезав тем самым ему любой из путей отхода. Гопников не знал, оставил ли Никанор Семёнов в живых Кикса и Мишаню, но, зная этого типа достаточно хорошо, давал девяносто пять процентов, что оба его товарища отлетели в мир иной.

Гопникова привезли в какую-то деревню. «К. лхо… Кр. сная Зве……» — заметил он покосившийся, заляпанный и выцветший въездной знак. Гопников содрогнулся, увидев этот въездной знак. «Колхоз Красная Звезда» — вот, что могла означать надпись на знаке. Колхоз Красная Звезда, и — база «Наташенька». Его везут назад, туда, откуда он много лет назад сбежал.

Гопников думал, что его тут же убьют и закопают вон под тем раскидистым дубом, что торчит у обочины дороги над большим болотом. Но оказалось, что Никанор Семёнов задумал нечто другое. Гопникова не убили, а поселили в большом доме, что пристроился на окраине Красной Звезды. Колхоза уже не было, он превратился в малюсенькую деревушку и принял другое название — Верхние Лягуши. Гопников бродил по просторной веранде выделенного ему жилища, глупо оглядывался, смотрел вверх на горгулий, которые сели на высокий лепной карниз, что обрамлял черепичную крышу и никак не мог взять в толк, для чего Никанор Семёнов вдруг решил ему всё это подарить. Никанор Семёнов вступил на веранду уверенным шагом и сурово осведомился:

— Осмотрелись?

— А… да… — едва выдавил Гопников, предчувствуя, если не смерть, то жестокую западню.

— Прекрасно, — бесстрастно кивнул Никанор Семёнов. — А теперь я объясню вам вашу задачу. Следуйте за мной.

Никанор Семёнов углубился под сень высокого сводчатого потолка, и Гопников раболепно последовал за ним, ведь ему ничего больше не оставалось. Оказалось, что дом действительно огромен. Даже в чём-то и страшен. Да, тут тепло, светло и уютно: хорошая мебель, электричество, газ, вода… Но как-то всего этого много, слишком много, чтобы одному человеку было тут уютно. В Америке Гопников жил в квартире, которую выделил ему ГОГР, в России — в подвале, а теперь…

Никанор Семёнов привёл Гопникова не куда-нибудь, а в самый простой, обычный погреб — сырой, прохладный, как погреба. Щёлкнул выключателем, и под потолком вспыхнула одинокая лампочка, озарив булыжные стены, пол и деревянную дверь, что пристроилась в дальнем углу. Никанор Семёнов направился прямо туда, к этой двери, взялся за ручку и оттолкнул дверь в сторону. За ней зияла чёрная пустота, Гопников попятился, а вот Никанор Семёнов шагнул прямиком в эту страшную тьму и исчез в ней на несколько минут.

Гопников смотрел на Никанора Семёнова, не отрываясь, и видел, как тот разогнал тьму — наверное, карманным фонариком.

— Гопников, — позвал Никанор Семёнов. — Идите же, чего застыли?

Гопников словно выпал из ступора. Он потянулся следом за Никанором Семёновым и оказался в коридоре. Коридор был тёмен и длинён. Пару раз он делал повороты, и наконец, закончился ещё одной дверью, на этот раз — металлической. Фонарик Семёнова осветил эту металлическую дверь, заставив её отбросить яркий блик в лицо Гопникову. Гопников заслонил глаза ладонью, а Никанор Семёнов тем временем уже возился с ключами. Дверь открылась легко и быстро, подчиняясь ключу. Никанор Семёнов остановился на пороге, повернулся к Гопникову и протянул ему связку ключей.

— Это ваше, — сказал он, не проявляя эмоций, и сунул ключи Гопникову в руки.

Ключи были тяжёлые — два длинных, один короткий, и ещё один — некая металлическая пластинка, не понятно даже, что это — ключ, или просто брелок. Гопников взял связку в кулак и так и держал её до тех пор, пока Никанор Семёнов не прикрикнул на него:

— Чего вы стоите? Прячьте в карман и идите за мной!

Гопников машинально затолкал ключи в карман и пошёл туда, куда гнал его этот страшный человек. Воображение Гопникова, объятое мистическим ужасом, рисовало и подсовывало камеры пыток, «испанские сапоги», дыбы, «груши», плётки и другие подобные ужасы, а Никанора Семёнова делало инквизитором. Однако воображение ошиблось: пытать Гопникова не собирались. Вместо жути пыточной камеры взгляду Гопникова представилось уютное помещение, правда, без единого окошечка, но зато в углу висело чудо техники — неподъёмно дорогой по ценам «лихих девяностых» кондиционер «Самсунг». Кондиционер работал, наполняя воздух приятной прохладной свежестью. Гопников сиротливо пристроился на самом порожке, поджал руки, как какой-то зайчонок и благоговейно взирал на Никанора Семёнова, который, пройдясь по мягкому голубому ковролину, остановился у круглого фонтана.

— Это — станция наблюдения, — произнёс Никанор Семёнов, отрешённо глядя на струи воды, которые взлетали вверх к высокому потолку, и падали в бассейн, искрясь в мягких лучах точечных ламп.

— На-наблюдения за… чем? — проблеял Гопников, не решаясь своими неказистыми, покрытыми заскорузлой грязью ботинками наступить на этот ковролин, который мог бы позволить себе разве что, толстосум.

— За базой «Наташенька»! — заявил Никанор Семёнов, и Гопников едва не опрокинулся на спину.

— Но… — промямлил Гопников.

— За базой «Наташенька», — повторил Никанор Семёнов и откочевал от фонтана за дубовый полированный стол, устроившись в белоснежном кожаном кресле. — Вы думали, Гопников, что с ликвидацией метеорологического центра «Наташенька» исчезла?

Гопников молчал: за те годы, которые он провёл бомжём в подвале, он не думал о базе «Наташенька» — он предпочитал забыть о ней навсегда. Гопников даже не пользовался теми возможностями, которыми наградило его «зелье» Артеррана, он хотел думать, что всё это ему просто-напросто приснилось… И тут — опять двадцать пять — явился Никанор Семёнов и снова выплыла из серых вод реки забвения проклятая «Наташенька».

— А… разве там что-нибудь осталось? — наконец-то выжал из себя Гопников, переминаясь на ватных ногах.

— Сейчас там обычная воинская часть, — просто ответил Никанор Семёнов, поёрзав в кресле. — Наверху. А что внизу — никто не знает. Завода «Хозтехник», который вы представляли Америке, как ориентир, тоже нет — вместо него курган.

Гопников почувствовал, как по всему его телу вмиг разлился могильный холод, как страшный ступор сковал его с головы до ног.

— Не пугайтесь, — усмехнулся Никанор Семёнов, и Гопникову показалось, что у него изо рта сверкнули клыки вампира. — Это я так, к слову сказал. От Америки вы давно и необратимо оторваны. Сейчас не имеет значения, на чью разведку вы работали раньше. Имеет значение только то, что вы работали на «Наташеньке» и были знакомы с исследованиями Генриха Артеррана. Да, не простой это был прохвост, скажу я вам, — Никанор Семёнов слегка подался вперёд, водрузил руки на стол и сцепил в замок свои узловатые пальцы. — Его задрала горилла… Тьфу ты, чёрт! А вам придётся раскрыть все тайны, которые он после себя оставил… Садитесь, чего вы стоите! — он указал Гопникову на свободное кресло.

Гопников подавил в себе комплекс плебея, прошёл по ковролину в грязных ботинках и пристроился на краешке кресла, боясь заляпать грязью со своей рванины его белоснежную чистоту.

— Не скрою, — продолжал Никанор Семёнов, не обращая внимания на крайнее смущение и подавленность Гопникова. — Мы посылали сюда десант, разведчиков, бойцов… Семь раз посылали спецподразделения. Семь. И все семь бесследно исчезли. Я склонен полагать, что они заблудились в подземных лабиринтах. Там специально всё было построено так, чтобы чужаки попадали в ловушки и пропадали. Но вы сами работали там, и поэтому я потратил уйму денег на то, чтобы разыскать вас. Как, однако, вы опустились, профессор. Жить в подвале, с грязными пьяницами, ну что вы? Я знал, что вы попробовали один из его образцов. Между нами — я тоже попробовал. Эмма, вы её знали, продала мне пробирку. Там было на донышке, и я всё выпил. Гадость ещё та, скажу я вам, но некоторые положительные изменения она мне принесла. Но, не будем обо мне, давайте, лучше, поговорим о вас. Вы работали с Генрихом Артерраном и знаете, где находилась его лаборатория. Ваша задача — попасть туда снова и передать мне всё, что вы там найдёте.

— Но… — Гопников сказал: «Но», потому что знал, что Генрих Артерран не погиб от зубов и когтей гориллы. Он хотел сказать об этом Никанору Семёнову, и вот тогда-то впервые почувствовал на себе проклятую «звериную порчу». Вместо того, чтобы произнести человечьи слова, Гопников внезапно испустил бараний рёв. Это произошло так неожиданно, что даже каменный Никанор Семёнов выкруглил глаза и крякнул.

Сам же Гопников зажал обеими руками свой рот и молча, моргал, глазея на Никанора Семёнова. Никанор Семёнов очень быстро взял себя в руки. Он восстановил на лице маску статуи и сказал лишь вот, что:

— Я надеюсь, что вам ясна задача. Я буду снабжать вас всем необходимым, а вы в свою очередь — передавать мне всё, что вам удастся разыскать. Тут есть телефон и рация — вы всегда сможете связаться со мной. До встречи, Гопников, мне пора.

Никанор Семёнов вылез из кресла и направился к выходу, но Гопников успел остановить его.

— Скажите мне, что со мной? — вопросил он, положив свою руку на плечо Никанора Семёнова.

— Генрих Артерран и вас наградил, — буркнул в ответ Никанор Семёнов и удалился, сбросив с плеча дрожащие пальцы Гопникова.

С тех пор Гопников стал жить в деревне Верхние Лягуши. С местными жителями он мало общался. А они боялись его, сочиняли про него некие страшные небылицы, называли не то «чёртом», не то «кэгэбэшником». Гопников не обращал внимания на небылицы — у него были другие проблемы. Гопников нашёл способ пробраться в подземные помещения «Наташеньки», и даже почти что попал в лабораторию Артеррана. Но Гопникова постигла досадная неудача: тот коридор, по которому его проводила Эмма, оказался завален монолитной массой земли и камней. В лабораторию, несомненно, был ещё и другой вход, однако Гопников не знал, где он находится. Он много раз лазил в катакомбы, ходил по ним, искал этот дурацкий второй вход, но так и не нашёл. Никанор Семёнов наседал на Гопникова со своими требованиями, однако Гопникову нечего было ему сказать…

А однажды ночью Гопникова разбудил шорох. Да, в этом огромном доме, где до Октябрьской революции жили русские помещики, Гопников так чутко спал на широкой и мягкой кровати, что его будили даже шорохи. Тут были крысы, летучие мыши, а Гопников страдал суевериями и всегда выгонял этих животных из дома. Но этот шорох произвела не крыса, и тем более, не летучая мышь. Открыв глаза, Гопников увидал в спальне человека.

— Проснулся… — пробурчал гость, повернувшись к Гопникову затылком.

Спросонья Гопников не понял, кто это такой к нему пожаловал: подумал, что это — Никанор Семёнов, или кто-то от него.

— Я не смог найти, — вздохнул Гопников, понимая, что этот ночной визит не сулит ему ничего хорошего.

— Я знаю, — отрезал ночной визитёр, всё не желая повернуться к Гопникову лицом. — Вы и не найдёте. Вы только скажете Никанору Семёнову, что нашли.

Только теперь Гопников понял, что этот человек, чью спину он сейчас лицезрел, явился сюда не от Никанора Семёнова, а откуда-то ещё, неизвестно, откуда. Гопников неподвижно сидел на кровати, машинально комкал в кулаке одеяло и чувствовал, как его ночной колпак постепенно спадает ему на лоб.

— В-вы кто? — пролепетал Гопников, предполагая, что попал-таки в чью-то западню.

Незнакомец промолчал. Он только повернулся лицом, и Гопников узнал его: Генрих Артерран — вот, кто явился к нему среди ночи, непостижимым образом преодолев несколько запертых металлических дверей и сигнализацию.

— Вы скажете Никанору Семёнову, что нашли всё, что нужно, — повторил Генрих Артерран, состроив кривую усмешку. — И вызовете его сюда. Другого выбора у вас нет. Вы вернулись сюда опять, хотя могли бы выбрать смерть.

— Что значит — смерть? — пискнул Гопников и отполз на кровати к стеночке. Уж не собирается ли этот сумасшедший прикончить его??

— Когда Никанор Семёнов нашёл вас в подвале, вы могли бы покончить с собой, — спокойно изрёк Генрих Артерран, не моргнув и глазом. — Но вы согласились на его условия. Теперь вам придётся согласиться на мои. Вопросы есть?

Гопников давно уже забыл все вопросы: те, которые собирался задать, а так же те, которые не задал бы и под пистолетом. Он натянул ночной колпак на уши и тупо промычал:

— Нееее…

— Вопросов нет, — кивнул Генрих Артерран и протянул Гопникову мобильный телефон — в те времена предмет великой роскоши. — Звоните.

Рука Гопникова сама собой схватила этот телефон. Он позвонил Никанору Семёнову. Гопников даже не помнил, что именно он ему сказал. Честное слово, вылетело из головы… или может быть, это говорил не он, а кто-то другой его устами? После этого Гопников никогда больше не видел Никанора Семёнова, и не знал, что Генрих Артерран с ним сделал, и сделал ли вообще…

А спустя ещё некоторое время — внезапно явился Росси. Нет, сам он не приезжал в Верхние Лягуши — к Гопникову приехал человек по имени Мартин Мильтон — доверенное лицо этого самого Росси. Мильтон был настроен весьма и весьма серьёзно — почти так же, как и Генрих Артерран: либо сотрудничество, либо смерть. Гопников чуть ли не вжимался в стенку, когда Мильтон, чинно прохаживаясь перед его носом, требовал выдать тайны базы «Наташенька» своему боссу Росси и ГОГРу. Гопников устал от всех этих требований, запугиваний и угроз — он хотел одного: спокойной старости. И поэтому, желая сбросить со своих плеч непосильную ношу, взял и выдал Мильтону Генриха Артеррана. Мол, Генрих Артерран начал все эти эксперименты — пускай он и отдувается! Мильтон обрадовался, однако от Гопникова не отстал. Его обязали снова работать на ГОГР — не только в качестве учёного, но и самого настоящего шпиона, почти такого же, как Штирлиц. Задание его было таким: втереться к Генриху Артеррану в доверие, начать работать вместе с ним и добиться, чтобы Генрих Артерран ввёл его в курс своих исследований. Гопников, конечно отказывался: ведь от него требовали невозможного. Но Росси — через Мильтона — отрубил: «Или сотрудничество, или смерть». Да, да, это их любимая общая тема. Гопников уже устал от жизни — слишком уж длинной получилась его жизнь. Но и умирать тоже не хотел — не давал подспудный животный страх перед уходом из жизни, оставшийся в наследие современному человечеству от далёких диких предков. Гопников принял условия ГОГРа.

Генрих Артерран, кажется, не заподозрил Гопникова в связи с ГОГРом и даже приблизил его к своим делам. Часто Артерран поручал Гопникову некоторые опыты с теми веществами, которые он синтезировал из того, что называлось «прототипом». Гопников работал с крысами и обезьянами в одной из уцелевших подземных лабораторий. После каждого опыта он обязан был писать Артеррану подробный отчёт. А результаты, которые он получал, были не далеки от фантастики. Гопников сам снимал на видеокамеру крысу, которая встала на задние лапы, а передними взяла карандаш и написала на столе несколько корявых, кособоких букв. Сначала Гопников не понял, что нацарапало на белоснежной столешнице это животное, рождённое природой быть бессловесным. Но, присмотревшись, разобрал в каракулях свою фамилию, написанную по-русски, но наоборот и буквами в зеркальном отображении…

А потом — что-то случилось — Генрих Артерран заставил его инсценировать свою собственную смерть. Гопников согласился и разыграл свои похороны, хотя для чего это понадобилось Артеррану — он так и не понял. Из большого и уютного особняка Гопников переселился под землю, в одно из покинутых жилых помещений «Наташеньки». Гопников ни на день не прекращал работу: Генрих Артерран так загружал его опытами, что Гопников даже недосыпал и недоедал. Артерран, кажется, был доволен тем, что получалось у Гопникова, вот только никак не объяснял ему, зачем всё это нужно. Гопников практически не знал, над чем он работает, он ни разу не видел прототип. Единственное, что он узнал — это тайна Генриха Артеррана. Гопников узнал, что Генрих Артерран сам себя превратил в чудовище — видимо он попробовал одно из своих зелий так же, как когда-то сделал это сам Гопников.

Гопников уже много лет жил в СНГ, уже привык, освоился с бытом. Приспособился и к работе на «ГОГР», и к Генриху Артеррану — ко всему, что сулила нелёгкая жизнь шпиона, предателя, или кем он там сделался… Однако всё это нелёгкое время Гопников лелеял одну пламенную мечту: вернуться домой. И в один прекрасный (или не очень?) момент его посетило наитие. Идея, бредовая, опасная, как рывок в горящее здание, свалилась на его многострадальную голову во сне. Гопников вскочил с постели в холодном поту, душимый жестокой одышкой. Отдышавшись, он отыскал мобильный телефон и принялся лихорадочно настукивать длинный номер. Гопников звонил Росси. А когда Росси ответил — Гопников, неизвестно на что надеясь, вывалил ему всё, что знал про Генриха Артеррана.

— Так, значит, вы нашли его, — пророкотала телефонная трубка в ухо Гопникову. — Прекрасно. Я дам вам помощника. И отныне вашей задачей будет неотрывно и тайно следить за Артерраном и передавать мне всё, что сможете узнать. Как только задание будет выполнено и этот преступник попадёт в руки ЦРУ — вы сможете вернуться обратно в Америку.

Услыхав о возвращении в Америку, Гопников испытал то чувство, которое в народе называют так: «Душа поёт…». Перед глазами сразу встала уютная комната в общежитии ГОГРа, лаборатория, научная работа. Всё будет, как раньше: он вернётся обратно и обо всём позабудет так, словно бы этих ужасных лет и не было…

После обнадёживающего разговора с Росси, или с Мильтоном — он не знал, с кем конкретно разговаривает — Гопников отправился досыпать в бодром настроении. Он верил, что скоро… нет, очень скоро вернётся домой, и освободится от наглого Генриха Артеррана. А ведь Генрих Артерран так и смотрит на него жадными глазками: точно, собирается превратить в подопытного кролика, гориллу или мышь…

Засыпая, Гопников улыбался, наверное, впервые за всё то время, которое прожил на чужбине. Он даже и не представлял себе, что Росси не спешил открывать для него «зелёный коридор» в Америку — у этого ушлого бывшего агента были свои планы насчёт него. Но Гопникова не волновали более ничьи планы: он видел сон про дом.

На следующий день Генрих Артерран ворвался к нему без стука, едва Гопников, проснувшись, открыл глаза. Генрих Артерран был зол, словно голодный крокодил. Он набросился на Гопникова внезапно, схватил его за воротник пижамы и припёр к стенке. После того, как Гопников попробовал «зелье» — он временами чувствовал в себе богатырскую силу. Однако Генрих Артерран оказался настоящим громилой: Гопникову на минуту показалось, что на него наехал тепловоз, или даже атомоход.

— Выдал… — рыкнул Генрих Артерран в ухо Гопникову. — Я знал, что ты выдашь. Ха-ха…

Генрих Артерран отпустил несчастный, прорвавшийся от напора воротник Гопникова, и стал в стороночку. Размазанный по стенке Гопников стёк на пол, как кисель и теперь снизу вверх взирал, как на лице Артеррана появилась недобрая кривая усмешка хищника, который подкрадывается к жертве. Даже мурашки закишели по похолодевшей спине Гопникова — до того недоброй была эта усмешка.

— Прекрасно! — пропел Артерран и даже три раза хлопнул в ладоши, изобразив аплодисменты. — Именно этого я ждал от вас. Именно для этого оставил вам этот чёртов телефон. И вы, наконец-то догадались пустить его в ход. Браво!

— А? — пискнул Гопников, сидя на полу, не в состоянии проследить ход мыслей своего страшного визави.

— Бэ! — отрезал Артерран, скосив на побеждённого Гопникова недобрый глаз. — Вы будете передавать Росси то, что Я вам скажу и при этом не подавать вида. Вопросы есть?

— А? — снова пискнул Гопников, от страха, или изумления, или чего-то ещё так и не поняв, что хочет от него Генрих Артерран.

— Вопросов нет! — довольно кивнул Генрих Артерран и удалился.

И с тех самых пор Гопникову пришлось безбожно обманывать того, кто пообещал ему возвращение домой. Артерран подсовывал ему какие-то фальшивые планы несуществующих коридоров, липовые отчёты со лживыми цифрами. А Гопников должен был выдавать всё это за правду. Росси, безусловно, верил: как он там, в Америке мог догадаться о бессовестном подлоге? И помощника Гопникову прислал: Альфреда Мэлмэна.

Генрих Артерран лишь хохотнул, узнав про Мэлмэна. Да, конечно, этот простой смертный человек никакая не помеха для того, кто наводит «звериную порчу» и обладает таинственной силой «прототипа».

— Работайте дальше, — снисходительно кивнул Генрих Артерран, хотя Гопников ни словом не заикнулся о приезде Альфреда Мэлмэна. — Встретьте этого субъекта в аэропорту, привезите сюда, объясните его задачу. Валяйте, вам всё можно. Только осторожно, — предупредил он и завершил аудиенцию так, как завершал всегда:

— Вопросы есть?

Гопников уже давно усвоил, что задавать Генриху Артеррану вопросы — неблагодарное и абсолютно бесполезное дело. Он счёл самым безопасным для себя просто промолчать, позволить Генриху Артеррану выплюнуть своё любимое:

— Вопросов нет, — и раствориться в густой тёмной тени, которая царила тут, в катакомбах, в каждом коридоре и в каждом углу.

Да, Генрих Артерран, безусловно, попробовал одно из своих зелий — скорее всего, образец номер триста семь. Именно об этом образце он предпочитал молчать, и Гопников узнал о нём случайно от Эммы. Теперь Генрих Артерран щеголяет устрашающей возможностью каким-то образом мгновенно изменять молекулы собственного тела и в прямом смысле «превращаться в ТЕНЬ». Да, на языке Генриха Артеррана «работать дальше» означало для Гопникова — безбожно обманывать того, кто пообещал ему возвращение домой. Вот Гопников и обманывал Росси, невольно выгораживая Артеррана в обмен на собственную жизнь. Обманывал до тех пор, пока не осознал до конца СОБСТВЕННЫЕ возможности…

Глава 105. Охота на ведьм

Гипнотизёр Ежонков бился и мучился, расколдовывая несчастного Кораблинского. Да, с Кораблинским произошёл тяжёлый случай: майор никак не мог отделаться от этой своей «скрипелки», которой и в природе-то не существует, и каждый раз непробиваемо дичал, когда сам себе говорил это непонятное словечко. Если Ярослав Семёнов полностью «выздоровел» и уже отправился домой к жене и детям, Синицын разделался с дикостью Гохи и вспомнил почти всю свою биографию, то майор Кораблинский пострадал куда больше их и до сих пор впадал в состояние Грибка, а то и просто в звериное варварство.

Недобежкин давно уже хотел отдать его на попечение его семейству, но всё тешил себя надеждой на то, что Кораблинский скажет что-нибудь про того, кто его «попортил». Вот и заставлял милицейский начальник гипнотизёра Ежонкова возиться с этим, казалось, безнадёжным «пациентом».

Ежонков даже вспотел — так он старался вернуть Кораблинскому облик человека и воскресить в нём потерянную память. Кораблинский то блеял, то бодался, то впадал в безразличную апатию и просто сидел на полу и молчал. Больше всего — до самых зелёных чёртиков и красных веников — Ежонков боялся того, что Кораблинский при нём расстанется с жизнью, как несчастный Филлипс. Кстати от чего он умер, Филлипс этот, вскрытие так и не установило. У Филлипса не нашли ни одной болезни, ни одной смертельной травмы — ничего, что могло бы стать причиной смерти. А Ежонков был уверен, что это работа того, кто навёл на него «звериную порчу»: этот неизвестный кто-то просто дал Филлипсу такую установку — умереть — и Филлипс умер…

— Бе-е-е-е! — ревел Кораблинский, лёжа на боку на нарах, потому что Ежонков, желая обезопасить себя от виртуальных рогов, отключил «забацанному» майору двигательную активность.

— Чёрт! — в который раз буркнул Ежонков и промокнул пот со лба обширным клетчатым платком. — Блин, сколько ты ещё будешь пробыковывать?? Проснись! — не выдержал он и освободил майора от транса.

Кораблинский икнул и сразу же превратился в полудикого Грибка — сел на пол и начал гундосить свою любимую околесицу про некую Куздрю. Да, про эту Куздрю он много знает и охотно рассказывает, как она «утюжит» ему «печёнку» и «отбивает грызло», а вот про таинственного «чародея» не желает выдавить ни буковки…

У Ежонкова сегодня на повестке дня висел ещё один «пациент» — Смирнянский. Смирнянский не очень-то и хотел, чтобы Ежонков его гипнотизировал, но поделать ничего не мог: Недобежкин пригрозил ему, что иначе выдаст все его «подвиги» с секретными архивами СБУ. Кстати, Недобежкин ни разу не зашёл в камеру к Грибку, пока Ежонков пытался его спасти…

— Ежонков, хватит валять дурака! — заявил милицейский начальник, как только гипнотизёр открыл дверь и заполз в его кабинет.

Кроме Недобежкина, в кабинете находился «стандартный набор» «суперагентов районного масштаба», которых Ежонков окрестил «Командой С»: Серёгин, Сидоров, Синицын и Смирнянский. Да, а как же без него, без Смирнянского? Стол Недобежкина был завален бумагами — они лежали как всегда, неопрятной кипой, а перед самим Недобежкиным выстроился аккуратный ряд некачественных компьютерных портретов. «Команда С» снова сличала фотороботы. Бандит Тень, Мильтон Серёгина, «милиционер Геннадий» в исполнении пьяницы Поливаева — снова сравнивают эти гипотетические личности и пытаются как-то связать их воедино…

— Что мы имеем, — бубнил Смирнянский, делая вид, что ничего особенного с ним не произошло. — Этот тип, так, или иначе, в городе. А наши с вами чудики похожи, как тапки. Я предлагаю вот что: выловить его на живца.

Услыхав сие рацпредложение, все оживились, включая даже унылого от безысходных поражений Недобежкина.

— На живца? — переспросил начальник, подперев кулаком щеку и пронзая Смирнянского недоверчивым взором. — Это как?

— Он уже приходил к нам в изолятор, — начал Смирнянский, изображая из себя опытного охотника. — Выкрал Зайцева, освободил Интермеццо, убил этого несчастного Филлипса, наконец… Кто у нас остался, спрашивается? — «охотник» обвёл всех — и топчущегося у двери Ежонкова тоже — взглядом экзаменатора. — Грибок один остался. На него и будем ловить.

— Не Грибок, а майор Кораблинский, — угрюмо буркнул Недобежкин, уставившись в лежащие перед ним фотороботы рыбьими глазами. — Надо бы фантомов этих Интерполу, что ли, передать… Ты, Смирнянский, кажется, что-то там про американцев и немцев заливал?

— Не заливал! — обиделся Смирнянский. — А…

— Не заливал! — вмешался Ежонков. — Так и есть: тут фашистские агенты поработали. Только они могли наводить такую сильную «порчу».

Сейчас бы Смирнянскому впору было сказать про «девятнадцатого барона», о котором он узнал из дневника неизвестного и, наверное, не выжившего узника… Но его мозг напрочь стёр всё, что касалось человека по имени Генрих Фердинанд фон Артерран Девятнадцатый, и поэтому Смирнянский о нём и не заикнулся, а начал говорить про ГОГР, и был перебит Недобежкиным.

— Как бы тут международным скандалом не запахло, — буркнул милицейский начальник. — Как бы я ни старался не выносить ничего из избы, но видно придётся. Слишком уж далеко мы залезли…

— Игорёк, — снова влез Ежонков, неоднозначно смерив Смирнянского взглядом оперирующего хирурга. — Твоя очередь.

Гипнотизёр Ежонков уже успел смириться с необходимостью «диализировать» сознание Смирнянского и настроился на новый сеанс — скорее всего, тоже бесполезный.

— Нет, — отрезал Недобежкин. — Хватит тут разводить это чернокнижие. Без толку всё это колдовство. Ты, Ежонков, ворожи — не ворожи, а оно и видно, что не знаешь ты «петушиного слова». Придётся нам таки, ловить его на живца — иного выхода нет. По крайней мере, я не вижу.

— Ну я же сказал! — торжествовал победу Смирнянский.

— Его даже камеры слежения не фиксируют, — проворчал Пётр Иванович, вспомнив, как виртуозно похитили из изолятора Зайцева. — Даже если он придёт — как мы его поймаем-то, когда и не увидим даже?

Сидоров сидел молча и украдкой поглядывал на разложенные перед начальником фотороботы. Сержант невольно возвращался туда, в «подземелье Тени» и в катакомбы покинутой базы «Наташенька», туда, где водился тот, кто смотрит Горящими Глазами. Недобежкин говорил, что убит Гопников, рассказывал, что взорван гранатой некто Артерран… Ладно, пускай они убиты, но Сидоров точно знает, что обладатель Горящих Глаз жив и охотится за…

— Придётся нам дежурить в изоляторе около Грибка! — заявил Смирнянский и даже встал со стула, разогнав тот липкий страх, что выбрался из темноты и собрался опутать Сидорова своими щупальцами. — Будем до тех пор дежурить, пока не поймаем!

— Ну, тогда я буду живцом, — вдруг вставил Синицын и тоже поднялся со стула. — Кораблинский совсем плохой. Он не представляет опасности. А вот я помню практически всё про них. Они захотят убрать меня, а не Кораблинского.

Синицын, несмотря на свою худобу, гордым колоссом возвышался над столом, над Сидоровым, над Ежонковым, даже над задумчивым Недобежкиным. И Пётр Иванович узнал того Синицына, с которым учился в институте — храброго и самоотверженного, как Озёрный Ланселот.

— Да? — буркнул Смирнянский, искоса взглянув на Синицына, и задумался, засунув палец в собственный нос. — Значит, будем дежурить около тебя! — выпалил он, снедаемый жаждой действия. — Значит, план такой: Синицын будет живцом, а я — руководителем экспедиции… тьфу, то есть, операции!

— Так, стоп! — обрубил план Смирнянского Недобежкин. — Ты, Игорёша, по-моему, уже наруководил, что Носиков захлопнул тебя в обезьянник?

— Носиков твой… — пробурчал Смирнянский, почесав затылок. — Всю малину перегадил… Ну да, ладно! Я не сержусь! — просиял он. — Начинаем!

— Ничего ты начинать не будешь! — запретил Недобежкин. — Не хватало ещё, чтобы ты влип в заварушку со спецслужбами! Тогда и меня вместе с тобой упрячут! Чёрт, я же начальник милиции…

Пока они решали, кому какая роль достанется в этой дьявольской «охоте на ведьм», психиатр Ежонков отстроился от их горячей полемики и погрузился в глубокое раздумье. Недобежкин сказал, что он не знает «петушиного слова»… Петушиное слово, петушиное слово, петушиное слово… Что такое это «петушиное» слово? Почему «петушиное»? Стоп! А кажется, этот быковатый дуболом Недобежкин всё же, прав… Нет… Да… Если бы он был абсолютно быковатым дуболомом — он не продвинулся бы до начальника милиции… Хотя из СБУ его попёрли… Но не глупость, а за длинный нос. Очень возможно, что «петушиное слово» — это секретный пароль, с помощью которого «верхнелягушинский чёрт», или фашистский агент, или кто он там такой — заблокировал сознание тех, кого попортил «звериной порчей»! Ежонков не знает его, этот пароль, и поэтому не может снять выборочный гипноз! И слово никакое не петушиное, а вполне человечье! Тут и магии не надо, чтобы понять! Никакое это не чернокнижие, а вполне научный способ воздействия на психику человека! Чёрт, и почему это Ежонков сам не додумался до этого раньше? Теперь далёкий от гипноза и психиатрии Недобежкин спишет эту небольшую победу на себя… Ну да ладно — в условиях войны все средства хороши и не следует подводить всё дело из-за одной несчастной медали — пусть даже и золотой…

— Я знаю! — взвизгнул Ежонков и подпрыгнул так, что задрожал пол.

От его щенячьего визга вздрогнули все, даже «агент 007» Смирнянский и по-начальственному выдержанный Недобежкин.

— Чего? — грохотнул милицейский начальник, повернув в сторону Ежонкова недовольное усатое лицо.

— Петушиное слово! — воскликнул Ежонков. — Я знаю, что такое петушиное слово!

— Ты что, Ежонков, какие петухи? — сморщился Смирнянский, досадуя на то, что Ежонков своими криками невпопад прервал его раздумья над «гениальным планом». — Мы тут обсуждаем дела, а он каких-то петухов пихает!

— Заткнись! — обиделся Ежонков. — Ты, Игорь, амбал, а я — психиатр! Я открыл способ снятия выборочного гипноза! А вот твоя ловля на живца просто чушь собачья!

— Да? — надвинулся на Ежонкова Смирнянский и даже стиснул костлявые кулаки.

— Стоп! — разнял их Недобежкин. — Давай, Ежонков, выкладывай, что ты там открыл?

— Кузи-кузи! — ехидненько протянул в адрес Смирнянского Ежонков, состроил ему «козу» и по-королевски чинно опустился в кресло Недобежкина.

— Рррр! — озлобленно рыкнул Смирнянский и отвернулся к стенке.

А вот Пётр Иванович сам не заметил, как проникся безотчётной радостью и выпустил на лицо достаточно дурацкую улыбку: если Ежонков не ошибается и не врёт, то сможет и его освободить от «мегекости»!

— Так вот, — начал Ежонков, подбоченившись, словно уже всех победил. — Этот фашистский агент, который загипнотизировал тут всех, предположительно, это Зайцев, заблокировал сознание своих жертв паролем. Петушиным словом, как ты, Васёк, сказал. Я понял принцип его действия и теперь легко и просто освобожу всех от «звериной порчи». Я — гений! — вырвалась из Ежонкова похвала самому себе.

— Ну, да, гений… — оскалился Недобежкин и согнал Ежонкова со своего кресла. — Тогда, гений, вот твой первый пациент: расколдуй Серёгина! Авось, получится?

— Грубо так! — это Ежонков обиделся на то, что Недобежкин согнал его с кресла. — А Серёгина — раз плюнуть! Не такой он и крутой — этот Зайцев!

Пётр Иванович по инерции собрался вставить словцо про монстра-тень, но его «словцо» непроизвольно получилось козьим.

— Давай! — Недобежкин предоставил Серёгина в распоряжение Ежонкова. — Мели, Емеля, твоя неделя!

— Сам ты Емеля! — огрызнулся Ежонков и подобрался поближе к Серёгину. — Емельян!

Пётр Иванович ощутил на своей спине мурашки: при всей своей милицейской храбрости он подспудно, неявно побаивался всех этих «сверхъестественных» фокусов с мозгами.

— Эй, Ежонков! — Смирнянский заставил себя позабыть обиду и обратить внимание Ежонкова на свою персону. — Если с Серёгиным выгорит — попробуй меня вылечить, а?

— Кесарю — кесарево, а слесарю — слесарево, — саркастически усмехнулся Ежонков. — Ты ведь слесарь, Игорёша, а я — профессор психиатрии!

— З-задуш-шу… — сквозь зубы прошипел Смирнянский.

Но Ежонков его уже не слушал, а вплотную работал над мозгами Серёгина. Пётр Иванович был погружён в гипнотический сон. Он сидел неподвижно и потихоньку сползал со стула, а гипнотизёр Ежонков, совершая короткими ручками пассы над его головой, что-то нечленораздельно бормотал ему на ухо. Сам Серёгин видел себя так, словно бы сидел не на стуле в кабинете начальника, а прямо на воздухе в некой незнакомой комнате, где все стены, пол и потолок были сделаны из чего-то невозможно белого.

— Вспомни, вспомни, вспомни! — твердил над ухом чей-то электронный голос. — Слово! — прогрохотал он так, что едва не оглушил Серёгина.

Пётр Иванович кулём свалился с воздуха на белый пол и тут же вскочил, словно бы проснулся. Видение белой комнаты не исчезло. Вертя головой, Серёгин видел её простор и начинал различать квадратики кафельных плиток, что покрывали её широкие и высокие стены. Пётр Иванович свободно двигал руками и ногами, мог подойти к любой из стенок, даже потрогал одну пальцем и ощутил холодок — такой, который человек ощущает, трогая обычный кафель.

— Слово! — требовал от Серёгина электронный голос. — Вспомни слово!

А Пётр Иванович вообще, никаких слов не помнил. Он словно бы разучился говорить, и, даже если бы тут появился какой-либо человек и спросил бы у него, как его зовут — он и то не смог бы ответить. Серёгин просто передвигался от стены к стене и глупо разглядывал кафель, замечая на нём трещинки и грязь. Не такой он уж и безупречно-белый, этот кафель, а скорее, грязновато-серый, словно бы уже не новый… По-хорошему, в комнатах бывают двери и окна, однако тут ничего подобного не было — каждая из стен возвышалась сплошной массой. И от этих стен эхом разносился приказ:

— Вспомни, вспомни слово!

Какое слово? Какое тут могло быть слово? В памяти Серёгина вдруг возникло твёрдое убеждение в том, что слово должно быть «петушиным».

— Ко-ко?.. — пролепетал Серёгин неуверенно и даже вопросительно.

— Ну, вот, теперь он у тебя кукарекает! — вмешался в звон тишины другой электронный голос. — Ты, я вижу, настоящий ас!

— Чш! — шикнул первый голос. — А то внушу тебе, что ты — бык! Проснись! — приказал он Серёгину, и Пётр Иванович, моргнув, выскочил из белого пустого пространства и упал на пол начальничьего кабинета.

— Ну что, будем действовать по моему плану? — осведомился Смирнянский, потирая руки. — Смирись, Ежонков, ты продул.

— Ничего не продул! — возразил Ежонков. — Я дал Серёгину установку, и он вспомнит пароль сам по прошествии времени!

— Ну и сколько лет пройдёт? — съязвил Смирнянский. — Семьсот сорок три?

— Не смешно! — буркнул Ежонков и отполз на свободный стул.

Грибок никуда не делся из своей камеры. Ему принесли поесть, и он сидел на полу и шумно хлебал «быструю» вермишель, урча при этом, словно бездомный кот, получивший миску молока. Он хлебал прямо из пластмассовой миски, а предложенная ему ложка одиноко валялась в сторонке. Возможно, он ещё расколдуется, как Ярослав Семёнов, или Синицын, но пока майор Эдуард Кораблинский представлял из себя жалкое зрелище. Да, вряд ли кто-либо будет пытаться похитить его, или убрать — «выборочного гипноза» ему с лихвой хватило. Прав Синицын — если кто и может быть живцом, так это он сам…

Сейчас Синицын жил в «загородной резиденции» Ежонкова. То бишь, в той лачужке в Макеевке, которую Ежонков называл «явкой». Ежонков сейчас сам жил там же, потому что жена таки вышибла его из дому за то, что он изуродовал «Ниссан Патруль 4Х» и превратил его в «шмяк». Это так жена сказала, что Ежонков превратил новую машину в «шмяк». Ежонков ушёл из дома тихо, не провоцируя жену на громкий скандал, и теперь надеялся, что жена простит его и позвонит сама. Да, действительно, из-за чего тут ссориться? Ну, парочка царапин на капоте машины…

Ежонков и Синицын делили на двоих крохотную комнатку и кухню. Ежонков даже принёс немного подержанной мебели, чтобы дикарское убежище стало больше пригодно для жизни человека. Сейчас в лачужке Ежонкова поселился ещё и Смирнянский — как руководитель операции по ловле на живца. Сейчас они втроём сидели на кухне, ели пельмени и болтали о пустяках.

— Ежонков! Мог бы приготовить что-нибудь повкуснее! — «оценил» угощение Смирнянский и отодвинул от себя тарелку с недоеденным пельменным супом. — Когда я служил в СБУ, знаешь, что я ел?

— Смирись, те времена давно прошли, — заметил Синицын. — А пельмени — как раз еда для сантехника.

— Чёрт… — пропыхтел Смирнянский, который больше всего на свете не любил пельмени и сантехнические работы. — Хоть бы этот чёрт поскорее клюнул…

За окном висела ночная темнота, ведь ужин у них был поздний. В небе торчала глупая луна в компании равнодушных звёзд. А по захламлённому для конспирации двору Ежонкова бесшумно скользнула чья-то тёмная тень…

Глава 106. Финал Гопникова

Тень принадлежала Гопникову. Вот, кто, мелькнув на секунду в бледном мистическом свете луны, скользнул за угол дома и притаился там, в кромешной тьме. Взгляд Гопникова зорко прорезал эту тьму, и Гопников отлично видел рядом с собой деревянную дверь небогатого убежища, в котором прятался от него человек по фамилии Ежонков. Да, Гопников пришёл вовсе не за Синицыным. За Синицыным мог бы прийти Генрих Артерран. А вот целью Гопникова являлся именно он, Ежонков, человек, который залез в его секретный архив. Гопников заглянул в подслеповатое окошко избушки и увидел, что Ежонков не один. За колченогим столом вместе с ним сидят ещё два типа. Да, они мешают Гопникову добраться до Ежонкова. Но, не будут же они вечно тут сидеть! Рано или поздно, они отползут. А стоит им хоть на минуточку оставить Ежонкова одного — они больше никогда его не найдут. Да, Гопников давно осознал все возможности, которые подарило ему зелье Артеррана. Эти возможности помогают ему защищаться от самого Артеррана — помогут и от Ежонкова отделаться…

Ежонков съел все свои пельмени, а потом — вежливо предложил Смирнянскому:

— Слушай, Игорёша, ты всё равно доедать не будешь… Тебе помочь?

— Сгинь!.. — буркнул Смирнянский. — Как-нибудь заглотаю, чтобы тебе, толстяк, не досталось! Тебе, вообще, есть нельзя — внутреннего жира до конца жизни хватит!

— Ребята, не ссорьтесь, — вставил «живец» Синицын.

— Я его когда-нибудь убью! — огрызнулся Ежонков и выпростался из своего кресла-качалки. — Пойду, помедитирую. Авось, успокоюсь?

— Иди, иди, толстячок! — хихикнул ему в след Смирнянский.

Ежонков покинул кухню и вышел в тёмные прохладные сени. На полу притаились препятствия в виде пустого ведра и старого чемодана, но Ежонков каким-то фантастическим образом обошёл и то, и другое, и нащупал дверь. Он хотел открыть её и выйти на улицу — туда, где не будет Смирнянского с его бредовыми идеями. Чёрт полосатый, надоел уже до предела. Мало того, что поселился у него в доме, так ещё и обзывается «толстяком»! Кто тут ещё толстяк??

Только Ежонков собрался придумать ехидную колкость насчёт фигуры Смирнянского, как вдруг к нему быстро и бесшумно протянулась рука. Так быстро, что Ежонков не успел никак на неё среагировать, и был сейчас же схвачен за воротник. Ежонков разинул рот, собравшись издать крик, но тьма родила вторую руку, которая зажала ему рот. Ежонков попытался бороться, но руки оказались сильны, аки железные клещи. Неизвестно кто распахнул дверь и потащил Ежонкова на улицу. Ежонков барахтался, как какая-то каракатица и правой ногой спихнул ведро. Жестяное, оно гулко лязгнуло о бетонный пол и шумно укатилось в темноту.

— Что он там творит? — проворчал на кухне Смирнянский, чьё чуткое ухо уловило в сенях лязг ведра.

— Что-то не так… — заметил Синицын. — Надо бы проверить.

— Что там проверять? — отказался Смирнянский и запихнул в рот четыре пельменя сразу. — Он постоянно с ума сходит.

— Нет, я проверю! — Синицын встал и уверенно направился из кухни к сеням.

— Стой! — подхватился Смирнянский. — Один ты не пойдёшь: я должен тебя охранять!

Смирнянский побежал вслед за Синицыным, а Синицын замер у сеней и шепнул ему:

— Чш!

Смирнянский замер и прислушался: да, точно, в сенях творится некая возня. Странный шум долетает из-за закрытой деревянной синенькой двери…

— Вперёд! — Смирнянский неожиданно вырвался из-за спины Синицына вперёд и рывком распахнул дверь.

Тип, который волок Ежонкова на улицу, на секунду замер, а потом — проворно рванул во двор.

— Стой! — заорал Смирнянский и ринулся за ним. — Синицын, оставайся в доме: не хватало, чтобы схватили и тебя!

Гопников понял, что они от него не отстанут. Кажется, придётся пускать в ход возможности зелья… Там, за забором, торчит его автомобиль — если Гопников успеет до него добраться, то возможно, он никого, кроме Ежонкова, не убьёт.

Смирнянский набросился на непрошеного гостя, словно лев. Стремясь отбить Ежонкова, он попытался ударить «пришельца» ногой по голове, но был отброшен далеко назад жёстким ударом, похожим на удар силовой волны. Видя, как Смирнянский катится кубарем по заросшему двору, сшибая сорняки, Синицын выхватил пистолет, пару раз пальнул в воздух с криком:

— Стой, буду стрелять!

Пускай, стреляет, сколько хочет: Гопников уже почти дотащил Ежонкова до машины, уже пихает его в кабину. Пуля врезалась в металлическую дверцу над головой Гопникова и выбила голубую искру. Гопников совершил над собой усилие, толкнул толстого Ежонкова, и тот буквально залетел на заднее сиденье его автомобиля.

— Смирнянский, заходи сзади! — скомандовал Синицын Смирнянскому, который успел водвориться на ноги. А сам — напрыгнул на Гопникова, стремясь огреть его по затылку рукояткой пистолета.

Гопников стремительно перехватил руку Синицына, завернул её тому за спину, а потом — отшвырнул Синицына от себя подальше и запрыгнул за руль своего автомобиля. Он повернул ключ зажигания и надавил на газ. Мотор взревел, как дикий лев, автомобиль сорвался с места и понёсся в ночь.

— В погоню! — Смирнянский не сдавался. Он ринулся к гаражу Ежонкова, отбил какой-то железякой висящий на воротах амбарный замок, заскочил внутрь и нырнул в кабину поцарапанного джипа «Ниссан».

Джип, ревя мотором, вырвался во двор, расшвыривая хлам, прошлогодние листья и мусор.

— Прыгай, Синицын! — крикнул Смирнянский, распахнув дверцу кабины. — Догоним!

Синицын на ходу запрыгнул на переднее сиденье джипа, устроился рядом со Смирнянским и захлопнул дверцу.

— Пистолет с собой? — осведомился Смирнянский, вертя баранку.

— Да, не потерял, — прокряхтел, отдуваясь Синицын. Заломленная Гопниковым рука болела, но ему было не до неё.

— Постарайся пробить ему колёса, — сказал Смирнянский, видя в свете фар джипа удаляющуюся машину похитителя. — Нашёл же кого похищать, — проворчал он. — Ежонкова! Даже не Грибка!

Синицын целился в колёса противника, но тот так умело вилял задом, что Синицын никак не мог взять на мушку ни одного колеса.

— Чёрт, не даётся, — буркнул он и опустил пистолет. — Ежонкова могу случайно кокнуть.

— Придётся идти наперерез, — решил Смирнянский и выжал из джипа предельную скорость.

Дорога была грунтовая, «Ниссан» запрыгал на кочках, словно сайгак, и Синицын даже почувствовал, как к горлу подступает противный комок съеденных пельменей. У «пришельца» была отличная машина — и он на ней, кажется, уедет, если Смирнянский не поторопится.

А Смирнянский едва удерживал вырывающийся руль, опасаясь, что ещё один поворот — и он впечатается на полном скаку в придорожное дерево. «Ну, тогда жена Ежонкова нас всех троих живьём сожрёт…» — в голове Смирнянского появилась такая вот, дурацкая мыслишка, а когда она растаяла — Смирнянский увидел, что ему навстречу зигзагами мчится некая колымага, из окон которой торчат дикие, перекошенные алкоголем лица.

— Чёрт! — взвизгнул Смирнянский, потому что даже не заметил, когда именно эта колымага выскочила из-за поворота.

— Отворачиваааай! — заверещал рядом с ним Синицын и обеими руками вцепился в приборный щиток.

Смирнянский судорожно вывернул руль, и «Ниссан» Ежонкова спрыгнул с грунтовой дороги, понёсся в кювет и едва не погиб около ветвистого, толстенного тополя, который предательски притаился в темноте. Смирнянский совершил чудо: волшебным образом миновал он страшный, несокрушимый тополь, круто развернулся, выбросив из-под колёс фонтан рыхлой влажной земли, и вернулся обратно на дорогу, сокрушив передним бампером хлипкий деревянный заборчик. Впереди маячили фары машины ночного визитёра, который неизвестно куда увозил Ежонкова.

— Синицын, звони Недобежкину, Серёгину, кому дозвонишься! — прокряхтел, переводя дыхание Смирнянский. — Пускай гонят сюда, кажется, у нас ЧП.

Синицын завозился с мобильным телефоном, а Смирнянский старался не сбиться с курса и крепко сжимал руль вспотевшими пальцами.

Ежонков пришёл в себя на подпрыгивающем заднем сиденье автомобиля. Открыв глаза, он увидел, что лежит лицом вниз на обивке из кожзаменителя непонятного цвета. «Где я?» — с удивлением подумал он и приподнялся на руках. За окошком было темно, в впереди торчал чей-то незнакомый лысый затылок… Стоп! «Меня же похитили! — внезапно вспомнил Ежонков, и эта догадка ударила его по голове, словно бы суковатой страшной дубиной. — Фашистские агенты!». Ежонков уверился в том, что ему непременно нужно спасать свою шкурку и совершил «подвиг Геракла». Толстенький психиатр подался вперёд и ладошками зажал глаза тому, кто сидел перед ним за рулём. «Фашистский агент» вздрогнул от неожиданности и выпустил руль. Он замахал руками в попытке оторвать от себя Ежонкова. Ежонков не сдавался и не отрывался, а автомобиль, изящно, зигзагообразно барражируя, вильнул влево и зацепился крылом за патрульную машину ГАИ, которая скрывалась в придорожных кустах. Раздался грохот, сбитая тяжёлым минивеном, патрульная машина бухая на ухабах, покатилась вниз в небольшой овраг. Оторопевший гаишник вынырнул из мрака и заворожено взирал на то, как она, всё больше разбиваясь, исчезает там, в сизоватом сыром тумане. Минивен похитителя застопорился на самом краю оврага, из-под его капота клубами вырывался вонючий дым. Ежонков боролся со своим врагом так, как гиппопотам мог бы бороться с аллигатором. Вместе они выпали из кабины на влажную, раскисшую грунтовку и забарахтались, перепачкиваясь охристой грязью. Похититель оказался силён. Он оторвал от себя Ежонкова одной рукой и швырнул в лужу. Ежонков упал на спину, почувствовал, как ему за шиворот заливается прохладная вода и перепугался того, что этот тип сейчас раздраконит его, как бог черепаху. Тип навис над Ежонковым, словно тигр над козлёнком, и Ежонков узнал его. Это был Гопников! В который раз он уже воскрес??

— Помогите! — пискнул Ежонков, деморализованный видом чудовища.

Гаишник не сдвинулся с места: он был так потрясён гибелью патрульной машины и мыслями о том, что, если бы он не отошёл за кустик, он мог бы сидеть внутри и тоже упасть, что просто не мог пошевелить ни одной конечностью. Гопников занёс свою ужасную смертоносную руку…

Внезапно в глаза блеснули фары, послышался визг тормозов. А спустя секунду из ниоткуда возникли Синицын и Смирнянский. Они набросились на Гопникова сзади, схватили его за руки и оттащили от сжавшегося в комочек Ежонкова. Гопников вырвался, расшвыряв обоих в разные стороны, и снова двинулся на Ежонкова. Но тут «очухался» гаишник и решил стрельнуть.

Бух! — выстрел раздался в ночи. Пуля с огнём вылетела из табельного пистолета дорожного инспектора и направилась прямиком в затылок Гопникова. Гопников мгновенно присел, пропустив смертоносный кусочек металла над собой, а потом — проворно прыгнул, оказался около застрявшего на краю обрыва минивена и схватился руками за его поцарапанное крыло. По меркам человека он оказался в ловушке: сзади — овраг, спереди — груда мятого металла — минивен, с одной стороны — целится в него гаишник, а с другой — наступают Синицын и Смирнянский.

Рывок — нет, это не человеческий рывок — и миниатюрный, тощенький Гопников поднял минивен над головой. Синицын и Смирнянский застопорились на месте. Гаишник икнул, впал в обморочное состояние и повалился на спину, Ежонков забарахтал ногами в грязи, отползая как можно дальше. А дальше была пропасть оврага, где нашла покой патрульная машина.

Гопников вознёс минивен на вытянутых руках, но почему-то не бросил. Он пошатнулся вперёд, уронил машину себе под ноги и упал на бок рядом с ней.

— Что это с ним? — удивился Синицын, опуская пистолет.

— Пошли, посмотрим! — Смирнянский осторожно подошёл к лежащему в грязи Гопникову и ткнул его носком ботинка.

Гопников издал некий слабовольный писк и даже не удосужился пошевелиться.

— Синицын, иди сюда, поднимем его! — позвал Смирнянский и подхватил Гопникова под правый локоток.

— Осторожно, ребята, это — Гопников, — предупредил Ежонков и сел в своей луже.

— Вынырни, водолаз! — посоветовал ему Смирнянский, заметив, что Ежонков сидит в луже глубиной почти, что двадцать сантиметров.

Синицын помог Смирнянскому поднять Гопникова и усадить на землю около дерева. Гопников был жив. Он смотрел перепуганными глазами так, словно бы вокруг него собрались не люди, а какие-то лесные зверюги, и не говорил ни слова.

Они допрашивали его, заставляли что-то говорить, но Гопников не мог больше ничего сказать. С ним вдруг случилось что-то непонятное и страшное: кажется, перестало действовать «зелье». Все силы Гопникова, которыми он владел многие годы, внезапно куда-то улетучились, он ослаб и не смог даже стоять на ногах. Он пытался разглядеть тех, кто сгрудился около него, однако не видел в темноте никого и ничего. И сомневался даже в том, сможет ли теперь вообще что-либо увидеть. А они — грубо водворили его на шаткие ноги и головой вперёд погрузили в салон автомобиля. Гопников чувствовал, как его запястья оказались в железном плену наручников, потом — как тронулся этот самый автомобиль и повёз его куда-то.

Глава 107. Победа??!! Только вот, над чем?

— Так кого вы говорите, поймали? — в который раз вопросил Недобежкин, лёжа животом на своём столе типа «аэродром» и до сих пор отказываясь верить в то, что Смирнянский и Синицын изловили Гопникова.

— Гопникова, — начальника убеждали в этом не только Смирнянский и Синицын, но и Серёгин с Сидоровым, которые приехали по зову Синицына и видели пленного Гопникова своими глазами.

— Он похитил МЕНЯ! — высокопарно заявил гипнотизёр Ежонков, горделиво подняв щекастую голову на короткой толстой шее. — Я вот, может быть, едва не стал жертвой чудовища, но я его победил. Я даже дал этому амбалу, — он ткнул пальчиком в сторону хмурого Смирнянского. — Изуродовать вконец свою машину. А кто компенсирует?

— Ты мне счёт не выставляй! — перебил Недобежкин и грузно сполз со столешницы в кресло. — Давайте, показывайте! И вообще, мы все видели, как этот Гопников погиб в катакомбах. Не может же он воскреснуть-то?

— Ночь он просидел у Ежонкова в подвале, — сказал Смирнянский. — Мы его только утром привезли в изолятор. Да и вообще, Васёк, тот, кто привязан к этим «Густым облакам» — человеческий облик давно утратил. Он и воскреснуть может, и тачку поднять, и всё на свете!

— Идём! — настоял Недобежкин и вылез из-за стола. — Всё равно не верю, что это Гопников. Мало ли, что вам в темноте показалось!

А Гопников, правда, сидел в изоляторе, и в соседней с ним камере диким зверем рычал Грибок. Гопников бессильно сидел на жёстких нарах и каждой клеточкой своего тела чувствовал тяжёлую, словно бетонная глыба, старость. Да, это именно она, старость, дряхлость, телесное и духовное бессилие. Он не может даже поднять руку, даже встать на ноги — такая слабость на него навалилась. Сколько Гопникову лет? Он уже и не помнит, когда в последний раз отмечал день своего рождения. Кажется, это было в Америке… Или нет? Или всё-таки, в Америке? Гопников сидел и его не волновало даже то, что он сидит в КПЗ, а волновало лишь то, что в самый неподходящий момент пришла эта старость, эта дряхлость… И свалила как раз тогда, когда он был всего лишь в шаге от возвращения домой… Гопников не заметил даже, как к нему подкрался сон, он начал клевать носом, как самый настоящий старик, который до такой степени устал от жизни, что засыпает всюду и всегда…

И тут к нему в камеру кто-то зашёл. Нет, Гопников не услышал, ни как он открывает дверь, ни его шагов. Он просто почувствовал, что этот кто-то здесь есть и стоит над его престарелой душой. Гопников распахнул глаза, но увидел перед собой лишь размытые очертания человеческой фигуры — так плохо стал он видеть. Но, даже не видя лица вошедшего, Гопников знал, что перед ним стоит Генрих Артерран. Гопникову не нужно было даже видеть этого монстра для того, чтобы узнать его.

— Прекрасно! — довольным голосом констатировал Генрих Артерран и потёр свои руки. — Знаешь, Гопников, как долго я работал над проблемой противоядия? Больше, чем полвека я занимался тем, чтобы найти способ выведения из человеческого организма ДНК прототипа. И теперь мой эксперимент, кажется, удался. Я с самого начала знал, что ты попробовал один из моих образцов, и поэтому решил поставить опыт на тебе, Гопников. И теперь — могу сказать, что он удался. Всё, друг мой, твой генофонд полностью восстановился, ты снова стал человеком. Вопросы есть?

— Я… — выдавил Гопников слабеющим голосом и сделал попытку встать с нар, но не смог из-за старческой слабости.

— Вопросов нет! — заключил Генрих Артерран и удалился в щёлку под дверью.

И практически сразу после того, как исчез Генрих Артерран, дверь камеры с железным лязгом отворилась, и из-за неё медведем ввалился Недобежкин, отпихнув «привратника» Белкина. Недобежкин ворвался в камеру и тут же застрял на месте. Гопников неподвижно лежал на нарах, сложив костлявые руки на тощей груди, и не подавал признаков жизни. Недобежкин даже испугался немного, снова увидев этого Гопникова. Как же он, этот Гопников, может быть здесь, когда он был застрелен в катакомбах «Наташеньки» и завален тоннами земли при обвале???

— Это — он! — высунулся из-за спины Недобежкина Ежонков. — Да, он меня похитил, и он — фашистский агент!

— Плохо его охраняют, — заметил Недобежкин. — Сбежит ещё…

Смирнянский и Синицын остались за дверью изолятора: они насмотрелись на Гопникова ещё вчера, когда ловили его, везли в подвал, а потом — доставляли сюда, в изолятор. В камеру мимо широкой спины Недобежкина протиснулись только «потерпевший» Ежонков да любознательный Сидоров. А Пётр Иванович почему-то задержался около камеры Грибка-Кораблинского, прислонился ухом к двери и стоит — прислушивается, что там, за дверью, происходит. Что-то заинтересовало Серёгина — наверное, непривычная тишина, которая водворилась там с недавних пор. Обычно Кораблинский издавал звериные звуки, которые обычно услышишь из клетки в зоопарке, однако сейчас он затих, и даже не храпел. Пётр Иванович приоткрыл окошко на толстой двери его камеры и заглянул внутрь. Грибок не спал, а в полной тишине и с ошарашенным видом расхаживал по камере из угла в угол и ощупывал стенки. Он заметил, что Серёгин заглядывает к нему и медленно пошёл к двери.

— Серёгин? — удивлённо вопросил он. — А, что, собственно, случилось?

«Прокамлался??» — Пётр Иванович едва не выкрикнул это слово вслух в лицо «ожившему» Кораблинскому. Он побежал звать Белкина, чтобы тот открыл его камеру. Белкин занимался тем, что заглядывал через пухленькое плечико Ежонкова в камеру Гопникова. Они все там собрались, в тесном пространстве и на что-то там глазели в гробовой тишине. Пётр Иванович тоже заглянул — через плечо Смирнянского — и наконец-то понял, на что они все так зачарованно глазеют. Серёгин увидел Гопникова. Тот не изменил своей позы с тех пор, как они привезли его в изолятор и положили на нары. Но если ещё утром на вид ему было лет тридцать — от силы тридцать пять, то сейчас Гопников прямо на глазах превращался в древнего морщинистого старика. Пётр Иванович с ужасом наблюдал за тем, как на его пожелтевшем лице одна за другой появляются глубокие морщины.

— Э-эй, чо это с ним? — прошептал Недобежкин, засунув в свой рот, чуть ли, не целый кулак.

— Ик! — икнул Сидоров и медленно осел прямо на пол.

— Эээ, — протянул Ежонков, не зная, что сказать.

— Чи, помер… — буркнул Смирнянский.

— Чёрт его знает, — пожал плечами Синицын. — Жуть лесная…

А Белкин — тот, вообще, крестился, а потом — испустил невменяемый, искорёженный животным ужасом вопль и убежал куда-то по коридору.

— Белкин, Белкин, стой! — это спохватился милицейский начальник и побежал вслед за Белкиным, желая остановить его и вернуть назад. — Подожди! В эту камеру кто-нибудь заходил??

— Батюшки, батюшки… — бормотал Ежонков.

— Ну, что ты: «Батюшки, батюшки»? — ехидно передразнил Смирнянский и пихнул Ежонкова в бок локтем. — Ты у нас спец. Давай, работай!

— Да что я могу сделать, чёрт! — взвизгнул Ежонков и тоже убежал. Только этот побежал в буфет — снова напихается пирожными и будет дремать, словно сытый крокодил.

В камере Гопникова остались только хладнокровный Смирнянский, флегматичный Синицын и пойманный ступором Сидоров, который сидел на полу. Пётр Иванович переступил невысокий порожек, прошёл вглубь камеры и приблизился к нарам Гопникова. Гопникова было не узнать: лежащее на нарах тело ничем не отличалось от мумии монаха, на которую Пётр Иванович и Сидоров натолкнулись в подвале дома Гарика Белова.

— Эй, Серёгин, кто-нибудь мне объяснит, что происходит?! — это подал голос майор Кораблинский, нарушив жуткую, могильную, смертельную тишину, что повисла тут, в неподвижном влажноватом воздухе.

Да, без Белкина ему трудно помочь: будет торчать взаперти до тех пор, пока «страж ворот» не придёт в себя и не отдаст ключ.

— Прокамлался Кораблинский? — мигом оживился Смирнянский — скорее для того, чтобы сбросить с себя липкие лапы ужаса пред той странной и страшной смертью, что постигла Гопникова.

— Ага, — кивнул Серёгин. — Просится, чтобы мы его выпустили, а Белкин ключ унёс…

— Да ну его, Белкина! — плюнул Смирнянский и достал из кармана здоровенную «лошадиную» скрепку. — Сами с усами!

Это Смирнянский просто нашёл повод для того, чтобы покинуть камеру Гопникова, которая с недавних пор сделалась «комнатой страха».

Ежонков посеменил за Смирнянским, а Пётр Иванович помог Сидорову встать и вывел его под руку. Сидоров весь дрожал, словно бы сильно замёрз, и руки у него были ледяные.

— Пётр Иванович, — простонал Сидоров, ведомый по коридору за локоток. — Вы знаете…

Сидоров вспомнил своё пребывание в подземном плену в катакомбах «Наташеньки». Он сидел там в тесноватой комнатушке, и до сих пор думал, что его ни разу не выводили от туда. А вот сейчас, увидев пугающую смерть Гопникова, наверное, от пережитого стресса, начал припоминать, что нет, его выводили…

Длинный, плохо освещённый коридор, который убегает куда-то в темноту. Его стены покрыты старым, испачканным чем-то кафелем, а некоторые плитки и вовсе — отлетели и валяются разбитые на влажном полу. Вдоль стен коридора, под самым серым потолком, тянутся толстые и тонкие трубы, кое-где покрытые рыжей ржавчиной… Чем-то всё это похоже на подземные коридоры метро, только старого, давно заброшенного метро… Откуда исходит неверный дрожащий свет, что рассеивает мрачную мглу коридора, Сидоров не видит. Возможно, где-то привешена лампочка…

Высокий человек, одетый в белый халат… В такой халат, который бывает у врачей… Да, он был именно так одет — в халат — а на глазах его торчали тёмные очки. Сидоров ещё удивился тогда, зачем ему эти очки, ведь тут, в коридоре и так темно… Пальцы незнакомца — длинные, цепкие, больно впивались в руку Сидорова, он тащил его, словно буксир тащит безвольную баржу, потом — втолкнул в некую комнату, которая была освещена так ярко, что Сидоров невольно зажмурил глаза… Зажмурил, а что было потом — он не помнит, не знает… Открыл глаза уже в своём узилище. Нет, не даром этот странный человек водил его в ту освещённую комнату… Возможно, что и Сидорову тоже достался какой-нибудь ихний «образец»…

— А что если и я так же — кирдык? — пискнул Сидоров, примеряя на себя участь Гопникова.

— Не кирдык! — отрезал Серёгин. — Синицын не кирдык? Не кирдык. Карпец — не кирдык? Тоже не кирдык. Даже Кораблинский — и тот не кирдык. Так что, Санёк, не дрейфь, прорвёмся. Пошли Кораблинского выпускать.

Смирнянский ковырял совей «лошадиной» скрепкой замок в камере Кораблинского, наверное, уже минут двадцать. Он уже вспотел, начинал чертыхаться, вертел, загибал, разгибал бедную скрепку и так и эдак. Даже отломал от неё кусок… Но хитрый замок, призванный держать взаперти бандитов, не желал поддаваться взлому. Дверь оставалась задраенной, а Кораблинский выглядывал в окошко и недовольно бухтел:

— Ну и беспредел… В РОВД ключ от изолятора найти не могут… Да если бы в Ворошиловском такое было — повыгоняли бы всех к чертям!

— Чёрт! — буркнул Смирнянский, отломав от скрепки ещё один кусок. — Заело… Чёрт!

— Дай! — это вмешался Синицын и забрал у Смирнянского скрепку. — Я попробую.

— Ну, давай, Гудини! — проворчал Смирнянский и отошёл в сторонку. — А я посмеюсь.

Не прошло и пяти минут, как ловкий Синицын «уговорил» строптивый замок, и майор Кораблинский был выпущен на волю.

Смирнянский стоял в уголке, опершись плечом о стенку и, как бы, невзначай, проронил:

— СКРИПЕЛКА! — он, таким образом, решил проверить, какова будет реакция Кораблинского на сие «петушиное» слово.

— Чего? — переспросил Кораблинский и вопросительно уставился на Смирнянского чистыми глазками проснувшегося ребёнка.

— Ты глянь-ка, не работает! — сам себе сказал Смирнянский, а потом — снова напёр на Кораблинского, как какой-то робокоп:

— Какой сейчас год?

— Восьмой! — по инерции ответил Кораблинский, а потом — сам напёр на Смирнянского:

— А вы кто такой?

— Пасхальный кролик! — выплюнул Смирнянский. — Из СБУ, между прочим. Расследуем ВАШЕ исчезновение, гражданин Кораблинский.

Смирнянский порылся в кармане своих дурацких зелёно-коричневых шорт и извлёк на свет божий некое удостоверение, подозрительно смахивающее на удостоверение агента СБУ. Пётр Иванович подозревал… нет, он был абсолютно уверен, что эта «ксива» Смирнянского сделана из чистейшей липы, но промолчал. Авось нахальный и самодовольный майор Кораблинский устрашится присутствием СБУ и скажет что-нибудь интересное и нужное?

— А… я не исчезал… — пролепетал майор Кораблинский, озираясь по сторонам и видя вокруг себя серые, без обоев, стены изолятора. — Я… на работе… Какой-то тип пытался дать мне взятку, а потом… потом… Я… тут?

— Итак, какой сейчас год? — не отставал Смирнянский, надвигаясь на растерявшегося Кораблинского, словно айсберг — на «Титаник».

— Э, Игорь, — осторожно вмешался Серёгин. — Может быть, отведём его в кабинет?

— А, да, точно… — Смирнянский тоже подумал, что допрашивать Кораблинского в коридоре изолятора как-то не совсем удобно и согласился с Серёгиным. — Идёмте в кабинет Недобежкина!

— А? — пискнул Кораблинский, неуверенно топая вслед за Смирнянским, который тащил его за руку. — Ка-какой сейчас год?

— Десятый… от рождества Христова! — хихикнул Смирнянский.

— Стоп, а Гопников? — осведомился Синицын.

— С ним и без нас теперь разберутся! — отказался от Гопникова Смирнянский. — Авось не убежит?

— Кто он — Гопников? — осведомился Кораблинский и споткнулся, переступая порог.

— Алиментщик, — отбоярился Смирнянский. — Идёмте.

Глава 108. Триумф Ежонкова

Недобежкин занимался тем, что вместе с Белкиным просматривал последние видеозаписи из изолятора. Правда, просматривал один Недобежкин, а вот шокированный Гопниковым Белкин — сидел на стуле в дальнем углу и бубнил себе под нос какие-то молитвы, что ли… Недобежкин старался абстрагироваться от его надсадного гнусавого бормотания и внимательно вглядывался в экран своего компьютера, на котором тянулся серый коридор изолятора, обсаженный одинаковыми дверями. Вот, появились четыре человеческие фигуры, которые толкают перед собой пятую, упирающуюся — это «Команда С» тянет Гопникова в камеру. Вот, Гопников затолкан в камеру, усажен на нары, и «Команда С» исчезает с горизонта. Белкин крутится… так, это он делает обход. Кажется, ничего не замечает и — тоже уходит… А вот — запись из камеры Гопникова… Недобежкин весь подался вперёд, чуть ли, не носом уткнулся в монитор, чтобы увидеть получше, что же именно произошло с Гопниковым. Да ничего с ним не произошло!.. Пока что. Вот, он лежит, о чём-то думает «на своей волне»… Он пока жив, и выглядит нормально. Но вот, произошло что-то непонятное: запись на миг прервалась, на экране появился «чёрный квадрат». Потом этот квадрат исчез, снова явив Недобежкину камеру Гопникова, но только теперь Гопников вёл себя как-то странно: приподнялся на нарах и будто бы разговаривал с кем-то невидимым. Да, кроме самого Гопникова в его камере нет ни души, но Недобежкин отчётливо видел, как «секретный узник» смотрит на кого-то и разговаривает с ним! Чёрт, но не сам с собой же он разговаривает!

— Белкин! — позвал Недобежкин «стража ворот». — Хватит там валять дурака, сюда иди!

— А? — Белкин медленно, нехотя приполз и сел на краешек свободного стула.

— Бэ! — угрюмо буркнул Недобежкин и тыкнул пальцем в экран. — Говори-ка, что ты видишь?

— Ну, — протянул Белкин, не зная, что сказать, чтобы на него не повесили собак и не наваляли шишек.

— Или ты говоришь, кто сюда зашёл, или отправишься под суд, как соучастник! — сурово надвинулся на него милицейский начальник и скорчил рожу гестаповца Мюллера.

— Упс! — икнул Белкин и побледнел так, словно бы уже умер и остыл.

— Вот тебе и «Упс»! — пробормотал Недобежкин. — Давай Белкин, колись, сколько тебе заплатили?

— За что? — промямлил несчастный, невиновный Белкин. — Ту-ту-ту… туда никто, ни души… понимаете, ни мышки, ни кошки, ни мошки, ни блошки, ни тараканчика… понимаете…

— Цыц! — отрубил Недобежкин и стукнул кулаком по столу. — Ты, Белкин, не юли, а просто возьми и скажи — честно и не для протокола: кто?

— Никто… — выдавил Белкин. — Никто, Василий Николаевич, вот вам крест!

Белкин начал широко креститься, но разъярённый невразумительными показаниями Недобежкин схватил его за руку, притянул к себе, заглянул ему в глаза и прошипел:

— Или может быть, это — ТЫ??

Белкин едва в обморок не грохнулся: так страшен был взгляд начальника.

— Не — не — не — не — не… — заблеял он, дрожа всем своим небольшим телом. — Не!

— Да! — настоял Недобежкин. — Давай, колись, крот! — и отшвырнул Белкина обратно, на стул.

— Я… — заплакал Белкин, затягивая сопли. — Пришёл… зашёл… туда…

— И? — сдвинул брови Недобежкин.

— И… — пискнул Белкин. — Бе-е-е-е-е!

— Чтоооо?? — взвился Недобежкин и вскочил, перевернув своё кресло.

— Бе-е-е-е-е! — ответил ему Белкин, не в силах сказать что-либо другое. — Бе-е-е-е-е!

И тут в кабинет ввалился Смирнянский, толкая перед собой Кораблинского. За его спиной показались лица Серёгина, Сидорова и Синицына.

— Что это такое?? — опешил милицейский начальник, оторвавшись от Белкина, который, кроме всего прочего, оказался ещё и «попорченным».

— Васёк, Кораблинский прокамлался! — заявил Смирнянский и пригнул Кораблинского к стулу для посетителей рядом с Белкиным.

— Ммм! — недовольно мукнул Кораблинский и отпихнул от себя руку Смирнянского.

— Ээээ? — протянул Недобежкин.

— Бе-е-е-е-е! — подхватил Белкин.

— Эй, а с ним-то что? — удивился Смирнянский, услыхав от Белкина баранью «речь».

— «Звериная порча», — вздохнул за спиной Смирнянского Пётр Иванович.

— «Пристегнули» Белкина, — согласился Синицын.

А Сидоров просто вздрогнул, потому, что ему показалось, что откуда-то из-за шкафа в углу кабинета на него плотоядно зыркнули Горящие Глаза.

Майор Кораблинский — тот вообще, попятился, было назад, услыхав безумный рёв Белкина. Но Смирнянский преградил ему дорогу и негромко процедил:

— Сам полчаса назад так ревел, не пяться теперь!

— Что, я? — воскликнул Кораблинский и даже немножко подпрыгнул.

— Ты, ты, — кивнул Смирнянский. — Не узнаёшь себя?

— Чёрт, — чертыхнулся Недобежкин, подёргав себя за усы. — Сидоров, ищи Ежонкова! Будем пушить обоих голубцов.

— Есть! — оживился Сидоров и бегом побежал в буфет, где заглатывал пирожное за пирожным гипнотизёр Ежонков.

Ежонков сидел в буфете за самым дальним столиком и, как говорится, наворачивал от пуза. Три беляша, три пирожных: два «Наполеона» и одна медуница, целая шоколадка «Несквик» и литр Фанты — таковым было его меню.

— Простите, там вас Недобежкин вызывает к себе, — обратился к нему Сидоров и сел за столик, на один из трёх свободных стульев.

— Нет! — отказался Ежонков и откусил от беляша громадный кус, набив им полный рот. — Не хочу, не буду! — прошамкал он, вытерев губы рукавом. — Я сыт, сыт, сыт!

— Недобежкин сказал, что работа срочная, — не отставал Сидоров. — Кораблинский.

— Что — опять?? — взвился Ежонков и едва не выплюнул всё, что жевал. — Да сколько можно? Не могу я пробить его быковатость! Не могу. Он быковал, быкует и будет быковать, а я — не вол!

— Он прокамлался, — тихо сказал Сидоров.

— В который раз! — язвительно заметил Ежонков. — Он всегда так: сначала прокамлался, а потом — ревёт, как козёл, и бодается! Забодал уже, чёрт! Сидоров, скажи Недобежкину, что он мне надоел до предела со всеми его выбрыками, и пускай ищет другого гипнотизёра, а я умываю руки!

«Суперагент» Ежонков так громогласно визжал, что все посетители буфета и буфетчица повернули головы в его сторону и навострили уши, вслушиваясь в то, что ещё он скажет.

Сидоров это заметил и шепнул Ежонкову:

— А нас подслушивают…

— Да? — шумно воскликнул Ежонков. — Чёрт! Блин… — он быстро огляделся по сторонам и постановил:

— Тут могут быть фашистские агенты… Чёрт… Сидоров, тихонько встаём — и пошли.

«Тихонько встаём» выглядело в исполнении Ежонкова так: «суперагент» снова обозрел окрестности взором орлана, выпростал из-за столика своё тело, задев животом столешницу, собрал в кулёчек все свои пирожки и пирожные, с шумом и скрипом отодвинул стул и скользнул к выходу, словно изрядно раздобревшая летучая мышь белого цвета. Все, кто коротал рабочее время в буфете — Сидоров заметил среди них и заместителя Недобежкина Носикова — подавились смешками и уткнулись в свои тарелки и стаканы. Сидоров горько вздохнул и поплёлся прочь из буфета следом за грузным «бэтменом» Ежонковым.

Неся впереди себя набитый съедобным целлофановый пакет, Ежонков вступил в кабинет Недобежкина и остановился на пороге.

— Ну? — осведомился он, смерив презрительным взглядом Кораблинского, обритого налысо, одетого в ветошь, тощего и несчастного.

— Не нукай, не запрягал! — бросил Недобежкин. — Ежонков, хватит лопать. Давай, пуши Кораблинского, авось, что выгорит!

— «Бык» выгорит, вот увидишь! — признался в собственной некомпетентности Ежонков и напал на Кораблинского:

— Давай, Грибок, садись туда! — и пихнул следователя, майора милиции Эдуарда Кораблинского на свободный стул.

— Эй! — обиделся Кораблинский и пихнул Ежонкова в ответ. — Что вы себе позволяете? Какой Грибок???

— Точно, прокамлался! — поставил диагноз Ежонков и даже улыбнулся. — Присядьте, пожалуйста, туда, — сказал он Кораблинскому уже намного вежливее и указал рукой на тот же стул.

— Что вы собираетесь делать?? — заартачился Кораблинский и вместо того, чтобы сесть на предложенный стул, уверенно направился к двери, отпихнув Смирнянского. — Вы не имеете права, я буду жаловаться! — выплюнул он на ходу.

— Подождите! — крикнул ему гипнотизёр Ежонков и совершил прыжок, оказавшись между Кораблинским и дверью.

Кораблинский рефлекторно остановился, а хитрый Ежонков выхватил из кармана гайку-маятник, качнул ею у носа майора и колыбельным голосом известил:

— Эдуард Кораблинский, вы поворачиваетесь, идёте назад и садитесь на стул.

Кораблинский потоптался на месте, похлопал глазами, а потом — послушно засеменил к уготованному для него стулу и примостился на нём, словно обиженная всеми «казанская сирота».

— Вот, как я его сделал! — похвастался Ежонков и забил маятник в карман. — Учитесь, студенты!

— Давай, Мессинг, шевелись! — рыкнул Недобежкин, которому уже надоела вся эта история со «звериной порчей».

— Кораблинский! — надвинулся на безвольного майора Ежонков, пропустив реплику Недобежкина в космос. — Кораблинский! Вы возвращаетесь в две тысячи восьмой год. Вы в своём кабинете, и к вам пришёл человек… — он вещал глухим, заунывным голосом, словно бы из бездонной железной бочки, гудел, как какой-то нудный гудок.

Пётр Иванович, признаться, от вещания Ежонкова даже начал клевать носом. Да и Сидоров — тоже прислонился плечом к стенке и кажется, задремал.

— Вы возвращаетесь, возвращаетесь… — надсадно нудил Ежонков. — Вы там…

Кораблинский шевельнул головой, а потом — встал на ноги и громко, чётко осведомился у мироздания:

— Что вам нужно? — и замолчал, словно бы выслушивая пожелания невидимого, несуществующего человека, что стоял только перед ним одним, воскресший из тёмных глубин его памяти.

— Что он вам говорит? — потребовал от Кораблинского Ежонков. — Давайте, скажите мне, что он вам говорит??

— Я предлагаю вам выгодную сделку, — монотонно завёл Кораблинский, не выразив ни единой эмоции. — Вы не сможете от неё отказаться… Я взяток не беру! — рыкнул он голосом принципиального следователя. — Это не взятка, — продолжал бывший Грибок, потеряв всякую интонацию. — Это ваш выбор: остаться в живых, или противоположный исход вашего существования. Вы не ошибётесь в вашей выгоде от сделки. Дело Рыжего вы должны закрыть…

— Как он выглядит? Опиши мне его внешность! — Ежонков насел на Кораблинского вплотную, припёр его к стулу, заставил сесть и подсунул под руку бумагу и ручку. — Рисуйте! — приказал он так, словно князь приказал рабу.

— Хм… — недоверчиво хмыкнул Смирнянский, искоса глядя на «магию» Ежонкова. — Сейчас нарисует… свинью какую-нибудь. Или козла.

— Заткни пасть! — зашипел на него Недобежкин, не отрывая взгляда от майора Кораблинского и наблюдая за тем, как тот старательно водит синей ручкой по бланку протокола.

Серёгин прыснул в рукав.

— Вы возвращаетесь, возвращаетесь… — шаманил Ежонков.

Сидоров стоял у стенки, дремал, дремал… И видел сон, в котором он ВОЗВРАЩАЛСЯ. Возвращался туда, в катакомбы, в мрачный коридор с облупившимся кафелем, к человеку с длинными пальцами, который толкал его, толкал куда-то, откуда бил яркий искусственный свет. Затолкнул. Сидоров не устоял на ногах, которые почему-то размякли, сделались нетвёрдыми, шаткими, словно превратились в расплавленный воск, и повалился на колени. Свет бил в глаза, казалось, отовсюду, а пол был стерильно-белый, как в операционной… Да и пахло тут каким-то противным спиртом, или хлоркой… В общем, какой-то дезинфицирующей гадостью. Сидоров недолго стоял на коленях на этом стерильном полу — его жёстко подхватили под мышки, подняли на ноги, а потом — насильно водворили на какой-то стол. Кажется, стол был металлический: твёрдый, холодный, скользкий, как отполированный. Источник света был прямо нал головой Сидорова, сержант не видел практически ничего — только слепящие лучи. А ещё — он не чувствовал ни страха, вообще ничего не чувствовал, словно бы его загипнотизировали, заколдовали, припушили… и отбили все человеческие чувства, которые помогают сохранить себя…

Они склонились над апатичным Сидоровым — два бесстрастных лица, одинаковых из-за одинаковых тёмных очков. Одно лицо Сидоров, кажется, узнал — похоже на того Гопникова, который мумифицировался у них в изоляторе. А второе… Такое узкое лицо, с впалыми щеками, сдвинутыми острыми бровями, тонкими губами, искривлёнными в ехидной злодейской усмешке. На левый глаз падает прядь волос… тёмных? Светлых? Пегих? Никаких… Сидоров не видит, какие у него волосы — но не седые и не рыжие… Он не старый — куда моложе Гопникова… Или выглядит куда моложе… И в правой руке он держит шприц…

— ПРОСНИТЕСЬ-снитесь-снитесь-есь-есь-есь! — взорвалось где-то над правым ухом, и Сидоров мгновенно выпал из своего страшного, тяжёлого сна и свалился на вытертый линолеум, что покрывал пол кабинета.

— Саня? — этот голос принадлежал уже Петру Ивановичу, который подхватился со своего стула и пустился Сидорову на помощь. — Чего ты?

— Ы, меня Ежонков засыпил… — промямлил Сидоров, отгоняя тяжёлую дремоту и пытаясь удержать в памяти подробности своего сна. — Бухтел, бухтел… И я заснул.

— Вот, Ежонков, Кашпировский! — буркнул Синицын, помогая Серёгину поднять Сидорова на ноги. — А у тебя, Сидоров, нервишки — ни к чёрту!

— Ы, — пробормотал Сидоров и потащился к столу. Он хотел найти листок бумаги и свободную ручку, чтобы записать то, что увидел в своём странном сне. Стоп! А вдруг это был не сон, и эти «чуваки» ему что-то вкололи?? Нет, пускай это ему лишь приснилось! — Сидоров изо всех сил оттолкнул от себя свою страшную догадку и узурпировал первую попавшуюся ручку.

А Недобежкин, Смирнянский, Серёгин и Синицын тем временем изучали тот портрет, который «написал» майор Кораблинский. Они стояли вокруг этого клочка бумаги плотным кольцом, не пуская даже самого «художника» Кораблинского взглянуть на собственное творение.

— На «Поливаевского мужика» похож, — определил Серёгин, уловив в расплывчатых чертах корявого портрета сходство с «милиционером Геннадием», который со слов Поливаева и Ершовой выпрыгнул с четвёртого этажа.

— А по мне — так больше на Зайцева смахивает! — вставил Ежонков, впихнувшись в плотное кольцо между Смирнянским и Синицыным. — Что скажешь, Синицын? — осведомился он, повернув к Синицыну щекастое покрасневшее от «непосильного труда» личико.

— Монстр из подземелья… — прошептал Синицын. — Этот, Генрих недорезанный. Он, точно, я хорошо его видел, гада очкастого. Чтоб он провалился! — рыкнул он и стукнул кулаком по столу. — Чёрт бы его побрал!

— Вы знаете этого человека? — в конце концов, осведомился Недобежкин, сунув «новоиспечённый» фоторобот в лицо его автору, Кораблинскому.

— Ыыы, — протянул Кораблинский, рефлекторно попятившись назад. Сейчас, взглянув на настенный календарь, украдкой увидев дату на экране мобильного телефона Недобежкина, он присмирел, как-то скукожился весь, втянул голову в плечи. В гордых орлиных очах майора Эдуарда Кораблинского застыл животный страх: он понял, что два года из его жизни исчезли бесследно. И понял, наконец, что с ним произошло что-то непоправимое и страшное. Кораблинский больше не орал, что с ним творят беспредел, не обзывал никого «бандюгами», не грозился перегрызть себе вены. Он даже извинился за то, что грубил и кричал.

— Ыыыы, — повторил он, внимательно вглядываясь в эфемерное лицо, которое сам изобразил под гипнозом… — А… где вы его взяли? — неожиданно выдал он, беспокойно дёрнув плечами.

— Будем считать, что вы нарисовали его сами, когда Ежонков погрузил вас в гипноз и спросил о человеке, который пытался дать вам взятку за Рыжего, — не скрывал правды Недобежкин, положив портрет на стол перед Кораблинским. — А теперь — вы его узнаёте?

— Нууу, — неуверенно начал Кораблинский, силясь вспомнить, как же в действительности выглядел тот взяточник… Он приходил только один раз, приходил целых два года назад. Да, Кораблинский поверил теперь, что с тех пор прошло два года, а не два часа. Да, кажется, он похож на этот рисунок… Да, это он.

— Он! — расставил точки над «i» Кораблинский, распознав в фотороботе своего странного гостя.

— Ага, — кивнул Недобежкин. — Так и запишем.

— А… можно спросить? — промямлил Кораблинский и уселся на стул, как показалось Серёгину, для того, чтобы не упасть.

— Валяйте, — согласился Недобежкин, накарябав с обратной стороны фоторобота такие слова: «Артерран? Взяточник Кораблинского. Звериный гипнотизёр?».

— Что с моей семьёй? — выдавил Кораблинский, подозревая, что его странные враги могли обрушить свои «громы и молнии» на беззащитные головы его жены и маленькой дочери.

— Вы можете вернуться домой, — разрешил ему Недобежкин. — Думаю, что сейчас и вы, и ваша семья в безопасности. Ваша жена проживает у её родителей.

Кораблинский испустил вздох облегчения и опустил голову на руки, словно бы смертельно устал тащить непосильную ношу.

— Вы свободны, — пробормотал Недобежкин. — Мы больше не можем задерживать вас.

Милицейский начальник позвонил Ростиславу Кругликову — отцу Эвелины Кораблинской — и битый час уговаривал его приехать в РОВД за Кораблинским. Кругликов никак не желал поверить в то, что Кораблинский жив и изыскивал сотни тысяч причин не приезжать и десятки миллионов доказательств того, что тот, кого они «выдают за Эдуарда» — вовсе не Эдуард, а «опять какой-то бомжара подколодный».

— Нет, теперь вы мне глаза не замылите! — отрезал Кругликов. — Если Элька в стрессе — она и в чёрта сдуру поверит! Но я человек трезвый! До свидания!

Кругликов хотел было треснуть трубку на рычаг, но Недобежкин пустил в ход «тяжёлую артиллерию»:

— Сейчас, я приглашу к телефону Эдуарда Всеволодовича, и вы сами поговорите с ним.

Кругликов замолк. Минуту он чем-то потрескивал в трубке — было похоже на то, что он сосёт там на другом конце провода, чупа-чупс. А потом — он взял себя в руки, опять натянул маску непробиваемого носорога и выплюнул с явным презрением к правоохранительным органам:

— Ну-ну, зовите, поговорю… Так поговорю, что у вас у всех там уши отвалятся!

Недобежкин позвал к телефону Кораблинского и оставил его наедине с его грозным тестем. Сам же милицейский начальник вернулся к работе. А именно — заставил Ежонкова «пушить» Белкина. Белкин хотел, было, устраниться: боялся гипноза до чёртиков. Но Недобежкин пригрозил ему увольнением по статье за профнепригодность.

— А если брехать будешь Ежонкову — так вообще, по делу пропущу — о преступном сговоре! — громыхнул милицейский начальник и уничтожил проштрафившегося Белкина пламенным взором.

Белкин срезу же налился гипсовой бледностью и согласился на всё, а Ежонков авторитетно возразил Недобежкину:

— Брехать под гипнозом невозможно. Я считываю его память не зависимо от того, хочет он этого, или нет. Сознание полностью отключено. Он не контролирует своих действий, и не помнит, что он делал.

— Ладно, короче, Склифосовский! — отрубил Смирнянский. — Всю эту заумность все давно знают. Давай, работай!

— Тебя никто не спрашивает! — огрызнулся Ежонков и принялся за слабые, испуганные мозги «привратника» Белкина.

Белкин был удивительно подвержен гипнозу. Его сознание не оказало никакого сопротивления Ежонкову, и тот спокойненько выжал из размякшей памяти Белкина «показания» обо всех его школьных хулиганствах и похождениях в школе милиции. Белкин с превеликим упоением повествовал о том, как он в девятом классе прожёг сигаретой занавеску в кабинете завуча, как в десятом — притащил электрогитару на концерт к Восьмому марта и сыграл некую страшную мелодию из репертуара группы «Раммштайн»…

Но когда Ежонков потребовал от Белкина ответа за последние события в изоляторе — того будто бы запёрло по полной программе. Он не мычал, не рычал, не блеял, не кукарекал, не квакал и не крякал. Белкин просто молчал, тупо уставившись в высокий потолок, под которым висели длинные, скучные лампы дневного света, засиженные мухами, заросшие паутиной. Одна муха слетела с лампы и приземлилась Белкину на нос.

Ежонков, как мог, пытался исправить сложившуюся ситуацию и переломить ход событий в свою пользу. Гипнотизёр схватил со стола нарисованный нечёткими зубастыми линиями «призрачный» фоторобот Кораблинского и поднёс его к невидящим, опустевшим глазам Белкина.

— Этот человек приходил в изолятор? — вопросил Ежонков громко и с визгливыми нотками начинающегося психоза.

Белкин продолжал свою игру в глухую молчанку. Он не шевелился — не шевелил даже глазами — и не произносил ни звука. Даже не заблеял, не застонал, ничего!

— Похоже, что он у тебя в танке, — заметил Смирнянский. — Прекращай цирк, Акопян, видишь: глушняк?

— Быки! — обиделся Ежонков. — Проснись, Белкин!

Разбудив Белкина, гипнотизёр Ежонков по десятому кругу направился в буфет — за новой порцией лишних калорий, хотя ещё не доел предыдущую.

Недобежкин решил что всё, на сегодня хватит работать. Надо отправить Гопникова в морг и идти подобру-поздорову домой отдыхать и отпустить всю «звёздную команду», пока окончательно не рехнулись со всеми этими мистическими тайнами. Но тут «прилетел на метле» гражданин Кругликов. Недобежкин ожидал, что с ним придётся воевать в стиле Второй мировой, но ошибся: Кругликов, наверное, после разговора с Кораблинским, был присмиревшим и тихим. Он всего лишь забрал с собой Кораблинского и тихо уехал, сказав Недобежкину и Серёгину лишь два слова: «Здравствуйте» и «До свидания».

— Всё равно нужно охранять Синицына! — это Смирнянский никак не хотел успокаиваться со своей «ловлей на живца» и пихал Недобежкину в нос эту дурацкую «мышиную охоту» с таким пафосом, словно бы говорил о спасении Земли от астероида Апофис.

— Ну и охраняй! — огрызнулся Недобежкин, мол, флаг тебе в руки, если у тебя инициатива прёт изо всех дыр! — Давай, лови на живца своих призраков, только не забывай, что сам блеешь, что та курица!

— Курица не блеет, она кудахчет! — отпарировал Смирнянский с невозмутимостью паровоза. — Ежонков, собирайся, едем. И приготовь что-нибудь более изысканное, чем пельмени!

Глава 109. Федор Поликарпович Мезенцев и Генрих Артерран

Белкина Недобежкин тоже отпустил домой. Пускай и он отдохнёт, а то совсем вымотал беднягу этот гипноз. Да и стресс тоже постарался — одна смерть Гопникова чего стоила. Ну, с Гопниковым теперь работают специалисты. Они-то выяснят, от чего именно он умер — тут можно быть полностью спокойным и ни о чём не переживать. Белкин, как и Серёгин, и Сидоров, жил недалеко от работы — в пятиэтажном доме по улице Владычанского. У него была двухкомнатная квартирка — небольшая, хрущёвочная, но всё-таки, своя. И семья — тоже небольшая: жена и сын. Правда, последний месяц Белкин коротал в холостяцком одиночестве: жена и сын уехали в деревню, к тёще Белкина. Сам Белкин этим летом никуда не поедет: свой отпуск в этом году он уже отгулял в феврале. Белкин, придя домой, подумал о том, что не будет пока мыть посуду, а лучше поспит: усталость мучает, а посуда — раз вчера не убежала, значит, и сегодня ей никто не приделает ноги. Разувшись, Белкин прошёл из прихожей на кухню, наспех перекусил бутербродом и откочевал в комнату к дивану. На диване спать удобнее всего: и мягко, и раздеваться не надо, и стелить постель — тоже не надо. Спасибо тому, кто изобрёл диван. Едва Белкин сбросил с ног тапки и собрался лечь, как телефон на своей тумбочке разразился мерзким звоном, который прошибает мозг и не даёт спокойно отдыхать.

— Если не замолкнешь — дам в лоб! — пригрозил Белкин телефону.

Телефон не замолк: он не испугался угрозы, потому что не имел лба. Белкин был уверен, что это звонит его жена: она каждый день звонит, и бывает так, что по два — по три раза в день.

— Алё, Машенька? — Белкин снял трубку и приготовился давать жене долгий отчёт о том, как он провёл день. Про посуду он умолчит, хотя, придётся соврать, ведь она всё равно, спросит: помыл ли?

— Белкин! — раздавшийся из трубки ледяной голос был мужским, и совсем не принадлежал жене Белкина.

— А? — Белкин сначала не понял, кто это такой позвонил ему и назвал по фамилии. Но потом всё-таки узнал того, кто решил с ним связаться.

— Дмитрий Иванович? — пробормотал он, хотя его собеседника звали совсем не так.

— Белкин, — бархатным баритоном пропел этот самый фальшивый «Дмитрий Иванович». — Сегодня, тридцать семь — девятнадцать, коридор восемьдесят пять. Отвечай?

— Он был здесь, — ответил Белкин на каком-то автопилоте, без выражения, без интонации, не моргая остекленевшими глазами.

— Прекрасно, — одобрил «Дмитрий Иванович». — А теперь — спи, Белкин.

— Есть, — булькнул Белкин, отвалился от телефона, улёгся на диван и не заметил, как погрузился в глубокий сон…

Директор Донецкого представительства международной корпорации «Росси — Ойл» Фёдор Поликарпович Мезенцев сидел на жёстких, покрытых солидными занозами нарах в полутёмной камере, серые стены которой довлели и вгоняли человеческое существо в жестокую депрессию. Под потолком камеры болталась на проводке одна-единственная лампочка, тусклая, как какая-то гнилушка, такая, которыми в древние времена освещали свои избы холопы и смерды. Можно было подумать, что Мезенцев сел в тюрьму, но нет, это была не тюрьма. Это понимал даже узник Мезенцев, находясь во мрачном плену бетонных стен. Фёдор Поликарпович прозябал в своей унылой камере отнюдь не один: вместе с ним томились капитан танкера «Андрей Кочанов» Сергей Борисович Загорский и его помощник Цаплин. Их держали там втроём, держали неизвестно сколько времени. Может быть, месяц, может — полгода, а может быть, уже и несколько лет. Камера не имела окон, никто не видел, когда всходит и заходит солнце, и все три несчастных узника потеряли счёт времени в своём узилище без входа и без выхода. Нет, дверь тут, всё-таки, была, но она больше напоминала какой-то шлюз, который постоянно оставался задраенным. Только внизу была лазейка высотой сантиметров пять, и в длину — около тридцати. Туда, в эту лазейку, чьи-то руки, упакованные в резиновые перчатки, пропихивали миски с баландой. Баланда не отличалась ни вкусом, ни разнообразием. Она напоминала манную кашу без соли, хорошенько разведенную водой. Фёдор Поликарпович, привыкший к ресторанным кушаньям, уже волком выл от такой кормёжки и даже похудел. Насколько именно похудел — он не знал: в этой странной тюрьме никто никого не взвешивал. Вот только его дорогой костюм, который у него почему-то не отобрали, болтался на нём, как рванина на огородном пугале. Да и Цаплин с Загорским выглядели не лучше. Загорский и так не отличался дородностью, но за время заключения он почти что превратился в скелет.

Когда руки в перчатках просовывали в мизерную щель баланду — Мезенцев пытался просить у них, то апелляцию, то индульгенцию: он уже не знал, что именно должен у них просить. Но руки всегда молчали и тихо отодвигались назад, оставив в камере баланду.

Над ними не было никакого суда, к ним не приходил никто: ни адвокат, ни следователь. Их просто водворили сюда и закрыли без оглашения приговора. Раньше их было четверо. С ними делил тесное пространство секретарь Мезенцева Сомов. Но недавно, или может быть, уже давно — Сомов исчез. Задраенный шлюз распахнулся, из неизвестности явился некий человек, закутанный в какой-то страшный белоснежный халат. Этот человек, не говоря ни единого человечьего слова, схватил щуплого Сомова за плечи и куда-то его удалил. Сомов кричал и вырывался, но его никто не послушал. Человек выпихнул Сомова из камеры, и шлюз задраился за его спиной. Всё, Сомова теперь считали погибшим.

Цаплин и Загорский постепенно теряли человеческий облик — они часами апатично сидели каждый на своих нарах и молчали. Один Мезенцев оставался в рассудке. Он тормошил их, толкал, даже пинал, но те не проявляли никакой реакции на него и продолжали безразлично пялиться в «точку А», которая висела где-то в пространстве и отстояла от них на бесконечно далёкое расстояние.

Мезенцов чертыхался, барабанил кулаками в задраенную монолитную дверищу, но и это не помогало: к ним никто не приходил, их никто не собирался спасать. Только безразлично и молча кормили, не вдаваясь особо в их вкусовые пристрастия.

Но в один прекрасный день, вечер, или ночь, «шлюз» распахнулся снова. Загорский и Цаплин остались слепы и глухи к этому событию. Они продолжили пребывать в тяжёлой депрессии, обросшие клочковатыми бородами лагерных узников. Спохватился один только Мезенцев. Он рванулся к открывшейся двери, словно бабочка, которая стремиться вырваться на свободу из-за оконного стекла. Внезапно Фёдор Поликарпович натолкнулся на невидимую, но твёрдую преграду, которая с силой швырнула его назад. Он шваркнулся на пол и больно ударился спиной о бетон.

— Ыыыы, — заныл Фёдор Поликарпович и забарахтался на полу, похожий на черепаху, которую кто-то перевернул.

Из дверного проёма, окаймлённого мощной металлической луткой, в камеру вставился тот же самый высокий человек в халате, который уничтожил несчастного Сомова. Человек повернул голову из стороны в сторону. Его глаза были закрыты непроницаемо чёрными очками. Эти очки придавали ему пугающий вид чужеродного и враждебного существа, которое может сделать простому смертному любую гадость — даже съесть беднягу без соли и сахара. Мезенцев сидел на полу и видел, как этот жуткий молчаливый субъект впился недобрым взглядом, сначала в Загорского, потом — в Цаплина. Наверное, они чем-то ему не понравились. Он беззвучно забраковал обоих и повернулся к Фёдору Поликарповичу. По телу директора пробежал леденящий ужас, но он нашёл в себе силы обратиться к этому нелюдю на языке людей:

— Простите… — пролепетал он дрожащим заячьим голоском, отползая дальше, к стеночке. — Скажите, где мы? Почему ко мне до сих пор не приехал мой адвокат? Я имею право на звонок! Я должен позвонить своему адвокату!

Наверное, субъект в очках не знал, кто такой адвокат, а может быть, он не говорил по-русски. Он не внял ни единому словечку Мезенцева, а просто вцепился своими длинными пальцами в его правую лодыжку, и вот так, за ногу, поволок из камеры в коридор, где висела кромешная тьма.

— Помогите! Помогите! — теперь Мезенцев перепугался не на шутку, задёргался, заверещал, попытался вырваться. Но пальцы незнакомца превратились в стальные тиски. Он и не подумал отпускать Фёдора Поликарповича. Даже не пожелал разговаривать с ним. Он просто затащил его в некое помещение, обложенное старинным пожелтевшим кафелем, и грубо бросил в углу, словно какую-то тушу. Мезенцев сначала лежал на животе, но быстро перевернулся, сел и огляделся по сторонам, желая узнать, куда узники попадают после того, как бывают утащены из камеры. «Ад» выглядел так: просторное помещение, раз в пять — шесть больше тесной камеры. Повсюду однообразный старый кафель. Мебели никакой нет, за исключением металлического стола, что торчал посредине пустого пространства, да маленького столика около этого стола, на котором стояла подставка с несколькими пробирками. У дальней стены — ряды больших и маленьких клеток, в которых кричали и бесновались разномастные обезьяны. Мезенцев повернул голову, и взгляд его упал на дверь. Дверь распахнута настежь. Да, можно было убежать, если бы с обеих её сторон не стояло по амбалу. Два точно таких же возвышались с обеих сторон от Фёдора Поликарповича. Странные они какие: стоят недвижимо, лица — как у манекенов, а одеты в форму обычного милицейского спецназа, даже не спине ближайшего к себе охранника Мезенцев видит жёлтую надпись: «ОМОН».

— Эй, простите, — обратился Мезенцев к этому самому ближайшему охраннику, но в ответ получил то же самое презрительное молчание.

Человека в халате нигде не было видно, наверное, он вышел куда-то ещё. Обезьяны в клетках визжали и своим визгом создавали в неприветливом, холодном помещении маленькие шумные джунгли. Честное слово, эти животные, которых наука считает без пяти минут людьми, как-то даже успокоили Мезенцеву нервы. Раз они живы, раз они тут живут — Фёдор Поликарпович подумал, что и он тоже будет жить. Да, ничего страшного не случилось, он, наверное, в милиции…

Внезапно приматы разом заглохли и медленно, медленно, будто бы чувствуя смертельную опасность, отползли вглубь своих клеток. Мезенцев в страхе вздрогнул и насторожился: что-то не так? А вот охранники — все четверо… нет, шестеро, там, возле большой пустой клетки, есть ещё двое — остались абсолютно неподвижными. Атланты и кариатиды какие-то, честное слово!

Из темноты дверного проёма показался человек в халате. Он широко шагал своими длинным ногами, обутыми в блестящие крокодиловые туфли. И… он держал курс прямо к тому углу, где скорчился Мезенцев! Охранники даже не пошевелились, когда он схватил Мезенцева за шиворот, водворил на ноги и толкнул к столу.

— Я… не хочу… — пискнул Мезенцев — Я… не буду. Вы нарушаете права человека!

Нет, кажется, они тут не знают про права человека. Тип в халате подпихнул Мезенцева к столу, а два охранника — взяли его за ноги, за руки и уложили на этот стол. Никакой подушки на столе не водилось, поэтому «буйная голова» Мезенцева оказалась внизу. Фёдора Поликарповича обуял дикий страх, он дёрнулся в попытке слезть со стола, но на его щиколотках и запястьях застегнулись кожаные ремни.

— Что вы со мной делаете?? — возопил Мезенцев, отчаянно дёргаясь, надеясь порвать эти проклятые ремни и вырваться из их плена.

Ремни оказались такими крепкими, как сталь, Фёдор Поликарпович не мог нормально шевелиться. Плюс к этому в глаза ему бил яркий свет бестеневой лампы. А потом сквозь этот слепящий свет он увидел, как субъект в очках и халате склоняет над ним свою голову, как протягивает он руку, держащую блестящий шприц с некой зеленоватой жидкостью внутри. Человек в халате не удосужился даже закатать Мезенцеву рукав и ничем не продезинфицировал кожу. Он просто всадил свой шприц ему в плечо так, словно бы всаживал кинжал — прямо через рубашку — вколол жидкость и так же резко вытащил иглу. Укол был безболезненным. Мезенцев абсолютно ничего не почувствовал, хотя игла представляла собой десятисантиметровое «холодное оружие» — целая пика, а не игла. Мезенцев подумал, что он сейчас умрёт, однако продолжал жить. Кроме того, у него ничего не болело, он не чувствовал себя отравленным… Всё нормально, всё в порядке, всё отлично… Если не считать того, что охранники отцепили его от ремней и от стола и на руках отволокли как раз в ту большую пустую клетку, что пристроилась в дальнем углу. Мезенцева разместили на подстилке из сена так, если бы он был, например, собакой, или той же обезьяной, или овцой, или коровой, но никак не человеком. Чёрт, это же надо было так влипнуть! Ну, арестовали, ну, посадили… Но не до такой же ж степени! Пускай, судят по-человечески, везут в нормальную тюрьму… Но зачем же человека превращать в подопытного кролика??? Это же, в конце концов, негуманно!

Фёдор Поликарпович Мезенцев остался страдать в клетке, а человек в халате небыстро удалился из лаборатории в коридор.

Задумывался ли Генрих Артерран о том, гуманны ли его эксперименты? Нет, его никогда не посещали мысли об этом хвалёном гуманизме, за который сейчас так ратуют американцы. Генрих Артерран был американцем лишь по паспорту, ему явно не хватало человеколюбия, он больше заботился о точности исследований и безукоризненности результатов, чем о судьбе тех, кто оказывался в роли подопытных. На тех, кто запретил опыты на людях, Генрих Артерран смотрел свысока. Ведь у них слишком много промахов, у этих гуманистов, которые, исследуя человеческий геном, используют для опытов крыс, мартышек и сусликов. Да, их ДНК близка к человеческой, но не оригинальна. Поэтому большинство препаратов, которые изобретают гуманисты, годятся лишь для сусликов, но никак не для человека…

Глава 110. Генрих Артерран без Мезенцева и без купюр

Леденистый ветер больно сёк лицо колючими, смёрзшимися кристалликами снега, завывал в ушах, грозил в любую минуту сорвать с ненадёжного, скользкого выступа и швырнуть в бездонную, подёрнутую дымкой пропасть. От поискового отряда в двадцать пять человек осталось всего четверо, да и те были голодные, замёрзшие, уставшие. Они дышали на замерзающие в истрёпанных перчатках руки, тяжело переводили дыхание и карабкались, карабкались вверх по отвесному, покрытому острыми комьями льда и слежавшегося снега склону, тащили за собой тяжёлые рюкзаки, палатки и оружие. Руки скользили и срывались, царапались до крови о снег и лёд, но люди — четверо выживших из двадцати пяти — всё равно упрямо двигались вверх, вверх, туда, где, они считали, их ждёт отдых и спасение.

По небу неслись серо-чёрные тучи, которые в обязательном порядке предвещали снежную бурю. Если эти четверо смелых не успеют добраться до вершины, или не найдут хотя бы выступ, где можно укрыться и переждать бурю — они обязательно погибнут, опрокинутые вниз, или накрытые лавиной, или замёрзнут под массами снега, который заметёт их в считанные минуты. Хотя какая разница — погибнут ли они сейчас или позже найдут свою смерть? Им всё равно не суждено вернуться домой в принципе. Рация разбилась три дня назад, вчера закончились патроны и продукты, а воды осталось — капелька на донышке фляжки, и то не у каждого…

Экспедиция срывалась. Нет, наверное, уже сорвалась. Сорвалась уже давно — шесть дней назад, когда в неуклюжей потасовке с одним из местных племён был убит командир, а вместе с ним сложили буйные головы ещё восемь человек. Остальные готовы были разбежаться в разные стороны, как зайцы и потерялись бы, если бы вдруг командование неожиданно не взял на себя учёный, которого взяли с собой лишь в качестве переводчика с «местного варняканья» на «нормальный язык». Переводчик заслужил уважение и жизнь исключительно своим интеллектом. Звали его так: барон Генрих Фердинанд фон Артерран Девятнадцатый. Он был потомком древнего рода австрийских баронов, всё детство и юность провёл за книгами, к двадцати четырём годам получил два высших образования: биолога и языковеда. Сидеть бы ему где-нибудь на кафедре, или заниматься научными изысканиями, но — нет. Закончив с образованием, барон Генрих Артерран решил сделаться авантюристом. Нет, он не состоял в нацистской партии, и тем более, не был членом СС. Фашисты, по его мнению, были тупы и ограниченны — кто ещё может с яростью рваться в бой за мыльные пузыри? Расовая теория Гитлера — это полная собачья чушь в глазах образованного человека. Генрих Артерран никогда не пойдёт на идиотскую войну — он изыщет способ подзаработать на ней, не воюя…

По задумке Верховного командования они должны были переть несокрушимой стеной, сметая всех, кто встретится на пути, стирать племена, разрушать и грабить все монастыри, которые только попадутся на глаза. Кто-то когда-то обмолвился, что в монастырях хранятся несметные богатства, артефакты, дающие сверхчеловеческую силу. А главное — да, он где-то тут, среди нескончаемых и смертельно опасных Тибетских гор — «поганые узкоглазые», как принято было называть местных жителей, прячут меч Тимуджина. Именно за этим мечом охотился Гитлер, и условие стояло такое: либо меч, либо живыми не возвращайтесь…

У них не было никакого меча — они так и не нашли его. А попробуй, найди, когда за каждым выступом, под каждым деревцем, в каждой запущенной лачужке поджидают оскаленные, злобные и дикие варвары с копьями, стрелами, камнями? Варвары защищали свои скудные пожитки с львиной яростью, обезьяньей ловкостью и силой океанического кита. С ними не могли совладать ни пистолеты, ни автоматы. Варваров было множество — целые полчища, словно рои мошек, или стаи саранчи. На месте убитых тот час же вырастали новые, и нападали, нападали со всех сторон. После нескольких таких стычек от двадцати пяти осталось четверо…

Ветер крепчал, начинал реветь диким медведем, а до вершины ещё было далеко. Редкие колючие хлопья превращались в заверюшки, они вихрились мелкими белыми смерчиками, бросались массами снега.

— Двигаемся быстрее! — кричал тот, кто лез первым и вбивал в твёрдый, неподатливый гранит колышки для страховки. — Иначе буря нас накроет!

Неизвестно, для кого он это крикнул, ведь его измождённые товарищи никак не могли ускорить своё движение, даже если бы и захотели — у них бы не хватило сил подниматься хоть сколько-нибудь быстрее. Они тащились в отстающем арьергарде, смертельно уставшие от движения, мечтающие лишь о том, чтобы остановиться и отдохнуть.

Ветер становился всё сильнее, он крутил снег с невероятной скоростью, вокруг ничего не было видно — ни вверху, ни внизу, ни справа, ни слева. Поднялся настоящий буран, метель завывала, ветер рвал одежду, не давал держаться, стремясь одолеть измученного человека и заставить его разбиться об острые камни на далёком дне пропасти. Из последних сил Генрих Артерран окоченевшими руками удерживался за какую-то каменную неровность. В глазах рябило от снега и голода, в ушах стоял оглушающий свист ветра. В кромешной тьме, которая быстро окутывала всё вокруг, он зацепился рюкзаком за что-то и застрял. Порыв ветра ударил висящего над пропастью человека и едва не опрокинул его вниз. Каким-то чудом Генрих Артерран удержался, не жалея рук и рванулся вперёд. Застрявшая лямка лопнула, рюкзак оторвался и исчез внизу, свалившись в пропасть вместе с последней каплей воды, палаткой, зажигалкой, верёвкой — всем, что необходимо слабому человеку в трудном горном походе.

Генрих Артерран сделал нечеловеческое усилие над собой, подтянулся на руках и взобрался на какой-то выступ, которого он даже не видел в круговороте вьюги, в темноте бури. Он перевернулся на спину, и всё — силы покинули его, и Генрих Артерран потерял сознание.

Он очень удивился, когда вдруг выпал из забытья и увидел свет сквозь опущенные веки, почувствовал холод вокруг себя, услышал некий шум и гам. Генрих Артерран с трудом разлепил отяжелевшие веки и увидел, что лежит на спине, наполовину зарытый в снегу, окружённый множеством незнакомых лиц. Кажется, это местные варвары — лица круглые, смуглые, с маленькими глазками-щёлочками. Они окружили пришельца плотной толпой, толкаются, бормочут, галдят. Генрих Артерран прислушался к их бормотанию и с радостным облегчением понял, что они говорят на языке сандхи. Он знал этот диалект и понимал их.

— Белый человек, — шептал один.

— Эй, я слышал, они — демоны, — опасливо подзуживал второй, пихал первого в бок локтем и отходил назад.

— Мы всегда можем принести его в жертву Агни, — заключил третий и даже приблизился к белому человеку на несколько шагов.

Генрих Артерран совсем не хотел быть принесенным в жертву какому-то там Агни — не для этого он затеял всю эту афёру с поисками в Тибетских горах. Он привстал с холодной земли, немного выбрался из-под снега, который его завалил и начал придумывать, как бы ему отбояриться от демонического амплуа, которое в данный момент ему совсем не подходит. Но тут круг собравшихся вокруг него варваров разомкнулся: люди разошлись в стороны, пропуская вперёд группу монахов в длинных жёлтых балахонах из лёгкой тонкой ткани. Странные они существа, эти монахи — на дворе минусовая температура, а они разгуливают в каких-то летних халатиках и даже глазом не моргнут. Монахов было пятеро: четверо помоложе, и один совсем древний старичок. Лица у всех смиренные, добродушные, конечно, ведь в их уставе написано: «Не задави жучка». Но Генрих Артерран уже на собственном горьком опыте убедился, что пытаться воевать с этими «божьими одуванчиками» — себе дороже, можно попасть впросак и даже поплатиться жизнью. Дуболомы эсэсовцы уже пытались разгромить какую-то пагоду, ощетинились автоматами, побежали и… получили, еле ноги унесли. А ведь у монахов вообще оружия не было, только парочка каких-то первобытных палок. Генриха Артеррана очень заинтересовали их боевые искусства… и кажется, ему может выпасть шанс кое-чему научиться…

Узрев, что эти монахи, которых тут называли так же, как южноамериканских верблюдов — «ламами» — приблизились к нему вплотную и глазеют на его лохмотья, Генрих Артерран состроил страдальческую мину.

Престарелый лама согнул свою сухую спину, наклонив к белому и изрядно замёрзшему пришельцу морщинистое лицо, и проронил несколько слов. Его рот не изобиловал зубами, монах шамкал, как испорченный патефон, страшно искажая слова, но Генрих Артерран напряг мозги и разобрал, что он спрашивает у него, как он сюда попал.

Говорить правду не хотелось: скорее всего, им не понравится, что Генрих Артерран припёрся сюда с экспедицией, которая хотела увести у них меч Тимуджина и разграбить их храмы. Тогда его точно принесут в жертву какому-нибудь богу — если не языческому Агни, то буддийскому дьяволу Мару…

— Я — отшельник, — соврал Генрих Артерран. — Я ушёл от мира и стремлюсь к просветлению.

Старый монах задумался, наморщил низенький обезьяний лобик, потеребил корявыми пальцами свой жёлтый балахон, а потом подал какой-то знак своим спутникам — молодым монахам. Генрих Артерран не шевелился. Два монаха подошли к нему, протянули руки и помогли вылезти из того сугроба, в котором он сидел. Поднявшись на ноги, Генрих Артерран зашатался от голода и слабости. Но это мелочи, ведь можно поесть и отдохнуть. Главное, что он ничего себе не сломал.

— Идём! — распорядился старый монах, и Генриху Артеррану ничего больше не оставалось, как поплестись туда, куда они его повели.

Да, дорога оказалась нелегка: узенькая тропинка между бездонным ущельем и высоченной отвесной скалой. Тропинка круто уходила вверх, временами приходилось даже карабкаться, а ещё — перепрыгивать через широкие трещины, такие же глубокие, как ущелье слева от тропики. Возможно, подобные пути очень нравятся каким-нибудь горным козлам: удобно убегать от хищников. Но только не людям… Однако несмотря ни на что, монахи проворно и весело прыгали через трещины и карабкались вверх по почти отвесным склонам не хуже тех горных козлов — особенной проворностью отличался дедуля: обогнал молодых метров на двести. Генрих Артерран, конечно же, не обладал такой прекрасной физподготовкой, кроме того, он не ел — он уже даже не помнит, сколько дней. Но всё равно, даже, несмотря на этот факт, нести его никто не собирался. Генрих Артерран много читал о культуре Тибета — переворошил целую кипу трудов знаменитых путешественников и востоковедов, Вильяма Томпсона, например. И поэтому знал, что монахи-ламы таким образом проверяют его парадигму, а если им что-то не понравится — они спокойно могут сбросить его во-он в ту пропасть… Нет, о пропасти, пожалуй, лучше не думать — слишком уж она глубока. Генрих Артерран, хоть и отстал порядочно от этих самых монахов и пыхтел, отдуваясь, но всё равно не сбавлял оборотов и не терял этой самой парадигмы — лез вперёд и вверх. В глаза ему нещадно светило яркое горное солнце, снег искрился в его лучах так, что было больно на него смотреть. Генрих Артерран лез практически на ощупь, пару раз едва не сорвался. Ему удавалось зацепиться и не упасть, но если бы он упал, от него бы осталась отбивная котлета: глубина каждой трещины не меньше километра, а страховки у него нету, потому что он потерял верёвку в буране.

И вот наконец, «весёлый» путь закончился. Глянув вперёд, Генрих Артерран увидел, что жёлтые рясы остановились, сели на снег и, кажется, начали молиться Будде. Генрих Артерран дал слово не попирать чужих традиций. Поэтому он тоже сел на землю — выбрал такое местечко, где по счастливой случайности не оказалось снега. Он старался скопировать позу монахов, однако это оказалось нелегко: попробуйте завязать ноги в узел так, чтобы обе ступни лежали на бёдрах. Да, без тренировки не выйдет даже у самого гибкого человека, а вот ламы всё время так сидят, в позе «лотоса».

Ламы смотрели куда-то вперёд, словно бы именно там стоял их Будда. Генрих Артерран тоже смотрел вперёд, но видел там только массу влажных холодных облаков. Ламы обернулись только тогда, когда закончили молиться, а, увидав, что пришелец сидит у них за спиной, неподдельно удивились. Видимо, далеко не все новички преодолевают «полосу препятствий»… Интересно, сколько в ущелье уже скопилось скелетов?

Старый лама жестом пригласил Генриха Артеррана следовать за ними. Генрих Артерран чувствовал себя смертельно уставшим, замёрзшим, как собака и голодным, как волк. Пока он прыгал через трещины да карабкался на скалы — он не замечал высокогорного холода. Но, стоило ему сесть, как коварный мороз сразу же забрался под разорванную одежду, заставив Генриха Артеррана продрогнуть до самых косточек. Стуча зубами, он оторвался от земли и потянулся по заснеженной тропинке туда, в облака.

Воздух был холодный и влажный — облако, скорее всего, было снеговое. Идя в нём, Генрих Артерран видел не дальше, чем на метр, а то и на метр не видел. Так и шёл он наугад до тех пор, пока не стукнулся лбом в каменную стену. Генрих Артерран отпрянул назад и посмотрел на препятствие, которое вдруг встало у него на пути. Стена была монолитная, сложена из большущих булыжников. Она возвышалась циклопической глыбой и уходила куда-то ввысь, закрытую непроницаемым для человеческого глаза влажным туманом. Генрих Артерран поискал глазами своих спутников, но не нашёл. Наверное, он затерялся в тумане, а они пошли в другую сторону. Он решил идти вдоль стены: а вдруг найдутся ворота? И тут на его плечо мягко легла лёгкая рука старика.

— Идём! — сказал тот и пошёл куда-то в туман.

Генрих Артерран поспешил за ним, чтобы не отстать и не потеряться снова. Вскоре возникли и ворота — широченные и высоченные, сделанные из какого-то дерева, висящие на увесистых железных петлях. В эти ворота мог спокойно пройти грузовик, или танк. И зачем этим монахам такие огромные ворота?

Старый монах протянул свою щуплую ручку и взялся за толстое кольцо-рукоятку, вделанное в голову железного дракона. Он постучал три раза с одинаковыми интервалами, и створки ворот медленно, со скрипом отъехали в стороны…

Так началась жизнь европейца Генриха Фердинанда фон Артеррана под крышей буддийского монастыря Туерин, затерянного где-то в Тибетских горах. Монахи приняли его к себе в общину, учили своему языку а так же — медитации, искусству экзотического боя и гипнозу. Гипноз монахов был незауряден. Они применяли методику под названием О-Цзинь, при которой человек находился в трансе не постоянно, а впадал в него при определённых обстоятельствах. Именно этой методикой, методикой выборочного гипноза, Генрих Артерран заинтересовался больше всего и вскоре овладел ею не хуже самих монахов. Обитая среди этих людей, посвятивших свои жизни самосовершенствованию и «обретению природы Будды», Генрих Артерран подметил за ними невероятные возможности. Монахи могли обмениваться мыслями на расстоянии и передвигать предметы, не касаясь их. Вот они, телекинез и телепатия, которым так долго и безуспешно учили солдат в школах СС! Они никогда не научат, а вот у Генриха Артеррана, кажется, есть шанс… Так бы он и жил в монастыре, вдали от оголтелых тупых фашистов и войны, не попади он в следующий переплёт.

Однажды Генрих Артерран заглянул туда, куда ему строго-настрого запретили заглядывать. Живя в монастыре, он давно заметил, что ровно в полночь монахи все, как один поднимаются со своих циновок и в сизых сумерках топают куда-то, а потом — где-то, через полчаса возвращаются назад. Генрих Артерран был любопытен — раз он спросил у одного из монахов, куда это они ходят, но тот ответил ему, что ночью никто никуда не ходит, а все «спят сном Будды». Генрих Артерран сразу же смекнул, что тут кроется какая-то страшная тайна и решил самостоятельно разузнать, что же это такое так тщательно скрывают монахи. В одну из ночей он последовал за ними. Шёл осторожно и бесшумно, отстав от длинной вереницы полусонных монахов на несколько шагов — опасался, что они заметят его. Они долго шли в темноте по коридорам — петляли, сворачивали, огибали углы. Генрих Артерран едва поспевал за ними: он же не кот, и в темноте не видит. А потом — они зашли в тупик. Генрих Артерран остановился и подумал, что они сейчас повернут назад, а весь этот их ночной «променад» — просто дань какому-то религиозному обычаю. Но — нет: монах, который шёл первым, нажал рукой на какой-то тонкий рычаг, что торчал прямо из каменной стены. Стена задрожала и с глухим лязгом отъехала назад. Тайный ход! Монахи гуськом потянулись в этот ход, а Генрих Артерран зорко всматривался в темноту, чтобы не пропустить, когда последний монах скроется в открывшейся загадочной дыре. Как только это произошло — Генрих Артерран шмыгнул следом за ним. Едва он успел проскочить — стена вернулась назад, закупорив проход. Всё, отступать некуда. Монахи начали опускаться вниз — по какой-то крутой лестнице. Генрих Артерран шёл за ними со скоростью улитки: лестница была ужасно крута, а ступеньки узенькие, просто лилипутские какие-то. Стоило совершить один неверный шаг — и можно ухнуть вниз, натолкнувшись на строй монахов. И тогда они изобличат лазутчика и даже могут казнить его, чтобы не лазал.

Они опускались очень долго — может быть, полчаса, а может и дольше. В абсолютной темноте и в полной тишине Генрих Артерран даже потерял счёт времени. Да, эти монахи определённо знают некие «тайны бытия» — вон, как проворно они шагают вслепую, словно летучие мыши. Наконец, лестница закончилась, и в конце мглистого «туннеля» забрезжил свет. Свет был достаточно ярок, как от электрической лампочки. А по мере приближения к источнику — Генрих Артерран понимал, что лампочка там не одна, а по меньшей мере…

Монахи, не нарушая строя, заходили в некий проём, похожий на пятиугольную высокую арку. Свет исходил именно оттуда, а Генрих Артерран, чьи глаза привыкли к темноте, не мог смотреть на него, не щурясь — такой он был яркий. Когда зашёл последний монах — Генрих Артерран осторожненько подобрался к этой арке, прижался спиной к стене, которая оказалась прохладной и совершенной гладкой, и заглянул туда, в арку. Его изумлённому взгляду открылся огромный зал, стены которого были отделаны пластинами из жёлтого металла, похожего на золото. Освещала этот зал всего лишь одна-единственная свеча — она стояла, водружённая на тонкий сверкающий шест, вознесённая под самый высоченный потолок. Но колоссально сложная система зеркал отражала её слабенький свет и усиливала его до такой степени, что зал площадью, наверное, в несколько гектаров, оказался освещён так ярко, словно бы под потолком поместилось солнце. Пол был начищен до блеска и усыпан горами золотых монет, драгоценных камней и украшений. Монахи лавировали между этими горами и приближались к высокому прозрачному сосуду, похожему на колбу, что возвышался посередине зала. Сосуд был наполнен прозрачной жидкостью, а в этой жидкости, медленно кружась в ауре мистического сияния, плавало нечто… или некто. Да, это, безусловно, было некое существо — не человек, и не животное. С большой головой, длинными и тонкими конечностями и с тремя огромными, непроницаемо-чёрными глазами, что, казалось, уставились в самую душу. У сосуда соорудили деревянный помост с лесенками с обеих сторон. Монахи по очереди взбирались на этот помост, брали чашу, черпали из сосуда жидкость и спокойно отправляли её в рот! Генрих Артерран наблюдал за этим жутким действом и ему казалось, что его вот-вот стошнит: какова однако гадость, а они эту гадость пьют, как обычный чай! Да, даже если бы они его сейчас изловили и за черти «пригласили» бы к своему страшному столу — Генрих Артерран побрезговал бы «настойкой из чудища».

Но монахи его не замечали. Они словно бы спали в роскошном блеске ненужного им золота, которое окружало их со всех сторон. Одетые в нищенские жёлтенькие рясы, они выглядели комичными чужаками в этом зале царей, наполненном несметными богатствами. Возможно, всё это копилось тут веками и лежало безо всякого толка на полу. А какие барыши могло бы оно принести, если вложить всё это в выгодное дело! Можно построить завод, и не один, можно купить машины и транспорт… А они только ходят тут сомнамбулами, монахи эти, чёрт бы их побрал!

«Выпив яду», монахи спускались с помоста и снова строились в колонну по одному, намереваясь двинуться в обратный путь. Генрих Артерран прижался в стенке и притаился в темноте, опасаясь быть замеченным. Монахи прошли мимо монотонной своей вереницей, и ни один из них даже не оглянулся — точно, их мозги находятся в каком-то диком полусне, похожем на гипноз.

Генрих Артерран снова пристроился в хвост колонны и вернулся обратно тем же запутанным и тёмным путём. Монахи, как ни в чём не бывало, укладывались на свои циновки и тут же засыпали, а вот Генрих Артерран заснуть уже не мог. Лёжа на жёсткой циновке — считай, на полу — он пытался восстановить и удержать в памяти весь запутанный путь в «пещеру Аладдина». Это оказалось отнюдь нелегко: попробуй, запомни мириады поворотов и коридоров, пройденные в полной темноте! Генрих Артерран никогда не жаловался на память — даже наоборот, гордился этим своим свойством. Учась в университете, он никогда не писал конспектов: все лекции он запоминал слово в слово, стоило ему лишь раз прослушать их, и больше не забывал… А если он сейчас встанет и попробует добраться до сокровищницы сам — то… сгинет в лабиринте.

Поглощённый всеми этими размышлениями, Генрих Артерран не заметил, как заснул, а утром его разбудили палкой. Генрих Артерран аж подскочил, когда на него обрушился жёсткий удар. Открыв глаза, он увидел, что вокруг него плотным кольцом сгрудились старшие монахи с престарелым далай-ламой во главе. Каждый из них взирал грозно, словно бы собирался прожечь взглядом, а то и съесть.

— Мы приняли тебя в свою обитель, обучали тебя своей мудрости, — загремел далай-лама, и Генрих Артерран сразу же смекнул, что как бы он ни пытался скрыться — они застукали его в сокровищнице. — А ты подло нарушил устав! За такое не полагается даже судить, а до́лжно казнить немедленно! Увести этого преступника!

Генрих Артерран не успел даже водвориться на ноги, как два неприлично плечистых монаха схватили его под локотки и подняли. Ну, всё, господин барон, ваша песенка спета, и сейчас вам чего доброго снесут башку хорошеньким мечом.

Генрих Артерран абсолютно не желал умирать — слишком уж он был молод и хорош для того, чтобы бесславно и безвестно превратиться в дармовой корм для длинных и коротких червяков. За то время, пока он торчал тут среди монахов — Генрих Артерран действительно, перенял их мудрость и научился неплохо драться. Всё, пора применить полученные знания и навыки, а то они, вон, в наглую тащат его на заклание, словно бы он — какой-то агнец…

Генрих Артерран на время сделал вид, что покорно ведётся на заклание и дождался, пока его выведут из набитого монахами зала в коридор. А потом — внезапно присел, высвободив руки, и резко выпрыгнул вверх, огрев обоих своих конвоиров одновременно обеими ногами. Те не ожидали от «агнца» подвоха, не успели защититься и покатились кубарем по каменному полу. А один из них случайно задел и сбил с ног далай-ламу. Образовалась шумная свалка, все монахи начали поднимать далай-ламу, а Генрих Артерран выиграл время и опрометью рванул вперёд по узкому коридору.

— Догоните его! — неслись ему вслед крики, сквозь которые прорывался топот бегущих ног — пустились-таки, в погоню.

Генрих Артерран знал, куда бежит — сейчас, будет поворот, потом ещё один. Он свернёт два раза и сможет выскочить на внутренний дворик, а с него — убраться из этого дурацкого монастыря подобру-поздорову.

Над ухом тоненько просвистела стрела, а потом ещё одна — нет, не только гонятся, но ещё и пуляют из своих средневековых луков.

Вдруг откуда ни возьмись, выскочили перед носом два монаха. Один был с мечом, а другой — нёс в руке длинный и тонкий боевой шест. Первым решил напасть тот, что был с шестом. Он замахнулся, но Генрих Артерран оказался проворнее. Он перехватил шест на лету и дал монаху подсечку правой ногой. Противник врезался в пол, а Генрих Артерран взмахнул отобранным шестом, блокировав свистящий удар меча второго монаха. Меч врубился в дерево шеста, но не перерубил его. Генрих Артерран рванул шест на себя, одновременно залепив монаху зуботычину. Тот отлетел назад, выпустив меч из рук, Генрих Артерран, перехватив этот меч, выдернул его из шеста и в тот же миг отбил блестящим лезвием очередную стрелу.

Не теряя времени и не бросая меча, Генрих Артерран пригнул голову, спасаясь от летящих стрел, и рванул дальше, не сбавляя шагу. Они бежали за ним, и их было много. Генрих Артерран был готов к тому, что не успеет добраться до внутреннего дворика, и был готов принять нешуточный бой. Они решили казнить его? А барон фон Артерран свою жизнь дорого продаст! На дороге внезапно возник молоденький монашек с подносом в руках. Генрих Артерран залепил ему с размаху оплеуху, столкнув под ноги тем, кто его догонял. Да, коридор оказался достаточно узок, чтобы преследователи не смогли разминуться с катящимся на них человеком. Несколько монахов споткнулись о него и тоже упали, перекрыв коридор своими телами. Те, что оказались проворнее — перепрыгнули через упавших и бежали вперёд. Они никак не хотели оставить Генриха Артеррана в покое, а продолжали стрельбу и погоню.

Генрих Артерран пробежал весь коридор и оказался перед высокой деревянной дверью. Он знал, что она ведёт во внутренний дворик, и распахнул её толчком. Выскочив на улицу, он заткнул меч за пояс и обернулся, чтобы захлопнуть за собою тяжёлые створки, и в тот же миг один из оскаленных узкоглазых варваров прорвался вперёд и выстрелил в него из своего лука. Человек был бы сразу убит этим выстрелом — монах выстрелил почти в упор. Но Генрих Артерран каким-то странным образом увидел стрелу — как она летит в него и вращается в полёте вокруг своей оси. Вот, она подлетает… Генрих Артерран сделал резкое движение левой рукой и поймал стрелу на лету в сантиметре от своей головы. Бросив стрелу на каменистую землю, он завалил створки и начал задвигать толстый засов. Несколько стрел врубились в дверь с той стороны, и их наконечники, прошив дерево, вышли у самого его лица, но Генриха Артеррана они не волновали. Проявив «истинно арийское» нордическое спокойствие, он задвинул засов и собрался бежать дальше, чтобы вырваться с территории монастыря на свободу. А обернувшись, понял, что его догнали и окружили. Монахи стояли перед ним полукругом, их было около десяти человек, и они доставали своё оружие, хищно нацелившись «казнить преступника». Генрих Артерран сделал маленький шаг назад, а потом — рывком выхватил меч, отобранный у монаха в коридоре, и совершил огромный прыжок вперёд. Монахи напали, Генрих Артерран только и успевал пригибаться и увёртываться от стальных лезвий, что свистели у него над ухом и грозили в любой момент покрошить в капусту. Орудуя своим мечом, Генрих Артерран пробил себе дорогу и запрыгнул на стену, чтобы перелезть через неё и сбежать из треклятого монастыря на свободу. Он полез вверх, словно какая-то макака, цепляясь руками и ногами за выступы и неровности. Стена была из шероховатого камня, Генрих Артерран содрал себе в кровь все пальцы, однако сумел долезть до крыши, прежде чем его настигла погоня. Монахи лезли за ним, оказавшись на крыше, Генрих Артерран увидел узкоглазую плешивую голову первого из них. Монах собрался выпрыгнуть на крышу и вцепиться Артеррану в горло, но не успел. Схватив меч, Генрих Артерран замахнулся с размаху срубил эту наглую голову, заставив тело обрушиться вниз на остальных монахов и посбивать их со стены на камни внутреннего дворика. Перебежав через крышу, Генрих Артерран оказался над пропастью: стена отвесно уходила вниз и продолжалась не менее отвесной скалой. Высота была огромная — просто скала и, если прыгнуть — от человека останется только антрекот. Тут выхода нет, нужно бежать туда, направо, где за угловатой крышей будут главные ворота. Там мост, есть надежда, что ему удастся спуститься к нему. Низкое утреннее небо плевалась промозглым дождиком. Вода капала на крышу, делая её скользкой, что замедляло бег. Погоня не отставала, на крышу выцарапалось штук шесть монахов, ощетиненных острыми лезвиями, стрелами, палками. На бегу монахи не забывали стрелять, Генрих Артерран едва успел прыгнуть под защиту башни, а то был бы пронзён насквозь. На пути возник высоченный монах с мечом наперевес, но Генрих Артерран ударил первым. Монах блокировал этот удар, но не выдержав его тяжести, попятился назад и наступил в лужу. Взмахнув сверкающим в рассеянном свете закрытого тучами солнца мечом, он нанёс удар в ответ, но Артерран ловко пригнулся и лезвие монаха встряло в стену в том месте, где секунду назад была его голова. Монах зарычал, принялся выдирать застрявший клинок, но Генрих Артерран не дремал, а влепил ему ногой промеж глаз и столкнул с крыши вниз, в ту чудовищную пропасть, где человек становится антрекотом. Переведя дух, Генрих Артерран побежал по крыше дальше и вскоре оказался над главными воротами. Да, они высоки, метров пятнадцать будет, но это всё же, ниже чем пропасть. Есть шанс спуститься вниз и уцелеть при этом. Хорошо бы иметь верёвку… Внезапно над ухом что-то просвистело, и Генрих Артерран рефлекторно пригнулся. Возле его лица просвистел крюк, привязанный на цепь, который швырнул в него невесть откуда взявшийся монах. Не попав в Артеррана, крюк врубился в стену, отколов от неё мелкие камешки, и монах, державший цепь в руках, потянул его назад для второго броска. Цепь длинная, эта штуковина может сойти за верёвку. Когда монах забросил «удочку» во второй раз — Генрих Артерран выставил вперёд свой длинный меч, поймав крюк таким образом, чтобы цепь накрутилась на клинок. Генрих Артерран резко дёрнул меч на себя, потащив за цепь монаха. Не устояв на ногах, монах полетел вперёд и был сброшен с монастырских стен. Завладев цепью, Генрих Артерран зацепил крюк за стену и принялся слезать вниз по главным воротам. Он был практически у самой земли, когда на крыше кто-то оторвал его крюк и сбросил. Артерран едва не разбился, но ему повезло упасть на невысокое чахлое дерево. Обдирая лицо и пальцы, он удержался за его корявые ветви и спрыгнул вниз, на снег.

Оказавшись на свободе, Генрих Артерран решил не терять зря драгоценного времени, вскочил на ноги и побежал прочь, туда, где висел густой туман. Он уже достаточно далеко отбежал и не слышал за собой шума погони — видимо, она отстала от него, когда вдруг в тумане его нога не нашла под собою почвы и резко ушла в пустоту. Потеряв равновесие, Генрих Артерран не устоял и упал куда-то. Кажется, в какое-то ущелье. Его руки всплеснули в холодном снежном воздухе, не нашли, за что бы уцепиться, и — всё, стукнувшись о твёрдую землю, Генрих Артерран на время выпал из реальности.

Очнулся он от того, что его кто-то настойчиво теребил за плечо и что-то громко говорил. Сперва слова показались невнятным бормотанием, потому что Генрих Артерран привык слышать тибетский язык и отвык от других. Но потом — он понял, что голос над его ухом говорил по-немецки:

— Эй, ты, просыпайся!

Генрих Артерран, наверное, пролежал тут долго: он совсем продрог в монашеской рясе и не чувствовал своих рук и ног. Он заворочался, приходя в себя, заныл что-то, похожее на собачий скулёж. Глянув вверх, он узрел над собой в туманной дымке несколько человеческих силуэтов, а прямо у его лица торчала физиономия в классической немецкой кепке.

Это был очередной отряд, который бесноватый фюрер отправил в Тибет на поиски «волшебных» артефактов. Немцы расположились палаточным лагерем в заснеженной долине, и завтра собирались снова двинуться в путь. Похоже, что это были «свежие силы», не попавшие пока что в снежный буран и не наткнувшиеся на агрессию местных жителей — слишком уж они были веселы и самоуверенны. Особенно, их командир, который саркастически заметил, что Генрих Артерран «наряжен в дурацкую юбку» и вообще, выглядит, словно «примат из зоосада». Но Артерран на этих глупцов не сердился, потому что был счастлив отогреться у их костра, переодеться в нормальную тёплую одежду и наесться их пищей.

— Так что ты нашёл в этом монастыре? — не отставал от Генриха Артеррана командир — напыщенный такой типчик с белесыми волосами и колючими голубыми глазками.

Генрих Артерран был по-своему алчен. Из его побитой головы всё не выходили те золотые горы, которые видел он в монастыре Туерин. Можно с успехом использовать грубую силу и фанатичный напор этих «големов» для того, чтобы извлечь несметные сокровища из подвала и пустить в выгодное дело. Однако гораздо больше, чем сокровища, Артеррана занимало существо в прозрачном сосуде. Как биолог, он многое отдал бы за то, чтобы изучить его. Уж не связаны ли фантастические способности монахов к телепатии, телекинезу и гипнозу с тем, что они регулярно глотают «дьявольский шнапс»??

— Золото! — сказал Артерран, отлично зная, что выдаёт далеко не всё. — У них там тонны золота, я сам видел россыпи монет прямо на полу их подвалов!

Дрожащий свет костра освещал лица тех, кого Генрих Артерран посвящал в тайну Туерина. Лица немецких фашистов, получившие в боях маски грозной свирепости, искажались кривыми усмешками, злобные глаза загорались тёмным жадным огнём. Да, они пойдут куда угодно ради выгоды, ради денег, ради золота. Это — хищники, жаждущие наживы. И, пообещав им эту самую наживу, ими становится очень и очень легко управлять.

Командир на вид был не старше самого Генриха Артеррана, но при этом — являлся прожжённым воякой и матёрым злобным эсэсманом, не знающим, что значит пощадить чью-либо слабую жизнь. Он взирал на всё перед собой свысока, прищурив из-под надвинутой набекрень глупой фуражки левый глаз, и теребил запачканными пальцами дурацкий стек, как какой-то погонщик лошадей. Прослушав заманчивый рассказ про золотые горы, он хмыкнул, поёрзал на горке пушистых шкурок, на которой сидел, скосил на Артеррана свои недобрые глаза и выплюнул сквозь зубы:

— И всё-таки, я не верю, что ты барон!

Ткнув Генриха Артеррана стеком в грудь, он упёр в бок свободную руку и продолжал заносчиво, словно царь:

— Скорее всего, жулик, который решил нажиться на дурняк! Нет, аристократы такими, как ты не бывают, они бывают такими, как я! Я мог бы выкинуть тебя на снег, или сбросить в ущелье, чтобы ты не лопал наши запасы. Но пока что я не буду этого делать. Завтра же ты отведёшь нас в твой монастырь, и мы его хорошенечко потрясём. Но, смотри: если околпачишь — мы тебя прямо тут на кол усадим! — плотоядно пообещал этот нацистский ограниченный олух и даже щёлкнул зубами. — И не раскатывай губу: я всё равно не верю в то, что ты — барон!

Ишь, какой — на кол усадит, Дракула-недомерок! Генрих Артерран в душе смеялся над ним. Кишка у тебя, приятель, тонка против тех знаний, которыми наградили Артеррана монахи, и технику О-Цзинь тебе не победить ни за что!

Ночевал Генрих Артерран в тёплой палатке, сытый и под одеялом. Но утром его разбудили пинком.

— Поднимайся! — каркнул тот самый глупый командир, не расставаясь с дурацким стеком. — И готовься ёрзать на колу! — это, наверное, у него такой сарказм.

Генрих Артерран совсем не боялся его. Он встал не спеша, поел не спеша и не спеша собрался. Несмотря на снега и туманы, Артерран отлично запомнил дорогу к монастырю, поскольку был уверен, что вернётся сюда снова — не за золотом, за существом.

— Нужно лезть в горы! — предупредил он напыщенного командира. — Как ваши люди — осилят?

— Не сомневайся! — бросил тот, картинно убирая почти бесцветный чуб. — Только смотри — будешь топтаться кругами — сядешь на кол!

Вот, заладил: «Кол, кол»! Как будто бы ничего больше не знает и не умеет. Одно слово — олух!

В планы Генриха Артеррана не входило топтание кругами. Он сам хотел побыстрее добраться до Туерина. К сожалению, и в нём взыграла алчность, он хотел заполучить существо.

Напыщенный командир не ошибся: подъём в горы не составил большого труда для его здоровенных гориллообразных солдат. Да и сам достаточно ловко карабкался, как паук, цепляясь за страховочный трос. Солдаты без особых усилий тащили тяжёлое снаряжение, им повезло, что гора не подкинула ни буран, ни лавину, и к вечеру сквозь туманы и снега показались остроконечные верхушки красных крыш Туерина.

— Вот он! — торжествующе объявил Генрих Артерран, показав на эти верхушки. — Осталось совсем недолго идти, и сокровища ваши!

Командир всмотрелся вдаль, различил сверкающие под красным заходящим солнцем шпили и довольно хохотнул:

— Да, действительно, что-то есть… Молодец, получил шанс выжить!

К стенам монастыря подобрались глубокой ночью. Туман рассеялся, пространство вокруг освещал лишь искристый снег, огромная горная луна да холодные белые звёзды. Мороз трещал, и снег под сапогами скрипел, как крахмал. Командир поднял острое лицо и глянул вверх, на закрытые главные ворота, которые казались неприступными.

— Гранатами не взять! — сухо оценил он и отдал короткий приказ:

— Готовьте динамит — будем взрывать!

Монастырь снаружи никто никак не охранял. Генрих Артерран ещё когда жил в нём, заметил, что на ночь монахи забиваются спать, надеясь, видимо, на прочность стен и крепость ворот. Но солдаты натащили до ужаса много взрывчатки. Они рыли в снегу ямы, закапывали динамит и взрыватели у основания ворот, с помощью верёвок лезли вверх и закрепляли взрывчатку по периметру.

— Профессионалы! — оценил напыщенный командир, наблюдая за чёткой слаженной работой своих людей. — Не пройдёт и получаса, как этих хлипеньких воротишек тут не будет!

Да, очень может быть, что ворота не выдержат взрыва и вывалятся, открыв доступ в монастырь. Однако возможно, что заряда не хватит: слишком уж толстые они, монастырские стены.

Солдаты закончили с динамитом где-то минут через двадцать. Они все отошли от ворот подальше, опасаясь, как бы при взрыве их не накрыло ошмётками, и залегли в снег.

— Падай давай! — подогнал Артеррана командир и тоже улёгся, закрыв руками свою безмозглую головёнку.

Генрих Артерран последовал его примеру, лёг на холодный колкий снег и опустил лицо вниз.

Взрыв килограммов динамита, прогрохотавший в снежной тёмной тишине, был сродни грому громовержца. От неистового гула, потрясшего, казалось, даже космос заложило уши, страшно заболело в голове, и задрожали горы и равнины. Столбы снежной пыли и промёрзших камней взметнулись ввысь, обрушились ледяным градом…

Генрих Артерран схватился за свои несчастные оглохшие уши, припал к холодной земле, насколько смог, а вокруг него всё сыпались и сыпались обломки, глыбы льда и снежные комья…

— Вставай, готово! — голос раздался откуда-то издалека, словно бы сквозь плотную ватную завесу, и тяжёлый кулак больно ткнул в плечо. — Готово!

Генрих Артерран разлепил глаза. Снежная пыль всё крутилась в воздухе, закрывая звёзды, и в ней высилась высокая плечистая фигура командира. Немец смотрел вперёд, на монастырь, Генрих Артерран тоже посмотрел и увидел, что вместо ворот зияет чёрная дыра, куда врываются оскаленные и вооружённые солдаты. Из-под их сапог летели снежные плюхи, они рычали, стреляли вперёд. Генрих Артерран ожидал смертельного боя с наделёнными суперсилой монахами. Но ничего такого не произошло. Монахи являли собой абсолютный парадокс: непобедимые днём, они оказались совершенно беспомощны ночью. Их даже не убивали, а просто собрали всех, сонных, в зале для медитаций.

Командир вступил в захваченный храм с видом Цезаря-триумфатора. Бросив высокомерный взгляд на побеждённых и пленённых монахов, он приказал солдатам искать сокровища. Генрих Артерран топтался в сторонке и чувствовал себя предателем, ведь эти монахи почти полгода кормили, поили его и к тому же — учили своим премудростям, а он оказался неблагодарным шакалом и навёл на них вот этих вот фашистов. Тут к нему подошёл солдат и объявил:

— Руки вверх! — его голос эхом понёсся к высокому потолку.

— Это ещё почему? — удивился Генрих Артерран и воззрился на командира, который самодовольно поигрывал стеком.

— А ты тоже в плену! — выплюнул командир. — Я тебя выпущу, как только мои люди найдут твои денежки!

— Но… — начал Генрих Артерран, зная, что денежки не так-то просто найти.

— Молчать! — громыхнул командир. — А то расстреляю!

Да уж, грозно. Генрих Артерран пока решил помолчать. Если хотят — пускай мучаются, лазают, ищут. Он-то знает, что ничего у них не выйдет. Потом, когда они устанут искать вчерашний день и приползут с пустыми руками — он раскроет им тайну подвала. А сейчас — хорошо, он помолчит.

Солдаты лазали по монастырю несколько часов и естественно — не нашли ничего, кроме скудных монашеских пожитков. Командир кипел кастрюлей, видя, как солдаты возвращаются ни с чем.

— Ну, где же твоё золото?? — напустился он на Артеррана и замахнулся стеком, целясь отхлестать его по лицу. — Околпачил? Готовься на кол!

Генрих Артерран выпустил на лицо саркастическую усмешку и спокойно сказал:

— Оно в подвале, а дорогу туда вы без меня никогда не найдёте. Можете сажать на кол — останетесь ни с чем!

— Чёрт! — плюнул командир. — Проклятые собаки! Тут нет подвалов, не трави баланду! — надвинулся он на Артеррана и опять замахнулся.

Генрих Артерран оставался спокоен, как Будда, чьи законы он терпеливо тут, в монастыре изучал. Он выдержал интеллигентную паузу и авторитетно заявил:

— Вы должны идти за мной, только я могу вам показать дорогу. Я же говорил, почему вы не слушаете?

— Ну, давай, барон, веди! — уступил командир и опустил свой «страшный» стек. — Но помни: набрешешь — кол!

— Ну, ладно, кол так кол, — не без сарказма согласился Генрих Артерран.

Он полез в карман и достал оттуда тряпку. Сложив её так, что получилась повязка, Артерран навязал её себе на глаза.

— Эй, ты что творишь? — не понял командир и даже наставил на Артеррана свой грубый автомат.

— Тут было темно, когда я спускался в подвалы, — пояснил Генрих Артерран, завязывая тряпку в тугой узел у себя на затылке. — Я использовал двигательную память, чтобы запомнить путь.

— Сумасшедший! — буркнул командир, но и теперь не отказался пуститься на поиски несметных богатств, что скрывались за стенами сего варварского капища. Он даже забил автомат за спину — Генрих Артерран не видел этого, а определил по звуку.

Лишившись на время глаз, Генрих Артерран смог легко ориентироваться в серпантине поворотов. Он не видел побочных ходов, он положился на свою двигательную память и всякий раз поворачивал именно там, где надо. Тупой самодовольный командир топал Артеррану в затылок, то и дело подгонял его дулом в спину и рычал, плюясь проклятиями, что они идут слишком медленно. Генрих Артерран абстрагировался от него — пускай себе рычит и плюётся на здоровье, ведь интеллекта у этого вояки ни на грамм — один длишь тупорылый апломб.

— Эй, умник, ты пришёл в тупик! — раздался вдруг над ухом преисполненный злобного сарказма выкрик глупого нациста, и Генрих Артерран понял, что не сбился с пути, а пришёл как раз туда, куда нужно.

— Мы на месте! — сказал Артерран и сдёрнул повязку.

Прямо у его носа, освещённый резким светом немецких фонарей, торчал из каменной кладки рычаг. Генрих Артерран протянул к этому рычагу руку и опустил его вниз. Командир даже попятился, когда монолитная и неприступная с виду стена с гулом сдвинулась, образовав тёмную брешь.

— Ну-ну! — одобрил нацист и снова ткнул Генриха Артеррана дулом идиотского, обезьяньего своего автомата. — Шагай, барон!

Генрих Артерран снова надвинул повязку, ведь после потайного входа опять начинался серпантин. Нужно было найти карликовую лестницу, и Артерран вновь положился на свою феноменальную двигательную память. Пройдя некое большое расстояние, Генрих Артерран выполнил поворот, и его нога опустилась на узкую ступеньку. Вот и лестница. Фашисты, которых он ведёт за собой неприятным хвостом, ропщут и злятся, ведь ступенечки малюсенькие, а у них — лапищи снежного человека.

— Это что — ловушка? — недоумевал над ухом Артеррана командир и агрессивно пихал его в спину дулом. — Ты куда меня завёл, Сусанин??

Сусанин был русским — крестьянин, который привёл польскую армию в непролазные топи болот. Генрих Артерран даже удивился тому, что нацист знает историю русских. Возможно, он не такой уж и тупой, каким кажется на первый взгляд…

— Я тут проходил, — лаконично ответил командиру Артерран, не прекращая движения вперёд.

Нацист только кашлянул и Генрих Артерран снова почувствовал стальной толчок в спину. То, что путь пройден, Генрих Артерран понял, когда сквозь его повязку пробился светлый луч. Он сдвинул тряпку на лоб и увидел впереди тот самый свет, который сочился из «пещеры Сезам». Нацисты выпускали восторженный вопли и разевали рты, когда увидели высоченную пятиугольную арку, что служила входом в эту фантастическую сокровищницу. Даже командир — и тот отвалил челюсть.

Завидев россыпи золотых сокровищ, солдаты словно бы превратились в зомби. Они падали на колени и начинали фанатично грести золото, пригоршнями пихая его во все свои карманы. Они ничего и никого вокруг себя не замечали, роняли оружие, скидывали каски и наполняли их всё тем же золотом. Держал себя в руках один лишь командир. Сперва он очень внимательно разглядывал сложную систему зеркал и одинокую свечу, а потом — начал подбираться к колбе с существом. Генрих Артерран следовал за ним и слышал, как нацист бормочет себе под нос о том, что надо будет сделать чертёж и поставить такую же систему зеркал в каком-то там бункере. Завидев колбу, нацист сначала остановился, а потом — вскарабкался на помост.

— Ух ты! — выдохнул он, глазея в чёрные глазищи существа и не боясь их ни капли. — Они тебе не рассказывали, что это за тролль?

— Это не тролль, — возразил Генрих Артерран, тоже вскарабкавшись на помост. — Я думаю, что оно прилетело оттуда, — он показал пальцем вверх, имея в виду неизведанный космос, куда ещё не проник человек.

— Номмо… — тихонько выдохнул командир какое-то непонятное слово и прямо, уткнулся носом в стекло колбы. — С ума сойти…

— Что? — переспросил Генрих Артерран, желая узнать, что такое «Номмо».

Однако нацист не стал об этом распространяться.

— С ума, говорю, сойти! — выкрикнул он, а потом — подобрался к чаше из которой монахи пили «отраву», и схватил её свободной от стека рукой.

Повертев чашу перед глазами, командир, не думая долго, зачерпнул ею пинту противной жижи и отправил в свой рот!

— Про́зит! — выдохнул он и занюхал «выпивку» рукавом серого кителя.

— Фу! — невольно сморщился Генрих Артерран. — Как вы…

— Вкусно! — определил командир. — Попробуй, барон!

Генрих Артерран опасливо взял чашу из рук нациста и осторожно набрал в неё странную жидкость, похожую на простую воду. Понюхав содержимое чаши, он понял, что оно ничем не пахнет.

— Чего застыл? — осведомился командир. — Не пьёшь?

— Прозит… — пробормотал Генрих Артерран и отпил из чаши «глоток яду». «Яд» оказался безвкусным, словно вода. В нём даже не было ни капельки спирта. В желудке — тоже ничего: не обжигает, не тошнит… Нет, вроде бы это не отрава — и нацист этот не умирает пока что.

С помоста Генрих Артерран отлично видел алчных фашистских солдат, которые нагребли себе за пазуху столько, что уже не могут встать на ноги под колоссальной тяжестью богатств. Интересно, сколько и каких машин нужно, чтобы это всё отсюда отгрузить? Наверное, эскадрилья грузовых самолётов, нет, несколько эскадрилий должны сделать по нескольку ходок — иначе ничего не выйдет.

— Они веками приносили ему жертвы! — бормотал за спиной Артеррана командир, тоже оглядывая золото. — Знаешь что, барон?

— Что? — осведомился Артерран, обернувшись.

— Оно живое! — ни с того ни сего заявил командир, указав пальцем на невиданное существо.

— Живое? — Генрих Артерран не поверил своим ушам. — Как вы определили?

Генрих Артерран даже подобрался поближе к колбе и уставился на невидаль своими внимательными глазами.

— Шевелится! — как-то обыденно ответил командир. — Разуй глаза и заметишь!

Генрих Артерран всматривался в чёрные, жуткие глазищи существа, но не видел в них и признака жизни. Нет, этому нацисту показалось, оно не может жить… Генрих Артерран отошёл от колбы, и тут же существо сделало едва заметное движение чудовищной головой, словно бы наблюдая за ним…

— У меня рация есть, — командир перевёл разговор на обыденные приземлённые вещи. — Я дам радиограмму на базу, и нас вывезут…

Существо, которое Генрих Артерран нашёл в монастыре Туерин, получило кодовое имя «Прототип». Все сведения о нём фашисты сразу же засекретили. Генрих Артерран ожидал, что его ждёт лаборатория и научная работа над странным существом, но ошибся: вместо науки его ждали кандалы. Немцы сочли его не учёным, способным извлечь из существа толк, а ненужным и опасным свидетелем. Генриха Артеррана не поместили в лабораторию, ему не поручили никаких проектов, а грубо сослали в лагерь Дахау.

За воротами с красноречивой, но лживой надписью «ARBEIT MACHT FREI» Генрих Артерран провёл ровно один месяц. Седьмого июня его закрыли в камере, напялили на него серую робу с перевёрнутым красным треугольником на рукаве, посадили на хлеб и воду и заставили каждый день по двенадцать часов в сутки рыть ямы в каменистой и глинистой почве. Австрийский аристократ, конечно, рыл ямы вместе с другими невезучими субъектами, которых заставляли делать то же самое, но ему очень быстро надоело это тупое прозябание. И поэтому седьмого июля — ровно через месяц — он убежал…

Летний вечер был тихим и тёплым, как и положено летом. Вот только воздух, вместо того, чтобы благоухать цветами, разил удушливым дымом, который вырывался из закопченной до черноты трубы крематория. Приземистое, кубическое здание этого самого крематория неприятно и неэстетично чернело на фоне розового заката. Опять эти отвратительные нацики сжигают бедняг, которые перешли им дорогу в особо крупных размерах.

Генрих Артерран в этот вечер занимался своим привычным делом, которым занимался вот уже целый месяц: «украшенный» тяжеловесными кандалами, выкапывал штыковой лопатой очередную никому не нужную яму. Слева и справа от него потели его товарищи по несчастью — другие узники, помеченные этим безвкусным перевёрнутым треугольником. Генрих Артерран слышал, как они кряхтят, сопят и ругаются, в то время, как его изысканный музыкальный слух желал услышать пение соловья, или переборы арфы. У высокого бетонного забора, увенчанного стальными кудрями колючей проволоки, торчал с автоматом наперевес напыщенный, откормленный и холёный, как курдючная овца, фриц. Второй фриц торчал чуть поодаль, справа, и от нечего делать поминутно зевал и постукивал куцыми пальцами по своей дурацкой чёрной каске.

Генрих Артерран бросил на эту «доблестную стражу» беглый взгляд, оценивая их физические и технические возможности. Какие, всё же, тупые и топорные у них рожи — да, в СС только таких и берут — поглупее и поплечистее. Генрих Артерран давно уже замышлял побег — надоело перекидывать туда-сюда глину и камни, хотелось заняться умственной работой. Кажется сегодня — именно тот день, когда можно будет их покинуть. Сейчас стемнеет немного, и Генрих Артерран скажет этим дубам: «ауфидекрзеин».

Вчера весь день хлестал ливень, земля была мягкая, в ямах собралась дождевая вода, и образовались мини-болота. Жаль, что в этой дыре не растут растения и не живут животные, а то бы да, получились болота. Солнце зацепило нижним краем сизую полоску леса, что виднелась из-за забора на далёком горизонте. Где-то слева прострекотала автоматная очередь — снова расстреливают. Они каждый день так делают: сжигают и расстреливают. Ипохондрия налицо…

Наконец-то солнце сползло с небес, и в воздухе сгустились удобные сумерки. Генрих Артерран пару раз зачерпнул своей лопатой землю, привычно перебросил её в высокую кучу, а потом — повернул голову в ту сторону, где лениво затягивался вонючей сигареткой ближайший фриц.

— Эй, дружище, дай закурить! — нарочито громко и с хорошей долей ехидства крикнул этому фрицу Генрих Артерран.

Фриц от такого цинизма опешил — даже выронил сигаретку изо рта, а другие узники испуганно зароптали, мол, сумасшедший, что ты такое творишь???

— Закурить дай! — повторил Генрих Артерран, перестал копать и картинно опёрся локтем о древко лопаты.

Фриц скорчил злобный оскал, поднял автомат и большими шагами направился к возмутителю спокойствия, желая, видимо, показать, «кто в доме хозяин». Генриху Артеррану только это и нужно было. Едва фриц приблизился на расстояние досягаемости и замахнулся, Генрих Артерран резко рубанул его ребром ладони в открытое брюхо. Брюхо оказалось мягким — никакого пресса, один жир. Фриц булькнул, надул щёки, согнулся пополам и беззвучно осел на кучу земли. Второй фриц спохватился, решил стрелять очередью, но Генрих Артерран мгновенно нырнул вниз, подставив под летящие пули скованные руки. Высекая искры, пули перебили цепь его кандалов, и Генрих Артерран оказался свободен. Другие узники залегли лицами вниз, закрыли руками свои головы, чтобы в них не попало. Фриц продолжал стрелять, пули со свистом пролетали мимо, рикошетили, обо что попало. Генрих Артерран схватил автомат поверженного, запрыгнул за высокий земляной вал, кувыркнувшись через голову, и выстрелил оттуда, скосив этого «Робин Гуда» наповал. Фриц повалился и сбил с ног другого, что бежал ему на помощь. В лагере подняли тревогу, противно заревела сирена, включились все прожектора. Охранники сбегались, как тараканы, Генрих Артерран отбегал к закрытым железным воротам, скрываясь за горами вырытой земли, и стрелял в них до тех пор, пока не закончились патроны. Перед ним выросла полосатая будка, из-за неё выбежал фриц и оказался с Артерраном нос к носу. Не успел он взяться за оружие, как Артерран навернул его прикладом своего пустого автомата, отбросив прямо в окно будки, а потом — швырнул этот автомат в другого охранника, что заходил справа, и попал ему прямо в лоб. За спиной Артеррана возник тысяча первый по счёту охранник, вскинул автоматик. Но Артерран ногой подбросил удачно оказавшуюся рядом лопату, схватил её, словно боевой шест, и засветил фрицу рукоятью между глаз, махнул лопатой назад и сразил второго фрица, что предательски целился ему в спину.

— Построиться! Искать его! — раздался справа каркающий голос.

Это орал офицер в чёрном кителе и в белой рубашечке, что бежал прямо через изрытое поле, собираясь организовать охоту на беглеца. Генрих Артерран притаился около одной ямы, на дне которой в лучах прожектора поблёскивала склизкая грязюка. Дождавшись, пока офицер — штурмбанфюрер, между прочим — поравняется с ямой, Артерран выскочил из укрытия и дал ему смачного пинка под зад. Штурмбанфюрер не устоял на ногах и полетел прямо в яму. ШМЯК! — грязные брызги полетели во все стороны. Штурмбанфюрер упал лицом вниз, шумно вынырнул, плюясь, пуская пузыри. Он замахал кулаком и заорал вслед убегающему к воротам Артеррану:

— Ду бист швайн!!! — и это притом, что сам сидит в грязи по шею!

Хохотнув над ним, Генрих Артерран с разбегу запрыгнул на ворота, ловко перескочил колючую проволоку и спрыгнул с другой стороны. Немец-охранник оказался прямо перед ним, и тот час был уложен «спатки» лопаткой по сопатке. Когда он упал, Генрих Артерран со всех ног побежал прочь, стремясь как можно быстрее пересечь расчищенное пространство и нырнуть в виднеющийся неподалёку лесок.

За ним гнались с собаками — Артерран слышал, как собаки захлёбываются лаем. Ну ничего, они его не догонят. Впереди под обрывом сверкала речушка. Доскакав до этого обрыва, Генрих Артерран зашвырнул свою лопату подальше в воду, а сам — прыгнул вниз ласточкой. Ему повезло: речка оказалась глубока. Артерран нырнул и поплыл под водой, прислушиваясь, не шлёпают ли по водной поверхности пули. Нет, над ним тихо — не догнали, увальни коротконогие! Генрих Артерран вылез из воды далеко от того места, где нырнул. Всё, они отстали, а он — скрылся!

Генрих Артерран не прятался в лесу — он же не дикарь. Он выбрался из леса и пешком доплёлся до железнодорожной станции. Со станции, пыхтя, отходил поезд — пассажирский экспресс, и на дымящем паровозе торчала табличка: «Wien». Вена! Как раз то, что нужно! Экспресс уже тронулся, готовился набрать скорость и уехать. Тогда Генрих Артерран прибавил ходу и вскочил на подножку запасного паровоза, который тащился задом наперёд в конце состава. Скрываясь там за кучей угля, он добрался до города Бургхаузен. Городок ютился на австрийской границе. Поезд остановили и задержали на станции: немецкие пограничники решили, что нужно провести суровый досмотр. Они вваливались в вагоны, потрясая автоматами, врывались в купе и выгоняли пассажиров с вещами на перрон. Генрих Артерран притаился в своём неудобном и грязном убежище, в надежде отсидеться, пока фашисты будут «перетряхивать» пассажиров в вагонах. Однако те не ограничились вагонами, а двинулись к его запасному паровозу. Он услышал, что они пришли, различив в вокзальном шуме топот их сапог. Нет, дальше сидеть нельзя — найдут и сразу сцапают. Не дожидаясь, пока его схватят и выволокут за шиворот, Генрих Артерран скользнул к узкому окну и выпрыгнул из запасного паровоза на пути. Он собрался под вагонами пролезть на перрон, но вдруг остановился. Он вспомнил, что на нём до сих пор остаётся проклятая лагерная роба, а на лице наросла неприличная борода. Оценив шансы сбежать отсюда в робе и при бороде, Генрих Артерран сразу же смекнул, что «фрак арестанта» ужасно мешает продвижению. Нужно срочно что-то менять. Вот только как? Притаившись под горячим грязным вагоном, Генрих Артерран видел перрон. Немцы решили основательно потрясти австрийский экспресс. Из поезда высадили всех пассажиров, они толпились под ярким солнышком, переговаривались шёпотом, чтобы их не слышали фашисты. Фашисты лазали между ними серыми крысами и копались в чемоданах. Некоторых заставляли выворачивать карманы, некоторых — просто обыскивали. Чёрт, как же их тут много — ни за что не проскочишь, тем более, в робе. И тут Генрих Артерран заметил чей-то клетчатый чемодан. Рыжий фашист порылся в нём и приткнул около вагона, слишком близко к путям. Если подползти под вагон и протянуть руку — можно схватить его и утащить, тем более, что тот же фашист наставил рядом с ним других чемоданов и отвернулся. Генрих Артерран старался не издать ни звука. Он на четвереньках подполз под вагон, улучил момент, взялся за ручку чемодана и тихо, мирно украл.

Чемодан, очевидно, принадлежал некому небедному господину. Открыв его, Генрих Артерран нашёл внутри дорогой костюм и деньги. Ой, тут даже бритва имеется, можно избавиться от бороды… Отлично!

— Эй, кто-то стащил чемодан! — завизжал некто, кто оставался там, на перроне. — Он под вагоном, под вагоном!

Очевидно, фашист его таки заметил! Генрих Артерран поспешно захлопнул чемодан и поспешил сбежать. Он вскочил на ноги, схватил чемодан и тут же понял, что в тупике. Перед ним высились коричневые вагоны пустого военного эшелона — задраенные, как подводная лодка. Под ногами свистнула автоматная очередь — кто-то просунул дуло под вагон, под которым Генрих только что сидел и пуляет, в надежде подстрелить. Пули рикошетили о рельсы, Генрих Артерран нырнул под эшелон и пополз на четвереньках по заляпанным мазутом шпалам. Впереди виднелась низкая будка стрелочника — если бы только добраться до неё…

Фашисты прыгали с перрона на пути, лезли под вагонами, разыскивая нарушителя.

— Крыса!

— Проклятье!.. — до Генриха Артеррана доносился их злобный рык.

Генрих Артерран выпрыгнул из-под эшелона, развил спринтерскую скорость и вмиг оказался у будки, вскочил в неё, благо дверь была не заперта. Видимо, у стрелочника не было работы: он оказался «дома», сидел на стуле и пил чай.

— Ай, ой, в-вы кто? В-вы чего?? — закудахтал он, вжавшись в угол, выронив чайную чашку, вылив чай себе на форму.

Генрих Артерран повернул ключ в замке и замкнул будку. Скользнув к окошку, он видел, как по путям и около эшелона рыщут фашисты. Ходят тихо, «на мягких лапах», подкрадываются, как волки к добыче… Кажется, они не заметили, как он заскочил сюда, или не добрались пока.

— Ка-какого чёрта?? — ныл облитый чаем стрелочник, копошась в углу. Интересно, есть ли у него пистолет??

Генрих Артерран сделал скачок, оказавшись рядом с этим стрелочником, и оглушил его точным несильным тычком. Стрелочник обмяк, свалился на пол…

БУХ! БУХ! — раздались со стороны двери тяжеленные удары — наверное, прикладом.

— Он там, я видел! — громыхнул басистый выкрик.

Фашисты ломали дверь. Сейчас, они ворвутся и всё — Генрих Артерран может улетать в рай…

Генрих Артерран заметил, что да, у стрелочника есть пистолет — он лежит на столе, возле тарелки с пирожками. БУХ! — громыхнули прикладом, и дверь закачалась — сейчас вылетит… ХЛОП! — кто-то высадил оконное стекло. Осколки посыпались вниз, на оглушённого стрелочника.

Генрих Артерран схватил пистолет, мигом нырнул под стол, опасаясь попасть под фашистскую пулю, и тут же выстрелил, скосив того, кто ломился в разбитое окошко. Этот кто-то вскрикнул и повалился, а дверь шаталась, шаталась…

Генрих Артерран не выпускал из рук чемодан: там костюм, деньги, бритва… Хорошо, что окно такое узкое: фашисты не могут протиснуться, только палят наугад и промахиваются.

БАБАХ! — дверь не удержалась на петлях и вылетела, фашисты толпою ворвались в тесное пространство будки. Генрих Артерран оставался под столом. Всё, у него нет шансов — столько человек не перестреляешь из одного пистолета.

— Вон он! — они заметили, как он ползает под столом.

— Не стрелять! — это вдвинулся габаритный майор в фуражке, съехавшей на затылок. — Вытащить!

Тот час же под стол просунулись руки и вытащили Артеррана из-под него, как шелудивую собачонку. Он бросил пистолет, но по инерции сжимал в руке ручку чемодана. Майор поправил фуражку, проверил ладонью, правильно ли сидит козырёк, критически оглядел пойманного, сощурил глаз и определил:

— Хм… роба… Тащи в комендатуру! — распорядился он. — Надо узнать, что за крыса…

Генрих Артерран был освобождён от чемодана и закован в наручники. Его толкнули из будки прочь, и он пошёл вперёд — иного пути не было. Чемоданом нагрузили тощенького молодого солдатика, и он пёр его своими мальчишескими ручками.

Комендатура возвышалась тут же, на вокзале. Под неё выделили одно из вокзальных строений. Антураж шаблонный: суровые часовые, вымпелы со свастикой, вон там ещё одного неудачника ведут…

Генриха Артеррана толкнули через порог комендатуры, и он споткнулся — порог был высокий. Его завели в какой-то кабинет со столом, креслом и несколькими стульями. Солдат пригнул его к одному стулу. Пришлось садиться — делать нечего. Щуплый новичок грохнул тут же, в углу, похищенный тяжёлый чемодан. Майор булькнул что-то под нос, а потом — плюхнулся в кресло, установленное под портретом циничного Гитлера, и схватил телефон — звонить собрался. За спиной Генриха Артеррана установились два рослых солдата — охраняют его, поверженного, голодного и скованного. Майор вовсю названивал, новичок переминался у чемодана, солдаты молчали. Неужели всё, «вояж» Генриха Артеррана на этом закончен? Нет, недаром он жил в тибетском монастыре… «Волшебный» гипноз монахов из Туерина! Должно сработать. И — неплохо бы испытать на этих милитаристах фантастическую технику «О-Цзинь»… Генрих Артерран сконцентрировал свою волю так, как учили его монахи-ламы, и начал мысленно призывать своих конвоиров к послушанию. Два солдата застыли, они стояли неподвижно, немыми истуканами, солдатик-новичок прекратил переминаться, майор оцепенел с трубкой у уха.

— Майор! — громко и чётко произнёс Генрих Артерран, усевшись на стуле поудобнее.

Майор отвлёкся от телефона — он, кажется, никуда не дозвонился, связь у них там барахлила…

— А? — буркнул он.

— Положите телефон! — с расстановкой потребовал Генрих Артерран, желая проверить его податливость.

Майор замер в кресле, вытянулся, будто бы скушал французский батон, целиком и не жуя. Потом — послушно опустил на рычаг телефонную трубку и так и остался сидеть. Всё, они поддались, пора «попросить» их забрать наручники назад.

— Освободите меня! — заявил Генрих Артерран солдатам.

Вышло: один солдат безмолвно достал ключ и избавил запястья Генриха Артеррана от наручников. Проделав эту нехитрую операцию, он вернулся на место и застыл, зажав наручники в правый кулак.

— Отдохните, — посоветовал им Генрих Артерран, и оба солдата синхронно повалились на пол и уснули. Новичок — тоже повалился на бок. Только майор остался торчать в кресле.

— Продолжайте звонить, — сказал Генрих Артерран майору, и майор на неком автомате, как заведённый, снова схватил трубку телефона и начал крутить ручку в попытке добиться оператора.

— Вопросы есть? Вопросов нет, — сам себе сказал Генрих Артерран и взял из угла чемодан.

В комендатуре нашлись все условия для того, чтобы человек смог привести себя в порядок. Генрих Артерран воспользовался этими условиями, удалил бороду бритвой из чужого чемодана, поправил волосы, как смог, натянул чужой костюм и надвинул чужую шляпу. Глянув в небольшое зеркало, он обнаружил себя обыкновенным человеком с достатком выше среднего. Всё, пора — нужно идти в кассу и приобрести билет в Австрию, лучше в первый класс. Едва он вышел, и за ним захлопнулась дверь — майор обрёл словесность. Он куда-то всё же, дозвонился, и на том конце кто-то громко требовал:

— Алё? Алё?

Майор решил ответить, ведь недаром же он звонил. Он набрал воздуха и выдохнул невидимому собеседнику:

— Бе-е-е-е!

Солдаты спали, а майор не мог ни встать, ни положить трубку, а всё орал и орал:

— Бе-е-е-е! Бе-е-е-е! Бе-е-е-е!!

Отделённый расстоянием собеседник злился и, в конце концов, рыкнул:

— Да вы спятили! — после чего шваркнул трубку на рычаг.

— Бе-е-е-е! Бе-е-е-е! Бе-е-е-е! — ревел майор в трубку, а она отвечала ему короткими гудками.

А Генрих Артерран тем временем уже купил билет и садился в поезд…

Генрих Артерран уехал в одно из своих загородных имений в Австрии. Он целый месяц жил там тихо и спокойно. Но не потому что его не искали, а потому что его искали не там. Фашисты по своей примитивной простоте считали, что он до сих пор тупо прячется в лесу, словно некий примат, напрочь лишённый проблесков интеллекта. Они засылали отряды звероподобных эсэсманов, которые истоптали сапогами все ближайшие леса. Они заблудились, угодили на обед недремлющим хищникам, затонули в болотах, но Генриха Артеррана так и не нашли. А потом — Генрих Артерран узнал от одного из своих информаторов, что немцы решили заняться изучением «прототипа». Он решил не упускать выгоды и поэтому — «нашёлся» сам.

Да, они искали его именно за этим, чтобы он возглавил проект «Густые облака». В лагерь его больше не сажали, ему предоставили необходимые материалы, и вскоре Генрих Артерран отправился на захваченную территорию, в секретную подземную лабораторию, которую потом, после победы, коммунисты назовут «Наташенькой»…

Генриху Артеррану дали задание: синтезировать вещество, которое бы превращало человека в неуязвимого и непобедимого суперсолдата. И с этого собственно, и началась история проекта «Густые облака». Генрих Артерран проводил эксперименты по соединению ДНК человека с ДНК существа-прототипа, и в качестве подопытных использовал живых людей: военнопленных, узников из лагерей. Подопытных бедняг держали по отдельности в тесных каморках, там же, в подземелье. Они называли Генриха Артеррана «Доктор Смерть», и считали фашистом, хотя в фашистскую партию лощёный австриец так и не вступил: не желал «родниться с тупыми отбросами». Генрих Артерран прекрасно понимал, что эта их «священная война за жизненное пространство» — заведомо проигрышный дохлый номер. И готовился к проигрышу — по-своему. А подготовка заключалась в том, что Генрих Артерран тайно принимал препараты «прототипа». Однажды он посмотрел на результаты своих исследований и, видя явный успех, подумал так: а почему бы мне самому не иметь тех возможностей, которые я задарма раздариваю этим «подопытным кроликам»? Первый образец он принял в сорок третьем году, как раз накануне освобождения Восточной Украины от фашистов…

Генрих Артерран сидел за дубовым столом и составлял протокол последнего из своих опытов. Перед его столом стояла большая клетка с толстенными свинцовыми прутьями, и в ней сидел человек. Когда-то он был коммунистом — Семёнов его фамилия была, что ли? Но сейчас его кодовое название было «Образец 306» — по номеру препарата, который Генрих Артерран на нём испытал.

«Образец 306» уже вторую неделю сидел без пищи и воды, но у него до сих пор были силы на то, чтобы раскачивать клетку весом в одну тонну. Вчера его опускали под воду, и он пробыл без воздуха двадцать пять минут и оставался в сознании, когда его выловили. Явный успех.

Закончив писать, Генрих Артерран водворил ручку в мраморную чернильницу, аккуратно положил законченный протокол в папку и не спеша двинулся к сейфу, где хранились все препараты, которые он изготовил из материалов «прототипа». Генрих Артерран достал из кармана связку ключей — длинных таких, со сложными бородками. Эти ключи существовали лишь в одном экземпляре и отпирали многочисленные замки «чудо-сейфа». Генрих Артерран быстро отпер все эти замки, оттолкнул в сторону тяжёлую серую дверцу, запустил руку на одну из полок и достал высокий тёмный флакон. Быстро открутив пробку, Генрих Артерран отпил большой глоток жидкости, которая была в этом флаконе. Жидкость была горькая на вкус, обжигала рот, пищевод, желудок, словно огнём. Артерран едва не выронил флакон, но взял себя в руки, закрутил пробку, водворил флакон обратно, в сейф и захлопнул тяжеленную дверцу так легко, словно бы она была из фанеры…

Генрих Артерран проводил свои опыты не только на военнопленных. Пленных было достаточно, но за изменениями в их организме было непросто наблюдать, потому что пленные безвылазно сидели в камерах и практически ничего там не делали. Как определишь, получился из них сверхсолдат, или нет?

Однажды в лабораторию пожаловал с проверкой начальник безопасности. Генриха Артеррана предупредили о том, что он приедет, и Генрих Артерран заставил солдат и помощников выдраить всю лабораторию до блеска и привести в порядок всех узников. Солдаты работали целый день — начали рано утром, а закончили поздно вечером, но Генрих Артерран был не в духе, и ему казалось, что в сверкающей безупречной чистотою лаборатории по-прежнему грязно, как в хлеву.

Начальника безопасности ждали утром следующего дня, но он приехал раньше — в полночь… Генрих Артерран его тут же узнал: рослый, белобрысый и тупой командир того отряда, который нашел его в заснеженных просторах дикой Монголии…Он даже едва не выплюнул этому напыщенному типу в холеное лицо: «Привет, Номмо!». Ну, да, он повышен в должности, стал группенфюрером, однако, по сути, остался тем же самым бестолковым, безмозглым «Номмо». Вместе со свитой своих адъютантов Номмо долго бродил по лаборатории, глазел на всё, что попадалось на его глупые глаза. У него была вычурная и глупая фамилия, и поэтому Артерран про себя называл этого начальника «Номмо». Генрих Артерран не показал им «прототип» — опасался, что эти глупцы испугаются странного существа и, чего доброго, испортят его своими дурацкими пулями. Когда же начальник безопасности Номмо узрел образцы — он напыщенно повернул к Генриху Артеррану свою безмозглую, но гордую голову и ехидно осведомился:

— Это у тебя что там — крашеная вода?

Генрих Артерран начал объяснять ему, что это никакая не вода, а бесценные препараты, с помощью которых осуществится один из многообещающих проектов по созданию «супероружия» — «Густые облака». Генрих Артерран старался говорить с тем пафосом, который так любили фашисты, и который ненавидел он сам. Начальник безопасности Номмо послушал-послушал, а потом — презрительно фыркнул:

— Видите, господа, как везёт этим мозглякам-псевдоучёным! Они сидят себе в тепле, их не кусают мухи, они глотают тонны шоколада и пьют лучшее вино, но при этом — ничего не делают. Вот, этот, например, синьку развёл и всё, сидит и радуется. А мы с вами — доблестные борцы с врагами — гибнем под пулями, мёрзнем в окопах и перебиваемся со вшей на кукиш. Где справедливость?

Адъютанты зашумели, вторя шефу, начли царапать что-то у себя в блокнотах. Генрих Артерран сохранял железное спокойствие. Пускай эти остолопы думают, что хотят, ведь проект «Густые облака» уже на стадии завершения…

— Ну что, раз мы сюда забрели — нужно устроить банкет в честь нашего прибытия! Давай, мозголом, тащи всё лучшее! — бросил через широкое плечо начальник безопасности Номмо, бестолково блуждая между пустыми операционными столами.

«Мозголом»! Ничего, этот дутый индюк ещё пожалеет, что позволил себе оскорбить барона Генриха Фердинанда фон Артеррана Девятнадцатого!

Генрих Артерран послушался приказа, заставил своих подчинённых накрыть банкетный стол и принести с нижнего яруса лучшее вино. «Доблестные борцы с врагами» обожали выпить и закусить. Они набросились на предложенную пищу, как голодные собаки и принялись поглощать, чавкая, набивая щёки. Начальник безопасности ел более-менее аккуратно, даже умел пользоваться ножом и вилкой, и кроме того — разбирался в винах. Он долго вертел перед глазами бокал, нюхал, судачил о букете, аромате и т. д. А потом его кто-то отвлёк. Номмо поставил бокал на скатерть и отвернулся, начал с кем-то там болтать. Генрих Артерран сидел рядом с ним. Видя, что никто на него пока не смотрит, он вытащил из кармана пробирку. Вещество в ней было прозрачное и желтоватое, напоминало лимонад. Выдернув из пробирки пробку, Артерран, тихонько похихикивая, вылил весь этот «лимонад» в вино начальнику безопасности. Начальник безопасности ничего об этом не знал и, в конце концов, опустошил бокал, получив в «подарок» от «мозгляка-псевдоучёного» новый препарат, ни на ком пока не тестированный.

На рассвете все они уехали, а Генрих Артерран стал ждать. Препарат обязательно изменит Номмо ДНК, и вот тогда он похохочет. Хорошо хохочет тот, кто хохочет последним, а последним будет Генрих Артерран, потому что он сделал из напыщенного солдафона подопытного кролика. Да, это интересный опыт: привить образец не пленному, который прозябает в клетке, а свободному человеку, который живёт своей жизнью и работает. Если препарат подействует — Генрих Артерран обязательно услышит об этом начальнике — а вдруг он и станет первым настоящим «сверхсолдатом»??

К сожалению и огорчению, этот начальник безопасности «царствовал» недолго. В сорок третьем его свирепо прикончили местные партизаны — в газетах даже писали, что разорвали на части, и Генрих Артерран так и не узнал о том, как же подействовал на него препарат.

Когда коммунисты выдворили немцев с Восточной Украины — Генрих Артерран сбежал в Америку. С его новыми возможностями и способностью к гипнозу это было легко, как моргнуть глазом. Так же легко было Генриху Артеррану получить американскую прописку и гражданство. В пятидесятых годах прошлого века Генрих Артерран с успехом работал в американских спецслужбах — занимался тем, что вылавливал военных преступников в разных странах. В Украине тоже побывал — но только, кроме спасения планеты от остатков поганого фашизма, у него была ещё одна цель: проверить, как поживает в деревне Верхние Лягуши его подземная лаборатория? Тогда Генрих Артерран и узнал, что коммунисты продолжают его эксперименты с «прототипом». И задался целью: во что бы то ни стало внедриться в их среду.

Возможность вскоре представилась: оказалось, что у коммунистов ничего не выходит, и они попросили помощи у Америки. Американский ГОГР предложил несколько кандидатур — учёных-биохимиков, в том числе и одного, по фамилии Гопников, потомка русских эмигрантов. Генрих Артерран как раз следил за этим Гопниковым и готовился выдать его, как агента советской разведки. Но, узнав о том, что его отправляют на «Густые облака» — попридержал компромат на него и позволил Гопникову поехать в Союз. Гопников должен был стать новым руководителем проекта — так хотел человек по фамилии Росси — цэрэушник, который украл часть документов по проекту «Густые облака» и держал их у себя.

Вот тогда-то Артерран и решил снова пустить в ход гипноз, только в куда более широких масштабах, нежели впервые, с майором и солдатами. Именно с его помощью Генрих Артерран смог отодвинуть Гопникова в сторонку и вернуться на пост руководителя проекта «Густые облака». Гопников этот всё вертелся вокруг, всё пытался выудить информацию для Росси. Не исключено, что Росси тоже не дурак заполучить «прототип» — отхватил себе часть секретных документов, вычитал про «Густые облака» и решил заполучить для себя сверхспособности. Надо бы спихнуть этого ушлого типа куда-нибудь подальше от проекта, а то, как бы чего не вышло…

Генрих Артерран скрывался — по инерции, уже привык скрываться. Он удалил из своей лаборатории Гопникова и всех остальных, кого считал более, или менее опасными для себя. Оставил пару загипнотизированных, отуплённых и подчинённых помощников, да вчерашнюю студентку Эммочку — чтобы чистила клетки подопытных зверей. Да, насчёт зверей… Официально опыты проводили на мышах. На мышах! Ха! Поэтому у коммунистов и не получалось ни зги, что опыты они проводили на дурацких мышах! Какие могут быть мыши, когда Генрих Артерран собственноручно установил, что ДНК «прототипа» вступает в реакцию только с человеческой ДНК и с ДНК высших приматов?! Но раз они так хотят гуманизма и так ратуют за права человека, и раз у них не хватает денег на обезьян — хорошо, пускай будут мыши. На этом они прокололись, и пускай — Генрих Артерран никому не выдаёт свои тайны, и в его отчётах пускай будут мыши.

Приматов Генрих Артерран закупал за собственные деньги, и держал эти закупки в тайне, сжигая все документы на них. Ему нужно было много приматов, потому что у него на подходе был революционно новый образец — «Образец 307». Самый совершенный, универсальный образец, который изменит весь ход проекта. Только вот, слишком уж дорого стоят эти приматы. После изгнания немцев Артерран прикарманил немного награбленного золота, да и от великих предков унаследовал порядочно… Но всё равно, бюджет-то не резиновый! Да и с ДНК приматов образцы плоховато реагируют… Люди нужны, люди, Гомо Сапиенс! Иначе — провал…

С тех пор в деревне Верхние Лягуши и появился чёрт. Генрих Артерран посылал своих подневольных рабов посещать по ночам ближайшие колхозы и охотиться на тех, кому не сиделось дома. «Полуночников» хватало — они и поступали в категорию подопытных для Генриха Артеррана и получали порции образцов. Многие при этом мгновенно умирали, что означало промах. Но другие выживали и давали дьявольскому экспериментатору новую почву для исследований.

И вот теперь, когда на подходе был триста седьмой образец — Артерран заподозрил, что Гопников всё равно под него роет. Какой-то он странный стал в последнее время, этот Гопников — вроде бы и не лезет в его дела и в то же время… И куда это, интересно знать, он лазает по ночам?

Однажды ночью Генрих Артерран проследил за Гопниковым. Оказалось, что последний пошёл на завод «Хозтехник», который снабжал базу «Наташенька» техническим оснащением и втайне от всех заказывал там некие детали. Генрих Артерран решил дискредитировать Гопникова — и приказал похитить станочника, который вытачивал детали для Гопникова и приёмщика, который их принимал. Но Гопников всё равно как-то отбоярился и остался на «Наташеньке» — видимо, его поддерживают какие-то мощные структуры… Надо бы отделаться от него совсем.

Застойные восьмидесятые подходили к концу — шёл декабрь восемьдесят восьмого. Двадцать четвёртое декабря, канун Рождества. Да, именно в этот день Артерран обнаружил, что его заклятый друг Гопников попробовал один из промежуточных препаратов между триста шестым и триста седьмым образцами. Первой мыслью Артеррана было в тот же день убить Гопникова. Но тут же его посетила интересная идея: а возможно ли вывести ДНК «прототипа» из человеческого организма? То есть, существует ли антидот?

Генрих Артерран мог бы выделить для экспериментов с антидотом какого-нибудь местного жителя. Однако с подопытными в те времена было туговато: пропажами людей всерьёз заинтересовалась местная милиция, они вызывали следователя… А вдруг информация о том, что Генрих Артерран экспериментирует на людях, попадёт куда не следует? Артерран хотел сохранить эксперименты на людях в тайне, старательно писал отчёты про мышей… Нет, лучше пока никого не красть, а сделать подопытного из Гопникова. Да, правильно, дёшево и сердито. И следователь ихний ничего не найдёт и уберётся. Поэтому Генрих Артерран и спустил Гопникову то, что он попробовал препарат, а не потому что не узнал об этом.

А потом — пришло время тестировать «Образец 307». Это было летом восемьдесят девятого года — как раз в то время, когда в Стране Советов зарождалась глобальная перестройка. Генрих Артерран полностью засекретил работу над триста седьмым образцом. А тестировать решил на горилле по кличке Тарзан. В лаборатории никого не было: только сам Генрих Артерран и его ассистентка Эммочка. В клетке беспокойно бегал туда-сюда Тарзан, словно чувствовал, что против него что-то замышляется. Пробирка с бесценным триста седьмым образцом уже стояла на столе в специальной подставке. Она была только одна, эта пробирка, потому что Генрих Артерран не хотел, чтобы после эксперимента остатки препарата попали в чьи-либо руки. Эмма стояла у клетки и наблюдала за тем, как Генрих Артерран отхлебнул лимонад из стакана, потом поставил этот стакан на стол и взял пистолет с усыпляющими пулями, чтобы успокоить скачущего по клетке Тарзана. Артерран прицелился в гориллу, собрался спускать крючок, как вдруг Тарзан прыгнул на дверцу клетки, распахнул её и вырвался на волю. Разъярённая горилла с рыком совершила огромный скачок и едва не подмяла под себя Артеррана. Эмма перепугано взвизгнула и отбежала в дальний угол лаборатории, забилась там за сейф. А Тарзан выбил у своего мучителя пистолет и залепил ему затрещину передней лапой, отшвырнув прямо на тот стол, где стояла пробирка с триста седьмым образцом. Генрих Артерран отлетел к столу, но устоял на ногах, однако задел локтем подставку, пробирка упала, и находящаяся в ней жидкость выплеснулась прямо в стакан с лимонадом, который Генрих Артерран неосмотрительно оставил на столе.

Тарзан снова поднял свою тяжёлую лапу, намереваясь следующим ударом отправить Артеррана на тот свет. Однако ловкий Артерран увернулся от сокрушительной оплеухи, прыгнул в сторону, схватил с пола выбитый пистолет и сразу выстрелил в беснующегося, рычащего Тарзана. Дротик со снотворным попал горилле между глаз. Тарзан пару раз стукнул себя лапами в грудь, а потом — притих, осел на пол и уснул.

Эмма плакала, прячась за бронёй сейфа, а Генрих Артерран вытер свободной от пистолета рукой пот со лба, схватил стакан с лимонадом и залпом выпил всё, что в нём оставалось. Борясь с гориллой, он не видел и не знал о том, что «Образец 307» попал в его стакан.

— Эмма, убери здесь всё! — проревел он и ушёл в жилой сектор, чтобы поспать.

Артерран лёг спать, как все нормальные люди: разделся, помылся и забрался под одеяло. Да, утро вечера мудренее, как тут говорят, утром он и продолжит опыты…

Сначала Генрих Артерран заснул и даже хорошо спал. Но потом увидел странный сон: будто бы он в каком-то аппарате летит сквозь космос и на огромном экране перед собой видит планету, покрытую пространствами воды, завихрениями белых облаков. По очертаниям континентов Артерран понял, что видит Землю. Неизвестно, откуда он знал, что должен посадить свой аппарат, но не на саму Землю, а на её спутник, то есть, на Луну. Луна виднелась на фоне голубой, сверкающей Земли, словно небольшое тёмное пятно. И к этому пятну Генрих Артерран и направил свой космический корабль. Да, корабль у него был действительно, необычный: никаких приборов, никакого штурвала — только этот экран от пола до потолка кабины, да управление силой мысли. Подумаешь: «Вправо» — полетишь вправо, подумаешь: «Влево» — и полетишь влево. Генрих Артерран почти уже прилунился, как вдруг в системе этого «суперкорабля» произошёл некий сбой. Раздался неприятный, надсадный сигнал опасности, Луна на экране сначала чудовищно приблизилась, а потом — начала стремительно отдаляться. Мысленное управление отказало, и теперь корабль был просто металлической массой, которая стремительно падала на Землю. На громадной скорости он врезался в земную атмосферу, он не летел, не садился, а падал, быстро-быстро падал и при этом ужасно нагревался, внутри становилась жарко, словно у духовке. А потом — жёсткое падение, взрыв, огонь, жар, дикая боль…

Артерран распахнул глаза и рывком вскочил. Падение было не из космоса, а всего лишь с кровати, и вокруг ничего не горело. Он сидел на прохладном полу с одеялом на голове, однако жар и боль никуда не делись. Генрих Артерран невольно поднёс к глазам руки и с ужасом увидел, как его кожа, мышцы, кости — постепенно теряют плотность, становясь полупрозрачными, невесомыми, словно тень. Что это? Сон? Наваждение? Или…

Генрих Артерран понял, что силой воли может вернуть всё назад, он подумал об этом и его руки вновь стали нормальными. Но… почему? Да, когда-то он попробовал один из своих образцов… Неужели триста шестой образец эволюционирует?? Но, нет, это невозможно. И тогда Артерран вспомнил, что произошло в этот вечер — лимонад — горилла — удар — пробирка — ЛИМОНАД! Он выпил до дна весь лимонад вместе с новым, не тестированным триста седьмым образцом!

Генрих Артерран уже давно знал о том, что Советский Союз трещит по швам. Базу «Наташенька» скоро прикроют — уже прикрывают: половина учёных с верхних ярусов, которые изобретали там всякие технические штучки, уже разъехались неизвестно, куда.

Похоже, что и Генриху Артеррану пора сматывать удочки, и как можно быстрее. Он уничтожил всех свидетелей — те, кому не повезло работать с ним и воровать местных колхозников, нашли пристанище в мелком озере Лазурное. Не повезло только с Гопниковым и с Эммой: они убежали. Но это не велика потеря: Эмма дурочка, предпочтёт просто спрятаться и забыть о прошлом, а Гопников в Союзе чужой, пристроится где-нибудь на рынке, а то и вовсе — попадёт в бродяги. Зато будет повод закончить эксперимент с антидотом.

Генрих Артерран подделал официальные отчёты таким образом, что оказался убитым взбесившейся гориллой. А с мёртвого какой спрос? Да никакого! Генрих Артерран забрал с собой «прототип» и большую часть образцов, и скрылся. Вот только времени у него оказалось мало: базу «Наташенька» власти рушащейся сверхдержавы таки прикрыли, и сделали это так быстро, что Артерран не успел забрать все свои документы. Секретные бумаги остались на базе, и попали в руки КГБ…

Перестройка глобально изменила лицо планеты, и колхоз «Красная Звезда», рядом с которым находилась злополучная «Наташенька», оказался в государстве Украина, в Донецкой области, на границе с Россией. Колхоз исчез, от него осталась маленькая деревня, которая вернула дореволюционное название Верхние Лягуши.

Генрих Артерран до сих пор был жив. Благодаря ДНК существа «прототипа» он даже нисколечко не постарел, и выглядел лет на тридцать, не старше. Он жил в Америке и занимался очень полезной работой: служил в Интерполе на должности следователя по особо важным делам. Благодаря фантастическим способностям, которые подарил ему триста седьмой образец, Генрих Артерран сделал прекрасную карьеру. Никто не знал о возможностях его мутировавшего организма, никто и не догадывался, сколько ему по-настоящему лет. Генрих Артерран жил по поддельным, а вернее — условно настоящим документам. Имя и фамилия были его — он скрыл только своё австрийское происхождение, второе имя Фердинанд и приставку «фон» к фамилии. А вот дата рождения была поддельная — день и месяц настоящие, а год — отодвинут вперёд на семьдесят лет.

Генрих Артерран успешно боролся с мафией, вылавливал террористов, грабителей музеев, он прервал преступный марафон Николая Светленко, сцапав его с поличным в Дрезденской галерее…

Да уж, Светленко был на редкость хитроумным воришкой. Скорее всего, он долго готовился к каждому из своих ограблений: тщательно изучал планы и расположение облюбованных музеев, выяснял тип системы безопасности, местоположение камер слежения и тайных ходов. Да, в каждом уважающем себя музее есть тайные ходы и подвалы — и через них Светленко и уходил за несколько секунд до того, как врывалась полиция. Генрих Артерран следовал за Интермеццо по маршруту Париж — Вена — Дрезден и изучил все его привычки и повадки. Интермеццо не являлся полиглотом, языков не знал, и мог общаться только с помощью разговорника. В каждом из городов он проводил четыре дня, а на пятый день — чистил присмотренный объект и убирался «первой лошадью». Артерран буквально попятам ходил за Светленко, и в портере Венской оперы они сидели на соседних местах. Когда Светленко своей излюбленной «первой лошадью» рванул в Дрезден — Генрих Артерран сразу смекнул, что его целью будет Дрезденская галерея. Кажется, Светленко поддался «звёздной болезни» и, почувствовав безнаказанность, позабыл спасительную бдительность и мудрую осторожность. Притворяясь ценителем искусства, Интермеццо шатался по Дрезденской галерее каждый день. Он делал вид, что наслаждается произведениями искусства, но по-настоящему — просто подмечал, где висит камера, куда поставили датчик движения, куда какой коридор ведёт. Ну и вместе с этим — выбирал, чем он может здесь поживиться.

На четвёртый день Генрих Артерран устроил засаду. Он спрятался в одном из залов галереи, прикрытием ему служила лишь темнота. Бесшумно и невидимо наблюдал он за тем, как Николай Светленко снимает со стен бесценные полотна знаменитых художников, как старательно избегает попадать в поле зрения видеокамер. Ну, ловкач, недолго тебе осталось! Когда Светленко закончил своё грязненькое дело и собрался, было, исчезнуть с «уловом», Генрих Артерран внезапно появился перед ним и включил свет. Интермеццо перепугался до зелёных чёртиков — даже с ног свалился. Ну, а дальше — дело техники: вызывается полиция, и преступник оперативно выводится, сажается в машину и отвозится в полицейский участок.

Да, можно было бы считать, что «Доктор Смерть» исправился и приносит одну только пользу, но вместе с тем Артерран не бросал опыты с «прототипом». Он бы и дальше жил и работал, если бы не Росси. Росси искал «прототип». Он вступил в сговор с ГОГРом, и теперь они на пару охотились и за «прототипом», и за самим Артерраном. Росси крутил какую-то игру, кажется, подключил каких-то бывших агентов советского КГБ, которые когда-то были замешаны в деле «Наташеньки»… Крутишь игру? Ну, крути! Генрих Артерран решил прокрутить свою игру и отправить этого Росси за решётку. Росси обзавёлся нефтяной компанией? Тем лучше — можно привлечь его за контрабанду. Топливный кризис как раз придётся на руку. Весь этот спектакль, который Генрих Артерран разыграл в Донецке с «бандитом Тенью», с подставным «Мильтоном», с Грибком и Гохой — был полностью направлен на сбор компромата на корпорацию «Росси — Ойл», а так же — на изъятие секретных документов с базы «Наташенька» у местных «братков». Жирно им будет держать у себя такие «бумажки», особенно этому толстому Кашалоту…

Генрих Артерран подкараулил Мильтона в аэропорту Вашингтона. Заместитель Росси как раз готовился к посадке в частный самолёт и к полёту в Донецк. Генрих Артерран вышел из тени — иначе «зубастая» охрана Мильтона не подпустила бы его и близко. Он внезапно возник перед носом Мильтона и лишь спросил у него: «Который час?». Этого с лихвой хватило, и Мартин Мильтон погрузился в полное беспамятство, застопорился с поднятой ногой, собравшись сделать шаг, но так его и не сделав. Охранники Мильтона, получившие в дар от природы прямоугольные плечи, руки горилл и мозги тритонов — тоже застыли, а, спустя миг — ожили и продолжили охранять. Однако теперь они свято верили в то, что их шеф — не тот чудной человек, который минуту назад являлся Мильтоном, а вот этот, в тёмных очках, чьё настоящее имя звучало, как Генрих Артерран. Настоящего Мильтона они словно бы не замечали — прошли мимо него, торчащего, как столб, провожая к трапу самолёта подставного «шефа». Мильтон проторчал так недолго: вдруг у него за спиной возникли два неведомых типа в чёрных плащах и шляпах. Они схватили его под локотки и повели в неизвестность. Мильтон был не в силах возразить, а покорно топал, куда повели… Всё, настоящий Мильтон исчез, а свято место, как говорится, пусто не бывает — вот его и занял Генрих Артерран. «Поселившись» в Донецком филиале, Артерран первым делом вывел из игры местное руководство в лице Фёдора Поликарповича Мезенцева. Затеяв ужасный ремонт, увольняя дизайнера за дизайнером, забраковывая все композиции и материалы, он зациклил Мезенцева на тех неудобствах, которые возникли из-за этого ремонта. Кроме того, Артерран от имени Мильтона поручил Фёдору Поликарповичу поиск новых дизайнов и дизайнеров — всё, теперь Мезенцеву некогда было следить за тем, что творил у него в филиале лже-Мильтон.

Генрих Артерран давно уже понял, что Росси тянет ручки к его прототипу, тем боле, что тот прилепил свой филиал в Донецке. Генрих Артерран напихал ему в кабинет, в дом, в машины, в телефоны достаточное количество «жучков», чтобы прослушивать все разговоры этого голубчика. Кроме Росси и ГОГРа, там есть кто-то ещё, кто-то из России, вернее — из бывшего Союза… Гопников этот постоянно якшался с какими-то кагэбэшниками, сливал им информацию об экспериментах с «прототипом»… Скорее всего, это они воскресили из небытия потерянного Гопникова и водворили в помещичий особняк. Артерран нашёл их базу в подвале особняка, и, конечно же, забрал её себе. Не такой он дурак, чтобы позволить им следить за собой и застать себя врасплох. Но за Гопникова он им даже сказал «спасибо»: предоставили ему возможность закончить эксперимент с антидотом. И, кажется, антидот удался на славу — ДНК прототипа полностью вывелась из организма Гопникова. Гопников превратился назад, в человека и, естественно, состарился и умер.

Теперь — всё, Гопников мёртв, криминальная структура Донецка разрушена, секретные документы изъяты, компромат на Росси собран в толстую папку! Генрих Артерран приехал в Верхние Лягуши для того, чтобы поставить жирную точку в истории базы «Наташенька». Да, пора поставить эту самую точку: пришло время уничтожить базу, а вместе с ней — всех, кто о ней знал. Слишком уж много тайн накопили в себе эти мрачные подземелья за десятилетия своего существования. «Прототип» не должен попасть ни в чьи руки, кроме рук Генриха Артеррана, и поэтому надо тщательнейшим образом замести все-все следы.

Глава 111. Появился Никанор Семенов

Да, возможно Росси бы и поехал в Верхние Лягуши сам, но годы его были уже не те. Он остро чувствовал приближение абсолютной старческой дряхлости, и ходить без трости совсем не мог. Да уж, разыскивал «прототип» всю жизнь, а нашёл только теперь, в старости, когда эта самая жизнь подходит к концу…

Придётся отправить в Верхние Лягуши эмиссара. Вот только, кого? Ясное дело, кто станет эмиссаром Росси — Мартин Мильтон, другого не дано. Вообще, Росси давно подметил за Мильтоном грешок: он клал в карман часть прибыли корпорации. Ну, ладно, поездка в Верхние Лягуши за прототипом будет для него шансом на отработку долга, который он накопил, перед «Росси — Ойл».

Росси ходил по своему кабинету и смотрел на ряды книг, что годами пылились на длиннющих полках в его персональной библиотеке. Книги ему были нужны разве что, для солидности — многие из них он никогда и не начинал читать. Ну да ладно: зачем ему знать о том, что пишет, к примеру, Проспер Мериме? Как он будет использовать это практически? Да, никак!

Росси покинул свои пыльные книги, на которые когда-то сбросил целое состояние в денежном эквиваленте и прошёл за свой дорогой антикварный стол. Сев в кресло, он нажал на кнопку селектора и потребовал от своей секретарши:

— Вызовите ко мне Мильтона!

— Слушаюсь, господин Росси, — подхалимски елейным голоском согласилась секретарша.

Нет, всё-таки эта девица тайком слушает его переговоры и передаёт их кому-то ещё… Не понравилась Росси её интонация, и голос её не понравился. Обычная шпионка, не особо умная, не особо осмотрительная. Надо подыскать ей замену, а её — уволить… в канализационный коллектор.

Мартин Мильтон вполз в кабинет, как слизняк, трусливо протиснувшись в едва приоткрытую дверь. Подполз к монолитному столу босса, поднял свою лысеющую голову и посмотрел на Росси затравленным взглядом побитого пса. Чёрт, после поездки в Донецк этот Мильтон превратился в полного червяка, в жука, в соплю! Нет, эмиссар из него никакой — Росси посылает его в Верхние Лягуши только для того, чтобы благополучно лишиться этого бесхребетного и продажного остолопа. У Росси есть другой эмиссар, куда лучше и надёжней, чем попорченный, развинтившийся Мильтон. К тому же, он отлично знает Россию и в частности, эти Верхние Лягуши. Да, идея отправить Мильтона в Донецкую область просто блестящая! Гениальная…

— Мильтон, вы снова едете в Донецк! — заявил Росси, глядя в большое тонированное окно на небоскрёбы, чтобы не смотреть на Мильтона.

— Ы… — пискнул Мильтон и Росси явственно увидел, как он поджал хвост.

Подавляя брезгливость и стараясь не морщиться, Росси заставил себя заглянуть Мильтону в глаза.

— Да, и никаких разговоров. В Донецке вас встретит мой человек и объяснит вам вашу задачу и ваши обязанности, — заявил он, отвергая любую апелляцию.

— Но… — Мильтон, хоть и слабенько, но всё же попытался подать апелляцию, но был жестоко отвергнут:

— Никаких разговоров! Вы вылетаете завтра! — и Росси стукнул кулаком по столу. — Никаких вопросов не задавать! Езжайте домой, и собирайтесь — сегодня для вас рабочий день закончен!

Мильтон с видом обречённой жертвы уполз из кабинета Росси в коридор. Росси подождал, пока за его ссутулившейся спиной захлопнется дверь, и снял телефонную трубку.

— Это Росси, — железным голосом сказал Росси, когда на том конце послышалось слово «Алло». — Мильтон завтра прилетает в Донецкий аэропорт. Встретьте его и состыкуйтесь с Мэлмэном. На вас операция «Прототип», но не забывайте, что в ходе операции Мильтон должен погибнуть!

— Господин Росси, Мэлмэн мёртв! — сообщила Росси телефонная трубка, не на шутку шокировав последнего.

— Что?? — не поверил Росси и едва не свалился со своего кресла на паркет пола.

— Мэлмэн мёртв, — бесстрастно повторил голос из телефонной трубки. — Генрих Артерран опередил нас. Гопников пропал, и я знаю, что это — его работа. Я не рекомендую вам пока туда ехать. Я проведу зачистку в катакомбах, кажется, они там прочно обосновались. Я позвоню вам, когда всё будет кончено.

Росси слушал и молчал. Как же это так — Мэлмэн мёртв?? Но кто же тогда передал ему координаты базы? Неужели кто-то готовил ему ловушку?? Конечно, готовил. И не призрачный «кто-то», а вполне реальный Генрих Артерран мог готовить для Росси ловушку…

— Подождите, — сказал Росси в трубку телефона. — Мой человек к вам, всё-таки, приедет.

Росси опасался, как бы его компаньон, проведя эту свою зачистку, не забрал себе всё, что найдёт в катакомбах.

— В этом нет необходимости, — заверил компаньон, чьё имя звучало так: Никанор Семёнов.

Да, Росси разговаривал именно с ним, с Никанором Семёновым, и больше ни с кем. Официально Никанор Семёнов уже был мёртв и похоронен, но по-настоящему — он был жив. Жил под чужим именем — Дмитрий Иванович Семенцов — в чужой квартире, записанной на того же несуществующего в природе Семенцова. И к тому же, Никанор Семёнов имел свои счёты с Генрихом Артерраном — такие давние-давние счёты. И свести он их сможет только в том случае, если убьёт Артеррана — и не иначе…

— Нет, он всё-таки приедет! — противным, скрипучим, надтреснутым голосом сварливого старика возразил Росси. — И вы будете обязаны встретить его в Донецком аэропорту! Я с вами ещё свяжусь!

Росси с раздражением швырнул трубку на рычаг, и у Никанора Семёнова громко звякнуло в ухе. «Дурак», — беззлобно подумал Никанор Семёнов и не спеша, повесил трубку своего телефона. Он сидел в неновом, но добротном кресле около тумбочки цвета «орех», на которой и стоял его дорогой радиотелефон. Под фамилией Семенцов Никанор Семёнов случайно, или нет, проживал в той квартире, где когда-то жил покойный Гарик Белов — в доме со страшным подвалом. Никанор Семёнов не раз спускался в этот подвал, ведь он знал о том, что в подвале начинается подземный ход, который из Донецка ведёт прямиком в Верхние Лягуши. Спускаясь, Никанор Семёнов часто видел там каких-то людей, по виду — местных алкоголиков, или бомжей. Они спускались в подвал и сидели там кружком, словно сектанты-бегуны, что собрались на тайный слёт. Да, они почти что были сектанты — загипнотизированные пленники Генриха Артеррана. Никанор Семёнов один раз даже видел, как приезжал сам Генрих Артерран — на чёрном полугусеничном вездеходе, который чем-то напоминал фашистский танк.

Да, Никанор Семёнов имел с Генрихом Артерраном серьёзные счёты. И не только за то, что последний в восьмидесятых обвёл его вокруг пальца и утащил из-под носа «прототип». Счёты были куда более давние, а история началась с того, как красноармеец Семёнов попал в фашистский плен.

Дело было под Харьковом в сорок первом году. Тяжёлый ночной бой был окончен, где-то неподалёку к чёрным небесам вздымалось алое зарево пожара. Забитый пылью воздух насквозь провонял удушливым дымом. Вокруг стояла жуткая тишина могил, изредка разрываемая стрёкотом автомата, или одиночным громом орудия. Сержант Семёнов лежал на куче пепла, постепенно приходил в сознание и с ужасом понимал, что не выполнил задание командира, загубил вверенный ему отряд и, наверное, предал Родину. Последнее, что он помнит — это искажённое дикой злобой, оскаленное лицо здоровенного фашиста, который внезапно выскочил из-за горевшего неподалёку танка и запрыгнул к ним в окоп. Сержант Никанор Семёнов оказался нос к носу с этим бешеным чудовищем в разорванном и закопченном кителе, с растрёпанными белобрысыми лохмами. Он хотел выстрелить в него в упор из винтовки, но не успел — фашист зарычал, схватился грязными руками за ствол винтовки, вырвал её из рук Семёнова и со страшной силой навернул его прикладом по голове. Теряя сознание, Никанор Семёнов в каком-то порыве защититься, или сражаться, схватил врага за воротник и оторвал от него чёрную петлицу с дубовым листом. Всё, больше он ничего не помнит, потому что потерял сознание и повалился носом вниз на сырую землю…

Пошевелив руками, Никанор Семёнов понял, что до сих пор сжимает в кулаке этот бесполезный трофей. Чёрт, как же вокруг темно — он не видит даже собственных рук… Нет, видит, вот они, его руки — исцарапанные, покрытые сажей, освещённые дрожащими сполохами пожаров. Никанор Семёнов приподнялся на руках и огляделся… нет, лучше бы не оглядывался. В растерзанных телах, которыми полнился развороченный окоп, он узнал своих товарищей — тех, кого он должен был вести в бой, тех, за кого был ответственным.

— Русиш, ауфштейн! — услышал он над собой неприятное немецкое карканье.

С большим трудом повернув голову, которая у него адски болела после сокрушительного удара прикладом, Никанор Семёнов увидел на бруствере окопа две фигуры в касках, чьи руки продолжались автоматами. Немцы… проклятые гады.

— Ло-ос! — протянул один из них и махнул дулом своего автомата вверх, мол, вставай.

— Выкуси! — со злостью пробормотал Никанор Семёнов и скрутил шиш.

— Ауфштейн! — надтреснуто разрывался сиплый фашист. — Шнелля, русиш швайн!

— Лос, фафлюхт хундефих! — добавил второй и пустил короткую очередь из своего автомата.

Пули врубились в прогоревшую землю в нескольких сантиметрах от побитого тела Никанора Семёнова. Всё, делать нечего, лучше встать, а то убьют.

Всё тело болело, он едва заставил себя подняться на ноги и выползти из окопа наверх. Один фашист грубо толкнул его в спину, и Никанор Семёнов буквально влетел в неровный, шатающийся строй. Это были пленные красноармейцы, фашисты вели их куда-то… туда. Они проходили по побоищу и собирали по окопам тех, кто выжил, а раненых просто добивали.

Строй был длинный — много насобирали. Немцы подпихивали идущих в спины дулами автоматов и постреливали в воздух. Их привели на какое-то место, наспех огороженное проволокой как загон для скота. Никанора Семёнова затолкнули за заграждение, и он упал в грязь. Тут было много людей, одни сидели прямо на голой земле, другие — лежали. Никанор Семёнов лёжа оглядывался и искал глазами брешь в заборе — авось, удастся сбежать? Чёрт, темнота какая… Не видно ни зги. Только слышно, как другие пленники кто плачет, кто молится, кто разговаривает…

Наверное, Никанор Семёнов не заметил, как заснул. Когда он открыл глаза — было уже светло, солнце стояло высоко над горизонтом и нещадно палило. По другую сторону заграждения топтались фрицы — вооружённые, напыщенные. Они покуривали, поплёвывали и глотали воду из фляжек. Никанор Семёнов почувствовал, что сам тоже нестерпимо хочет пить. Первым его порывом было встать на ноги, подойти к ним и попросить. Он бы так и сделал, если бы не услышал за своей спиной добродушный взволнованный голос:

— Не вставай, лучше на четверых ползи — тогда не расстреляют.

Семёнов рывком обернулся и увидел пожилого красноармейца с ногой, забинтованной куском гимнастёрки.

— Ползи, — повторил этот пожилой человек, чьё лицо было покрыто сажей и грязью. — Они стреляют в тех, кто поднимается…

Никанор Семёнов раскрыл, было, рот, чтобы что-то сказать ему в ответ, но тут импровизированная калитка загона распахнулась, и несколько немцев вошли внутрь.

— Срывайте нашивки! — истерично взвизгнул какой-то малодушный трус, полагая, что командиров расстреляют первыми.

Некоторые поверили ему, начали обрывать свои отличительные знаки, но сержант Семёнов был гордым: он не стал этого делать.

Их было человек шесть: четверо солдат с автоматами, которые целились во всех, кто шевелился, и два офицера. Один холёный такой, в чёрном и уже немолодой, а второго Семёнов узнал. С хищным «Хы-хы!» мимо него прошёл тот самый, чудовищный, в разорванном мундире, у которого Семёнов отодрал петлицу. Его мундир до сих пор был разорван — где тут новый возьмёшь посреди поля? А на белобрысой башке красовалась эсэсовская фуражка с черепом вместо кокарды, надетая набекрень.

— Проклятая гадюка… — процедил сквозь зубы Никанор Семёнов и плюнул в землю. — Чтоб ты сдох, поганый…

Они шли мимо пленных, и, кажется, выбирали их для чего-то. Тех, на кого показали, тот час же хватали и уводили прочь. Мимо Семёнова, кажется, прошли и не заметили, но, нет — белобрысый повернул к нему своё остроносое циничное лицо, поднял грязную руку, забинтованную выше локтя, и ткнул в его сторону своим длинным пальцем.

Второй враг кивнул одутловатой башкой, и Никанора Семёнова схватили и повели…

Так он попал в подземную лабораторию, где хозяйничал этот зверь, Генрих Артерран. Всем своим видом Генрих Артерран напоминал машину: его движения были механически точны, лицо бесстрастным и без малейшего признака человеческого румянца, или загара, или веснушек.

У Никанора Семёнова чудом сохранилась тетрадь, и в ней он вёл дневник в надежде на то, что кто-нибудь когда-нибудь его найдёт. Там были и другие узники, и их было достаточно много. Их держали где-то там, в камерах, а вот Никанора Семёнова отсадили в звериную клетку и держали прямо там, в лаборатории. Он видел всё, что творил Генрих Артерран — и видел, сколько умерших подопытных выносили оттуда каждый день. И слышал, как другие несчастные, вместо человеческих криков издавали козлиные, ослиные, коровьи…

Над самим Никанором Семёновым Генрих Артерран тоже провёл опыт: под дулом автомата заставил выпить из пробирки какую-то горькую гадость. Гадость была бесцветная, по виду своему не отличалась от обычной воды. Если не пробовать, то можно решить, что это и есть вода. Генрих Артерран не заливал эту жидкость в рот Никанору Семёнову насильно — он просто дал ему в руки пробирку и сказал спокойно и по-русски:

— Пей.

Никанор Семёнов поднёс пробирку к глазам, потом понюхал. Нет, жидкость ничем не пахнет — вода водой. Но всё равно, тут есть какой-то подвох: фашисты ничего не дают узникам просто так. А Никанор Семёнов не предатель Родины, он не будет помогать фашистам. Даже если вон тот дубоватый солдат с безразличным рыбьим лицом выпустит в него всю обойму, Никанор Семёнов всё равно выплеснет предложенную ему фашистскую дрянь на пол.

— Пей! — настоял Генрих Артерран и сложил на груди свои длинные руки.

Никанор Семёнов уже сделал замах, собираясь оросить содержимым пробирки кафельный пол лаборатории, или напыщенную физиономию Артеррана — на что попадёт. Но вдруг его рука сама собой, не повинуясь хозяину, поднесла пробирку ко рту. Никанор Семёнов выпил всю гадость до дна — и даже сам не заметил, как. Опомнился лишь тогда, когда почувствовал, как эта жидкость обжигает ему нутро, словно керосин. От такой «вкуснятины» у Никанора Семёнова подкосились ноги, он рухнул на пол и последнее, что видел — это молочно-белый потолок, который вдруг подпрыгнул и улетел куда-то ввысь…

Он очнулся, наверное, ночью, когда в лаборатории никого не было, и висела темнота, потому что не горела ни одна лампа. Где-то кто-то тихонько плакал, и этот плач в могильной тишине казался громким, словно рёв. Никанор Семёнов чувствовал себя странно: голова не болела, но тело было какое-то ватное, как при высокой температуре. Его пошатывало и немного тошнило. Никанор Семёнов не стал вставать с пола — боялся, что у него закружится голова, и он упадёт. Он просто сидел, смотрел перед собой и понимал, что видит как-то по-другому, не так, как раньше. Что именно изменилось — Никанор Семёнов пока не понимал. Знал только, что изменилось безвозвратно. Его ужасно клонило в сон, и Никанор Семёнов заснул.

…Его уже вторую неделю держали без воды и без еды, но Никанор Семёнов не чувствовал ни голода, ни жажды, ни слабости. Он продолжал сидеть в клетке, а Генрих Артерран только приходил, смотрел на него и что-то записывал в блокнот. Единственное, что изменилось в том помещении, где его держали — это то, что добавились ещё три солдата-охранника. Если раньше их было двое — то теперь стало пятеро. Они стояли и соблюдали полную неподвижную тишину, не разговаривали даже между собой. Все пятеро казались одинаковыми, как близнецы — безликие, бездушные, а ведь когда-то и они были людьми, детьми…

А потом — произошло вот, что. На потолке неизвестно для чего на толстых цепях висели большущие крюки, такие, какие бывают на заводах у подъёмников. Никанор Семёнов смотрел на них сквозь прутья своей клетки, а они тихонько покачивались, отблескивая холодным железом в глаза.

А в этот день — Никанор Семёнов не знал, какой именно это был день — солдаты внезапно сошли со своих неизменных постов, подтащили странную раскладную лестницу и шумно завозились со всеми этими цепями и крюками. Генрих Артерран стоял на почтительном расстоянии и недобро ухмылялся, поглядывая, как солдаты, потея от натуги, подцепляют крюки к толстым петлям на крыше клетки. Подцепив все четыре крюка, солдаты начали слезать. Четверо легко соскочили на пол, а пятый — неуклюже застрял ногой между ступеньками лестницы и опрокинулся навзничь, уронив и лестницу. С его головы слетела каска и покатилась по кафелю, гремя, как пустое ведро. Солдатик виновато захлопал глазами, на вид ему было лет двадцать, не больше.

— Унгешикт эзэль! — злобно буркнул Генрих Артерран, с презрением глядя на то, как проштрафившийся солдат освобождает свою ногу от лестницы, грузно поднимается на ноги и, хромая, отползает в сторонку.

Никанор Семёнов не знал, что они собираются с ним делать. Генрих Артерран приказывал солдатам по-немецки, а Семёнов не понимал этот язык. Вдруг где-то вверху щёлкнуло, и цепи стали медленно уходить в гнёзда на потолке, приподняв клетку над полом. Всё заходило ходуном, Семёнов не удержался на ногах и упал назад. Сквозь прутья он видел, как выложенный кафелем пол неторопливо отъезжает в сторону и открывает тёмную дыру. Когда дыра открылась полностью — по её стенкам вспыхнули яркие лампы и осветили гигантский аквариум на её дне. Он был наполнен водой до краёв, вода зловеще сверкала и искрилась в мёртвом электрическом свете.

Клетка дрогнула, и начала осторожно опускаться прямо туда, в аквариум, в воду. Что они делают?? Неужели, собрались утопить? Надоело глумиться — избавляются… Нет, он не будет кричать, не будет проситься, он утонет молча и мужественно, как подобает защитнику Отечества. Клетка с тихим плеском опустилась в воду и начала погружаться. Вода была не очень холодная, комнатной температуры. Однако когда подступила к подбородку — инстинкт самосохранения заставил Никанора Семёнова испугаться и поднять лицо вверх. Вода с шумом переливалась через край аквариума, а клетка неумолимо опускалась ниже и ниже. Никанор Семёнов рефлекторно вдохнул в лёгкие побольше воздуха и надул щёки, словно бы собрался нырять. Вода сомкнулась над его макушкой, клетка опустилась на дно. Сколько он сможет продержаться? Минуту? Две? На третьей человек неизбежно задыхается и умирает…

Воздух закончился, Никанор Семёнов вынужден был выдохнуть. Всё, он не сможет больше быть под водой, он… Нет, не умрёт. Что-то случилось — не то у него появились жабры, не то ему теперь совсем не нужен воздух… Никанор Семёнов не задохнулся, когда рефлекторно вдохнул порцию воды. Он открыл глаза и глянул перед собой сквозь колышущуюся толщу воды и мутноватое стекло и увидел лишь стены дыры — они были сделаны из гладкого металла, то тут, то там из них торчали покрытые решётчатыми плафонами лампы, которые светили в глаза слепящим светом. Никанор Семёнов посмотрел вверх и увидел, что Генрих Артерран подошёл к самому краю дыры и глазеет на его аквариум и на него самого с изумлением и неким нездоровым азартом, мол, продержится, или задохнётся?

«Неужели, я превращаюсь в рыбу??» — даже такая мысль посетила Никанора Семёнова, пока он сидел под водой и не тонул. Что они ему сделали? Жабры? Да, этот Генрих Артерран на выдумки горазд! Прекрасно — авось посчастливится УПЛЫТЬ из плена? Ну, тогда «солдата-амфибию» и мать родная не узнает. Где ему тогда придётся прятаться? У них возле дома и водоёма никакого нет…

Никанор Семёнов не знал, сколько времени они его купали. Может быть, прошло пять минут, а может — пятьдесят. Он вообще, думал, что переводится на подводный способ существования и уже начинал осваивать перемещение в толще воды. Видимо, его неуклюжий «брасс» весьма забавлял Генриха Артеррана — так уж внимательно он глазел в аквариум, прямо, глаза сейчас повылазят. Но потом — клетка вздрогнула снова и начала медленно подниматься вверх. Достают, значит, не превращают в рыбу…

Мокрый Никанор Семёнов дрожал в своей серой робе и наблюдал за тем, как Генрих Артерран суетливо записывает что-то в блокнот, потом подбегает к нему, вытаращивает глазки и убегает куда-то за тяжёлую железную дверищу. Да, кажется, этот «рыбный» эксперимент произвёл фурор и как следует, всколыхнул местную зелёную рутину. Вон, как Артерран забегал, и, видимо, неспроста…

Никанор Семёнов просидел в этой клетке до самого сорок третьего года — до тех пор, пока Донбасс не освободили от фашистов. Генрих Артерран поспешно покинул лабораторию, а Никанора Семёнова приказал расстрелять. Ночью его вывели из подземелья в поле. Вокруг было тихо и тепло, в чистом и безоблачном небе висела огромная яркая луна. Медленно и мерно покачивались на лёгеньком летнем ветерке высокие сорные травы, где-то справа в свете луны виднелись старые, заросшие окопы, слева — высилось некое здание. Два солдата, которые толкали Никанора Семёнова в спину, тихо перешёптывались о чём-то своём. Казалось, они шагают с опаской и даже замирают, когда на далёком горизонте вспыхнет красноватое зарево и раздастся басовитый грохот. Да, наши близко, немчура драпает, поджав хвосты. Не пройдёт и двух дней, как фашистов этих поганых сотрут в порошок, и воспоминаний о них не останется!

— Хальт! — приказал Никанору Семёнову один из двух мрачных солдат, а второй — схватил за плечи и остановил.

— Да, хальт, хальт, — кивнул Семёнов и застопорил ход. — Давай, пуляй, образина окаянная. Хоть видеть тебя не буду, волчий хвост!

— Книен! — заорал первый скрипучим голосом и попытался насильно поставить Никанора Семёнова на колени.

Никанор Семёнов почувствовал непонятный прилив странных сил, когда этот мерзавец схватил его за плечо своими корявыми пальцами. Он молниеносно повернулся, вцепился в эту фашистскую руку, заломил её за фашистскую спину, а потом — с силой опрокинул врага в ближайшую яму. Тот скатился на дно и затих. Второй фашист выхватил свой «Вальтер» и с грохотом выстрелил, но Никанор Семёнов по непонятному наитию присел, пропустив пулю над своей головой. А потом — быстро прыгнул вперёд, залепил фашисту кулаком под дыхало, поймал на лету выпавший у него из рук пистолет и тут же пристрелил его. Фашист булькнул и умер на месте, а Никанор Семёнов, засунув пистолет за плохонький пояс продырявленной робы, побежал босиком, куда глядели глаза.

Потом он прибился к Красной армии, шёл до Берлина и так далее, а после войны — попал в КГБ…

Глава 112. Росси возвращается в ГОГР

Чёрный лимузин без номеров притормозил у монолитного бетонного забора, за которым виднелось высотное здание, обшитое тонированным тёмно-серым стеклом. У высоких металлических ворот стояли два неподвижных вооружённых охранника в чёрных комбинезонах и масках. Едва лимузин заглушил мотор, один из них вскинул автомат, а второй — быстро и бесшумно скользнул к дверце водителя. Водитель лимузина опустил стекло и показал охраннику плотную, глянцевитую бумагу, покрытую разноцветными печатями и кудрявыми подписями. Охранник взял, прочитал печатный текст и вернул бумагу назад, водителю.

— Проезжайте, — сказал он и сделал товарищу знак опустить оружие.

Тот послушался, повесил автомат на плечо и сказал пару слов в микрофон, что был прикреплён к его воротнику. Железные ворота бесшумно разошлись в стороны, освободив широкий проезд. Лимузин тронулся с места и проехал за ворота, обдав обоих охранников облаками выхлопов и пылью из-под колёс.

Вывеска на высотном здании гласила:

«The General Office of the Genetic Research».

А вокруг ничего не было — лишь бескрайние прерии, в которых водятся тощие койоты. Да, это здание ГОГРа, тут уж ничего не попишешь, и к этому зданию на лимузине подъехал Росси. Водитель заглушил мотор, поспешно выбрался из кабины и распахнул заднюю дверцу. Высокий и широкоплечий, но хромой и седой, как лунь, Росси вылез из лимузина, помогая себе тростью, и встал на ровную асфальтовую дорожку, что вела прямо туда, к зданию ГОГРа. Водитель вернулся в кабину: идти вслед за Росси, внутрь здания, не входило в его служебные обязанности. А Росси, не торопясь, двинулся по этой дорожке, мимо карликовых деревьев и фонтана, к широкой бетонной лестнице.

Поднявшись по ступеням, Росси оказался у прозрачной двустворчатой двери. Дверь только с виду была стеклянная и хлипкая, но Росси знал, что стекло пуленепробиваемое и, стоит чужаку хоть дотронуться до неё — из козырька над дверью высунется пушка, и бедолага будет уже мёртв. Опасаясь разделить участь бедолаги, Росси не стал приближаться к двери, а взял немного вправо и оказался около сканера, что был вделан прямо в стену. Он положил на сканер ладонь — такая система служила ключом. Считав рисунок ладони Росси, сканер тихонько пикнул, обрабатывая данные. Предложенная ладонь оказалась в памяти компьютера — и прозрачные створки двери послушно разъехались в стороны.

В просторном и светлом фойе, потолок которого уходил ввысь четырёхгранной пирамидой, Росси уже ждали. Из-за разлапистой пальмы, что росла здесь в керамической кадке, вышел человек в чёрном костюме и быстро зашагал по бежевой кафельной плитке в сторону вошедшего Росси.

— Вам не следовало сюда приезжать, — взволнованно зачастил этот человек, пристроившись справа от Росси и заискивающе заглядывая в его глаза. — Вы же знаете, если вас тут увидят, то…

— Хватит причитать, Сэнди! — отрубил Росси, уничтожив собеседника суровейшим взглядом инквизитора. — Я доверил вам продолжать свой проект, и теперь требую от вас результатов!

— Ну, понимаете, — замялся Сэнди, перебирая пальцами пуговицы своего пиджака. — Я ведь в совете директоров, и не могу в открытую посещать лабораторию… Я и так рискую головой… Войти сюда может кто угодно, это же всё-таки, фойе…

— Тогда идёмте отсюда! — громыхнул Росси и его крик грозным эхом полетел вверх — туда, где пирамидально сходились четыре стеклянных стены.

— Да, да, конечно, господин Росси, — дрожащим голоском согласился Сэнди. — Пройдёмте ко мне в кабинет… Там никто не увидит, никто не услышит…

Сэнди засеменил к дальней стене, к блестящим металлическим дверям скоростных лифтов, что выстроились в длинный ряд до самого большого окна.

— Меня окружают малодушные трусы, — раздражённо процедил Росси сквозь зубы, наблюдая за тем, как встрёпанный Сэнди суетливо тыкает во все кнопки, вызывая сразу все лифты.

— Большая загруженность, — проблеял Сэнди, объясняя свои хаотичные действия. — Долго ждать…

— Сегодня воскресенье! — сурово напомнил Росси. — Вы сами говорили мне, что по воскресеньям тут почти никого не бывает!

— Ах, да, я и забыл… — пискнул Сэнди, и тут же перед его носом гостеприимно распахнулись створки лифта.

— Ой, прошу вас, господин Росси, — подхалимски пропел Сэнди, благодаря судьбу за то, ниспослала ему этот лифт, и показал рукой в кабину, словно какой-то лифтёр.

— Спасибо, — буркнул Росси.

У Сэнди был небольшой кабинетик на одном из верхних этажей. Никакой роскоши — обстановка в стиле минимализм, чёрно-белая гамма отделки, невидимые точечные светильники, а на столе возле компьютера торчит нелепая оранжевая вазочка с пыльными пластмассовыми ромашками. Росси брезгливо покосился на эту аляповатую вазочку и презрительно бросил Сэнди:

— Раньше у вас был другой кабинет, побольше и получше. В чём дело?

— Эээээ, видите ли, господин Росси, — начал Сэнди, переминаясь с ноги на ногу. — В моём кабинете меняют полы… Я тут временно сижу…

— Понятно, — отрезал Росси, давая понять, что полы в кабинете Сэнди интересуют его меньше всего. — Перейдём к делу.

— Присаживайтесь, — Сэнди вдруг вспомнил, что его необычный гость стоит на больных ногах, а то время, как четыре удобных кожаных кресла для посетителей непростительно пустуют.

— Угу, — пробормотал Росси и приземлился в одно из этих кресел, заставив последнее сдавленно скрипнуть. — Так что там с результатами? — осведомился Росси раз в десятый, строго взглянув на кружащего по кабинету Сэнди.

— Всё идёт по плану… — выдавил Сэнди, застопорившись у своей нелепой вазочки. — По вашему плану… Ээээ, хи-хи… То есть, нет… То есть, да, да, конечно, да…

— Грррмм — сердито хмыкнул Росси, подозревая, что этот Сэнди решил поводить его за нос. — Ведите меня в лабораторию! — потребовал он, желая развеять свои сомнения.

— Нооо, — протянул Сэнди, выхватив из нелепой вазочки одну пыльную ромашку. — Я же говорил вам, что я — в совете директоров…

— Вперрёд! — рыкнул Росси и нахмурил седые кустистые брови. — Или вы прикарманили деньги, которые я выделил вам на работу с моим проектом?? — он даже встал со стула и надвинулся на побледневшего Сэнди, потрясая тяжёлой тростью.

— Никак нет… — булькнул трясущийся Сэнди и выдернул из ромашки один тряпичный лепесток. — Всё идёт по плану… — выдернул ещё один, уронив первый на сверкающий чистотою пол.

Да, Сэнди, действительно, запустил лапу в казённый бюджет, что предоставил ему Росси на проведение запрещённых экспериментов. Но взял же ведь совсем чуть-чуть — какие-то полмиллиона… Это же капля в море по сравнению с миллиардными капиталами Росси. Жадный он всё-таки, этот Росси, как Скрудж — за цент удавится!

— Тогда чего вы тут стоите? — пробормотал Росси и направил стопы к двери. — Идёмте же в лабораторию!

Сэнди медленно пополз вслед за Росси, который мерил просторный коридор широченными шагами титана.

— Нет, не туда, направо, — осторожно направлял он прямолинейное движение Росси, когда тот, не зная, куда идти, шёл не туда.

Они оказались у лифта — у невысокой серой двустворчатой двери в дальнем крыле здания, над которой висела табличка: «FREIGHT ELEVATOR».

— Пожалуйста, господин Росси, — Сэнди кивнул Росси на этот лифт и нажал на чёрном щитке большую красную кнопку с подписью: «GO».

— Хм… — недоверчиво хмыкнул Росси. — Почему нельзя проехать в нормальном лифте?

— Лаборатория секретная, — объяснил Сэнди. — Обычные лифты в это крыло не едут. Как же я, по-вашему, буду заниматься вашим проектом у всех на виду?

Да, действительно, объяснения Сэнди походили на правду: продолжать «Густые облака» запретили ещё в девяностых — как негуманные опыты над людьми, официально ГОГР отказался… Скрывается Сэнди, иначе он будет уволен…

Грузовой лифт быстро ехал вниз. Нулевой этаж, минус первый, минус… второй, третий, четвёртый… Кабина застопорилась на минус пятидесятом этаже. Вот это да — Росси и не знал, что в здании ГОГРа бывают такие подвалы.

— Я сам случайно её нашёл, — говорил Сэнди о лаборатории. — Убирался и в грузовой лифт упал…

— Понятно, — буркнул Росси, с долей опаски шагая по решётчатому, кое-где проржавевшему полу, под которым плескалась какая-то вода. Коридор мрачно смотрел на него серыми выщербленными стенами и отсыревшим потолком, над головой тянулись какие-то старые, дырявые трубы, лохмами свисали порванные провода и толстые кабели, напоминающие огромных змей из далёких джунглей. Привешенные к потолку длинные лампы светили через одну — через две, и были все покрыты серой паутиной. Да, мрачная обстановка — похоже на какой-то бункер… Надо же, здание ГОГРа построили на бункере! Сколько раз Росси бывал тут раньше — но, ни разу не был на этом «минус пятидесятом этаже»…

Коридор тянулся-тянулся, но потом — на пути возник завал. Огромные каменные глыбы, массы земли, какие-то железные обломки — всё это лежало посреди коридора тугой, спрессованной массой и не давало пробраться и мышке. Росси остановился и вперил в Сэнди вопросительный взгляд.

— Не беспокойтесь, — заспешил Сэнди. — Оно и было завалено. А лаборатория там, слева.

Сэнди показал налево, в серый сумрак, и Росси различил в нём узкую дверь без опознавательных знаков.

— Пройдёмте, — Сэнди вытащил из кармана самый обыкновенный ключ и отпер им эту «волшебную дверцу».

Нет, та комната, что оказалась за дверцей никак не вписывалась в понятие «секретная лаборатория» так, как воспринял бы это понятие Росси. Тусклый свет, покрытые мхом углы, старинный пожелтелый кафель… Нет, больше на заброшенное метро похоже, или на старую тюрьму. Из мебели Росси заметил пару колченогих стульев, косой трёхногий стол и неказистую, разлапистую подставку для цветов, на самой макушке которой стояла кофейная чашечка.

— Свалка… — недовольно выплюнул Росси, узрев свою «секретную лабораторию», и двинулся дальше, в её подёрнутую зеленоватой дымкою мрачноватую глубь.

Воздух был неподвижен и тих, лишь неизвестно откуда доносились некие неясные звуки, какие, обычно, бывают в заброшенных зданиях, или на старых кораблях: какие-то призрачные шорохи, скрипы, полязгивания. Кому-нибудь могло бы сделаться жутковато, но только не Росси, который давным-давно научился пропускать мимо восприятия всякие «рулады духов». Он переступил через небольшую груду бесформенного металлолома и попал в достаточно просторный зал, освещённый несколькими настольными лампами. Кроме этих ламп тут стояли столы — из списанных, наверное — так старо и расшатано они выглядели. Среди этих столов торчал некий шкаф, а из-за шкафа долетела песня. Нет, не песня, а так, мычание под нос: «Мя-мя-мя, ня-ня-ня…». Росси притих и на цыпочках подкрался к шкафу. Заглянув за него, он увидел, что около одного из столов, у компьютера, топчется некий тощий субъект, одетый в мешковатый белый халат. Это он мычал песенку и вместе с тем переливал какие-то жидкости из пробирки в пробирку.

— Профессор Олдриджс, — шепнул за спиной Росси Сэнди.

Профессор Олдриджс даже не обращал внимания на то, что к нему пришли гости. Он продолжал увлечённо колдовать над пробирками, щёлкать клавишами компьютера и мычать своё: «Мя-мя-мя, ня-ня-ня…». Профессор Олдриджс… Стоп, Росси знал этого Олдриджса — в шестидесятых, или в семидесятых он работал в ГОГРе… Олдриджс тогда ещё не был профессором, но уже выделялся: долговязый, тощий, расхлябанный и до чёртиков увлечённый генетикой. Олдриджс повсюду таскал за собой аквариум с рыбками и порой забывал собственное имя из-за того, что его мозг был переполнен идеями и формулами. Да, Олдриджс был одержим: он всё пытался создать то Ихтиандра, то Спайдермена… А из-за его расхлябанного вида можно было сказать, что он и в науке ничего не стоит. Однако это мнение было бы в корне ошибочным. В науке Олдриджс был гений, ему до Нобелевской премии оставалось буквально, пять минут. Но потом он попал под суд. Ведомый нездоровой тягой к новым и новым экспериментам по изменению человеческого генотипа, Олдриджс похитил шестилетнего мальчика и запер в подвале своего дома. Кажется, он пытался пересадить ему жабры, или напичкать каким-то зельем — точно неизвестно. Но в дело вмешалась полиция и быстренько нашла незадачливого похитителя. Олдриджса таскали по судам почти что, целый год, а потом — он пропал. Росси думал, что его упекли на пожизненное, или ещё хуже — казнили, ведь мальчишка впоследствии умер. Но — нет, Олдриджс жив и колдует теперь над его проектом.

Да, он не изменился, этот чокнутый профессор: на столе около компьютера стоял его любимый круглый аквариум, в котором медленно кружились два вуалехвоста. Олдриджс по своему давнему обыкновению в упор никого не замечал. Он то колдовал над пробирками, то хватал аквариум и принимался кружить по импровизированной лаборатории и разговаривать со своими глупыми немыми рыбами.

— Олдриджс! — Сэнди хлопнул профессора по плечу. — Вы хоть, помните, что я вам говорил?

— А? — пискнул Олдриджс и от неожиданности так вздрогнул, что едва не выронил свой аквариум на компьютер.

Сэнди, видимо знал о такой особенности профессора и поэтому подхватил стеклянный шар снизу, подал его Олдриджсу и предупредил:

— Осторожнее.

Олдриджс поправил на длинном носу смешные круглые очки, пригладил топорщащуюся во все стороны рыжую с проседью шевелюру и завёл бодрую лекцию:

— Мне в принципе, и не нужен ваш «прототип». Я изучил документы, которые ты, дружище, — профессор дёрнул Сэнди за пиджак своей граблевидной пятернёй. — Дал мне, и понял, что человеческий геном точно так же среагирует на…

— Вы представьте мне отчёт в письменной форме! — надвинулся на Олдриджса Росси и погрозил ему тростью. — Я не намерен сейчас выслушивать эти разглагольствования: я больше люблю читать. Покажите мне результат!

Олдриджс испугался, поджал ручки под подбородок и проронил одно писклявое словечко:

— Ой!

— Быстрее! — Росси даже пихнул его тростью в спину.

Олдриджс сделал несколько неуклюжих шагов вперёд, пискнул, что ему больно, а потом — заикаясь, затараторил:

— А, результат? Ну, разумеется! — он проследовал куда-то, где виднелся поворот, а потом застопорился и вперился в Росси. — Слушай, Сэнди, — сказал он Сэнди. — Я твоего дружбана где-то видел…

Сэнди поставил аквариум на стол подальше от компьютера, извинился перед Росси и подогнал Олдриджса:

— Давай, ползай проворнее, или в кутузку вернёшься!

— Сэнди, ты в совете директоров, а в душе ты мизерный гном! — с презрением бросил Олдриджс и откочевал за загадочный поворот.

— Эй, чувак! — это он крикнул в адрес Росси. — Локомотируй за мной, а то не увидишь результат!

— Я согласен, согласен, у него манеры пылесоса, — начал оправдывать себя и чокнутого профессора Сэнди. — Но он действительно, добился успеха!

— Меня ваше мнение не интересует! — отмахнулся от Сэнди Росси и «пролокомотировал» за Олдриджсом за поворот. Пол почему-то был какой-то мокрый, пока Росси добрался до поворота — он раз пять поскользнулся в своих туфлях, приспособленных лишь к езде в лимузине. А за поворотом, вообще, разлилось некое болото, через которое был сооружён импровизированный мостик из уложенных длинною цепочкой ящиков. Туфли у Росси были сделаны из натурального крокодила. Он не хотел их портить в этой тёмной и мутной воде, что была налита тут, на булыжном полу.

— Идёмте! — звал издали Олдриджс. — Или вы ничего не увидите!

Росси не терпелось взглянуть на то, что там наколдовал этот чокнутый «фропессор», и он, мысленно попрощавшись с крокодильими туфлями, завернул за осклизлый позеленевший угол. Взгляду Росси открылся ряд металлических дверей с решётчатыми окошечками. Похоже на гестаповские карцеры. Да и вообще, всё в этом «подземелье гоблинов» устроено как-то по-фашистски. Скорей всего, и «Наташенька» устроена точно так же…

Олдриджс тем временем выволок из оттопыренного кармана своего замаранного халата увесистую связку стальных ключей и принялся копаться в замке одной из этих тюремных дверей. Замок лязгал, щёлкал и скрипел. Чокнутый Олдриджс, наверное, раз десять повернул ключ, прежде, чем ему удалось справиться с ним. Дверь съехала с места грузно и со скрипом. Конечно, она заржавела, ведь сырость-то, какая! За дверью помещалась небольшая комната, которую трудно было назвать камерой из-за уютных обоев, стульев с обивкой, стола со скатёркой и картины на стене, что изображала коня и ковбоя. Так же в комнатке присутствовали аккуратнейшим образом застланная кровать, кресло, телевизор, книжная полка, а так же — некий субъект, который чинно, по-хозяйски расположился в кресле перед телевизором. Субъект внимательно смотрел на усатого диктора, с рыбьими глазами и в красном галстуке, что монотонно рассказывал последние новости.

— Ну, и как это понимать? — осведомился Росси, всё не решаясь ступить крокодиловою туфлей на нетвёрдый мостик из отсыревших ящиков.

— Подопытный, — просто и бесстрастно ответил Сэнди за его спиной. — Олдриджс проводит опыты на этом человеке.

— Цирк… — буркнул Росси, наблюдая за тем, как безумный профессор уговаривает подопытного оторваться от новостей и выйти из «карцера» на свет божий.

— Вы не спросите, где мы его взяли, как заставили стать для нас «кроликом»? — осведомился у Росси Сэнди, тоже не желая портить туфли в воде, хотя, и обут был гораздо дешевле, нежели чем Росси.

— Меня это не интересует, — выплюнул Росси, с огромной долей недоверчивого скепсиса разглядывая комичного подопытного профессора Олдриджса. — Меня интересуют результаты, которых вы добились в работе с этим клоуном.

— Я не знаю, — пожал плечами Сэнди. — Тут Олдриджс заправляет, он и знает.

— Ну, Джек, выйди, чего тебе стоит? — упрашивал в это время Олдриджс, топчась перед своим «подопытным».

— Ну, не дал послушать! — фыркнул тот и отпил глоток пива из железной банки. — Ладно, кто там у вас?

— Шеф! — лаконично сообщил ему Олдриджс.

— А, для шефа согласен на всё! — пробормотал подопытный и вышел-таки из своего узилища под свет белых «дневных» ламп.

Подопытный субъект пришлёпал к Росси прямо по воде. Он не жалел своей обуви, потому что был тут обут дешевле всех — в резиновые шлёпанцы.

— Привет, шеф! — гоготнул он в адрес Росси, а Росси решил, что этот Джек, очевидно, никогда в жизни не чистил зубы. — Понимаешь, — продолжал говорить Джек, хотя Росси всё это было не интересно. — Они меня тут кормят, поят и одевают. Я в жизни во многом ошибся и уже загремел бы на электростул, но они меня спасли. И ты тоже, спасибо, шеф!

— Покажи, чего ты добился! — сухо потребовал Росси, прервав откровения Джека.

— Я пью то, что мне даёт проф! — прокомментировал болтливый Джек. — И рулю тут потихонечку! Смотри, шеф!

Джек не спеша и вразвалку прошествовал к груде металлолома и одной рукой, что было невозможно для заурядного человека, выцепил из неё солидный кусок железа весом фунтов двести. Джек подбросил этот увесистый кусок, словно надувную игрушку и положил его обратно, в кучу.

— Я на этом хламе тренируюсь! — сообщил он. — Получается рульно. Сколько магазинов я бы мог ограбить с такой силищей, если бы мне можно было выйти на улицу! Но я не обижаюсь: я благодарю бога за то, что не попал на электростул!

— Э, вы ещё не всё знаете! — встрял растрёпанный Олдриджс, таская на вытянутых руках свой аквариум. — Кроме силы у него есть НЮХ! Он чует другие результаты, а так же — может с помощью нюха найти прототип!

Росси остался доволен: хоть этот Джек не в меру болтлив, а Олдриджс чокнутый маньяк — они добились какого-то результата!

— Хорошо, Сэнди! — сказал Росси Сэнди. — Продолжайте работу и держите меня в курсе.

С этими словами Росси покинул свою секретную лабораторию и уехал из ГОГРа, не подозревая о том, что есть кое-что, что трусишка Сэнди держит от него в тайне…

Глава 113. Конец «Наташеньки»

С неба улыбалось дежурной улыбкой невозмутимо приветливое летнее солнышко и согревало воздух до температуры плюс тридцать градусов по Цельсию в тени. Тень, правда, была хиленькая: редкие деревья, что покрывали холм, со зловещим названием Чёртов курган, не могли обеспечить другую тень. Где-то там, вдалеке, за полем, дремала в пыльном мареве беззаботная деревня Верхние Лягуши, а вот Фёдору Поликарповичу Мезенцеву дремать было некогда: экс-директор Донецкого филиала корпорации «Росси — Ойл» напряжённо работал. Нет, работа была далеко не умственная: Фёдор Поликарпович выносил из подземелий тяжёлые металлические ящики и грузил их в просторный багажник необычного чёрного автомобиля с узкими щелями вместо окон. Ящики были большие: каждый имел высоту почти, что в человеческий рост, а и ширину метра полтора. Ни один человек никогда не поднял бы такой ящик. Даже не приподнял бы и не сдвинул бы и на миллиметр. Но у Фёдора Поликарповича появилась некая страшная сила, которая и помогала ему таскать неподъёмную ношу и не потеть при этом. Мезенцев работал не один: кроме него тут были и капитан Сергей Борисович Загорский, и его помощник Цаплин, а так же — секретарь Мезенцева Сомов. Все они, оставляя в земле глубокие следы, сминая ногами траву, совершали однообразные рейсы в тёмную пещеру и назад, вынося ящик за ящиком. Они трудились под неусыпным надзором семерых человек, одетых в форму милицейского спецназа. Шестеро из них стояли в две шеренги по обеим сторонам той тропинки, по которой двигались подневольные рабочие, а седьмой — торчал около самого автомобиля и, казалось, подсчитывал, сколько ящиков положено в багажник.

Мог ли Фёдор Поликарпович отказаться от тяжёлой работы и убежать подальше от этого страшного места, где вот уже более полувека проводили зловещие эксперименты на людях? Нет, не мог. Ни Мезенцев, ни Сомов, ни Цаплин, ни Загорский не могли бросить дурацкую работу и уйти. Их сознание не принадлежало им, а необходимость носить ящики была навязана извне, непобедимой волей того, кто назывался «верхнелягушинским чёртом».

А тем временем в селе Красном в кабинет начальника Краснянского РОВД полковника Соболева зашёл человек. Человек был уже не молод, но двигался уверенно и быстро.

Полковник Соболев был занят: костерил Хомяковича за то, что последний напортачил с отчётом.

— Мало того, что ты сделал семь ошибок в пяти словах, — пыхтел Соболев, помахивая смятым листом бумаги у носа потупившегося Хомяковича. — Так ещё и задержал его на три дня. Что с тобой, Хомякович? Ты ж раньше таким ответственным был!

— А я и сам не знаю, — пробубнил унылый Хомякович, переминаясь с ноги на ногу. — Чи чёрт меня попортил в пещере в этой поганой…

— И ты за чертей цепляешься! — вздохнул Соболев и шваркнул неправильный отчёт Хомяковича на стол около своего бутерброда с колбасой. — Сколько можно морочить мне голову чертями?? Достали уже со своими чертями! Чёрт… сначала Зайцев мне тут голову морочил, теперь ты, ноешь тут…

— Я… — начал Хомякович, но Соболев его перебил, стукнув кулаком по неновой столешнице:

— Если я ещё раз услышу от тебя про чёрта — всё, можешь класть на стол заявление по собственному желанию! Двадцать первый век на дворе — какие черти??

Выдавая строгач Хомяковичу, полковник абсолютно не замечал посетителя, который скромненько притворил за собою дверь и тихонько уселся на дальний стул для посетителей, украдкой подслушивая разговор сурового начальника с проштрафившимся подчинённым. Звали тихого посетителя Никанор Семёнов, и, сидя в уголке, он думал о том, что вера местной милиции в чертей будет ему ух, как на руку.

— Иди, Хомякович, и переделай мне этот отчёт! — постановил Соболев, сунув неудачный отчёт Хомяковичу в руки. — И ни слова больше про чёрта!

— Есть, — вздохнул Хомякович и поплёлся вон из кабинета, комкая отчёт в руках.

— Извините, — это подал голос Никанор Семёнов, переместившись поближе к столу сердитого Соболева.

— Да? — буркнул Соболев, откусывая от бутерброда смачный шмат. — Поесть не дадут… — прогудел он себе под нос.

— У меня есть сообщение для вас, — сказал Никанор Семёнов, делая вид, что не замечает того, как полковник Соболев ест.

— Неужели и вы видели чёрта? — пробормотал Соболев, принимая скорбный вид человека, обременённого смертельной усталостью.

— Нет, не видел, — спокойно возразил Никанор Семёнов, пронзив Соболева невозмутимым взглядом разведчика. — Чертей не бывает в природе. А я знаю место, где скрывается банда, которая прикрывает свою преступную деятельность неким чёртом.

— Да?! — повторил полковник Соболев, но уже не безразлично тупо, как в первый раз, а с громадным удивлением, и даже навалился животом на стол, чего раньше никогда не делал.

— Вот именно, — подтвердил Никанор Семёнов, не теряя бесстрастности. — Если вы отправите группу к чёртовому кургану — то сможете их арестовать.

— Подождите, подождите… — засуетился Соболев, комкая в кулаке одну из многочисленных бумаг, что неделями «спали» у него на столе. — Вы хотите, чтобы я вам поверил и отправил группу… куда?

— К Чёртовому кургану, — настоял Никанор Семёнов, глядя Соболеву в глаза. — Вы должны, нет, вы просто обязаны знать, где находится этот холм, который называется «Чёртов курган».

— Слушайте, за кого вы меня тут держите? — взвился, было, полковник Соболев, который уже устал от четей и их курганов до… зелёных чёртиков. — За кого?..

— За доблестного хранителя законопорядка, — мягко и примирительно протянул Никанор Семёнов, сверкнув огненным оком. — И поэтому именно вам я передал важную информацию о местонахождении опасной банды.

Полковник Соболев замер за столом.

— О местонахождении опасной банды, — повторил он отупевшим голосом автоответчика и даже не заметил, как спихнул со стола свой бутерброд.

— Вы же ловите опасные банды? — тигром промурлыкал Никанор Семёнов, не спуская с полковника гипнотизирующий взгляд.

— Ловлю, — согласился Соболев тоном абсолютного согласия.

— И поэтому немедленно направите к Чёртовому кургану группу, — закончил мысль Никанор Семёнов, опершись обеими ладонными о стол Соболева.

— Отправлю, — не возражал Соболев, уставившись в одну точку, что висела где-то там, посреди бесконечности. — Группа будет там немедленно.

— Вот и хорошо, — улыбнулся Никанор Семёнов и, повернувшись на сто восемьдесят градусов, удалился за дверь кабинета и зашагал прочь по коридору.

Полковник Соболев минуты две посидел, тупо пялясь в облюбованную точку бесконечности, а потом — внезапно заметил, что на его столе не достаёт бутерброда. Сперва полковник подумал о том, когда же он успел его съесть? А потом — в голову стукнула внезапная догадка: у Чёртового кургана скрывается банда, которую нужно срочно ловить. «Отправить к чёртовому кургану оперативную группу» — эта навязчивая мысль сверлила голодный мозг полковника и не давала ничего делать — даже есть не давала.

Никанор Семёнов владел гипнозом. Да, он мог заставить человека сделать что-либо против его воли, да, мог потом стереть этому человеку память. Но всё равно, Никанору Семёнову не повезло: он «срезался» на мелочи. А именно — выбрал не совсем удачное время. Оперативная группа уже была на задании: ловили на живца вора «гастролёра» на железнодорожной станции. Полковник Соболев подождал бы, пока «большая охота» закончится, но нет — полученная установка действовала с бешеной силищей буксира. Воля Соболева ему не принадлежала, и поэтому он вызвал к себе Хомяковича.

Хомякович занимался тем, что сидел в просторном кабинете оперативников и уныло выискивал в своём поруганном отчёте те ошибки, на которые сурово указал ему начальник. Ошибки находиться не желали, и Хомякович с раздражением царапал ручкой по столешнице и без того исцарапанного письменного стола, за которым сидели, наверное, ещё во времена Второй мировой. Нарисовав четвёртого косоногого человечка, Хомякович швырнул ручку и подпёр кулаками щёки, гневно воззрившись в опостылевший лист бумаги, который нужно было, извините за тавтологию, оформить по форме, а он, кажется, оформил как-то не так. Потом ещё ввалился Кошко и начал бухтеть, что сегодня «хороший денёк для рыбалочки», а у него «грязнуха глохнет».

— Цыц! — не выдержав морального прессинга, цыкнул на него Хомякович. — Голова уже лопается!

— Тебя вызывает Первый, — буркнул в ответ Кошко, имея в виду Соболева. — Меня пушил, теперь в тебя решил клешнями вцепиться.

— В который раз, — прогудел Хомякович и, отодравшись от стула, тяжело пополз снова к начальнику на ковёр.

— У меня ещё отчёт не закончен, — пробормотал Хомякович, оказавшись пред оком полковника Соболева.

Полковник был переполнен странной решительностью и непонятной деятельностью. Он встал из-за стола, бодро прошествовал по кабинету мимо бутерброда с колбасой, который покинуто пристроился на полу, и бодро заявил:

— Подождёт твой отчёт! Бери, кого найдёшь, и дуйте на Чёртов курган, там бандюки завелись, взять нужно!

Хомяковича будто кто окатил из ушата кипятком. Он даже икнул и застыл на месте, чувствуя, как шевелятся и встают дыбом его волосы. С Чёртовым курганом у Хомяковича были связаны воспоминания не из приятных… Не хотел он возвращаться в эти проклятые места, которые испокон веков чёртовыми называют, где и правда, обретается чёрт…

— Хомякович, чего застыл? — окликнул его начальник. — Давай, действуй, время не резиновое!

Да, против начальника не попрёт никто, кроме танкиста. Раз сказал: «Лёв», значит «Лёв», и «Лев» уже не будет. Вот и пришлось Хомяковичу бегать по отделению и собирать себе «звёздную команду»…

Вот и получилось, что в «супер отряд» Хомяковича вошло всего четыре человека: Кошко, Зябликов, Пёстриков и сам Хомякович — извечная команда неразлучных друзей, которые все выходные проводили на рыбалке.

Автомобиль у «отряда Альфа» тоже был на «альфа-уровне»: «Запорожец» жёлтенького цвета, который приходилось ремонтировать, чуть ли, не после каждой поездки. Повезло им, пожалуй, разве что, с одной погодой: дождя давно не наблюдали, грунтовая дорога потрескалась, словно в пустыне Гоби, и ехать по ней было легко и весело даже на «Запорожце», который у них в отделении все кликали «Т-34». Чёртов курган виднелся впереди за пустырём, и даже в светлый солнечный день он казался мрачным и зловещим, словно бы действительно, являлся пристанищем чёрта. За рулём «Т-34» сидел Хомякович, за что получил среди товарищей временное прозвище «Шумахер». Он знал, что прямой дороги к Чёртовому кургану нет и, чтобы до него добраться, нужно покинуть грунтовку и героически скакать по выбоинам и кочкам бездорожья. Хомякович повернул руль и не задумываясь, совершил этот губительный для их «танка» подвиг: врубился в негустые заросли сорных трав, что покрывали широченный пустырь, что был когда-то колхозным полем.

Преодолев «полосу препятствий» и хорошенечко разболтав подвеску, «Т-34», наконец, достиг подножия самого мрачного холма во всей округе. Хомякович нажал на тормоз. Кошко выбрался из кабины, а за ним — повылазили и Зябликов с Пёстриковым. Хомякович же остался за рулём, потому что не решался покинуть убежище и приблизиться к этому жуткому кургану, что угрожающе довлел над его психикой.

— Хомякович! — позвал Кошко. — Вылазь, давай, «мой генерал»! Ты нас сюда притащил, так что, давай, показывай, где там эти твои бандюки окопались!

— А лещ его знает, — пробормотал Хомякович, но не спешил вылезать из прохладной кабины под красное солнышко, которое, казалось, строит ему с небес оскалы и грозится сжечь заживо, едва он покажет нос.

— Давай, Хомякович, разомни ходули! — это крупнотелый Пёстриков заглянул в кабину и потащил Хомяковича на свет божий за рукав.

Хомякович вылез на молодую травку куда тяжелее, чем мог бы. Легкий ветерок обдал его вспотевшую спину и покрасневшие щеки, но Хомяковичу всё равно было так жарко, словно бы температура воздуха зашкалила за плюс пятьдесят по Цельсию.

— Ну, кто-нибудь в курсах, что мы должны тут искать? — пробурчал Зябликов, разглядывая кротовину, на которую едва не наступил.

— Чертей! — фыркнул Кошко и пнул некую железку, что попала ему под ногу. — Хомякович, какой-то ты сегодня забацанный, чесслово!

— Это Соболев забацанный! — отказался Хомякович, стремясь вернуться назад, под защиту брони «Т-34». — Расчесал меня за отчёт… А я, вообще…

Пока Хомякович спорил с Кошко и Зябликовым, Пёстриков к чему-то чутко прислушивался, а потом, вдруг шикнул:

— Тсс!

— Что? — все трое мигом обрубили перепалку и уставились туда, куда смотрел Пёстриков. Смотрел так, словно бы действительно, видел там чёрта.

— Слышите? — осведомился он, странным и страшным шёпотом, от которого по вспотевшей спине Хомяковича побежали колючие стальные мурашки. — Как едет что-то…

— Ку-ку… куда едет? — промямлил «генерал» Хомякович, чувствуя, как его ноги теряют свои функции и предательски подкашиваются.

— Туда! — Пёстриков махнул рукой куда-то вперёд, где темнела полоска леса.

— Пошли, глянем… — согласился Кошко, не особо веря в эту самую «банду Хомяковича — Соболева».

Кошко пошёл первым, сминая башмаками длинные и хрупкие стебли сорняков. Пёстриков и Зябликов потянулись за ним — Пёстриков, потому что услышал шум, а Зябликов — так, от нечего делать. Один только Хомякович остался глупо стоять на месте: некий мистический страх перед непознанным держал его и не давал ступить ни шагу.

Зябликов и Пёстриков с Кошко во главе обогнули холм и тут же застыли, поражённые увиденным.

Прямо перед их любопытными носами, посреди колышущихся на ветру ковылей стояла непонятная машина. Огромный, чёрный технический монстр с невероятным количеством фар, без окон, без дверей, исполином возвышался над землёй и рвал её своими гусеницами.

— Что это? — изумлённо выдохнул Зябликов, хлопая большими глазами.

— «Панцер-хетцер», — Кошко невольно повторил слово, которое когда-то слышал от донецкого милиционера.

— Э, так ты прав был насчёт чертей… — буркнул Пёстриков. — Вот, блин, Нострадамус!

Около «инопланетной» машины топтались люди, одетые в камуфляжную форму, а так же — другие люди, в измятых и перепачканных землёй и побелкой строгих деловых костюмах директоров.

— Террористы… — прошептал Кошко, медленно прижимаясь к пологому, покрытому колкими стеблями травы, склону холма. — Прячьтесь, ребята…

— Аль-Каида… — пробормотал Зябликов и даже опустился на четвереньки, чтобы как можно лучше спрятаться.

— Усама бен Ладен, гора Говерла, пещера номер пять, — согласился с ним Пёстриков и вообще, лёг на пузо, словно солдат под вражеским огнём.

— Э, чего делать-то будем? — осведомился Кошко, зарывшись в хаос сплетенных стеблей ковыля. — Кажется, это и есть банда…

— Прятаться и ползти назад, — предложил осмотрительный Зябликов. — Кажется, это не наш уровень…

— Ловить их надо! — неожиданно для товарищей, и даже — для самого себя определил Пёстриков, который с самого детства мечтал лишь об одном: совершить подвиг, достойный героя и медали.

— Сдуре-ел! — шёпотом протянул Кошко и даже отвесил Пёстрикову глухой подзатыльник. — Хочешь, чтобы тебя похоронили??

— Трус! — буркнул Пёстриков себе под нос и, как лежал — на пузе — так и пополз вперёд.

А «панцер-хетцер», тем временем, собрался уезжать. Все «инопланетяне» и «черти» уже залезли внутрь. Как завёлся мотор страшного вездехода, никто не услышал, наверное, «хетцер» имел очень хороший глушитель. Но «адская машина» внезапно сорвалась с места и поехала прочь, расшвыривая гусеницами комья земли.

— Ребята, поехали! — храбрец Пёстриков метнулся назад, туда, где стоял на временном приколе «Запорожец» «Т-34».

— Стой, Глеб… — пискнул, было Кошко, но Пёстриков уже вскочил в кабину и завёл мотор.

— Давай, прыгай, кто не трус! — крикнул «герой» товарищам.

Кошко и Зябликов остались стоять около кургана: считали затею Пёстрикова не только глупой, но и опасной для жизни. А вот Хомякович… Сначала он, побывавший в плену у чертей, нерешительно топтался на месте. Но потом, видя, как несётся в «Т-34» Пёстриков, догоняя чёрный гусеничный вездеход, Хомякович решил раз и навсегда покончить со своей фобией.

— Глеб, подожди, я с тобой! — преисполнившись отчаянной смелости партизана, Хомякович побежал за уезжающим «Запорожцем» и на ходу запрыгнул на пассажирское сиденье рядом с Пёстриковым.

— Хомякович, ты — единственный настоящий друг! — оценил подвиг товарища Пёстриков и вжал в пол педаль газа.

Педаль недовольно скрипнула, а видавший виды «Т-34» взревел раритетным моторчиком и тряско поскакал по частым неровностям. Вездеход на первый взгляд казался неуклюжим и медлительным, но, проехав метров двести, развил скорость космолёта. А потом — и того краше — из носовой части вездехода выдвинулся длинный и толстый бур, и вездеход, накренившись вперёд, на полном скаку зарылся носом в землю.

Когда «Запорожец» «Т-34», трясясь и валяясь с боку на бок, докатился до того места, где ушёл в недра огромный механический «крот» — Пёстриков и Хомякович увидели лишь зияющий кратер. Пёстриков затормозил, но всё равно, верный «Т-34» едва не провалился в бездну, потому что земля по бокам кратера начала осыпаться. Пёстриков дал героический задний ход и успел спасти себя, Хомяковича и машину от падения… Скорее всего, в пекло — а куда ещё могла уехать машина «верхнелягушинских чертей»?

— Уфф, — выдохнул Хомякович, оправившись от испуга. — Глеб, ты нас чуть не урыл…

— Нормалёк… — буркнул Пёстриков, пытаясь сбросить с себя состояние ступорозного ужаса, в котором находился.

— Ребята! Ребята! — это бежали к ним Зябликов и Кошко.

— Ну, ты, Хомяк, даёшь! — проворчал Кошко в адрес Хомяковича. — Я бы никогда не запрыгнул к этому сумасшедшему! — он кивнул головой в сторону Пёстрикова.

— А ты трусливый! — огрызнулся Пёстриков. — Ты только с рыбой умеешь воевать!

— Я разумный, а ты — вообще, мандригал… — прогудел Кошко. — Машину уже доломал! Надо ехать назад к Соболеву и сказать, что у него тут не банда, а террористы! С террористами СБУ должно бороться, а не мы. Всё, поехали, если не хочешь реветь быком! Пёстриков, вылазь из-за руля, теперь я поведу!

Кошко схватил Пёстрикова за рукав и принялся выцарапывать его из кабины. Хомякович же просто тихо сидел — не мешал Кошке, но и не защищал Пёстрикова в отличие от Зябликова, который что-то там пищал про то, что да, Пёстриков — герой, а Кошко…

— А ты, Кошко, так, старый рыболов! — вот, как определил его Зябликов.

— Зяблик, захлопни варежку! — боролся с ним Кошко, не отпуская рукав Пёстрикова. — А то…

Он так и не сказал, что же случится с Зябликовым «а то», потому что внезапно земля под ними задрожала и, кажется, съехала куда-то в сторону, потому что Кошко не устоял на ногах и рухнул на живот, а Зябликов — повалился на него. Где-то там, в глубине, что-то гулко загудело — так, словно там всё рушилось, или кто-то взрывал бомбы, или динамит.

— Что за чёрт?? — выдохнул перепуганный Пёстриков и, повинуясь некоему инстинкту, что повелевал не оставаться в помещениях во время землетрясений, покинул кабину «Запорожца».

— Бежим! — заорал Кошко, спихнув с себя барахтающегося в панике Зябликова, и в тот же самый момент Чёртов курган дрогнул и начал с треском и грохотом опускаться куда-то вниз, засыпая землёй всё вокруг себя.

Зябликов резво вскочил на ноги и тоже бросился наутёк, один только Хомякович застопорился в машине и не мог никуда из неё выколупаться, потому что его сковал страх.

Комья земли брызнули во все стороны, камни тяжело врубались в землю, расшвыривая ошмётки травы. С треском ломались деревья, что испокон века росли на Чёртовом кургане, и их корявые острые сучья так и свистели у виска, как пули.

— Хомяк, шевели копытами! — Пёстриков вернулся к «Запорожцу» и выдернул Хомяковича из кабины за секунду до того, как крышу машины смял увесистый булыжник.

Хомякович споткнулся, едва не упал. Кусок дерева пролетел над его головой и врезался в мягкий грунт у него под ногами. Хомякович по наитию перепрыгнул через этот ствол и по инерции поскакал дальше, следуя за резвым Пёстриковым. Он старался не оборачиваться назад и поэтому не видел, как буквально в нескольких шагах позади, надвигаются тонны земли и камней…

Хомякович снова споткнулся, но на этот раз упал. Всё, его путь окончен, сзади грохочет обвал и в следующую секунду его накроет.

— Хомяк! Хомяк! — орали где-то в облаках пыли товарищи, и их голоса тонули в грохоте валящихся камней.

Хомякович попрощался с жизнью и закрыл голову руками… Он довольно долго ждал смерти под завалами, но она почему-то не спешила. Хомякович немного полежал, а потом — решился открыть правый глаз. Правый глаз открылся и увидел солнечный свет. Неужели, жив?? Нет, Хомякович не верил. Скорее всего, он в раю. Он пошевелился — ничего не болит… точно, в раю. И теперь он увидит бога. Хомякович даже наспех сочинил речь, которую скажет Всевышнему. И, набросав недлинный план, решился приподняться на руках и осмотреться, чтобы понять, как выглядят райские кущи. Райские кущи оказались до боли похожи на пустырь за деревней Верхние Лягуши. Те же ковыли, то же запустение, те же кочки и те же серые жабы среди этих кочек лазают. Обернувшись назад, Хомякович сквозь крутящуюся в воздухе пыль увидел, как возвышается над ним высоченный «бархан» сырой коричневой земли вперемежку с камнями и деревьями.

— Хомяк! — откуда-то из пылевого облака вынырнул Кошко, подбежал и принялся тормошить Хомяковича за плечо.

— Я что, жив? — осведомился у него Хомякович с долей недоумения.

— Жив, — подтвердил Кошко. — Вставай, Хомяк! «Т-34» крякнул. Что мы теперь Первому скажем?

Да, «Запорожец» «Т-34» теперь покоился под многотонным земляным пластом, в который превратился холм Чёртов курган. Но разрушился Чёртов курган далеко не случайно. Генрих Артерран вынес и увёз всё, что оставалось в подземных лабораториях базы «Наташенька», а потом — запустил систему самоуничтожения и взорвал все несущие конструкции, которые десятилетиями поддерживали своды подземных помещений. База «Наташенька» погибла, засыпанная и похоронила все свои тайны. Никто теперь не влезет в подземелья, никто там больше ничего не найдёт, потому что там больше ничего нет. Генрих Артерран решил, что пора закрывать «сезон охоты» на «прототип» и результаты проекта «Густые облака», и замёл все свои следы. Теперь там, где тянулись в недрах километровые катакомбы базы «Наташенька», земля просела и опустилась глубокой пологой чашей, в которой, скорее всего, образуется со временем новое озеро…

Жители Верхних Лягуш слышали ужасный грохот, он доносился до них с той страшной стороны, где высится адский Чёртов курган. Испугались не на шутку: думали, что это — Судный день надвигается, и ангелы с чёртом сошлись в последнем бою за грешные и праведные души. Боя не было — просто обычный взрыв и простой обвал. Но все дела были покинуты и заброшены в долгий ящик и там забыты. Перепуганные лягушинцы сидели перед иконами при зажжённых свечах, завернувшись в белые простыни: ждали Армагеддон. Ждали до самого позднего вечера. И, не дождавшись, многие захрапели, уткнувшись носом в красный угол…

А утром оказалось, что не было ни чертей, ни ангелов. По-прежнему светило солнышко, чирикали воробышки, порхали бабочки. Огороды требовали прополки и полива. Куры и прочая живность — кормёжки. Ведь вчера многих из них так и не накормили суеверные хозяева, оставили без хлеба насущного. Медленно выползла в половине девятого из дома своего Фёкла Матвеевна, а за ней — показались и остальные. Судного дня как не бывало: никто никого не судил, не приговорил и не казнил. Семиручко выступил и сказал, что произошло банальное землетрясение, и лягушинцы успокоились, забыли о конце света и вернулись к своим обыденным делам.

И всё бы хорошо, ведь хорошо то, что хорошо кончается. Однако на следующий день начали происходить весьма и весьма странные вещи…

Глава 114. Рабы и свобода

Тракторист Гойденко проснулся у себя в доме. Он едва продрал глаза — избыток выпитого накануне алкоголя сделал веки свинцовыми, а мозги — чугунными. Выпав из плена водочного Морфея, тракторист понял только одно: ему очень твёрдо и холодно лежать. Почему ему так твёрдо и холодно — он пока что, не мог понять. Потянувшись, Гойденко задел рукой и столкнул пустую бутылку из-под зелья «зелёного змия», и она с весёлым звоном покатилась по голым и занозистым доскам пола.

— Чёрт… — пробурчал Гойденко обезьяньим голосом и рывком поднял свою чугунную голову.

— Чёрт… — повторил тракторист, потому что наконец, сообразил, что спит на полу. — Черти полосатые, блин погорелый…

Гойденко с трудом поднялся на четвереньки и пополз почему-то назад, мучительно соображая, с кем именно он вчера так сильно набрался. Кажется, один… Или со Свиреевым? Чёрт, давненько что-то не видать Свиреева… Чи в озере утонул спьяну? Гойденко, наверное, сам скоро утонет — пьянствует даже больше, чем тот Свиреев, да и рыбачить любит — в озеро ему и дорога. Сейчас, выйдет на работу, и Зайцев снова пристанет к нему за то, что запах перегара, который несётся у него изо рта, невыносим ни для кого, даже для камней. И снова посадит на пятнадцать суток в каталажку…

Гойденко не помнил того, что Зайцев исчез из Верхних Лягуш два года назад и больше не появился. Не помнил тракторист и про службу у Верхнелягушинского чёрта — всё, действие выборочного гипноза закончилось, и Гойденко оказался на свободе. Генриху Артеррану тракторист больше не нужен, вот он и отпустил его, полностью стерев из его памяти последние три года. И, если сейчас показать Гойденко Петра Ивановича, или Сидорова, или Недобежкина — он их не узнает, и скажет так:

— Э, чувак, да я этих гусей никогда не видел!

Тётка Вовки Объегоркина Варвара хозяйничала на кухне. Она уже напекла пирогов, и по всей её хате витал упоительный аромат свежей выпечки. Однако Варвара Объегоркина была глуха к мирскому: её не волновали ни пироги, ни их аромат. С тех пор, как исчез её племянник, Варвара Объегоркина пекла пироги не себе. Каждый день ходила она на кладбище, туда, где среди зарослей колючих кустов пряталась сиротливая могилка, в которой похоронили пустой гроб. В Верхних Лягушах — с того времени, как завёлся чёрт — появился обычай: если кто-то из сельчан пропадал, люди говорили: чёрт заел, и по всем православным канонам хоронили пустой гроб. Так же поступили и с Вовкой, и Варвара Объегоркина приходила к скромному деревянному крестику, грустные чёрные буквы на котором возвещали: «Владимир Объегоркин», и оставляла под ним все пироги. Пироги не залёживались: их разбирали местные нищие. И не очень нищие: тракторист Гойденко часто накладывал нечистую лапу на халявное угощение, да и комбайнёр Свиреев тоже подвизался и утаскивал то, что не поместилось в лапу тракториста…

Сегодняшний день ничем не отличался от всех остальных дней, и сегодня безутешная Варвара Объегоркина тоже пойдёт на кладбище и понесёт пироги. Она собиралась, не замечая ни солнечных лучей, что заглядывали в её мглистую хату сквозь оконные стёкла, ни звонкого пения беззаботных птиц. Да, для неё ничего этого не существовало, однако как бы Варвара Объегоркина не пыталась отгородиться от внешнего мира, ей не удалось пропустить мимо ушей громкий, настойчивый стук в обитую жестью входную дверь. Варвара Объегоркина удивилась и испугалась: она никогда не приглашала к себе никаких гостей, из лягушинцев к ней никто не заходил… Кто же это стучит-то? Сначала Варвара Объегоркина решила, что просто отсидится и не откроет никому дверь. Но стук всё повторялся и повторялся, а к тому же — делался громче. «Чёрт за мной!» — в ужасе пробормотала суеверная Варвара и помчалась в красный угол — молиться Богородице, чтобы защитила.

— Тёть, открой дверь! — послышался с улицы голос, приглушённый толщиною двери, но знакомый до боли.

Варвара Объегоркина разом отпрянула от икон и заглушила молитвы, прислушиваясь.

— Я ключи оставил! — да, это же голос Вовки! И звучит так обыденно, словно бы Вовка и не исчезал никуда, словно бы его не было дома всего лишь какой-то час, или два…

Позабыв о чертях, Варвара Объегоркина метнулась в сени, не помня даже саму себя.

— Вовочка! — заревела она каким-то нечеловечьим голосом. — Родненький!

Варвара Объегоркина рывком отодрала дверь и увидала, что на пороге хаты, целый и невредимый, стоит её потерянный племянник Вовка. Стоит и так удивлённо на неё глазеет, словно бы не поймёт, что такое произошло, от чего тётка похудела килограмм на двадцать и заливается слезами, стоя на коленях.

— Тёть? — вопросил он с долей испуга. — Ты чего? Сгорело что? Так пирогами пахнет…

— Похоронили тебя в пустом гробу! — изрекла замученная годами страданий Варвара Объегоркина, и Вовка едва в обморок не хлобыстнулся, перепугавшись.

Комбайнёр Максим Свиреев открыл глаза и обнаружил себя, лежащим на груде какого-то мусора под открытым небом. Оглядевшись, он обнаружил под собой и вокруг себя сонмища пустых стеклянных и пластмассовых бутылок, мириады разнообразных обёрток и пачек, а так же — необозримое множество всевозможных объедков, очисток, обломков, остатков…

«Чёрт, где же это я?» — обработав полученную информацию, ленивый и залитый водкой мозг выдал сей судорожный вопрос. Оглядевшись повторно, Свиреев убедился, что проснулся на свалке. На абсолютно незнакомой свалке. «Как же меня занесло-то сюда?» — мозг не мог ничего понять, и поэтому выдал второй судорожный вопрос. Свиреев ответа не знал. А, подумав пару минут, сообразил, что вообще, мало чего знает, и много чего не знает вообще. Например, ему совсем недоступна информация о том, какое сегодня число, какой сегодня день… Даже, какой сейчас год — Свиреев представлял себе весьма смутно.

«Ну, где наша не пропадала?» — оптимистично подумал про себя человек, который ни разу не покидал деревни Верхние Лягуши, и вразвалочку поплёлся, куда глаза глядят…

Председатель Верхнелягушинского сельсовета Семиручко услышал резкий запах бензина и вздрогнул. Открыв глаза, он обнаружил себя в архиве сельсовета. Прямо перед ним валялась опустошённая канистра, из которой тоненькой струйкой вытекали остатки того самого бензина. Вытекли на кипу бумаг, которая лежала там же, под ногами Семиручки. Председатель пошевелил левой рукой и обнаружил у себя в пальцах зажигалку. Прежде, чем Семиручко успел что-либо подумать и оценить ситуацию, кроме запаха бензина, он услышал ещё и удушливый запах дыма. А потом — увидел огонь. Одна из полок с пухлыми папками уже занялась, пламя мгновенно взлетело к самому потолку, а потом — побежало по бензиновой дорожке прямо к ногам Семиручки!

— Ай, чёрт! — взвизгнул Семиручко и, выронив зажигалку, метнулся прочь из архива.

Пламя с грохотом заполняло всё пространство архива, Семиручко задыхался в дыму и практически ничего не видел. Он ощупью отыскал ручку, нажал на неё раз, второй, третий… Дверь была заперта.

— Спасите!! — заверещал Семиручко, заколотил кулаками по проклятой деревянной преграде, пытаясь вырваться на волю.

Дверь не пускала, а за спиной Семиручки уже бесновался смертоносный «красный петух». Всё, председатель думал, что погибает, но тут что-то щёлкнуло, и дверь распахнулась. Семиручко вывалился на прохладный и влажный пол коридора, кашляя, размазывая по щекам слёзы и сопли. Барахтаясь на полу, он видел, как от него отпрянули прочь чьи-то ноги в старомодных женских туфлях, и услышал, как кто-то испуганно заверещал:

— Пожа-ар!

Семиручко узнал голос Клавдии Макаровны. Клавдия Макаровна не на шутку испугалась. Она не думала убегать, а топталась на месте и истошно вопила:

— Пожа-ар! Пожар! Заливай!

Семиручко и тот опомнился быстрее, чем эта престарелая подушка. Он вскочил на ноги и оттолкнул Клавдию Макаровну в сторону за секунду до того, как столб пламени вырвался из архива в коридор. Клавдия Макаровна издала звук, похожий на куриное квохтанье, а Семиручко — тот проявил качества героя. Сообразив, что пожар уже не потушить, он вытолкнул престарелую курицу Макаровну в ближайшее окошко и выпрыгнул сам. Клавдия Макаровна совсем не умела прыгать, она шлёпнулась, как какой-то грузный мешок, наполненный неизвестно чем. Семиручко умел прыгать так же хорошо, как и Клавдия Макаровна, поэтому он шлёпнулся точно так же, и сразу откатился подальше, опасаясь, как бы барахтающаяся готичная дама не огрела его каблуком по носу.

— Ползите, Клавдия Макаровна, — пропыхтел Семиручко, неуклюже уползая от здания сельсовета, в окнах которого уже поднималось алое зарево, и танцевали горячие языки пламени.

Они отползли достаточно далеко для того, чтобы оказаться в относительной безопасности, и теперь с ужасом наблюдали за тем, как пламя стеною возвышается над крышей и постепенно проглатывает тёплое, насиженное место их работы. Чёрные и серые хлопья пепла крутились у носа, высоко над крышей догорающего сельсовета курилось марево. Откуда-то долетал противный рёв сирены: это на пожар спешили пожарные, которых, скорее всего, вызвали с почты.

Глава 115. Короткое продолжение

Милицейский начальник Недобежкин никак не хотел отставать от гипнотизёра Ежонкова и постоянно находил ему работу. Ежонков работал не покладая рук, и лицо его покрылось потом. Работа была следующая: раскручивать на откровения больных «звериной порчей». Ежонков терпел провалы: «звериная порча» ну, о-очень плохо поддавалась лечению. Подумав недолго — милицейский начальник не умел долго думать — Недобежкин выделил Ежонкову помощника — «киевского колдуна-программиста» Вавёркина. Вавёркин не уволился, потому что его никто не собирался увольнять. Недобежкин дал издёргавшемуся гипнотизёру отпуск, Вавёркин отдохнул, одумался, и теперь — как раз закончил свою суперновую программу для считывания биотоков мозга, и горел желанием испытать её ну хоть на ком-нибудь. И вот теперь Вавёркин наконец-то сможет определить, годится ли он в подмётки Биллу Гейтсу, или нет, потому что перед ним сидел на стуле ни кто-нибудь, а Пётр Иванович Серёгин, справа стоял и скептически фыркал «суперагент» Ежонков, а над самой душой восседал «третейский кади» Недобежкин. Пётр Иванович Серёгин тоже выглядел весьма скептично: он не верил в возможности гипноза несмотря даже на то, что получил «звериную порчу».

— Зайцев его здорово попортил, — предупредил Вавёркина Ежонков. — Смотри, заблеет он у тебя.

— Моя новая программа поможет мне исключить из сеанса ту стадию, когда включается эта дурацкая козья установка, — заверил Вавёркин, украшая голову Серёгина своими присосками. — Я смогу обмануть эту «порчу», и Пётр Иванович заговорит.

— Хочешь нажухать фашистских агентов? — скептически осведомился Ежонков, кусая своё любимое пирожное «эклер» со взбитыми сливками. — Не надейся, коллега, у них там всё продумано. Они чуть всю Европу не заграбастали, а ты хочешь какими-то присосками их победить!

Пётр Иванович наелся эклерами ещё в то далёкое время, когда приходил к бабушке Лютченко за информацией о безвестно исчезнувшей Анне. Никакого аппетита эти жирные пирожные у него не вызывали, а в сверхвозможности «фашистских агентов» он просто и прагматично не верил. Он просто сидел и терпеливо ждал, когда же Вавёркин закончит прилаживать к его голове неприятно холодные присоски и начнёт работать. Это далеко не последняя работа для Вавёркина и Ежонкова: в коридоре ждут два других пациента: Смирнянский и Сидоров. Да и в перспективе имеются ещё два: Борисюк и Соколов. Вавёркин, пока боролся с эпидемией «звериной порчи», потерял в весе килограммов десять, а вот Ежонков — тот, наоборот, набрал. «Суперагент» постоянно жевал пирожные и лопал конфеты (не гнушался и холодцом Карпеца). Он говорил, что ему, «как умственному работнику, необходимо питать мозг», однако вместо мозга у Ежонкова, кажется, питается пузо…

— Готовы? — это Вавёркин закончил цеплять к Петру Ивановичу присоски, включил ноутбук и приготовился к работе.

— Готовы, — зевнул Пётр Иванович, который, честное слово, уже устал и соскучился ждать, когда же, наконец, Вавёркин начнёт его гипнотизировать.

— Давайте, — санкционировал Недобежкин. — А если снова запорете — уволю обоих, понятно?

Вавёркин заметно побледнел: да, он боялся увольнения. А Ежонков — тот состроил презрительную гримаску и проворчал:

— Бе-бе-бе!

Конечно, как Недобежкин может его уволить, если Ежонков даже не числится у него в отделении?

На экране ноутбука змеились волнистые и ломаные линии: так отображались биотоки мозга Петра Ивановича. Кажется, Вавёркин в этом что-то понимает, раз так внимательно на них смотрит и что-то там ещё настраивает мышкой. Сам Пётр Иванович в этом во всём ни зги не понимал, а смотрел на свои биотоки так, от нечего делать, и время от времени подавлял докучливые зевки. Для Петра Ивановича это был уже второй сеанс гипноза, и он ожидал, что сейчас вроде бы заснёт, и увидит некий сон — какой-нибудь абсурдный, дурацкий, про «чёрную-чёрную комнату в чёрном-чёрном доме». А потом — у них снова что-то сорвётся, сломается, пойдёт не так… Пётр Иванович выплюнет какой-нибудь звериный рёв, они его разбудят, и будут долго ругаться с Недобежкиным… Да, это нормально, Пётр Иванович уже привык к такому сценарию, и каждый их сеанс гипноза заканчивается одинаково.

Но на этот раз всё получилось как-то странно. Они все: и Вавёркин, и Ежонков, и даже Недобежкин — почему-то ушли из кабинета и оставили Серёгина одного в присосках наедине с ноутбуком. Сначала Пётр Иванович просто глазел на свои биотоки. Но потом ему это надоело, и он решил выяснить, в чём дело, куда они все пошли, и почему он должен здесь сидеть и прозябать в рабочее время?

Пётр Иванович попытался отклеиться от присосок и встать, но присоски его почему-то не пустили. Они держали так, словно бы их приклеили к его голове цементом, и не давали ему и шевельнуться. «Что за чёрт?» — вселенский скептик Серёгин даже ощутил лёгкий испуг.

— Василий Николаевич! — негромко позвал он начальника.

В ответ — тишина. Недобежкин, словно бы, испарился, или провалился, или растворился… Пётр Иванович прислушался. В отделении, обычно, всегда стоял гул: шаги, разговоры… Но сейчас — в удивительно неподвижном воздухе висела странная, почти что, могильная тишина, сквозь которую не прорывалось ни звука. А потом — дверь медленно и со страшным скрипом отъехала в сторону, и из коридора в кабинет молча вдвинулись два человека. Серёгин сначала удивился: откуда такой ужасный скрип, когда дверь кабинета Недобежкина никогда в жизни не скрипела? Но потом его взгляд переместился на вошедших. Двое незнакомцев, примерно одинакового роста, примерно одинакового телосложения. Только один из них одет в белый халат — такой, как обычно бывает у врачей, глаза его скрыты под непроницаемо-чёрными стёклами очков. С плеч второго лоскутами свисает драная, подгоревшая военная форма, кажется, времён Великой Отечественной, а на голове красуется пропаленная до дыр серая кепка. «Странная компания…» — неожиданно отметил про себя Серёгин. Незнакомцы застопорились около стола Недобежкина, а потом — «прожжённый вояка» так и остался стоять, а «доктор» — сделал пару шагов навстречу сидящему в плену присосок Серёгину и громко заявил:

— А теперь ты всё забудешь! Будешь-удешь-дешь-дешь-дешь! — эти слова эхом прокатились в мозгу Петра Ивановича. — Помни только, что тебя УДЕЛАЛ ЗАЙЦЕВ! Айцев-цев-цев-цев! ВОПРОСЫ ЕСТЬ?

— Меня уделал Зайцев, — безвольно промямлил Пётр Иванович.

— Вопросов нет! — весело сказал «доктор», повернулся и зашагал к двери.

Вояка бодро взял под закопчённый козырёк, свистнул, и тоже зашагал к двери, по-солдатски чеканя шаг. Двое незнакомцев удалились в коридор и там пропали так же, как Недобежкин, Вавёркин и Ежонков, а Пётр Иванович внезапно услыхал над своим ухом громкий хлопок сродни взрыву и упал со стула.

Открыв глаза, Пётр Иванович увидел, что да, он сидит на полу, но в кабинете каким-то волшебным образом возник и Вавёркин, и Ежонков, и даже Недобежкин материализовался за столом. Ежонков стоит и угрюмо таращится в пол, Вавёркин подбирает свои присоски и ворчит:

— Ну вот, две штуки отодрал…

А Недобежкин потихоньку переваривает обоих сатанинским взглядом и багровеет перед очередным взрывоподобным строгачом.

«Куда это они выходили?» — вот мысль, что первой прокралась в голову Петра Ивановича после падения со стула.

— Э… — прокряхтел Серёгин, барахтаясь на полу в попытке встать. — Тут такие двое не проходили — один, такой ободранный, в форме военной, а второй — как врач?

— Что он несёт? — процедил сквозь зубы Недобежкин, примериваясь, кого бы ему уничтожить первым — Вавёркина, или Ежонкова?

Вавёркин, держа в правой руке оторванную Серёгиным присоску, тихо пискнул:

— Я не знаю…

А Ежонков — тот вообще, только руками развёл.

— Вот что, Кашпиррровские! — цербером зарычал милицейский начальник и как следует, навернул кулаком по своему столу. — Я вам говорил, что я вас уволю? Так вот, я вас уволю!

Пётр Иванович никак не мог подняться с пола. А главное — никак не мог сообразить, куда они все уходили, и что это были за странные люди — вояка и доктор? Но в голове Серёгина билась одна навязчивая мысль: «Меня уделал Зайцев». И теперь Пётр Иванович абсолютно позабыл о монстре-тени. Серёгин был твёрдо уверен в том, что «звериную порчу» навёл на него именно он, Зайцев.

— Меня уделал Зайцев! — озвучил свою мысль Пётр Иванович и, кряхтя, поднялся на ноги, что по консистенции напоминали вату.

— Ну, я же говорил! — возликовал Ежонков и положил в ненасытный рот шоколадную конфетку. — Зайцев его уделал, и теперь он сам это сказал! Мы победили «звериную порчу»! Вавёркин, ты гений!

Вавёркин слабо и виновато улыбался, Недобежкин вращал глазами, а Пётр Иванович начал соображать, что нет, никто никуда не уходил, а вояка с доктором приснились ему в гипнотическом сне. Таким образом, эти два «шамана» сняли с него «порчу» и вернули рассудок и память. Пётр Иванович попытался припомнить лица виртуальных визитёров. У вояки лицо… военное: всё в какой-то чёрной копоти и наполовину заслонено козырьком кепки. А вот доктор… Лица доктора Серёгин не помнит совсем. Возможно, он был такой, как Вавёркин, возможно — такой, как Ежонков, а возможно — и такой, как Зайцев…

— Зайцев этот… — буркнул Недобежкин, сменив гнев на удивленье. — Так ты, Ежонков, думаешь, что результат этих идиотских «Облаков» — это Зайцев??

— Зайцев, — кивнул Ежонков. — А кто же ещё?

— А как же тот Генрих из подземелья, который ОДИН перебил нашу группу захвата?? Вон, Самохвалов наш до сих пор в дурке чалится! Что ты на это скажешь, Мессинг?

— Генрих сдох, — отпарировал Ежонков. — И мы вообще не знаем, тот ли это Генрих был…

— Тот, — настоял Недобежкин, нервно разъезжая в своём кресле из стороны в сторону. — Скажешь, что он живёт, шо тот Маклауд, и так не бывает в природе, да? Так если он нажрался своих образцов — он может ещё триста лет прожить!

— Он взорвался на гранате, — напомнил Ежонков. — Но, я не сомневаюсь, что он был фашистским агентом…

— Как мне всё это надоело! — перебил Недобежкин и навалился на спинку кресла, изобразив глобальную усталость от жизни. — Нормальные менты бандитов ловят, а мы — копаемся в какой-то нане… Чёрт!

— Это же открытие века! — возразил Ежонков и скушал очередную конфетку, засунув фантик за шкаф.

Засунул неудачно: Недобежкин заметил его «финт» и взорвался:

— Э, толстяк, ты, куда это мне пачки свои забиваешь?? А ну, выцарапал живо!

— Не нукай, не запрягал! — обиделся Ежонков.

— Выцарапывай! — настоял Недобежкин и поднялся с кресла.

— Смотри, животом на стол не навались! — съехидничал Ежонков. — И я не уверен, что ты ешь меньше меня!

Да, так и есть, Серёгин не ошибся: они начали длительную перепалку, а ему только и остаётся, что запастись терпением и дождаться её конца.

Да, Зайцеву суеверно и безграмотно приписали сверхчеловеческие возможности таинственного «результата», который мог бы получиться у тех, кто проводил эксперименты в рамках проекта «Густые облака». А что же по-настоящему случилось с Зайцевым?

Сергей Петрович Зайцев, бывший участковый из деревни Верхние Лягуши, томился в клетке в единственном помещении подземной лаборатории, которое Генрих Артерран не засыпал землёй. Зайцев медленно терял человеческий облик — Гопников серьёзно напортачил с его генетическим кодом, и теперь верхнелягушинский участковый на глазах лишался способности мыслить, дичал, деградировал. Тот, кто раньше был милиционером, бдел законопорядок и боролся с бандитами, теперь неистово бросался на толстые прутья решётки, пытаясь не то перегрызть их, не то разогнуть руками. А руки Зайцева с каждым днём всё больше и больше становились похожи на перепончатые и когтистые лапы неизвестного науке существа. Яркий белый свет, что заливал лабораторию, приводил бывшего старлея в звериную ярость, и Зайцев рычал нечеловеческим басистым голосом и корчил ужасные волчьи рожи. Из верхней челюсти Сергея Петровича торчали длинные клыки, а щёки начинали покрываться зелёной чешуёй.

Перед клеткой Зайцева стоял Генрих Артерран и взирал на беснующегося участкового с явным беспокойством. Не прошло и трёх месяцев с тех пор, как этот салага Гопников поработал над ним, а Зайцев уже успел превратиться в то, что в научно-популярной литературе называют словом «мутант». Сверхчеловека, правда, из него не вышло — если процесс пойдёт дальше, Зайцев просто превратится в хищного зверя, и его можно будет переселять в зоопарк. Но ведь Генрих Артерран вовсе не собирался добиваться таких страшных результатов, как диэволюция человека до животного. Надо спасать несчастного Зайцева, возвращать в человеческое общество…

Генрих Артерран видел лишь один способ избавить Зайцева от действия «дьявольского» препарата: дать ему тот антидот, который был испытан на Гопникове. Надежда на положительный результат с Зайцевым была туманна и расплывчата: в организме Гопникова был другой препарат, не такой, как у Зайцева. Но у Генриха Артеррана не было другого антидота — вот, в чём дело. Вообще, препараты из ДНК «прототипа» очень плохо поддаются нейтрализации и выведению из человеческого организма — особенно, самый последний препарат — под номером «триста семь».

Зайцева нужно срочно спасать — пока ещё можно заставить его выпить антидот. Зайцев метался по клетке, словно рассерженный павиан, рычал, тряс решётку. Прутья решётки по толщине приближались к руке среднего человека, но Зайцев уже начинал расшатывать их. Если он и дальше будет трясти решётку с такой же силой — в один прекрасный день последняя просто не выдержит и сломается.

— Зайцев! — позвал Зайцева Генрих Артерран и взял с ненового журнального столика, что пристроился около клетки, обычный гранёный стакан, наполненный бесцветной жидкостью.

Зайцев прекратил метаться по клетке, уставился на Генриха Артеррана невменяемым звериным взглядом и издал нечленораздельный звук, похожий то ли на «Рррр», то ли на «Уууу».

— Пей, — настоял Генрих Артерран и протянул Зайцеву стакан.

Зайцев, вроде бы, сделал на лице осмысленное выражение, подошёл к решётке на двух ногах, а не на четырёх и взял стакан в правую руку, как самый обычный человек.

— Пей, — повторил Генрих Артерран, не спуская глаз с Зайцева.

Зайцев огромными глотками выхлебал всю жидкость, а потом — в нём снова пробудилось звериное начало: бывший участковый отшвырнул стакан в сторону, расшибив его вдребезги, и с глухим рычанием забился в угол клетки.

— Молодец, — похвалил его Генрих Артерран и вышел из уцелевшей лаборатории неизвестно, куда.

После этого сеанса гипноза, который сотворили с ним Ежонков и Вавёркин, Пётр Иванович чувствовал себя разбитым вдребезги. Навалилась такая усталость, которая, обычно, наваливается на спортсменов после финального рывка, или на рыночных торговцев после внеплановой проверки санстанцией. Недобежкин, Ежонков и Вавёркин ещё оставались в отделении — у них было много работы по раскрутке «попорченных кадров». «Попорченные кадры» — это общее название выработалось у Недобежкина для обозначения больных «звериной порчей». Они как раз пытались найти подход к заблокированным мозгам Смирнянского, а Пётр Иванович выпросился домой.

Часы показывали всего семь часов вечера, и солнце даже ещё и не думало о закате, но Серёгин решил для себя так: он приходит домой, кормит Барсика и ложится спать. Всё, его мозги устали до предела, пора бы и отдохнуть.

Кот Барсик снова сидел на кухне на обеденном столе. Сколько Серёгин ни гонял его веником — Барсику было глубочайше начихать на тот веник. Барсик давно уже застолбил обеденный стол, сделал его местом отдыха для своей полосатой персоны и даже не подумал спрыгнуть, когда Пётр Иванович ввалился в кухню, не заметив, что ввалился в ботинках.

— Ух! — беззлобно буркнул Пётр Иванович на кота и полез в холодильник, где хранилась кошачья еда.

Когда Барсик уткнулся носом в миску и принялся жадно выедать «Вискас», Пётр Иванович, наконец, обнаружил у себя на ногах ботинки. Когда же Серёгин избавился от них и оставил в прихожей — он сразу же потащился в комнату и прилёг на диване, подумав о том, что отдохнёт немного и будет готовиться ко сну. Когда и как он заснул — Пётр Иванович даже не заметил. Можно сказать, что он даже не понял, что заснул — так же, как и во время сеанса гипноза. Серёгин во сне видел себя, лежащим на всё том же диване, с пультом от телевизора в руке. Пётр Иванович нажал на красную кнопку, телевизор включился и начал показывать какой-то фильм про «лихие девяностые». По экрану проскальзывали некие бритоголовые «братки» в малиновых пиджаках, с золотыми цепями и с обрезами. Один из них, толстый такой, приковал к батарее свою секретаршу и цедил ей сквозь редкие прокуренные зубы:

— МммммыыыыымммммрррррраааааааааА…

Кот Барсик выскочил с балкона и пристроился напротив телевизора, наблюдая за тем, как бравые менты повязывают всех братков и освобождают из плена батареи и наручников бедняжку-секретаршу. Барсик пару раз мурлыкнул, а потом — стремглав помчался в прихожую. За дверью послышалась некая возня — уши Серёгина улавливали её даже сквозь стрёкот ненастоящих телевизионных выстрелов. А потом — разразился трелью дверной звонок. «Кто это ещё?» — удивился Серёгин, который в этот вечер никаких гостей не ожидал. Звонок повторился — какой, однако, настойчивый попался гость! Делать было нечего — Пётр Иванович нехотя отковырнулся от дивана и, шаркая, направился в прихожую, узнать, кто же к нему такой пожаловал.

Барсик крутился у двери, а трель звонка возвещала о том, что гость не собирался никуда уходить, а настойчиво требовал от Серёгина аудиенции. Пётр Иванович захотел увидеть визитёра в дверной глазок. Но не увидел — в дверном глазке Серёгина поджидала тьма. Пётр Иванович удивился: почему так темно? Ведь лампочку только вчера меняли…

Звонок не умолкал, и Серёгину пришлось открыть дверь. В подъезде было пусто и темно. Так же темно, как в подземелье, как в мешке, как в желудке крокодила… И глухо, как в танке. Да, в подъезде висела подозрительно нездоровая тишина. Такого никогда не было, ведь в доме много квартир, в каждой живут люди…

ДЗЗЗЗЫНННЬ! — рявкнул звонок, и Пётр Иванович даже испугался: как же так? Никого нет, а звонок звонит…

А кот Барсик был совершенно спокоен: тёрся о ноги Серёгина, и, кажется, снова требовал кормёжки…

И тут из непроглядной темноты подъезда выдвинулся человек. Серёгин даже отпрянул назад, когда увидел его, согбенного, измученного и какого-то всего униженного. На плечах странного гостя болталась милицейская форма. Он комкал в руках свою фуражку, а Пётр Иванович невольно подумал о том, как бы этот тип не начал откусывать от фуражки куски, как полковник Девятко. Гость поднял на Серёгина своё лицо, и Серёгин его узнал. Нет, его навестил не какой-нибудь абстрактный безликий призрак — в образе призрака явился бывший следователь прокуратуры Зайцев.

— Зайцев?? — изумился Пётр Иванович и сделал несколько шагов Зайцеву навстречу.

— Я не могу гипнотизировать, — выдавил Зайцев, едва ли не плача. — Это не я, не обвиняйте меня… Это — верхнелягушинский чёрт!

Пётр Иванович изумился ещё больше — даже отвалил челюсть. Откуда без вести пропавший Зайцев появился у него в подъезде?? Неужели эти бандиты из «чёртовой банды» его выкинули? А почему он тогда не блеет?

— Постойте, Зайцев… — пробормотал Серёгин, не зная, что бы ещё ему сказать. — Какой ещё чёрт?

— Помните, я про него вам рассказывал? — лепетал в свою очередь Зайцев, затаптывая коврик в прихожей Серёгина. — Верхнелягушинский чёрт… он похож на тень… На тень, которую никто не отбрасывает. Он гипнотизирует — и вас, и меня, и всех…

Последние слова Зайцев простонал голосом подстреленной перепёлки, а потом — весь обмяк и кулём осел на пол.

— Зайцев? — Пётр Иванович обеспокоился его здоровьем и схватил Зайцева за руку, желая проверить, остался ли у него ещё пульс.

Про пульс Серёгин так ничего и не понял, но рука Зайцева вдруг сделалась стеклянно прозрачной, а в следующий миг растаяла прямо в руке Серёгина! Пётр Иванович в страхе попятился назад, сел на пол и… проснулся.

Рывком открыв глаза, Серёгин обнаружил себя лежащим на диване. А прямо над его головой нависла усатая мордочка кота Барсика. Барсик громко урчал, перебирал лапками по лбу Серёгина и болтал своим пушистым хвостом. «Верхнелягушинский чёрт — крутились в мозгу слова виртуального Зайцева. — Похож на ТЕНЬ, которую никто не отбрасывает»… Что за бред? Кажется, Пётр Иванович переработал. В отпуск, что ли, пойти? Мало того, что этот Зайцев навёл на него проклятую «порчу» — так ещё и во сне мозги полощет своим дурацким «чёртом»… Да, хорошо Зайцев его УДЕЛАЛ — Пётр Иванович даже спать нормально не может…

Серёгин решил пойти на кухню и попить водички — что-то в горле совсем пересохло. Он поднялся с дивана, согнав Барсика со своей головы, и потянулся через прихожую на кухню. У входной двери Пётр Иванович притормозил и прислушался. Нет, кажется, всё нормально, сосед сверху пылесосит…

За окнами уже висела темнота, а зелёные цифры на часах на кухне пищали: «21:21». Да, поздновато сосед пылесосит. Наверное, жена заставила. Жена у него допоздна угорает на работе, а сам он бьёт баклуши, стоя на бирже труда…

Не включая свет, Пётр Иванович отпил несколько глотков прямо из стеклянного кувшина, вернул его назад на кухонный стол и случайно взглянул на тёмное окно. Каштан снова разросся, и его ветка почти задевала стекло. Надо будет вызвать пилильщиков из ЖЭКа — пускай пилят — это их работа… «…Не я, а верхнелягушинский чёрт» — даже после того, как Серёгин проснулся и совершил прогулку из комнаты на кухню, Зайцев продолжал проклёвывать ему проплешину. Да, точно отпуск бы не помешал, а то с такой работой психиатрическая клиника становится всё ближе и ближе… «Верхнелягушинский чёрт-чёрт-чёрт-ёрт-ёрт!»… Стоп. Кажется, в абсурде «Космозайцева» есть зерно истины. Пётр Иванович присел в темноте на стул и мысленно вернулся в покинутый по непонятной причине дом плотника Гаврилы Потапова. Вернулся туда, в кухню, к печке, из-за которой вылез тот некто, который его «уделал». Опять стоп: некто вылез из-за печки? Да, Серёгин сейчас твёрдо в этом уверен, хотя Зайцев тогда стоял у окна. Зайцев стоял у окна, Недобежкин и Синицын попытались схватить его, Зайцев настучал им по шапкам. А чего он тогда их не «уделал» так же, как и Серёгина? Недобежкин с Синицыным не блеют — Пётр Иванович, по крайней мере, ни разу не слышал, чтобы у кого-то из них открылась «мегекость». А если Зайцев так заметает следы — то должен был «попортить» всех, кто его видел, а не только одного Серёгина! Значит, это был не Зайцев, а кто-то другой, кого видел один только Пётр Иванович, а все остальные не видели… А куда потом делся Зайцев? За печку? Пётр Иванович вдруг явственно представил себе, как Зайцева хватает какой-то тип и тащит туда, за печку. Какой тип? И как тащит, когда печка стоит к стене вплотную? Да, у этого Потапова не печка, а какая-то «обитель зла», честное слово… А они — менты называется — сделали из Лягуш длиннющие ноги и даже не попытались выяснить, что за «сверчок» водится у Потапова за печкой. Если бы не этот суетливый Недобежкин, который хочет узнать всё и сразу — Пётр Иванович бы методично добился разрешения на разбор печки, методично бы её разобрал и увидел бы, где зарыты все собаки. «Верхнелягушинский чёрт» — сказал в голове Серёгина виртуальный Зайцев. Или это память Серёгина говорит его голосом? Да, скорее всего она, память. Пётр Иванович — прагматик — не верил в голоса свыше, в предсказания и в чертей. Просто он что-то помнит вопреки гипнозу, который попытался наложить на него… кто? Результат проекта «Густые облака»? Возможно. Но только это не Зайцев…

Пётр Иванович ещё раз глянул на улицу, будто пытался найти ответ там. А, не найдя — решил ещё поспать. Утро вечера мудренее — так говорили наши великие предки, которые знали больше нас. Серёгин решил послушаться их — а вдруг увидит ещё какой-нибудь сон?

Глава 116. Никуда не денешься

Николай Светленко, бывший «король воров», ныне изловленный, ехал в поезде, в тряском вагоне. Вагон был купейный, и в четырёхместном купе, кроме Коли, ехали три обладателя внушительных мускулов, которые конвоировали его… в никуда. Николая не судили, ему не вынесли никакого приговора — разве Генрих Артерран будет утруждать себя каким-то судом? Он же «рейхсфюрер», а значит — и ловец, и судья, и палач…

Коля маялся в поезде уже, наверное, пятый день, а может и дольше. Из купе его не выпускали, в туалет водили под конвоем и под пистолетом, не позволяя даже смотреть по сторонам. Он не видел, день ли проносится за окнами поезда, или ночь, потому что окна были постоянно зашторены плотной тканью. Вот и потерял Николай счёт времени, словно настоящий узник, что годами, десятилетиями томится в темнице. Неужели — всё? У него нет никакого выхода, для него закрыта любая лазейка на свободу, которой он так гордился и кичился перед своими неудачливыми, судимыми дружками? Для «короля воров» сесть на нары — было равносильно смерти. Колю начала медленно, но верно прибирать к своим костлявым рукам коварная депрессия. Сидя на нижней полке, сверлимый тремя парами несмыкаемых зорких глаз, Николай с болью ощущал, как один за другим, гаснут в его душе светлые лучи надежды на спасение. Его ужасные конвоиры, вооружённые, одетые в чёрное, пугающе, нечеловечески одинаковые, резались в карты, ели гамбургеры, что-то болтали на английском языке. Но при этом не забывали наводить на Николая пушку каждый раз, стоит ему сделать хоть одно неудачное движение! Увидав у своего носа зияющее чёрное дуло, Николай забивался на полку с ногами и опускал голову, словно побитый пёс. В желудке капля за каплей скапливалась липкая трусость, что лежала тяжёлым комком и не давала ни действовать, ни думать… Поезд нёсся сквозь неизвестность… да, его везут на казнь! Забываясь иногда тяжёлым сном, Николай видел окровавленную плаху, палача в красном плаще и в маске, который заносит над его несчастной обречённой шеей громадный топор. А вон там, за плахой, в толпе бездушных зевак, возвышается над всем миром главный палач — Генрих Артерран, который берёт под козырёк эсэсовской фуражки и закатывается дьявольским смехом… Взмах топора — и Колина голова покатилась по доскам эшафота…

Николай проснулся в холодном поту и рывком сел, хватая разинутым ртом спёртый воздух. Железные колёса поезда мерно стучали на стыках рельс, вагон плавно качался. Купе наполнял приглушённый свет, плотно занавешенное окно казалось тёмным. Должно быть, сейчас — ночь… Коля украдкой повернул лицо и робко взглянул на своих конвоиров. Один — огромный и усатый — лежал на спине, на полке, соседней с Колиной, и сопел, положив ручищу на рукоять пистолета. Спит! Всё-таки, спит, значит — он не робот. Второй конвоир пристроился на верхней полке над первым и — тоже — лежал и сопел. Коля не видел только третьего, что расположился над ним. Возможно этот третий и караулит сейчас каждый Колин вздох и, если что — навернёт по голове тяжёлой рукой… Неужели всё, не выйти? Нет, Коля — «король воров», и он должен любой ценой остаться на свободе. Пускай даже его застрелят при попытке к бегству — он умрёт вольной птичкой!

Николай внимательно оглядел спящего усача. Тот неподвижно лежал на полке без постели, мирно посапывал, словно ребёнок и даже в ус не дул. Его правая ручища покоилась на рукояти пистолета, левая — была опущена вдоль тела. А вот из кармана его брюк торчала связка ключей… Ага! Дверь купе заперта на ключ, и один из этих вот, ключей её откроет! Николай замер и прислушался. Не услышав вокруг себя ничего кроме мерного сопения и стука колёс, он медленно, осторожно подался вперёд и протянул исхудавшую на хлебе и воде руку к заветным ключам. Коля ожидал, что сейчас на него обрушится сокрушительный удар: он подозревал, что третий конвоир не дремлет. Однако ничего не последовало: в полутёмном купе всё оставалось тихим и неподвижным. Неужели, и этот заснул??? Наверняка подумали, что Николай сломался, и не будет больше пытаться сбежать! Как они, однако, ошиблись! Коля схватил ключи и аккуратненько, чтобы не звенеть, потянул на себя. Ключи зацепились за что-то в кармане усача, а когда Коля потянул сильнее — выпали и потянули за собой зажигалку. Зажигалка была металлическая, тяжёлая. Она тяжело упала на пол и громко грюкнула, ударившись. Усач заворочался, забурчал во сне. Коля застыл: всё, сейчас он проснётся… Усач отвернулся на другой бок и всхрапнул. Кажется, пронесло… Коля быстро поднял ключи и собрался было открыть дверь купе и покинуть узилище. Но внезапно на Николая сзади навалилось тяжёлое тело — это спрыгнул конвоир с верхней полки. Он заломил Коле руки, занёс над ним кулак. Коля совершил нечеловеческое усилие: высвободил правую руку, схватил со стола стакан с чаем и выплеснул горячий чай в лицо рычащего чудовища. Здоровяк заревел басом, схватился за глаза, завертелся на месте и разбудил двух других. Усач подпрыгнул, словно мячик, бросился на Колю, выпятив кулаки. Но Коля, войдя во вкус драки, увернулся от его кулака и одновременно залепил врагу оплеуху ногой. Усач отлетел в сторону и вышиб запертую дверь своей спиной. Ура! Выход открылся! Коля метнулся в коридор, но третий конвоир успел схватить его за ноги и повалил на грязный пол. У носа Николая, на остатках погибшей двери, ворочался усач, а третий амбал тащил его назад в купе. Николай брыкался, отбивался от него ногами. Ему удалось лягнуть противника в нос. Тот отпустил на миг, и Коля смог вскочить. Он прыгнул вперёд, но тут перед ним вырос облитый чаем, и на левом плече его погоном возлежал лимон. Сзади тоже было неспокойно: с пола поднялся усач и растопырил руки, готовый схватить. Облитый громила взмахнул кулаком. Коля нырнул в сторону, пихнул его и выскочил в коридор. Облитый стукнул и влепил тумака усачу, повергнув его животом на стол…

Коля бежал по коридору, и стремился только к одному: быстрее добраться до тамбура. За ним летел топот и рычание: конвоиры не желали выпускать его и гнались, топая толстыми ногами. Всё, вот и тамбур! Николай разинул дверь и нырнул за неё. В тамбуре было темно по сравнению с вагоном, Коля на секунду потерялся в темноте. Но нет, медлить нельзя — надо отдраить дверь, выбраться наружу и спрыгнуть с поезда!

— Вы куда? — это в тамбуре внезапно нарисовалась проводница.

Она застукала Колю как раз в тот интересный момент, когда он почти уже справился с замком наружной двери.

— На кудыкину гору! — злобно рыкнул Николай, отпихнув от себя эту обрюзгшую эвглену, которая вздумала оттаскивать его назад.

Проводница шлёпнулась на спину, заплескала ножками, а Николай рванул на себя синюю тяжёлую дверь, и она с треском распахнулась, впустив в тамбур вихрь ночного воздуха. Да, снаружи было темно, хоть выкалывай глаз. Мимо проносились некие леса, высоченные сизые ели… Ночное небо, лишённое луны, полыхало огромными звёздами. Скорость была головокружительной, насыпь — высокой, каменистой. Стоит Коле спрыгнуть — он превратится в форшмак… А если не спрыгнет — то его превратят в форшмак насильно. Вон они, уже набились в тамбур, и проводница снова лежит в углу и плещет ножками…

Коля выбрался из вагона и полез по его железной стене вверх, на крышу. Прохладный ураган, наполненный запахами ночи, свистел в его ушах, грозясь сорвать с той хлипкой опоры, за которую он сейчас ухватился. Это была некая железка, что выступала из корпуса вагона. Николай почти не различал её в темноте, однако его руки вцепились в неё намертво. Коля подтянулся и закинул на крышу правую ногу. Порыв ветра принёс с собой свист пули, а Колин глаз заметил, как в тёмное небо рванулась огненная вспышка. Они в него стреляют!

Коле удалось закинуть на крышу и вторую ногу, он подтянул тело и улёгся животом на холодный металл. Руки теряли чувствительность, лёгкие рвала одышка, мозги прошибала тупая истерика, ведь Коля ни разу ещё на ездил на крыше вагона!

Эй, что это там скребётся внизу? Сквозь грохот металла и свист ветра Коля различил… Этот звук! Конвоиры карабкаются за ним. Николай нашёл в себе силы глянуть вниз и увидел оскаленную физиономию усача, что неумолимо и быстро приближалась к нему. Чёрт! Сейчас схватит!

Николай не понял, что произошло с ним в эту экстремальную секунду. Он просто вскочил на ноги и побежал по качающейся, как палуба корабля, крыше вагона вперёд, к тепловозу. Ноги несли его сами, а сознание, кажется, отключилось, потому что Николай не чувствовал больше ни единой эмоции. Он ничего не слышал, кроме свиста и грохота и ничего не видел, кроме маячащих впереди огней тепловоза. В темноте он запнулся за что-то и полетел носом вниз. Вихрь сорвал его с вагона, швырнул куда-то в разверзшуюся пропасть… Колина рука рассекла воздух и поймала некую железную скобу. Коля зацепился за неё, задержав падение, ударился с размаху о вагон и повис над головокружительно мчащимися рельсами и бушующими колесами, что, крутясь, высекали искры. Дыхание перехватило, сил не осталось. Он не мог подтянуться, не мог влезть обратно. Коля так и остался безвольно висеть, чувствуя, как немеют пальцы. Скоро он не сможет держаться и сорвётся…

Впереди обозначились некие препятствия — туннель, что ли, или мост — поезд стал слегка притормаживать. И тогда Коля сорвался.

Он жёстко ударился о камни, покатился по ним, больно ударяясь. Коля старался сгруппироваться, подтянул ноги, руки, закрыл лицо. Кубарем врубился он в некие колючие заросли, зацепился за них одеждой, ветки хлестали по голове, рукам. А потом — на пути попалось что-то твёрдое — пень, что ли? Коля ударился об него и выпал из реальности…

Когда Николай очнулся — над ним возвышались утыканные листьями ветви, сквозь которые прорывались лучи солнца. Солнце успело подняться почти что, в самый зенит, его свет больно бил в глаза. Должно быть, Николай пролежал тут много часов, прежде, чем пришёл в себя. Тело ныло и болело, Коля испугался: если у него окажется хотя бы, один перелом — он не сможет встать и пойти. Он останется лежать тут, один и, в конце концов — умрёт от жажды, голода и ран… Николай осторожно пошевелил руками, ногами, головой… Нет, вроде бы, ему повезло, он ничего не сломал — только набил парочку солидных шишек. Кажется, он может встать. Николай сгрёб в кучку силы и с трудом сел. Его уши ловили птичий щебет, шелест леса… и стук собственного сердца. Да, он тут совершенно один, откатился с железнодорожной насыпи, свалился в некий овраг. Земля под ним была сырая, поросла высокой травой, кустами. Нужно выбираться — не сидеть же здесь вечность? Вот Коля и встал на шаткие ноги и побрёл вверх по пологому травянистому склону. Выбравшись, он огляделся и увидел, что стоит на большой поляне. Позади — провалом темнеет овраг, а впереди — стеною стоит густой лес. Ели небоскрёбами рвутся куда-то в небесную высь, а между елями маячат дубы. Неужели это — тайга? Уж не в Сибирь ли он попал? «Будешь в Сибири ямы рыть в снегу…» — похоронным звоном отозвались в больной голове страшные слова адского «рейхсфюрера». Снега пока не было — наверное, и в Сибири иногда наступает лето. А вот дорога была лишь одна — туда, в лес, через овраг не пройти. Вот Коля и двинулся в лес. Может быть там, в лесу, найдутся какие-нибудь ягоды, или лесник…

Кругом было дико — ни тебе тропы, ни просеки. Коля прорывался сквозь плотные заросли, отбивался от низких ветвей, что норовили зацепить за шиворот, или выбить глаз, перелезал через корявый бурелом. Он вслушивался в лесной гам, стараясь различить хоть один знакомый звук, например, рокот автострады. Но нет — воздух был забит лишь птичьим базаром, шумом ветра и шелестом древесных крон. А так же — надоедливыми, крупными москитами, которые так и стремились сесть на нос. Коля гонял их ладонями, и ладони у него уже чесались, искусанные вдрызг. Коля чертыхался, спотыкаясь о некие коряги, что казалось, специально подползали под его ноги, стремясь повалить вот сюда, на покрытую кочками землю. Он залез в какую-то густую чащу, где ели росли почти что, вплотную. Кажется, ещё немного — и пути не будет, придётся идти назад. Солнце почти уже не проглядывало сквозь могучие кроны, что намертво сплетались где-то там, на огромной высоте. Тёмная холодная сень не давала тут расти ничему, кроме вот этих вот, серых грибов. Грибы, здоровенные такие, с блюдце, толпились плотными группами. Коля наступал на них, сшибал башмаками. Он хотел уже пойти назад, повернулся, пошёл. Но, всё-таки пошёл не туда, потому что так и не увидел вокруг себя ничего, что было бы ему знакомо. Коля не знал, сколько мытарился он, голодный, холодный, пораненный, по жуткой чаще. Никаких ягод он там не нашёл, а есть грибы не стал: вдруг они наполнены смертельной отравой? Николай начал вспоминать Бога, бормотал под нос молитвы, которые когда-то читала его мать… Голова у Коли кружилась. Не то от голода, не то он ударился так сильно, что заработал сотрясение мозга. Коля пару раз упал, ударившись коленкой о выступающий корень. Всё, он потерял надежду выбраться: его окружали вековые деревья, могильная сень да грибы… Но чудо, всё же, произошло. Внезапно чаща расступилась, показалась просторная поляна, покрытая неопрятными, ссохшимися, колючими космами малиновых кустов. А посреди поляны стоял человек. Он был одет в маскировочную куртку, такие же штаны, кепку. На ноги надвинуты высокие сапоги. В руках человека наперевес торчало охотничье ружьё.

Человек! Николай, аж подпрыгнул вверх от радости. Человек! Господь услышал робкую молитву заблудшей овцы своей и вывел её к свету! В порыве безотчётной радости Коля не заметил даже, что у ног «спасителя» лежит туша лося, которого он только что застрелил, не имея разрешения.

— Эгегей! — бешено завопил Николай и на всех парах рванул к незнакомцу, что явился для него почти что, святым.

Толкая ветви, отпихивая кочки, путаясь в траве и цепляясь за малину, Коля добрался до этого носителя разума и остановился перед ним, расплывшись в глупой улыбке.

«Святой», кажется, не обрадовался «страннику». Он резко обернулся, вскинул ружьё и злобно процедил сквозь редкие зубы:

— Стоять!

— А? — изумился Коля. — Я за-заблудился, — начал лепетать он заплетающимся языком. — Спасите меня… Я голодный…

— Руки! — выплюнул «спаситель», который на самом деле являлся браконьером, да ещё и с двумя судимостями. Заметив Колю, браконьер испугался, что тот доложит егерям про лося и решил избавиться от ненужного свидетеля.

— Я за-заблудился… — проблеял Николай, с ужасом наблюдая за мушкой двустволки, что гуляла по его незащищённому сердцу.

— Давай! — рыкнул браконьер и кивнул дулом ружья, мол, быстрее поднимай руки.

Коля хоть и был голоден, хоть и испугался, но желание жить было сильнее. Он мигом оценил ситуацию и сообразил, как ему поступить.

— Ага, — согласился Коля и начал медленно поднимать руки, зорко следя за неожиданным врагом.

Тот, видимо, расслабился, решил, что победа за ним и держал ружьё не очень-то и крепко. А Коля внезапно прыгнул вперёд, схватился обеими руками за дуло ружья, одновременно дав браконьеру подсечку. Браконьер оказался силён, словно медведь, и ловок, как хорёк. Он устоял на ногах и с рыком рвал ружьё на себя, стараясь вырвать его из слабеющих Колиных рук. В пылу схватки «чёрный охотник» нажал на курок и стрельнул за молоком, спугнув птиц с ближайших веток. Силы Коли были на исходе, сытый браконьер весил больше, чем он, и давил его своим весом.

А где-то в стороне ревел мотор: это на выстрел мчался джип егерей. Он вдруг вылетел из-за кустов и затормозил в нескольких метрах от того места, где здоровенный детина браконьер уже прижал Колю к колкой траве.

— Стоять! Стоять! — послышались резкие голоса, и из открытой машины выскочило три человека в форме егерей.

Браконьер перепугался, булькнул и метнулся назад, оставив в руках у Коли своё ружьё. «Лесной преступник» нырнул в кусты, а Коля — споткнулся о тушу лося и бухнулся на колени.

Один егерь небыстро отошёл от джипа, бросил хмурый взгляд на убитого лося, потом — на Колю и чужое ружьё, что было у него в руках.

— Давай, молодчик, ружьишко на землю и поднялся! — приказал он, очевидно подумав, что лось лежит на совести Коли.

Коля был в бегах, он был затравлен, словно зверь. Единственное, чего он желал — это оторваться от погони. Не помня себя, гонимый инстинктом, он повернулся, наугад выпалил из ружья и стремглав ринулся наутёк. Выстрел Коли был неуклюж: он ни в кого не попал, а только пробил джипу колесо.

— За ним! Догнать его! — эти слова слышал Николай за своей многострадальной спиной и убегал всё дальше и дальше, не разбирая дороги, не зная, куда бежит.

Ещё шаг, ещё, ещё — Николай ступил на пук травы, и вдруг — земля ушла у него из-под ног, и он покатился куда-то вниз, сминая своим телом жёсткую растительность, которая обычно, растёт у воды. ПЛЮХ! — он свалился в холодную воду, ушёл на самое дно. Вода хлынула в нос, в рот, в уши… Всё, он утонул. Нет, Коля борется за жизнь. Сделав усилие, он вытолкнул себя на поверхность, выплюнул воду, схватил ртом порцию воздуха.

Он упал в какую-то речку. Речка была бурная, с шумом с грохотом, с брызгами несла она свою воду, разбивая её о торчащие со дна острые камни. Коля чудом избежал смертельного удара, он старался держать голову над водой, которая качала его, подбрасывала и уносила за собой в неизвестность…

Коля очнулся, лёжа животом на тёплом, твёрдом и мокром камне. Он лежал у воды — ленивой, спокойной воды, а перед его носом бурлил водопад. Одна Колина нога свесилась с камня и покачивалась на мягких волнах. Рот забился песком, Николай сел и начал плеваться. Отплевавшись, он огляделся, вспомнил, что произошло с ним накануне, и ужаснулся, подумав, что упал с этого ненизенького, клокочущего водопада. Солнце клонилось к закату и уже зацепило нижним краем верхушки сизых елей. Из травы выглядывали жёлтые и розовые мелкие цветочки, над головой порхали береговушки. И снова — ни единой человеческой души и жмущий, сводящий мозг и кишки голод. Скоро наступит ночь — а это самое ужасное — ночь в лесу. Могут прийти хищные звери, а ружьё браконьера Коля потерял. Развести костёр он тоже не может: у него нет ни зажигалки, ни спичек, ни даже обычного стекла от разбитой бутылки, которым можно было бы поймать остатки солнца. Пора бы уже сесть, запрятать голову в коленки и подчиниться всепожирающей депрессии. Но Николай Светленко не из тех, кто пропадает ни за грош. Он огляделся, выбрал наугад направление и пошёл.

Солнце уже наполовину скрылось за вековыми деревьями, воздух наполнялся ночной прохладой, птичий гомон смолкал, дневные цветы закрывали лепестки. С востока тянул лёгкий ветерок, а мокрого и голодного Колю прохватывало до костей, словно бы арктическим зусманом. Возможно, он простудился во всех своих «плаваньях» и теперь заболеет сначала — насморком, а потом — пневмонией…

Шагая, Николай снова углубился в зелёную массу деревьев. Нужно найти себе дерево — повыше и поудобнее, чтобы забраться на него и переждать эту страшную ночь. Николай присматривался к ближайшим деревьям: так, это не подойдёт, на него не залезешь, это — тонкое, это — сухое… Забраковывая дерево за деревом, Коля не заметил, как солнышко изящно опустилось за горизонт, погрузив всё вокруг в ночную тьму. Лес сразу же сделался страшным, диким, враждебным. Где-то вдали послышался голодный волчий вой. Будь Коля волком — он бы завыл точно так же. Но он не волк, а человек — потенциальная добыча для волка. Поэтому он съёжился и прижался спиною к влажному стволу трухлявого, безлистого дерева. Он выглянул из-за него украдкой, чтобы посмотреть, нету ли вокруг диких хищных зверей. Нет, зверей не было — только большой филин мягко сорвался с ветки и полетел над землёй, выискивая мышь, или зайца. А вот во-он там, вдалеке — нет, Коле это не показалось, это правда! Там, вдалеке забрезжил неяркий, приглушённый листвою свет, вроде как светится окошко в жилище человека!

— Ауууууууууууууу! — взвыл волк — близко, казалось перед самым носом.

— У-ух! У-ух! — ответил ему филин, как бы, вторя: «Хочу есть!».

Ладно, пускай едят, кого хотят, но только не Колю. Коля нашёл спасение, и теперь он, спотыкаясь, падая и поднимаясь, бежит туда, к свету.

Впереди показался забор, сделанный из добротных досок, за которым высилась одноэтажная рубленая изба. Николай подошёл к запертой металлической калитке и постучал в неё. Постучал громко, надеясь, что там, за окном, где горит сейчас дрожащий неэлектрический свет, его услышат, пожалеют и впустят. Разбуженные стуком и присутствием чужака, вскочили на толстые лапы две огромные собаки и залились басистым грозным лаем. Колин стук услышали: вскоре изба распахнула дверь, и на высоком крыльце показалась фигура человека с ружьём в руке.

— Кто там? — осведомился настороженный голос немолодого человека.

— Помогите мне! — начал проситься Коля, прижавшись к калитке, потому что усталые ноги отказывались его держать. — Я заблудился… не ел… не спал… тут волк…

Хозяина избы, видимо, взбудоражила эта вдохновенная мольба о помощи. Он покачал головой, занёс ружьё в сени, а потом — выбежал во двор и побежал отворять калитку.

— Цыц, Мухтар! Молчи Полкан! — крикнул он на ходу собакам, и те, заскулив, улеглись около своих будок.

Хозяин избы снял с калитки замок и впустил Колю во двор. Коля был благодарен всем высшим силам за то, что те сжалились и послали ему этот домик и этого человека, который, взвалив на своё плечо его руку, повёл измученного странника за собой в тепло.

Коля попал в дом лесника. Сейчас он сидел за дубовым столом, в чистой и сухой одежде. Перед ним в расписном блюде стояли пироги, от которых исходил изумительный запах съедобного, молоко в кувшине, мёд, орехи… Коля бы сейчас набросился на всё это и слопал одним махом, но у лесника, которого звали Афанасий Аггеевич, были некие правила приёма пищи. Он сидел напротив Коли и читал длиннющую молитву, крестился, потом — встал и начал кланяться, заставив и Колю проделать то же самое. Коля весь изошёл слюнями, пока закончились все эти странные ритуалы.

— Поблагодари Боженьку за пищу, — наставительно сказал Афанасий Аггеевич, пригладив седую бороду.

— Спасибо, — буркнул Коля, кося глазом на стынущие пироги.

— Эко, ты дикий! — вздохнул Афанасий Аггеевич, махнув своей рукой. — Ешь ужо, и спать ложись. Утро вечера мудренее.

Наконец-то, разрешил! Коля смёл со стола угощения лесника, словно бы не ел три дня. Пироги запихивал в рот по две штуки сразу.

— Спасибо! — прошамкал он полным ртом, вытерев рукавом губы.

Наконец-то Коля наелся. Пустой желудок заставил его на время превратиться в дикаря, а сейчас, когда желудок получил свою порцию — он угомонился и дал свободу здравому смыслу. Афанасий Аггеевич не стал вести с уставшим Колей бесед, не стал выяснять, кто он и откуда, за что беглый преступник Интермеццо сказал ему огромное «Спасибо!!!». Лесник просто постелил гостю на печи и унёс свечу в другую комнату. Коля вскарабкался на тёплую лежанку, укрылся одеялом и почти что сразу отключился, провалившись в сон.

Казалось, что ночи и не было — Коля открыл глаза и увидел, что в окошко заглянуло солнышко.

— Ну, гость дорогой, как спалось? — услышал он голос Афанасия Аггеевича и повернул голову туда, откуда он исходил.

Лесник сидел на лавке у окна, смотрел на Николая прищуренными насмешливыми глазами и улыбался. Однако что-то странное уловил Коля в его взгляде. Этот дедуган может заявить на него в милицию… Хотя, за что? Телевизоров в этой глухомани нету, он понятия не имеет о том, кто такой пожаловал к нему на «огонёк». Чего Коле бояться? А если что — можно и законопатить этого лесника подальше… Скажут потом: медведь задрал и т. д. и т. п.

— Спасибо, хорошо, — пробормотал Коля, озираясь по сторонам. — А…

— Тебе привет от Генриха Артеррана, — хохотнул лесник. — Можете уводить его, — сказал он кому-то, кто, оказывается, стоял в том углу, который был скрыт от Колиных глаз печной трубой.

Коля оторопел. Он замер на печи и сидел до тех пор, пока его не стащил за черти тот здоровенный усач, который не спускал с него в поезде глаз и пистолета.

А в Сибирской колонии № 7 Коля встретил Косого.

— Здорово, братан! — просипел Косой, как только Колю втолкнули в камеру и закрыли дверь.

— Привет, — пробурчал Коля угрюмо. Потом прошёл и сел на свободные нары.

Камеру дали, как под заказ. Похоже, старый друг подсуетился, выцарапав такие апартаменты. Мест было полно, а из соседей — только Косой.

— А ты говорил, что не попадёшься никогда! — гоготнул Косой и подсел поближе к Коле. Тот молчал.

Косой же с огромным количеством подробностей начал рассказывать, что его уже в четвёртый раз посадили, но он не жалуется. («Клопов нету!») Описывал, за что и как он попался на этот раз. А так же поведал, что сначала в камере было полно народу, а потом «их куда-то подевали всех».

— А ты как докатился до жизни такой? — поинтересовался Косой у Коли.

— Да меня Артерран упёк… — нехотя бросил он и изумился тому, что сказав слово «Артерран» не открыл «мегекость».

— Что? Кто? — удивился Косой. — Э, да ты не матерись!

Глава 117. Арест Росси

Сегодня Росси был не в духе. Ничего особенного, так всё, по мелочам — просто пришёл почтальон и принёс двадцать пять счетов на общую сумму почти четверть миллиона баксов. За одни телефонные разговоры сколько выложить придётся… Чёрт, кто это столько болтает? Неужели, Мильтон накрутил? Да, у Росси появилась некрасивая привычка: валить всех собак на Мильтона и вертихвостку-секретаршу. С секретаршей Росси уже распрощался, её место вакантно, и теперь всех собак получает Мильтон.

Разгребая все эти счета, и угрюмо размышляя над тем, какими вшами он будет их оплачивать, Росси ждал звонка от Никанора Семёнова из Украины. Тот не звонил, и Росси нервничал всё больше. Кого там, в Лягушах в этих недорезанных можно столько времени зачищать? Можно было уже Саддама Хусейна поймать за это время! Чёрт бы побрал этого Никанора Семёнова… с Хусейном вместе!

Так, счёт за свет, за Интернет, вывоз мусора, продукты на корпоративный банкет по случаю юбилея компании… так, юбилеи эти надо вообще, отменить — в копеечку солидно влетает… Так, дальше идём — новые принтеры. Тоже могли бы обойтись — кому они нужны — эти новые принтеры?? Так, а это что?? Стриптиз-группа «Клубничка со сливками»??? За счёт корпорации… Гадство. Кто это тут такой ушлый-то завёлся? Так и до разорения недалеко… Росси разозлился до такой степени, что скомкал этот счёт за стриптиз-группу и со всей силы швырнул в мусорную корзину. Нет, тут надо проводить внутреннее расследование — и виновный отправится на биржу труда… Росси огрел кулаком по столешнице, заставив подпрыгнуть декоративную чернильницу, выточенную из цельного кристалла.

Из коридора долетала некая шумная возня — кто-то там галдел и бегал. Росси не поднимал головы от счетов: какое ему дело до того, что там творится, в коридоре? Там постоянно что-то творится! Надо обновить звукоизоляцию… Но где деньги взять, когда всё потрачено на «Клубничку со сливками»??

— Сейф украли! — полетел из коридора искажённый священным ужасом крик.

Крик заставил Росси оторваться от счетов и недоуменно взглянуть перед собой на дубовую дверь.

— Чёрт, что там у них такое? — недовольно буркнул он себе под нос. — Чушь собачья…

Да, действительно, полная собачья чушь. В здании корпорации был всего один-единственный сейф. Он стоял в специальном зале за стальной переборкой, которая открывалась только после того, как в сканер будет вставлена карточка и введён код. Высота сейфа равнялась четырнадцати футам, ширина — семнадцати, глубина — семи. Да и весил этот немаленький сейф около двух тысяч фунтов… Какой чёрт может его украсть-то с семьдесят пятого этажа?

Росси снова склонился над проклятущими счетами, пропустив эту дурацкую шутку мимо ушей. Правда, его рука машинально потянулась к селектору: хотел истребовать ответ на «животрепещущий» вопрос у секретарши. Но секретарша же уволена, и место её вакантно. Вот Росси и не стал морочить себе голову чепухой.

А спустя минуту, за дверью послышались частые бегущие шаги, дверь кабинета с силой распахнулась, и из-за неё выпрыгнул взмыленный Мартин Мильтон. Вращая глазами, он ворвался в кабинет, побежал к столу Росси, но споткнулся о собственную ногу и растянулся на паркете. Отдуваясь, покрасневший Мильтон оторвал от пола брюхо, водворился на четвереньки и безумно выдохнул:

— Шеф, сейф украли!..

— Что это значит? — осведомился Росси, выкруглив глазки, и поднялся из-за стола, подпёр кулаками бока. — Что вы тут метёте??

— Ыыыы, — проблеял Мильтон, стараясь вскарабкаться на ноги, но падая и падая от сильнейшего волнения. — Я зашёл, а его нет… Зал пустой… Совсем пустой…

— Это… розыгрыш? — злобно рыкнул Росси, сдвигая брови, скорчив на лице гримасу фюрера.

— Охрана ничего не видела, — пискнул Мильтон, отряхивая свои узенькие брюки.

Росси даже не нашёлся, что ответить на такое странное заявление, казавшееся в рамках доступного человеку несусветным бредом. Он лишь взирал на Мильтона испепеляющим взглядом дракона, а Мильтон всё больше съёживался и украдкой искал глазами щель, в которую можно забиться.

— Ну, пойдём, посмотрим, где там сейф украли, — раздражённо выдавил Росси, стараясь не нервничать, и думать, что Мильтон ещё не оправился от стресса и выборочного гипноза.

— Да, шеф! — подхалимски залопотал Мильтон и засеменил к двери, чтобы открыть её перед Росси.

Росси взял свою трость и поднялся из-за стола.

Мильтон взялся за дверную ручку и потянул дверь на себя. Он повернулся, чтобы посмотреть, подошёл ли к двери Росси, и вдруг дверь разинулась с огромной силой и наподдала Мартину Мильтону под зад. Мильтон по инерции пробежал через весь кабинет и с размаху шлёпнулся животом на стол Росси, опрокинув декоративную чернильницу на счета. Густая чёрная клякса вмиг расплылась медузой по трёхзначному счёту за новые принтеры.

В кабинет из коридора дикими варварами ворвались какие-то люди — их было человек пять, и они были очень странно одеты: в испачканный побелкой и землёю камуфляж с русскими буквами на спинах «ОМОН». Каждый держал в руках по автомату и целил в беззащитные сердца Мильтона и Росси.

— Всем лечь на пол! Руки за голову! — по-львиному прорычал здоровенный усатый тип, что протолкался вперёд из-за спин этих людей в камуфляже.

— Что за чёрт?? — пискнул Мильтон, и был тут же схвачен, скручен, закован в наручники и уткнут в стол Росси носом вниз.

Росси понял, что дело пахнет керосином и по глупому наитию бросился вглубь кабинета, где был замаскирован под книжную полку потайной ход. Наверное, Росси надеялся на то, то убежит, однако вынужден был остановиться: всю дальнюю стенку его изысканного дорогого кабинета загораживал тот самый украденный сейф. Громадный, неподъёмный, страшной глыбой возвышался он над маленьким Росси, а у сейфа, картинно опершись об него плечом, стоял ни кто иной, как Генрих Артерран. Всё, пути отхода отрезаны.

Росси застопорил ход и почувствовал, как холодеет всё его старое тело, начиная с пальцев на ногах.

— Интерпол, — нагло и в лоб сообщил ему Генрих Артерран, не снимая в помещении тёмных очков. — Вы арестованы за контрабанду нефти и пиратство, господин Росси. Вам придётся проехать с нами в наш офис, где вам предъявят обвинение. Вы имеете право хранить молчание, ИБО, — он сделал пафосный упор на это устаревшее слово. — Всё, что вы скажете, может быть использовано против вас, — закончив выдавать заученные казённые фразы, положенные по полицейскому уставу, Артерран колоритно, по-своему добавил:

— ВОПРОСЫ ЕСТЬ?

Росси молчал, ИБО понимал, что для него пришёл конец игры.

— ВОПРОСОВ НЕТ, — заключил Генрих Артерран и приказал своим дуболомам:

— Увести обоих.

Тут же Росси был грубо схвачен неандертальскими руками, водворён в железо наручников и вытолкнут прочь из кабинета в коридор. Пол в коридоре пестрел: под дулом двух автоматов, что держали в ручищах два камуфлированных богатыря, лежали сотрудники его компании, одинаково заведя за головы дрожащие руки. В спину Росси больно ткнули железом, и ему ничего не оставалось, как послушно пойти дальше.

Ещё двое оторвали от стола Мартина Мильтона. Теперь чернильная медуза красовалась на его белоснежной рубашке. Когда Мильтона утыка́ли носом в стол — положили прямиком в кляксу.

— Пустите меня! — ворчал Мильтон, нехотя передвигая ноги.

— Да нет уж, теперь тебя только в камере пустят! — хохотнул Генрих Артерран и по-хозяйски зашагал к выходу, так и не вернув на место сейф.

— Вы не имеете права! — выдавливал из себя Росси, когда его пихали в скоростной лифт. — У вас нет доказательств! Пригласите моего адвоката, или я никуда не пойду!

— Росси, Росси! — в лифте рядом с Росси незаметно очутился Генрих Артерран. — Ты же знаешь, что у меня всегда есть доказательства. А на тебя их — хоть отбавляй. А адвоката пригласим, пригласим, будь спокоен!

На улице Росси затолкали в машину — в микроавтобус, абсолютно чёрный, с затемнёнными до черноты стёклами и лишённый номеров. Ух, как не понравился Росси этот микроавтобус. Прямо, до смерти не понравился. Нет, полиция, даже Интерпол, на таких не приезжает. У них федеральные номера, условные обозначения… А тут — ничего. Да, для Росси наступил конец игры…

Сэнди, член совета директоров ГОГРа, сидел за дорогим столом у себя в кабинете. Он ничего особенного не делал, а просто бестолково ковырялся во всемирном вместилище спама Интернете, растрачивая корпоративные деньги на трафик и покупки в Интернет-магазинах. Он уже успел заказать карманную стиральную машинку, надувной диван и тренажёр для живота, как вдруг в дверь его кабинета кто-то настойчиво постучал снаружи. Сэнди вздрогнул: к нему постучать никто не мог, ведь он строго-настрого приказал секретарше говорить всем, кто вздумает рваться к нему, что его на рабочем месте нет и сегодня не будет. Сэнди включил селектор и собрался вкатить строгач пустоголовой девице, которая пропустила к нему какого-то, извините за грубость, ослика.

— Марша! — разгневанно выкрикнул он, нажав кнопку, зовя секретаршу по имени.

Сэнди ожидал, что секретарша сейчас начнёт блеять оправдания, но… Да, на том конце провода действительно, начали блеять, но не Марша — оправдания, а заблеяла самая настоящая коза:

— Ме-е-е-е!

— Что за чёрт?? — изумился Сэнди и разгневался ещё больше. — Марша??! — он подумал, что противная секретарша издевается над ним, включает идиотскую запись козлиных воплей…

— Ме-е-е-е! — снова выплюнул селектор, а в дверь опять постучали, но ещё настойчивей.

— Да, заходите уже! — разрешил Сэнди и вырубил гадкий селектор, дабы не дискредитировать свою начальственную персону непредставительным блеянием.

Дверь распахнулась настежь и из коридора возникли незнакомые люди, затянутые во всё чёрное, включая маски. Они не закрыли за собой дверь, а Сэнди при виде их, грозных, молчаливых и вооружённых аж разинул рот и навалился животом на свой стол, чего в здравом уме и твёрдой памяти никогда не проделывал.

— Ме-е-е-е! — раздалось снова, но уже не из динамика селектора, а прямо из коридора.

А потом — из того же коридора явился ещё один человек, который был страшен. Он шёл не спеша и приосанившись — высокий, уверенный такой, одетый в дорогой серый костюм, скрывающий глаза за тёмными очками.

— Добрый день, мистер Сэнди, — произнёс этот человек в очках и застопорил ход напротив лежащего животом на столе Сэнди. — Вы не знаете, кто я такой, и это вам не нужно. Я лишь хочу сообщить, что отныне совет директоров Управления генетических исследований обойдётся без вас. Вопросы есть?

— Вы не имеете права! Кто вы такой?! — запротестовал Сэнди, подавляя липкий страх, что обвил его душными змеями и тянул в бездну. — Я…

— Вопросов нет! — отрезал серый незнакомец и сухо велел своим верзилам:

— Увести!

Тот час же двое из них придвинулись к беспомощному от страха Сэнди, заломили ему руки и стащили со стола. Сэнди вырывался, но это оказалось бесполезно, потому что руки верзил были слишком крепки для его слабых мышц. Сэнди потащили прочь из его насиженного уютного кабинета по красной ковровой дорожке. Когда тащили через приёмную — он увидел свою секретаршу Маршу — бедняжка торчала из-за стола, таращилась в универсум, разевала рот и выплёвывала крики козы:

— Ме-е-е-е! Ме-е-е-е! Ме-е-е-е!

Сэнди сковал холодный ужас, он повис на ручищах верзил, не в силах более перебирать ногами, чтобы идти. Так они и выволокли его на улицу, под ласковый солнечный свет. А потом — этот свет померк, потому что Сэнди водворили в чёрный автомобиль с тонированными окнами, который не имел ни одного опознавательного знака.

Глава 118. Агент Интерпола в Калининском РОВД

Милицейский начальник Недобежкин сидел у себя в кабинете угрюм и даже зол. Гипнотизёры «колдовали» почти что, до полуночи, но результат оставался плачевным. Соколов больше не ржал, но и не говорил. Войдя в гипноз, он сказал только одно слово:

— Бык-бык!

С Борисюком была та же история. Он тоже молчал и не двигался. Единственное, что он сделал — это схватил со стола бланк протокола, и ручку. Поелозив немного ручкой по бумаге, он разжал пальцы и упустил всё это на пол. Когда Вавёркин подобрал бланк и посмотрел на «шедевр», увидел следующее: просто обыкновенный бык, или корова, нарисован довольно криво, да еще и подписан: «Бык», и на манер комикса подрисовано облачко, будто бы он кричит: «Му!».

Начальник же просто озверел, когда Вавёркин представил ему этот неказистый рисунок. Недобежкин вырвал из рук гипнотизёра бланк протокола и разодрал его в мельчайшие клочки. Швырнув клочки в лицо Вавёркину, Недобежкин вскочил, навалился животом на стол и злобно заревел:

— Вы оба уволены!! — рёв начальника касался и Ежонкова. — Единственное, что вы хорошо умеете — это получать зарплату! Жульё глумится над вами, а вы оба — ни в зуб ногой! Вон!

Вавёркин испугался начальственного гнева и поспешно ретировался прочь, Борисюк тоже поспешил убраться, а Ежонков только ехидно заметил:

— Я тебе, Васёк, по доброй воле помогаю, хотя у меня своих дел по горло.

— Вон! — плюнул сквозь зубы Недобежкин и стукнул кулаком по столу.

— Я бы на твоём месте не рвал вещдок, — со спокойствием настоящего психиатра произнёс Ежонков, и кивнул на обрывки «картины» Борисюка. — И к тому же, у нас с тобой, Васёк, ещё двое «болезных» сидят на очереди! Забыл?

— Вон! — зашипел Недобежкин, не желая больше знать ни о каких «болезных». — Чтоб я тебя тут больше не видел, циркач! Тебе только на рынке лохов дурить! Пшёл вон, шут гороховый!!

— Да не кипятись ты так… — пробормотал Ежонков, отодвигаясь к двери. — Закипишь ещё! — и вышел в прохладный коридор.

Недобежкин так от них от всех устал за вечер, что сегодня утром, пока ехал на работу — пару раз едва не заснул за рулём и не протаранил патрульную машину ГАИ. Притащившись в свой кабинет, Недобежкин забрался за свой стол, уселся медведем и сидел до тех пор, пока не зазвонил его телефон.

— З-заткнись… — прошипел аппарату Недобежкин, не настроенный в данный момент отвечать на звонки.

Нет, не затыкается, чёрт полосатый, трезвонит, петух недобитый!

— Ало?? — Недобежкин рывком оторвал от рычага трубку и не сказал в неё, а рявкнул зверюгой.

В ответ ему спокойный, уравновешенный и незнакомый голос сообщил, что из Америки в Донецк прибывает зачем-то некий агент из Интерпола и…

— А я-то тут причём? — невежливо перебил Недобежкин, терзая свободной рукой отрывной календарь на своём столе.

— Он будет работать с вашим отделением, — тот, кто был там, на расстоянии, старательно игнорировал раздражение и злость Недобежкина.

— Этого ещё не хватало… — угрюмо буркнул Недобежкин, отодвинувшись от телефона. Уж, не по поводу ли этих «подземных чертей» зачесался Интерпол? Этого ещё не хватало!

А когда некто потребовал от Недобежкина, чтобы тот отправил в аэропорт встречать этого самого агента не кого-то, а именно Серёгина — милицейский начальник, вообще, навалился животом на стол.

— Серёгин прекрасно знает этого человека, — аргументировал незнакомый голос, крайне удивив Недобежкина.

Милицейский начальник сполз со стола, распластался по креслу и принялся лихорадочно соображать, когда же это Серёгин успел пересечься с Интерполом? Незнакомый голос тем временем сообщил номер рейса и время прибытия, а после этого — спокойненько себе исчез.

Пётр Иванович спешил на работу, как на крыльях: да, правы были наши предки. Утро вечера мудренее, и когда Серёгин снова лёг спать — он увидел ещё один сон. Память выдрала из глубин подсознания, из лап гипноза, или ещё откуда-то, образ «запечного сверчка» из дома Потапова. «Тень, которую ничто не отбрасывает» — вот, на что было похоже это существо, которое уволокло Зайцева за печку. Оно и наградило Серёгина «звериной порчей» — за то, что он его увидел. Пётр Иванович спешил рассказать о «сверчке» начальнику. Он ракетой взлетел по лестнице, пробежал по коридору, а у кабинета Недобежкина — застопорился, чтобы отдышаться: несолидно, всё-таки, являться к начальнику, отдуваясь. Когда одышка исчезла, Пётр Иванович постучал в дверь.

— Войдите, — послышался из кабинета усталый голос, по которому Пётр Иванович сразу же понял: что-то стряслось.

— Ну, вот, что, Серёгин, — сказал Недобежкин, едва Пётр Иванович открыл дверь и проник в кабинет. — Даю вам такое задание: вы должны будете поехать в аэропорт и встретить прибывающего к нам в Донецк из Америки агента Интерпола.

Серёгин изумился: какой ещё Интерпол? Неужели, эта «чёртова» пакость так страшна, что на неё уже приехал Интерпол??

— А как я его узнаю? — поинтересовался Пётр Иванович, застопорившись около стола начальника.

— Этот человек вам знаком, — ответил Недобежкин, доверяя сообщению того, кто ему позвонил.

Пётр Иванович никого из Интерпола не знал, но делать нечего: приказ начальника — закон для подчинённого. Пётр Иванович ответил: «Есть», и поехал в аэропорт. Дорогой он думал, кто же, всё-таки, этот «знакомый человек»? Перебирал в памяти всех знакомых. Но подходящая кандидатура так и не подобралась. Тогда Серёгин стал думать, что начальник ошибся, что это — у кого-то другого есть знакомые в Интерполе.

Пётр Иванович вышел из машины и пошёл в здание аэропорта. «Ух, пропущу я этого агента! — думал он. — И буду виноват! Что же мне делать-то? Позвонить и сказать Недобежкину, что он ошибся?». Этот вариант отпадал: до прилёта самолёта оставалось минут десять. За такое короткое время всё равно ничего не изменить. Прекрасно понимая это, Серёгин прошёл в зал ожидания и сел в кресло вместе с остальными встречающими. Все десять минут Пётр Иванович пытался представить себе того, кого он должен был встретить. Но в голову лезли какие-то нелепые «гибриды» Джеймса Бонда и Брюса Виллиса, или, вообще, Арнольда Шварценеггера и Леонардо ДиКаприо.

— Внимание, встречающие! Прибывает рейс «Нью-Йорк — Донецк»! — объявили по радио.

«Мой!» — подумал Серёгин. Он встал вместе с другими людьми и пошёл на аэродром.

Самолёт — большой, белый «Боинг» — сел. Люк открыли, подвезли трап. По трапу друг за другом начали спускаться люди. Пётр Иванович зорко всматривался в каждого из них, но не видел ни одного, хоть мало-мальски знакомого лица. Тем временем, вышедшие из самолёта пассажиры запрудили аэродром. Многие встречались со своими родственниками и знакомыми, радовались, обнимались. Одному Серёгину было не до радости. Пассажиры уже все вышли, трап увезли. «Ну, вот, — как есть — пропустил! — досадовал Пётр Иванович, вертя головой в разные стороны. — Узнаешь тут его, в толпе!». Может, это — вон тот, высокий, полный мужчина с рыжими усами и с самоваром?! А может, наоборот, тот, маленький, с двумя чемоданами? Или, вообще, тот чудаковатый тощий джентльмен с холёным котом в клетке?! «Точно — пропустил!». Толпа уже рассосалась. Многие пошли на автобусную станцию. Другие садились в такси.

Серёгин постоял ещё немного. На аэродроме осталось всего семь человек. Пётр Иванович повернулся, и собрался, было, возвращаться в райотдел с пустыми руками и получать нагоняй от Недобежкина. И тут на его плечо легла чья-то рука. И чей-то, действительно, знакомый голос вежливо сказал:

— Здравствуйте, Пётр Иванович.

— Здрасьте… — глупо поздоровался Серёгин с рукой, заметив кольцо на её мизинце.

— Повернитесь, я вас не укушу, — хохотнул тот же голос.

Пётр Иванович повернулся. Сначала он не мог вспомнить, кто же это такой перед ним стоит? Некто в чёрном плаще, при элегантном галстуке. И в тёмных очках…

— Вы меня не узнаёте? — спросил человек.

Тут только до Серёгина дошло, что это же — Тень! Тот самый страшный, неуловимый бандит, которого они с Сидоровым так долго и, увы, безуспешно, искали, пытались поймать, но не поймали! И ещё — в нём есть что-то от того подземного монстра, который чуть не убил их всех в катакомбах «Наташеньки», и который… был взорвал гранатой…

— В-вы, ч-что, с повинной?! — изумлённо выдавил Серёгин, потому что других слов не нашёл.

— Почти, — улыбнулся Тень (или верхнелягушинский чёрт?), кажется, не обращая внимания на крайнюю растерянность Серёгина. — Моё настоящее имя — Генрих Артерран. Я — следователь по особо важным делам из Интерпола. Это меня вы должны были встретить.

Услышав это, Пётр Иванович чуть не уселся прямо на бетон посадочной полосы. Что значит — Генрих Артерран (!), ужас Верхних Лягуш, «фашистский агент», свихнувшийся учёный, убийца… и вдруг — следователь по особо важным делам???!!!

— И-идёмте, — пролепетал Пётр Иванович, испытывая подспудный… нет, не подспудный, а даже явный страх перед тем, кто, возможно, навёл на него «звериную порчу». Да ещё и внушил, что это не он, а ни в чём не повинный Зайцев… Теперь, после всего, что случилось, Серёгин даже был готов поверить в то, что этот Генрих Артерран и есть монстр-тень. И в местном криминале у него было прозвище — Тень…

— Спасибо, — вежливо поблагодарил Генрих Артерран без малейшего признака какого-либо акцента.

Пётр Иванович переступая ватными ногами, подвёл Генриха Артеррана к служебной машине, распахнул перед ним заднюю дверцу. Генрих Артерран, молча и невозмутимо, забрался в салон и расположился там по-хозяйски.

Всю дорогу до райотдела Пётр Иванович торчал в ступоре, вертел руль на автопилоте и боялся случайно оглянуться назад, туда, где невозмутимо ехал тот, кто назвал себя Генрихом Артерраном.

По коридору РОВД Серёгин шёл в том же ступоре, машинально ответил что-то, когда Генрих Артерран восхитился роботурникетом… Пётр Иванович даже не мог и предположить, что скажет Недобежкин, когда узнает, что агентом Интерпола, который вздумал проводить некую совместную операцию с Калининским РОВД, окажется… верхнелягушинский чёрт. Добравшись до кабинета начальника, Серёгин робко постучал в дверь…

Недобежкин сидел, склонившись над столом, и что-то старательно писал. Наверное, это был его квартальный отчёт в Областное ОВД. У начальника был медицинский почерк и поэтому, оформляя отчёты, он старательно выводил каждую буковку.

— Ва-василий Николаевич… — едва прошамкал Пётр Иванович, с трудом поворачивая свинцовый язык.

Генрих Артерран за его спиной молчал и, кажется, ждал, что же будет дальше.

— А, встретил? — кивнул Недобежкин, не отрываясь от отчёта. — Как долетели? — поинтересовался он у «агента Интерпола», не подозревая пока, что перед ним стоит Генрих Артерран.

— Спасибо, — улыбнулся Генрих Артерран, а Пётр Иванович узрел в его улыбке оскал вампира и Годзиллы сразу. — Обошлось без катастрофы и без террористов.

И только теперь милицейский начальник удосужился поднять голову и посмотреть на пресловутого агента. Ведь он сам удивился, когда ему позвонили по телефону и сообщили, что агент Интерпола знаком Серёгину. Серёгин замер. Глаз Недобежкина скользнул сначала по оторопевшему Серёгину, а потом — переместился на Генриха Артеррана, чьё лицо выражало лишь ледяное спокойствие. Недобежкин не сказал ничего. Он лишь дёрнул рукой, перечеркнув весь каллиграфический отчёт жирной полосой, и навалился животом на стол. Отвалив челюсть, взирал он на то, как Генрих Артерран садится на стул для посетителей.

— Вижу, что вам не хорошо? — заключил Генрих Артерран, не теряя вежливости. — Успокойтесь, господин Недобежкин. Я не бандит и не убийца. Я действительно, агент Интерпола и следователь по особо важным делам.

— Пётр Ива… — это в кабинет начальника в поисках Серёгина заглянул Сидоров. Увидав странного и, возможно, страшного гостя, сержант заклинился в дверях и так бы и глазел на него, не закрывая рта, если бы Генрих Артерран не предложил ему зайти.

— Заходите, господин Сидоров, — он состроил вежливую улыбку, но нет, всё-таки, это оскал монстра…

Сидоров кивнул и вдвинулся в кабинет, закрыв за собою дверь. Серёгину, который успел сделаться мнительным, показалось, что Сидоров зашёл как-то уж, слишком послушно, словно бы…

Недобежкин медленно отползал со стола и водворялся в кресло.

— Присаживайтесь, — сказал Генрих Артерран одновременно Серёгину и Сидорову.

Сержант, молча, уселся на свободный стул. Пётр Иванович тоже уселся но, кажется, уселся не сам, а это его ноги усадили его. И может быть, его ноги вела дьявольская воля «верхнелягушинского чёрта».

— Звони Синицыну! — сказал Генрих Артерран Серёгину, и Пётр Иванович даже не заметил, как его рука сама собой полезла в карман и достала мобильный телефон.

— Звони Ежонкову, звони Смирнянскому, — сказал Генрих Артерран Недобежкину, и милицейский начальник на нездоровом автопилоте начал щёлкать кнопками служебного радиотелефона.

Сидоров сидел на стуле, всё видел, всё слышал, но ничего не мог сделать, потому что его тело принадлежало уже не ему, а Генриху Артеррану, и Генрих Артерран не давал ему даже пошевелиться. Сидоров не удивится, если после того, как Генрих Артерран исчезнет — у него появится «звериная порча», и он ничего не сможет сказать так же, как Пётр Иванович. Вот, кто, оказывается, наводит «звериную порчу» — Генрих Артерран! А не Зайцев, не чёрт и космические гости.

Серёгин разговаривал с Синицыным и что-то говорил про какие-то несуществующие «новые сведения», а Недобежкин бурчал про какого-то «быка» — наверное, на проводе у него сидел Ежонков. Всё, сейчас они все съедутся сюда, в когти и зубы этого «верхнелягушинского чёрта»…

Белкин видел, как Пётр Иванович повёл страшного гостя в кабинет начальника. Сейчас он стоял, притаившись под дверью, и прислушивался ко всему, что там говорили. И слышал лишь могильный голос Генриха Артеррана, остальные же просто безвольно, даже как-то обречённо блеяли вместо того, чтобы говорить. Всё, кажется, ждать больше — подобно смерти. Белкин достал мобильный телефон, набрал номер и стал ждать ответа.

— Да? — ответ прозвучал бесстрастно, с полным отсутствием всяких и всяческих эмоций, словно бы говорил не человек, а просто прокручивали магнитофонную запись.

— Он у нас, в Калининском, — полушёпотом сообщил Белкин. — У начальника в кабинете завис.

— Хорошо, сообщайте, если будет движение! — ответил ему голос на том конце провода и исчез, уступив место гудкам.

— Ага, — буркнул Белкин уже сам себе. Этот Монотонный, как он прозвал про себя того, с кем разговаривал по телефону, появился недавно. Он обещал Белкину заманчивые деньги за то, что тот будет следить за тем, не появится ли в отделении некий человек. Его фотографию Белкин неделю назад получил по электронной почте и отметил про себя, что да, это мерзкий тип и рожа у него бандитская. А сегодня тип нарисовался собственной персоной. Живьём он не понравился Белкину ещё больше — и он решил позвонить по указанному под фотографией телефону, мало ли, что?

Получив тревожное сообщение о том, что Генрих Артерран «засветился» в Калининским РОВД, Никанор Семёнов — а именно он прислал Белкину по электронной почте фотографию — бросил смотреть слезливую передачу «Ключевой момент», выскочил из кресла и побежал в прихожую. Он надеялся, что сможет если не поймать, то обезвредить этого «верхнелягушинского чёрта» там же, в РОВД, и тогда — Никанор Семёнов навсегда покончит со своим давним врагом…

Майор милиции Эдуард Кораблинский как раз собирался на службу, когда в его кармане запел мобильный телефон. Кораблинский рывком выхватил телефон из кармана и крикнул в трубку:

— Ало?

Его жена Эвелина Кораблинская стояла тут же, в прихожей и держала в руках его пиджак. Услыхав это «Ало?», она вздрогнула и едва не выронила пиджак на пол, ведь она знала, что муж так отвечает на звонки только тогда, когда его срочно вызывают на работу.

— Эдик, может, уволишься из этой милиции? — робко предложила она, боясь опять потерять обретённого мужа.

— Чш! — шикнул на неё Кораблинский и продолжил разговор по телефону.

— Он приехал туда! — сообщил Кораблинскому голос из трубки.

— Куда? — не понял майор и почесал затылок свободной от телефона рукой.

— В Калининское РОВД, куда же ещё? Быстрее, мы должны успеть! — настоял голос, который принадлежал ни кому-нибудь, и Никанору Семёнову.

— Еду! — быстро согласился Кораблинский и совершил прыжок за дверь квартиры в подъезд, позабыв про пиджак.

Да, майор Эдуард Кораблинский работал с Никанором Семёновым. Он не был загипнотизирован, не был запуган, не был заставлен против воли. Эдуард Кораблинский являлся секретным сотрудником СБУ, и вместе с Никанором Семёновым искал следы проекта «Густые облака». Именно из-за этого Генрих Артерран и превратил его в Грибка, а не за какого-то среднекриминального дельца Рыжего. Генрих Артерран сам же и уничтожил того Рыжего и замаскировал всё под криминальные разборки. Рыжий когда-то давно, в начале девяностых, купил у нищающего музея несколько старых, пожелтевших документов, потому что увлекался историей. Казалось бы, что тут такого? В начале девяностых все музеи нищали, а те, кому удалось «накрутить» деньжат — так, для интереса и глупого престижа — покупали экспонаты себе домой и на дачу. Но среди раритетных документов Рыжего по роковой случайности затесался один из протоколов исследований с базы «Наташенька». Конечно, Рыжий был обречён, имея на руках такой смертельный груз. Майор Кораблинский как раз и шёл по следу именно этого документа, а узнав про то, что Рыжий убит — вплотную взялся за «раскопки» его дела. И был превращён в Грибка…

Никанор Семёнов забрал Кораблинского возле подъезда. Майор только вышел во двор, как прямо перед его носом лихо затормозил сизый неприметный «Москвич» и из-за распахнувшейся дверцы показалось лицо Никанора Семёнова.

— Садись, Кораблинский, поехали! — сказал он, и Кораблинский запрыгнул в кабину «Москвича».

— У них там робот стоит на турникете, — сказал майор Никанору Семёнову. — Пойдём через пожарный выход.

— Веди! — согласился Никанор Семёнов и вывел машину на шоссе.

Сидоров сидел на стуле и хорошо видел, что на столе Недобежкина — буквально перед носом — лежит пистолет. Наверное, начальник чистил его, и положил потом… Сидоров сжимал в кулак всю свою волю, старался встать, протянуть руку и схватить пистолет, но не мог: Генрих Артерран, гуляя по кабинету, поработил его волю и паранормальной страшной силой заставлял сидеть на месте. Недобежкин тоже сидел — неподвижно сидел, не моргая, сидел и, наверное, сидел бездумно. И Пётр Иванович — первый скептик отделения, уже раз сумевший сбросить с себя чудовищный гипноз — тоже сидел в том же ужасном оцепенении, что и начальник. Сидоров попытался позвать Серёгина — авось откликнется? — но не смог даже рот открыть, даже замычать не смог — до такой степени прижал его волеизъявление этот «верхнелягушинский чёрт». Видя сейчас, как Генрих Артерран, одетый в чёрный плащ, скрывающий глаза за тёмными очками, похожий в целом на переросшую летучую мышь, прохаживается тут перед ним, потрясает своим плащом, Сидоров невольно вспоминал все свои страхи, снова видел «Горящие Глаза», слышал вой и рык подземных чудищ. Да, когда Сидорова держали в плену в катакомбах — именно он, Генрих Артерран, выводил его из каморки в коридор со старым кафелем…

Никанор Семёнов и майор Кораблинский справились с дверью пожарного выхода и заскочили в прохладный коридор. Тут оказалось безлюдно, Кораблинский бросился вперёд, к лестнице.

— Туда, — подсказал он Никанору Семёнову, который застопорился, заблудившись в незнакомом помещении.

Никанор Семёнов рванул вслед за Кораблинским весьма проворно для своего солидного возраста. Хотя, какой может быть возраст для того, кто оказался участником проекта «Густые облака»? они одновременно выскочили на первый этаж и побежали на второй, к кабинету Недобежкина. В коридоре Кораблинский с размаху налетел на Белкина, сшиб с него фуражку и едва не опрокинул на пол его самого. Белкин отшатнулся к стенке, перевёл дух, раскрыл рот, чтобы…

— Он там? — вопросил у него Никанор Семёнов и даже схватил опешившего Белкина за воротник синей рубашки.

— Ага… — обалдело выдохнул Белкин и глупо кивнул лопоухой головой.

— Пошли! — Никанор Семёнов отшвырнул Белкина обратно, к стенке и побежал дальше, туда, где виднелась обитая красным дверь кабинета милицейского начальника.

— Полегче… — возмутился, было, Белкин, прилаживая назад полуоторванный правый погон.

— С дороги! — это промчался Кораблинский, и отпихнул Белкина обратно к стенке.

Они оказались у красной двери, и Никанор Семёнов размахнулся и выбил эту дверь ногой. Кораблинский совершил стремительный скачок и ворвался в кабинет Недобежкина, обогнав Никанора Семёнова, выхватил на ходу пистолет и сразу же выстрелил в Генриха Артеррана почти, что в упор. Генрих Артерран отпрянул влево, а пуля врезалась в стену над головой Недобежкина. Начальник милиции не мог сбросить щупальца гипноза и не шевельнулся даже тогда, когда осколки штукатурки брызнули ему в лицо, а один оцарапал нос.

Никанор Семёнов перескочил через порог и выстрелил сразу же за Кораблинским, но и его пуля не достигла цели. Генрих Артерран обернулся так быстро, что человеческий глаз не смог уловить, вмиг сделался серым и прозрачным, словно тень, махнул рукой и поймал пулю Никанора Семёнова на лету. Почти в тот же миг Генрих Артерран исчез, будто испарился, а майор Кораблинский, выстрелив, в осколочки расквасил окно кабинета.

«Монстр-тень!» — подумал про себя Пётр Иванович — ведь думать — это единственное, что он сейчас мог, скованный гипнозом. Выходит, что кошмарный сон Серёгина был правдой… Чёрт, бывает же такое на свете!

Генрих Артерран никуда не сбежал — спустя секунду он появился у двери, повернувшись лицом в кабинет. Никанор Семёнов и Кораблинский тоже обернулись, приготовились стрелять, но Генрих Артерран громко и требовательно произнёс:

— Стоять.

Он не крикнул, не приказал, а просто сказал, с минимальными эмоциями и даже не так громко, как мог бы. Но и Никанор Семёнов, и майор Кораблинский — оба застыли с поднятыми пистолетами, так и не выстрелив. С их лиц мигом исчезло всякое выражение, а потом — оба одновременно выронили пистолеты, опустили руки и превратились в безмолвные живые статуи.

Не успел Пётр Иванович подумать о том, каким образом сюда к ним проник майор Кораблинский, и кто такой этот второй, который проник вместе с ним — как Генрих Артерран сказал обоим:

— Присядьте, — сказал таким мягким, добрым голосом, каким обычно разговаривает Дед Мороз.

Никанор Семёнов и майор Кораблинский, наверное, перестали отдавать себе отчёт в том, что творится вокруг. Обдуваемые свежим ветерком из разбитого окна, они проследовали на середину кабинета и уселись прямо на пол у ног Серёгина. Генрих Артерран молча кивнул головой и тоже прошёл на середину кабинета.

— Что здесь происходит?? — это, напуганные непонятной стрельбой и звоном разбитого стекла, прибежали Казаченко и дворник Карпухин. Дворник Карпухин прибежал с метлой, потому что не имел другого оружия, а Казаченко выцарапал из кобуры пистолет.

— Василий Никола… — начал, было, дворник Карпухин, взмахнув для острастки метлой.

— Присядьте, — кивнул обоим Генрих Артерран.

Казаченко уронил пистолет, а Карпухин — лишился метлы. Они вдвоём прошли на середину кабинета к Кораблинскому с Никанором Семёновым и молча уселись на пол рядом с ними.

К сожалению, этим погожим субботним утром в Калининском РОВД никого больше не было. Генрих Артерран сделался тут безраздельным хозяином. Он даже не подумал возвращать на место выбитую дверь. Он только обошёл её и уселся на свободный стул, дожидаясь приезда Ежонкова, Синицына и Смирнянского.

Сейчас они приедут, будут посажены на пол, а когда Генрих Артерран бесследно исчезнет — все выйдут из этого кабинета со «звериной порчей» последней стадии. И неизвестно ещё, сохранят ли они после этого рассудок, или сбомжуются, как тот Грибок, или Гоха.

Пётр Иванович понимал это прекрасно, но сделать ничего не мог. Понимал это и Сидоров. Сержант стискивал зубы, сжимал всего себя в тугой виртуальный кулак, пытаясь хотя бы шевельнуть мизинцем… Стоп, кажется, у него получается — Сидоров уже может поёрзать на стуле…

А Генрих Артерран каким-то образом понял, что Сидоров вылезает из-под его тотального контроля, повернул к нему свою голову. Но Сидоров вдруг соскочил со стула, метнулся к столу Недобежкина и схватил его пистолет. Не раздумывая ни секунды, сержант выстрелил в «верхнелягушинского чёрта». Генрих Артерран, конечно, и от этой пули увернулся. Однако Сидоров внезапно обнаружил в себе какие-то суперсилы: чудесным образом простой милицейский сержант увидел это молниеносное, незаметное простому человечьему глазу движение, проследил его траекторию и выстрелил второй раз. Выстрел был точен, как у снайпера: «золотая» пуля угодила подземному монстру прямо в правый висок. Неотвратимый свинцовый удар развернул «нечеловека» лицом к Сидорову, сорвал с его лица очки, отшвырнул его к стене. Брызнула кровь, Генрих Артерран навалился на стенку спиной и медленно осел вниз на пол, срывая обои своими скрюченными пальцами. Его глаза были широко раскрыты, Сидоров случайно встретился с ним взглядом и — застыл, пронзённый диким, давящим ужасом. Глаза «верхнелягушинского чёрта» не имели ни белков, ни радужек, ни зрачков, они оказались абсолютно чёрными — такими, как иногда рисуют в журналах у инопланетян. Генрих Артерран разок зыркнул на Сидорова этими страшными глазами, как показалось сержанту, с испепеляющей злобой. Но секунду спустя эти глаза закрылись, и «верхнелягушинский чёрт» растянулся на полу. А Сидоров — от страха попятился и тоже сел на пол.

— Бррррумм! — это приходил в себя Недобежкин.

— Ууууу, — оживал Серёгин.

— Да хай йому грэць! — выпутывался из лап гипноза Казаченко.

— Чертовщина… — «включился» майор Кораблинский.

А дворник Карпухин только чихнул.

Никанор Семёнов ничего не сказал. Он просто поднялся на ноги и не спеша приблизился к тому, кого боялись десятилетиями, кого называли «чёртом», кто похищал людей, наводил «звериную порчу», кто заварил всю эту смертельную кашу с проектом «Густые облака».

— Готов, клиент! — определил он, пихнул неподвижное и кажется, мёртвое тело носком своего ботинка.

Генрих Артерран не шевельнулся, а так и остался, неподвижно лежать на полу. Сейчас он был совсем и не страшный, а какой-то жалкий, побеждённый. Стенка, что возвышалась над его бренным телом была уделана кровавыми подтёками, с неё свисали лохматые клоки разорванных обоев.

Недобежкин наблюдал за всем этим с выпученными глазами, и в который раз не заметил, как навалился животом на стол. Он попытался бросить какой-нибудь комментарий, но не смог: слова не выдавливались, они застряли поперёк горла. Дворник Карпухин — тот вообще отскочил в дальний угол и закрылся ото всех своей растрёпанной метлой.

Ветерок из разбитого окна обдувал могучий торс Казаченки, чья голова адски болела после гипноза. Казаченко моргал глазками, переводя взгляд с Генриха Артеррана на Недобежкина и тоже отупело молчал.

Майор Кораблинский встал с пола, подошёл к Никанору Семёнову и спросил у него:

— Что с ними делать?

— Рассказать правду, — просто ответил Никанор Семёнов. — Ведь мы с вами раскрыли самое страшное преступление века.

Пётр Иванович продрал глаза и обнаружил себя на стуле, а вокруг себя — всю эту странную и страшную катавасию. Белая стена кабинета заляпана кровью, перед носом Серёгина ходят какие-то незнакомые люди, а около правой ноги валяются разломанные тёмные очки.

Один из этих незнакомых людей повернулся лицом — он был уже не молод, седой и в очках.

— Меня зовут Дмитрий Семенцов, Интерпол, — представился незнакомый человек.

Второй незнакомый человек подошёл ближе, и Пётр Иванович узнал в нём майора Кораблинского.

— Мы очень долго работали над делом «Густых облаков», — сказал этот самый Дмитрий Семенцов, который по-настоящему был Никанором Семёновым. — Проект советских учёных был перехвачен террористами, а это, — он показал в сторону убитого Генриха Артеррана. — Это их главарь.

— Но… кем он был? — едва выдавил Серёгин.

— О-очень опасный преступник, — сказал Никанор Семёнов. — Мы следили за ним очень давно, а вы помогли нам обезвредить его. Я с самого начала подозревал, что взять его живым не удастся. И не ошибся. Ваш сержант сумел уничтожить его, и…

Только теперь они обратили внимание на Сидорова. Сидоров сидел на полу, привалившись спиной к столу Недобежкина, глупо взирал вокруг себя и молчал. Недобежкин над ним всё ещё лежал животом на столе и делал то, что с недавних времён называлось «быковать». Казаченко медленно подошёл к Генриху Артеррану и разглядывал его, схватив себя за подбородок.

— Ну, что, отгружать надо… — заключил он.

— Это успеется, — не возражал Семёнов-Семенцов. — Я не хочу, чтобы об этом кто-то знал. Мы с майором Кораблинским сами увезём его. Это была секретная операция, и поэтому — никаких протоколов.

Недобежкин что-то бормотал, ворковал и не спешил убирать со стола свой живот.

— Серёгин! — выкрикивал он. — Сидоров! Карпухин, а вы откуда тут взялись?..

Пётр Иванович придвинулся ближе к Сидорову и тронул его за плечо.

— Саня?

Сидоров вздрогнул, поднял голову, раскрыл рот и громко изрёк:

— Ме-е-е-е-е!

Пётр Иванович вздрогнул и попятился. Попятился и Кораблинский. Даже Никанор Семёнов, который повидал на своём веку слишком много — и тот отпрянул назад.

— Гэй, шо то с ним? — удивился Казаченко.

А дворник Карпухин отмахивался метлой от нечистого.

— Ме-е-е-е-е! — повторил Сидоров и затряс головой, как молодой козлик.

— А как ваша секретная операция ЭТО объясняет??? — Недобежкин, наконец-то избавился от ступорозного замешательства, обрёл дар речи и начал ругаться. — У сотрудника МОЕГО отделения «звериная порча»! Это что — тоже часть вашей операции?!

Никанор Семёнов растерялся, потому что не знал, что отвечать этому дубоватому милиционеру, который брызжет тут слюной и стучит кулаками.

— Видите ли… — начал, было, Никанор Семёнов, сложив руки на груди, как император Бонапарт.

— Я вижу только то, — прорычал Недобежкин, расшатывая стол тяжёлыми ударами могучего кулака. — Что в моём кабинете труп, и у моего подчинённого «звериная порча»! И ещё: это вы звонили мне и требовали, чтобы Серёгин встречал этого вашего «агента», да?

Никанор Семёнов снова замялся: он не звонил Недобежкину, и не знал, кто ему звонил. А, взвесив все «за» и «против», ответил так:

— Нам надо было заманить его. Он часто притворялся агентом Интерпола и других спецслужб, у него множество разных документов, и мы даже не смогли установить его настоящее имя.

— Плохо работаете! — ехидно заметил Недобежкин. — Как мне теперь стенку отмывать? Да и вообще: покажите мне разрешение на то, чтобы заманивать террористов именно ко мне в отделение! Есть у вас такое разрешение?

Пока Недобежкин вёл дурацкую перепалку с Никанором Семёновым, Пётр Иванович, Казаченко и майор Кораблинский собрались около Сидорова. Сидоров не приходил в себя: он сидел на полу, дёргал головой и, не переставая, блеял, блеял и блеял, перекрывая даже басовитый рык Недобежкина.

— Надо Ежонкова звать, — заключил Пётр Иванович, видя, как Сидоров дик и невменяем.

Сержант не реагировал на внешние раздражители: ни похлопывания по плечу, ни голоса его не трогали. Сержант продолжил блеять даже тогда, когда майор Кораблинский залепил ему оплеуху.

И тут на пороге возникли призванные Недобежкиным по приказу Генриха Артеррана Ежонков и Смирнянский. Они заклинились на пороге, Ежонков потрогал коротенькой толстой ножкой покалеченную выбитую дверь, а Смирнянский присвистнул.

— Васёк? — пробормотал Смирнянский с лёгким испугом. — Тебя… бомбили?

Ежонков и Смирнянский стояли так, что не видели пока, что в кабинете Недобежкина лежит застреленный «верхнелягушинский чёрт».

Недобежкин не замечал того, что они пришли, потому что рычал на Никанора Семёнова. Никанор Семёнов был более внимательным. Он услышал из коридора голоса и обернулся на них. У Смирнянского подкосились колени, когда он увидел своего бывшего коллегу Никанора Семёнова.

— Ни… ка… — пролепетал он и едва совладал с собой, чтобы не сесть на пол.

— Ты его знаешь? — осведомился Ежонков, пихнув Смирнянского в бок. — Я вижу, что Сидорова надо пушить.

— Это же Никанор Семёнов! — взвизгнул Смирнянский так громко, что Недобежкин услышал его сквозь собственный рык.

— Чтооо? — вопросил милицейский начальник.

— Надеюсь, Игорь, ты сохранил мой дневник? — осведомился Никанор Семёнов у Смирнянского.

Смирнянский был твёрдо уверен в том, что дневник Никанора Семёнова до сих пылится у него под кроватью в картонке из-под обуви, и поэтому ответил утвердительно:

— Да, Никанор Станиславович.

— Прекрасно, — улыбнулся Никанор Семёнов.

Смирнянский сделал шаг в кабинет Недобежкина, и тут его взгляду предстало лежащее на полу кабинета тело.

— Вот это новости… — буркнул он, заглянув в лицо убитому. — Вау… — выдохнул Смирнянский, поняв, кто лежит перед ним, а вернее — перед кем он стоит.

— Эй, ребята! — это медведем ввалился Ежонков, отпихнул Смирнянского и ткнул застреленного Генриха Артеррана носком ботинка. — Вы прикончили фашистского агента!

— Ежонков… — зарычал, было Недобежкин, но Ежонков его перебил:

— Васёк! — затараторил он, подбежал к Недобежкину и опёрся обеими короткими и толстыми руками о его стол. — Это же Генрих Артерран! Тот чувик, который начинал «Густые облака»! Я пробил его и получил его портрет — и вот, это ОН! Васёк, когда его в морг потащат — ты прозвони им и скажи, чтобы быстрей крутились и вскрыли его без очереди — он же образцов своих накушался, и может быть, уже не человек!

— Ме-е-е-е-е! — подтвердил Сидоров.

Недобежкин ещё долго шумел, пока его, наконец, успокоили. Милицейский начальник сдался только после того, как Смирнянский рассказал ему о том, что пришедший к ним в отделение человек и есть тот Никанор Семёнов, который работал вместе с ним в СБУ и серьёзно занимался делом «Густых облаков». Милицейский начальник, наконец-то слез со стола и вклинился обратно в кресло. Ежонков бродил вокруг убитого Генриха Артеррана и разглядывал его с солидной долей опаски, ведь даже мёртвый, «верхнелягушинский чёрт» внушал благоговейный ужас.

Майор Кораблинский и Никанор Семёнов приземлились на свободные стулья напротив Недобежкина, Пётр Иванович и Казаченко подняли с пола Сидорова и усадили на кожаный диван для посетителей.

— Ну, я труповозку-то вызову? — осведомился Казаченко, кивнув в сторону поверженного «демона». — А то неудобно как-то…

— Нет, — возразил Никанор Семёнов. — Мы сами его заберём. О нём никто не должен знать.

— Ме-е-е-е-е! — это Сидоров вставил своё «веское слово» и едва не свалился с дивана. Пётр Иванович придержал его, и поэтому сержант остался сидеть.

— Ну, если вы такой суперагент, так долго изучали все эти ваши «Облака» — вы должны знать, как спасать от «порчи», — заметил Недобежкин, придя в себя. — Или слабо́?

Никанор Семёнов покосился на Сидорова, как он блеет и бодает что-то виртуальное, что видел перед собой (наверное — новые ворота) и сказал:

— Этот тип имел фантастические способности к гипнозу. Снять эту «порчу» трудновато будет. Даже для меня. Я и Кораблинский долго следили за этой группировкой, и за этим человеком. Это террористы. Они нашли подвалы секретной базы, и делали там биологическое оружие. Ещё бы недельку подождали — и террористы бы применили его. Этот тип прикидывался чёртом — но это для того, чтобы нагнать страху…

Никанор Семёнов врал. Он прекрасно знал о том, кем был по настоящему «верхнелягушинский чёрт» — но не расскажет же он об этом простой смертной милиции? Но простая смертная милиция видела и знала слишком много, и поэтому Недобежкин внимательно выслушал Никанора Семёнова, а потом — авторитетно заявил ему:

— Всё это прекрасно, гражданин Семёнов. Или Семенцов? Как вам удобнее? Но вы задержаны до установления личности. Больше половины из того, что вы тут рассказали — чистейшее враньё. Я не такой дурак, гражданин Семёнов — Семенцов.

Никанор Семёнов вспорхнул со стула, хотел что-то возразить, но Недобежкин отрубил:

— Казаченко, отведи его в изолятор. А с Кораблинским мы ещё побеседуем. И — вызывай труповозку — пускай отвезут этого гаврика в морг. А то — действительно, неудобно.

— Есть, — ответил привыкший к милицейским коллизиям Казаченко и, придвинувшись к Никанору Семёнову, сообщил ему:

— Пройдёмте, гражданин.

Никанор Семёнов недовольно дёрнулся, мол, как вы смеете хватать меня — я же всех вас спас?? Но Казаченко обладал смертельной хваткой — он вцепился в локоть Никанора Семёнова и отконвоировал этого «агента 007» а изолятор.

— В отдельную его посади, — распорядился милицейский начальник.

— Есть! — послышался из коридора голос Казаченко.

Никанор Семёнов мог бы отделать их всех, как говорится, «под орех» — по одному удару на каждого хватило бы. Но он был умён и осторожен. Пускай, этот мент-дуболом ковыряется, выясняет, кто он такой. А когда выяснит — сам же и извиняться будет!

Майор Кораблинский выждал паузу и хотел вставить словцо, но Смирнянский не дал ему и рта раскрыть.

— Ну и зачем ты, Васёк, посадил в кутузку Никанора Семёнова? — осведомился он у Недобежкина.

— Да эти «Облака» все сговорились! — отрубил Недобежкин. — Ты что, не видишь — они же из одной шайки! Сидоров одного зажмурил, а второй — юлить начал, чтобы отбояриться! Если бы не Сидоров — нам всем бы тут был «бык», а вернее — каюк!

— Ме-е-е-е-е! — кричал в это время бедный Сидоров.

Ежонков пытался расколдовать его, но, кажется, тщетно — слишком уж часто гипнотизёр повторял слово «чёрт».

— Серёгин, — сказал милицейский начальник Петру Ивановичу. — Давай, пиши протокол. Мол, бандиты, ворвались, угрожали и т. д. Я решил тридцать седьмое дело сдать по форме. Слишком уж много народу пострадало и погибло из-за этих «чертей» — пускай теперь получают!

— Ме-е-е-е-е! — подтвердил Сидоров. Однако он, скорее, подтвердил профнепригодность Ежонкова, нежели слова Недобежкина.

— Чёрт! — чертыхнулся Ежонков.

Пётр Иванович сел калякать протокол, а два санитара из больницы Калинина тем временем выносили из кабинета побеждённого «верхнелягушинского чёрта», накрытого с головой сероватой — уже неновой — простынёй.

Недобежкин успел испортить выходной судебному эксперту и теперь наставительным тоном требовал от него:

— Дактилоскопируйте этого субчика, и результаты в срочном порядке ко мне на стол! — милицейский начальник страстно желал заполучить в своё распоряжение отпечатки пальцев Генриха Артеррана, и как можно быстрее.

Глава 119. «Звериная порча» не отступает

Недобежкин в который раз заставил Ежонкова и Смирнянского работать — обязал этих двоих не шибко работящих товарищей написать полный и исчерпывающий отчёт о выборочном гипнозе, чтобы потом подшить его в тридцать седьмое дело. Пётр Иванович тоже работал: переносил на бумагу все диктофонные записи допросов «секретных узников», превращая их в протоколы. Перед Серёгиным уже скопилось штук пятнадцать таких протоколов, однако написать ему предстояло, наверное, раза в два больше. Вот он и писал, не покладая ручки.

Недобежкин тоже — работал. Он не отпускал майора Кораблинского — последний всё ещё сидел тут же, в его кабинете, на стуле для посетителей, а милицейский начальник дозванивался до Областного ОВД. Недобежкин так и не дал Кораблинскому и пикнуть. Милицейский начальник так ему сказал:

— Вот что, супергерой! Про это ваше похищение, или исчезновение ещё бабка надвое сказала. Притворялись тут Грибком, а сами, я посмотрю, крот!

— Вы не имеете права меня задерживать! — сообщил Кораблинский, пытаясь казаться сурово-уверенным, хотя и сам начал подозревать, что ввязался в некую авантюру, которая может стоить ему карьеры, а то и свободы. А может быть, даже здоровья и жизни.

— А это мы ещё посмотрим, — фыркнул Недобежкин, слушая монотонные гудки, которые раздавались ему в ухо из телефонной трубки. — Вы, кажется, отказались от курса психологической помощи?

— А это тут причём? — удивился Кораблинский, чувствуя, как холодеют пальцы у него на ногах: да, кажется, он действительно крупно влип.

— А вот, посмотрите! — Недобежкин кивнул в сторону Сидорова, который сидел, растёкшись по дивану, и изредка пускал хрипатую козлиную ноту.

Ежонков сказал, что ещё займётся им, однако Недобежкин не был уверен в том, что Сидорову, вообще, что-либо поможет. Кажется, у него не выборочный гипноз, а уделали беднягу-сержанта по полной программе, раз и навсегда…

— Кажется, у вас, дружище, то же самое! — пробурчал Недобежкин и швырнул трубку на рычаг. Когда он позвонил в третий раз — Областное ОВД почему-то ответило ему следующим образом: «Набранный вами номер не существует».

Кораблинский промолчал. Поглядев на Сидорова он растерял весь боевой пыл… Нет, боевой пыл майор Кораблинский растерял ещё раньше, когда понял, что последние полтора года своей жизни он, вообще, не помнит.

Милицейский начальник, в который раз зажал телефонную трубку между плечом и ухом и яростно тыкал пальцем в клавиши, пытаясь добиться ответа от Областного ОВД. Второй рукой он тыкал в клавиатуру компьютера, разыскивая по всем доступным ему базам данных данные на человека по имени Никанор Семёнов. Недобежкин так увлёкся поиском, что не замечал, как вместо номера Областного ОВД набирает номер своего домашнего телефона.

Майор Кораблинский перевёл взгляд с «камлающего» Сидорова на Смирнянского и Ежонкова, которые что-то усердно писали, а потом зачёркивали, опасливо глянул на Недобежкина, который продолжал вместо Областного ОВД названивать к себе домой… Да, кажется, всё это куда серьёзнее, чем он думал. Ещё утром он думал, что идёт на службу, творить благое дело, но сейчас — кажется, никакого «благого дела» нет и в помине, а сам он — не заметил, как оказался замешан в каких-то тёмных делах…

— Смирнянский! — загремел Недобежкин, швырнув трубку на рычаг, потому что так и не смог дозвониться до Областного ОВД. — Чёрт, что это за ментура такая — спят они там, что ли?.. Смирнянский!

Смирнянский оторвал взгляд от экрана ноутбука и ленивым движением поднял голову.

— Чего тебе, Васёк?

Недобежкин глянул на часы: до полудня оставалось меньше получаса.

— Смирнянский, ты говорил, что знаешь этого, Никанора? Знаешь?

Смирнянский задумался, почесал затылок правой пятернёй и пробормотал:

— Никанор Семёнов ушёл на пенсию ещё в лихих девяностых. Этот чувак похож на него…

— Свяжись мне быстро с Интерполом! — потребовал Недобежкин. — Надо разобраться со всем этим сегодня же!

— Стоп, стоп, стоп! — замахал руками Смирнянский. — Разобраться сегодня же не получится никак. Надо установить личность этого голубца, узнать, где он живёт, с кем тусуется и т. д.

— Это был Никанор Семёнов, или нет?? — грозно надвинулся на Смирнянского Недобежкин, перегнувшись через стол. — Ты, же, кажется, с ним работал, да?

— Ну, работал! — буркнул Смирнянский. — Ладно, я кукарекну Мурзику, он пробьёт по базе…

— Какому Мурзику? — оскалился Недобежкин, сминая первую же бумагу, что попалась ему под руку. — Я тебе поручаю серьёзное дело, а ты мне каких-то Мурзиков суешь! Может быть, ещё Тузика предложишь?

— Мурзик там, в больших кругах вертится! — загадочно прошептал Смирнянский, сделав на лице шпионскую гримасу. — Он знает даже больше, чем я. Я тебе его фамилию не скажу — это в целях конфиденциальности. Но завтра, послезавтра максимум, будет тебе полный отчёт на тему «Никанор Семёнов и его изотопы»!

— Ладно, давай своего Мурзика! — устало вздохнул Недобежкин. — Только вот, что с Кораблинским делать…

Майор Кораблинский не знал, «что с ним делать», и поэтому просто кротко промолчал.

— В обезьянник забей, к Никанору! — посоветовал Смирнянский. — Я вообще, не уверен, что этот гаврик — Никанор Семёнов! Настоящий Никанор Семёнов, с которым я работал, уже бы столетний юбилей гулял! Его в сорок первом уже на Отечественную забрили!

— Не могу я Кораблинского в обезьянник забить! — отказался Недобежкин. — Нечего предъявить ему! Не Кораблинский же того липового агента зажмурил! Отпустить придётся Кораблинского под честное слово!

— Я его вспушу? — осведомился Ежонков. — А то про выборочный гипноз мы уже почти что всё написали. Я долго его изучал, и всё про него знаю!

— Сидорова вылечи! — указал Недобежкин, краем глаза поглядывая на монитор своего компьютера. База данных выдавала ответ на его запрос по Никанору Семёнову. Субъектов с такой фамилией уже набралось девятнадцать человек, а поиск ещё не закончился.

Ежонков почесал лоб и крепко-накрепко задумался, скукожившись на стуле.

— По идее, — пробормотал сей преемник Кашпировского, сморщив нос. — Сидоров должен был прокамлаться сам в тот момент, когда этот Генрих крякнул. Так всегда бывает: когда умирает гипнотизёр — проходит гипноз, потому что воля гипнотизёра больше не действует на жертву… А тут что-то не так…

— Ну, и ваше мнение, профессор? — потребовал от Ежонкова Недобежкин.

— Выходит, что Сидорова уделал не Генрих! — неожиданно заключил Ежонков. — Иначе никак нельзя!

— А кто? — удивился Недобежкин.

— Зайцев! — буркнул Ежонков. — Серёгина Зайцев уделал? Зайцев! Вот и Сидорова — тоже!

— Теперь всех собак будем валить на Зайцева… — прошипел Недобежкин. — Борисюк тут быков рисует, а виноват во всём Зайцев… Как Зайцев-то сюда проник?

Пётр Иванович переносил на бумагу первый допрос «Гохи» Синицына — когда Синицын пробухтел гугнивым голосом, что его зовут «Гоха Гоха». Он слышал, о чём Недобежкин спорил с Ежонковым и решил снова попробовать рассказать про существо-тень — авось, теперь получится? Серёгин наспех продумал слова, которые скажет, набрал побольше воздуха — готовился выпалить все эти слова на одном дыхании и не запнуться. Он открыл рот с явным намерением произнести именно нужные слова, но никак не:

— Ме-е-е-е-е! — да, это единственное, что Серёгину удалось сказать.

Недобежкин и Ежонков вмиг замолкли и уставились на Серёгина. Смирнянский тоже отвлёкся и негромко выплюнул:

— Ну-ну!

Сидоров — тот пошевелился на диване, куда его усадили, и ответил Серёгину в том же ключе:

— Ме-е-е-е-е!

Смирнянский не смог подавить смешок, а Недобежкин зыркнул в сторону Ежонкова до того гневным глазом, что «великий психиатр» пригнулся под стол и залопотал, словно зайчонок пред охотником:

— Я не знаю, что… Нет, вернее, знаю! — поправился он и вылез из-за столешницы. — Это Зайцев уделал Серёгина! И когда Серёгин хочет сказать об этом — у него врубается «звериная порча»!

— Серёгин… — буркнул начальник, подёргав рыжий ус. — С «порчей» твоей…

Глава 120. Молчание… козлят??

Пётр Иванович Серёгин, как и любой живой человек, морги не любил. Но раз начальник отправил его туда — поинтересоваться, как обстоят дела с изучением останков Генриха Артеррана — Серёгин собрался и поехал в обитель усопших, разговаривать с «последним врачом».

Около мрачного серого морга, чей фундамент покрывал неприятный липкий мох, были насажены неприлично весёлые и яркие клумбы, над которыми кружили беззаботные бабочки.

Деревянная дверь морга была приоткрыта и сиротливо болталась над низким унылым крыльцом. Поднявшись на это крыльцо из двух стоптанных ступенек, Пётр Иванович толкнул плечом приоткрытую дверь и сделал уверенный шаг в липкий, почти могильный сумрак. Двигаясь по коридору, Серёгин услышал некий странный звук, словно бы где-то там, в зеленовато-серой мгле, блеет коза.

— Что за чёрт? — удивился Серёгин и даже потряс головой, чтобы вытряхнуть из неё всё лишнее. Наверное, это блеяние уже ему мерещится — до такой степени закрутился с этой проклятущей «порчей»!

Но нет — ему не удалось ничего вытряхнуть: блеяние никуда не исчезло, а даже наоборот — усилилось, стало громче, отчётливей, словно бы Серёгин приблизился к его источнику. Эй, да тут блеет не одна коза, а целых две, или даже, так: коза и козёл.

Пётр Иванович замедлил шаг, шёл теперь медленно, осторожно, смотрел под ноги и старался не заглушать гулом своих шагов те козлиные звуки, которые неслись неизвестно откуда и разносились по коридору зловещим эхом…

Пётр Иванович вдруг остановился. Он посмотрел вниз, на пол, и увидел, что у него под ногами валяется белая простыня. Переступив через неё, Серёгин сделал ещё несколько шагов и тут — заметил в мужском туалете уборщицу.

Уборщица сидела в ведре, за наполовину прикрытой дверью с большой синей буквой «М». Время от времени она разевала рот и испускала крики:

— Ме-е-е-е-е! Ме-е-е-е-е! Ме-е-е-е-е!

При виде этой жутковатой «картины маслом» Петра Ивановича даже затошнило. «Звериная порча» была на лицо, и она оказалась так сильна, что не позволяла уборщице даже покинуть ведро. Серёгин не вошёл, а ворвался в этот окаянный мужской туалет, спихнув с дороги дверь ногой, и тронул «болезную» уборщицу за плечо. Та истерически взмемекнула — нет, это был не человеческий голос — и повалилась на бок, опрокинув ведро. В ведре была вода, и теперь на кафельном полу образовалась разлапистая мутная лужа.

— Ме-е-е-е-е! — продолжала вещать — нет, не вещать, а верещать — уборщица, не замечая, что плавает.

— Чёрт! — чертыхнулся Пётр Иванович и метнулся на поиски других живых людей.

По обеим сторонам коридора торчали неодинаковые двери, Пётр Иванович поочерёдно дёргал за ручку каждую из них. Он на полном скаку ввалился в первую попавшуюся открытую дверь и застыл на пороге. Серёгин попал в препараторскую, и прямо перед ним на каталке под простынкою возлежал, ожидая вскрытия, некто неживой и остывший, отмеченный бирочкой на большом пальце правой ноги. Но это ничего, это в порядке вещей. Однако под пустым операционным столом сидел прямо на выдраенном с хлоркой кафеле пола вполне живой врач, одетый по-врачебному, во врачебной марлевой повязке. Сидел и, вращая нечеловечески безумными глазами, издавал такие звуки, какие мог бы издавать нестарый козлик.

Пётр Иванович медленно обогнул каталку и приблизился к врачу. Врач был слишком забацан, чтобы видеть что-либо вокруг себя, он оставался на своей волне и блеял, пялясь куда-то в космос. Серёгин не стал беспокоить врача — всё равно бесполезно. Он просто достал мобильный телефон и позвонил начальнику.

Ответ Недобежкина походил на рык изголодавшегося велоцираптора. Пётр Иванович отодвинул телефонную трубку подальше, спасая себя от глухоты на левое ухо.

— Так! — авторитетно заключил Недобежкин, когда излил эмоции. — Сейчас я приеду сюда с Ежонковым — пускай пушит этих врачей-недоучек! Я узнаю, кто его украл!

«Украл» — да, эта простая и прагматичная формулировка оказалась для Серёгина в новинку. Он поддался мистическим веяниям Сидорова и поверил в то, что этот Генрих Артерран воскрес, как настоящий верхнелягушинский чёрт… Потом он запортил «врачей-недоучек» «звериной порчей» и преспокойненько устроил отсюда ноги на все четыре стороны.

Серёгин сел около «камлающего» врача и стал дожидаться прибытия «отряда Альфа» в составе Недобежкина и Ежонкова.

— Ме-е-е-е-е! — выводил «эскулап» и не шевелился.

— Ме-е-е-е-е! — отвечала ему из коридора уборщица.

Пётр Иванович вынужденно прослушивал их «концерт» и его мозги уже порывались выскочить из черепа и присоседиться к сидящему на полу врачу…

Недобежкин и Ежонков приехали достаточно оперативно — минут за десять.

— Серёгин! — послышался в коридоре рокот Недобежкина.

— У, вот это — уделали! — оценил голосок Ежонкова. Наверняка Ежонков нашёл уборщицу.

— Я тут! — подал голос Пётр Иванович, отковырнувшись от пола и покинув врача. Врач же признаков интеллекта не подал — только взмемекнул так же, как уборщица.

Недобежкин распахнул дверь и ворвался в препараторскую, как какой-то пароход.

— Серёгин! — выдохнул он и приподнял простынку над хладным лицом ушедшего из жизни незнакомца с бирочкой. — Чёрт! — пробормотал милицейский начальник и бросил простынку на место. — Ну, что? — и вперил сверлящий взор в блеющего врача.

— Вот… — буркнул Серёгин, кивнув в сторону «попорченного» врача. — Уборщице не лучше.

— Чёрт… — повторил Недобежкин и развернул могучий корпус к двери. — Ежонков!! — призвал он психиатра. — Колеси сюда — тут у нас «козлёнок» завёлся!

Ежонков вплыл в препараторскую, не спеша и жуя пончик. У него в руке был целый пакет пончиков. «Суперагент» съедал пончик за четыре укуса и доставал следующий. Пётр Иванович сегодня только позавтракал в половине седьмого утра. Стрелка часов зашкаливала уже далеко за полдень — было часа два — но есть Серёгину почему-то как-то не хотелось: видимо, была не та обстановка.

Глянув сытыми глазами на врача, Ежонков прогулялся по препараторской, доел пончик и потянулся за следующим.

— Хватит! — осадил его Недобежкин. — Уже десятый точишь! Знаешь, что в пончиках пятьсот калорий на сто грамм??

— А когда это ты диетологом заделался? — осведомился Ежонков, глянув на начальника исподлобья. — Давай, лучше, пушить их будем, а то уже вечер! Моя жена и так думает, что я ей изменяю! А я у тебя тут воюю с козликами и с осликами!

— А твоя жена хорошо видит? — поинтересовался Недобежкин, плюясь сарказмом.

— А что? — не понял Ежонков, съедая пончик. — Серёгин, не хочешь? — он протянул Петру Ивановичу свой пакет.

— Нет, спасибо, — отказался от жирной пищи Серёгин.

— А то, — рыкнул Недобежкин Ежонкову, — что если бы она у тебя хорошо видела — никогда бы не подумала, что ТЫ ей изменяешь! Посмотри на себя: ты же колобок на ножках! Работай, давай, а то на глазах жиреешь!

— Бе-бе-бе! — огрызнулся Ежонков, высунув язык. — Не забывай про быка, Васёк… — пробубнил он себе под нос и подошёл к врачу на мягких лапах. — Давай-ка посмотрим… Неудобно сидит! — оценил Ежонков позу «пациента». — Васёк, потрудись?

Ежонков хотел, чтобы Недобежкин усадил врача вон на тот приземистый стул, который торчал у самой стены. Врач был тщедушен, не весил и семидесяти килограммов, но Недобежкин отказался поднимать его и тащить на стул.

— Внуши ему, и он пойдёт! — огрызнулся милицейский начальник и занял тот самый приземистый стул своей персоной.

Пётр Иванович тихо хихикнул, а Ежонкову ничего больше не оставалось, как прекратить питаться пончиками и начать работу. Под действием гипноза врач замолчал. И всё. Он сидел на полу и молчал, как рыба и не проронил ни словечка, несмотря на все пассы Ежонкова. Недобежкину довольно быстро надоело смотреть, как Ежонков тут танцует в мертвенном свете бестеневой лампы. Милицейский начальник поёрзал на стуле, который оказался достаточно скрипуч, и вынес вердикт:

— Бросай и волоки уборщицу!

— Но он уже почти раскололся! — возразил Ежонков, который не хотел утруждать себя «волочением» уборщицы. Кстати, последнюю назвать стройной можно было бы, да. Но с большой натяжкой, закрыв глаза на пару троек/четвёрок/пятёрок лишних килограммов.

А врач смотрел в одну и ту же никому не известную точку пространства, и выражение его лица напоминало морду судака. Варёного судака.

— Ну, да, — скривился Недобежкин, бросив быстрый взгляд на несчастного врача. — Не блеет — значит, раскололся. Волоки уборщицу, увалень!

— Точно внушу тебе, что ты — бык! — огрызнулся Ежонков.

Тащить уборщицу сам психиатр не стал. На помощь Ежонкову пришёл Пётр Иванович, и они вдвоём выловили уборщицу из мутной лужи и привели в препараторскую. Уборщица даже переставлять ноги сама не хотела, а только безвольно тащилась, поддерживаемая под локотки. Да, весила она немало: килограммов восемьдесят при росте в метр с кепкой.

Тоже, наверное, любит пончики, как Ежонков…

Состояние уборщицы оказалось не менее тяжёлым, нежели чем состояние врача. Когда Ежонков погрузил её в гипноз — она замолчала и всё, дальше дело не пошло. Чего Ежонков только не делал с её заколдованным мозгом — никакого отклика не получил. Пришлось и уборщицу бросить.

— Надо искать других свидетелей! — постановил Недобежкин.

К сожалению, живых свидетелей тут, в этом «вокзале для усопших» не оказалось, а общаться с духами гипнотизёр Ежонков ещё не научился. Поэтому Недобежкин остановил своё шальное движение посередине препараторской, около пустого стола и задумался. Пётр Иванович и Ежонков остановились тоже и дожидались, пока начальник примет своё авторитетное решение.

Врач под ногами Недобежкина неожиданно пошевелился, а потом — заглушил блеяние и выплюнул два сногсшибательных слова:

— Вопросов… нет.

«Вопросов нет». Эти слова прозвучали заклинанием. Пётр Иванович аж подпрыгнул, когда услышал их, а Недобежкин даже закашлялся.

— Фашистские агенты! — обрадовался Ежонков. — Я же говорил! А ты, Васёк, ты просто… амбал! Умеешь только бегать и махать пистолетиком, а чтоб подумать… Я тебе говорил, попросить у них, чтобы они его вскрыли! А они у тебя динамо прокрутили, а он ушёл!

— Всё! — рубанул рукою воздух милицейский начальник и сделал решительный шаг к двери, отпихнув Ежонкова. — Едем назад и занимаемся этим нашим Никанором. Ежонков, работка для тебя: пушить его будешь, хочет он этого, или нет. Серёгин, звони гаишникам — пускай перекроют дороги и проверяют у всех документы и багажник. Мы их из Донецка не выпустим!

Глава 121. Хождение по мукам

1.

Поведение человека по имени Мурзик очень удивило Смирнянского. Обычно Мурзик — он никогда не говорил, как зовут его по-настоящему — за деньги готов был раскрыть любой секрет. Заплати — и ты сможешь узнать всё, что известно Интерполу. Однако узнав о том, что придётся распространиться насчёт Никанора Семёнова — Мурзик проявил стойкую тенденцию к залеганию на дно. Он начал буровить некую чушь, пытаясь отбояриться от Смирнянского, и тогда Смирнянский понял, что пришла «весёлая пора» действовать решительно. Смирнянский убедил Мурзика не залегать на дно с помощью весьма и весьма веского аргумента.

— Знаешь, Мурзик, я давно тебя пробил и записал на бумажечку твоё имя, фамилию и отчество, — уверенно, как ледокол, сообщил Смирнянский Мурзику в трубку телефона. — И, если ты, родной, вздумаешь пойти на попятные и спрятаться от меня — я кукарекну твоему начальству, какой ты честный. Ну, как, Мурзик, согласен?

— Ууу, — глухо ухнул на том конце провода Мурзик. — Ыыыы…

— Мычишь? — нахально осведомился Смирнянский, жёлчно похихикивая.

— П-подожди, — промямлил, наконец, Мурзик, подавляя мучительное болезненное заикание, которое у него внезапно открылось. — Я… я…

— Я, я, дас ист фантастиш! — хохотнул Смирнянский по-немецки с хохляцким акцентом. — Сливаешь Никанора Семёнова?

— Если… Ну, меня тогда самого сольют… в клозет… — мямлил Мурзик, явно продолжая отказываться от сотрудничества.

— Ну, если не будет Никанора Семёнова — тебе засветит тот же клозет, только ещё раньше, — авторитетно пообещал Смирнянский. — Потому что я кукарекну. Ты не думай, родной, что я просто так колеблю воздух. Я никогда не бросаю слов на ветерок, усёк, Мурзик?

— У-усёк… — пробухтел Мурзик, явно задумавшись. — Бу-будет тебе Никанор Семёнов… Только не сливай меня начальнику, ладно?

— Быстрее работай! — подогнал Мурзика Смирнянский, поняв, что этот субъект угодил к нему на удочку. — Либо завтра ты сливаешь мне Никанора Семёнова, либо я сливаю тебя твоему начальству — одно из двух, и третьего не дано.

— Хо-хорошо… — пролепетал Мурзик и поспешил слезть с телефона.

«Хы-хы!» — хохотнул про себя Смирнянский, радуясь «великой победе» над Мурзиком и, опустив трубку на рычаг, закинул ногу на ногу. Смирнянский блефовал по-чёрному: он никогда не пробивал Мурзика, не имел понятия о том, что там у него за имя, за фамилия и за отчество, и в глаза не видел его начальника. Даже если бы Смирнянский очень-очень сильно захотел — он не смог бы никому ничего кукарекнуть. И сейчас Смирнянский сидел и радовался тому, что смог взять интерпольщика Мурзика на понт.

Уезжая в морг на выручку Серёгину, Недобежкин прогнал Смирнянского из отделения, опасаясь того, что тот чего-нибудь там натворит в его отсутствие. Смирнянский вернулся домой, в свою Богоявленку, в свой шаткий, но не валкий домик и сидел на своём родном стареньком клетчатом диване перед своим советским телевизором. Договорившись с Мурзиком, Смирнянский почувствовал себя победителем львов и великанов. Поэтому он и решил поблагодарить себя за храбрость и съесть припасённый в холодильнике балык. Он поднялся с дивана и двинул стопы на кухню, но внезапно застопорился посреди коридора. «Игорь, ты сохранил мой дневник?» — слова того условного Никанора Семёнова, который устроил катавасию в отделении Васька́ Недобежкина, свалились с небес и стукнули его по макушке. А ведь, правда — настоящий Никанор Семёнов перед уходом на пенсию подарил Смирнянскому свёрток. Смирнянский не видел и не знал, что именно лежало в этом свёртке, потому как на нём было написано: «Открыть после моей смерти». Свёрток мирно спал, ожидая своего часа, в картонной коробке под кроватью Смирнянского…

Вообще-то Смирнянский думал, что Никанор Семёнов давно уже отодвинулся в мир иной — слишком уж он был стар, чтобы жить дальше. Смирнянский давно бы уже открыл этот свёрток — если бы не забыл о нём напрочь. Кажется, пора открыть его сейчас, пускай даже Никанор Семёнов и жив. Если в свёртке его дневник — он может пролить некоторый свет на невероятную жизнеспособность своего хозяина…

Смирнянский засунулся под свою кровать по пояс и нашёл коробку. Вытащив её, покрытую серою пылюкой, на ковёр, Смирнянский смахнул крышку и заглянул внутрь. Сверху лежал его суперсовременный ноутбук — да, Смирнянский прятал своё дорогостоящее чудо техники в таре из-под ботинок. Убрав его, Смирнянский увидел на дне коробки хлам, влагопоглотитель, кое-какие деньги и всё. Свёрток исчез.

«Чёрт, куда я его запёр?» — удивился Смирнянский, который никогда ничего не прятал ни среди белья, ни в буфете, ни за печкой, ни под ванной, а только тут, в этой коробке. Смирнянский, конечно, обыскал шкафы, кухню, ванную… Нет, не прячет он ничего ни в шкафах, ни в ванной. «Украли!» — это единственное, что мог подумать Смирнянский об исчезновении свёртка. Но кто? Когда? Как?? Смирнянский не впускал в дом гостей — только Недобежкина — даже Ежонкова того, и то не впускал. Залезли воры? Нет — они ноутбук и деньги бы забрали, а свёрток порыжелой от времени бумаги даже не заметили бы. Смирнянский нахмурился, прошёлся по комнате вокруг поруганной коробки, и тут его поразила вторая огнедышащая догадка. Свёрток уже никогда не найдётся: его похитили бандиты из «чёртовой банды», а самого Смирнянского наградили «звериной порчей»! Видимо, да — настоящий Никанор Семёнов был с ними круто завязан. Жаль, Недобежкин Кораблинского отпустил! Забьётся теперь этот Кораблинский в нору — не выкуришь! Трус этот Кораблинский — Смирнянский сразу понял, что «прославленный майор» — буквоед и трус. Когда Кораблинский был забацан в Грибка и «камлал» — Сидоров там что-то такое рассказывал, что он когда-то бил подследственных на допросах. Надо бы как-то это раскрутить, добиться, чтобы Кораблинского самого отправили под следствие, и тогда можно будет вспушить его по полной программе. Смирнянский пожалел о том, что больше не работает в СБУ, а то мог бы сам вспушить Кораблинского. Придётся просить Недобежкина, а ещё хуже — Ежонкова…

2.

Стоило Недобежкину переступить порог своего кабинета — он сразу принялся за работу. Милицейский начальник не знал суббот — для него выходные наступали тогда, когда заканчивались все дела. Дел было по горло — и поэтому Недобежкин проигнорировал сегодняшнюю субботу и, наверное — нет, не наверное, а точно — проигнорирует воскресенье.

По приказу начальника Пётр Иванович связался с ГАИ, хотя не очень-то и надеялся на то, что гаишники смогут поймать «верхнелягушинского чёрта».

— Вот что, Серёгин, вызвони-ка Синицына! — отдал новое распоряжение Недобежкин, едва Пётр Иванович, переговорив с гаишниками, повесил трубку. — Поспрашиваем его ещё про ГОГР и Америку.

Распорядившись, милицейский начальник покинул своё кресло и отправился в кабинет с табличкой: «Психотерапевт Вавёркин». Изрядно похудевший на нервно-психической работе психотерапевт занимался Сидоровым. Пострадавший сержант полулежал на кушетке, оплетенный проводами, и тихонечко, грустно блеял. Вавёркин, который давно утратил всякое сходство с колобком, сидел, уткнувшись заострившимся носом в экран ноутбука, и разглядывал те прямые и волнистые линии, которые по нему струились.

— Сознание полностью отключено… — пробормотал он, казалось, самому себе, не замечая подкравшегося начальника.

— И как это лечить?? — рыкнул Недобежкин, спугнув психиатра и заставив подпрыгнуть в кресле.

— Ух-ух! — выдохнул не ожидавший «нападения» Вавёркин и помотал своей растрепавшейся головой.

Сидоров же никак не отреагировал на вторжение Недобежкина, и линии биотоков его несчастного мозга не изменились ни на йоту.

— Лечить как?? — повторил милицейский начальник, надвинувшись на Вавёркина своим могучим корпусом.

Вавёркин попятился назад вместе с креслом и залепетал в ответ:

— Н-нуу, я могу сказать только то, Сидоров подвергся… Нет… — Вавёркин замолк, видимо выискивая в памяти нужное слово. — Ну, не бывает такого сильного гипноза, понимаете? Больше похоже на действие какого-то наркотика, что ли? Это даже не выборочный гипноз, а какое-то патологическое отупение: его интеллект полностью отсутствует. Так же отключены рефлексы — и безусловные тоже — Сидоров не понимает, что такое вода и пища, не ходит, не…

— Как лечить? — в третий раз переспросил начальник, стиснув кулаки и начиная сатанеть.

— Я пока… — начал, было Вавёркин, стараясь не заглядывать во вращающиеся глаза Недобежкина, однако начальник перебил его и весьма сурово зашипел:

— Вавёркин! Если ты к вечеру его не прокамлаешь — я тебя уволю! — и стукнул кулаком по столу гипнотизёра, заставив подпрыгнуть его ноутбук.

Сидоров оставался глух ко всему, а Вавёркин съёжился в комочек, схватил пуговку своей рубашки и, нервно крутя её вспотевшими пальцами, и пролепетал:

— Ну, понимаете, тут такой тяжёлый случай…

Недобежкин рыкнул сквозь зубы, пошевелил усами и посмотрел на свои часы, закатав рукав рубашки чуть ли не по самый локоть.

— Вот, сейчас, — изрёк начальник, пронзив гипнотизёра суровым взглядом. — Два часа. Если до восьми ты, Вавёркин, мне Сидорова не раскрутишь — считай всё, стал на биржу, усёк?

— Е-есть, — всплакнул Вавёркин, который даже не представлял себе, каким образом будет он снимать с Сидорова столь мощную «звериную порчу».

— Приступай! — разрешил Недобежкин и покинул кабинет психиатра, громыхнув дверью.

Глава 118.

Грибок и Гоха.

1.

Синицын до сих пор проживал у Ежонкова. «Суперагент» Ежонков на пару со вторым «суперагентом» Смирнянским убедили следователя прокуратуры в том, что ему пока что необходимо прятаться, а то «чёртовые» бандиты могут по-настоящему провалить в забой его самого, а заодно и всю его семью. Синицын устрашился: рисковать семьёй он не хотел. Вот и скрывался в «загородной резиденции» Ежонкова уже второй месяц. А жена Синицына была убеждена в том, что Синицын погиб на дне забоя — Недобежкин постарался на славу, описывая все ужасы и опасности, которые таятся в старых закрытых шахтах и их штольнях. Пётр Иванович при этом разговоре присутствовал, слышал и про ямы, и про гнилые перекрытия, и про пустоты, над которыми проваливается земля, которыми милицейский начальник устрашал Людмилу Синицыну. Да, Серёгину, несомненно, было очень жаль Людмилу Синицыну — бедняжка так жалобно плакала, что прагматичный и даже чёрствый Пётр Иванович едва не разрыдался сам. Но так было лучше: Синицын слишком много знал про гогровских «чёрных генетиков», они могли до сих пор охотиться за ним. А если Синицын вернётся домой — «чёрные генетики» запросто могли подковырнуть его жену и детей. Нет, лучше пускай они пока подумают, что Синицын погиб — это совсем не долго, максимум месяц — полтора, от силы два. «Чёртова банда» практически развалена: Гопников умер от внезапной старости, Генрих Артерран застрелен, Никанор Семёнов в изоляторе, бомжей и Кубарева можно не брать в расчёт: они всего лишь рабы. Остались только два потенциально опасных субъекта: Интермеццо и Зайцев. Зайцев… Зайцев… «Уделал» ли кого-нибудь Зайцев — Пётр Иванович был не уверен в том, может ли вообще этот Зайцев кого-нибудь «уделать»…

Серёгин так и не дозвонился до Синицына, когда Генрих Артерран заставил его звонить под гипнозом. Причина была проста: Синицын решил пойти помыться в бане, ведь на «вилле» у Ежонкова ванны не водилось. Мобильный телефон он оставил заряжать батарею: забыл поставить на ночь, а утром обнаружил, что телефон рьяно просит «овса» и отказывается работать. Когда Синицын вернулся из бани чистым и радостным — телефон возвестил его о пропущенном вызове громким звуком «ПИК!». Едва Синицын взял телефон, чтобы посмотреть, кто это пытался побеспокоить его во время похода за чистотой — телефон подал голос повторно: это звонил из РОВД Пётр Иванович. Узнав о том, что произошло в отделении в то время, пока он парился в баньке, Григорий Синицын схватил ноги в руки, выкатил из гаража мопед Ежонкова и рванул туда на всех парах.

2.

Майор Кораблинский мог бы уже забыть ту жуткую, мистическую историю, которая с ним произошла. Тем более, что он не помнил ни секундочки из своей второй жизни — в образе Грибка. Покажи ему сейчас Куздрю — он только сказал бы, что она бомжиха, и не узнал бы её ни за какие коврижки. Эдуард Кораблинский уже получил новый паспорт, в суде его признали живым, и он даже вышел на работу — обратно, в Ворошиловское ОВД. На работе его все поздравляли с возвращением, устроили в его честь банкет. Жена не нарадуется, начальник выделил солидную материальную помощь… Всё нормально, всё в порядке, всё отлично… было бы, если бы Эдуарда Кораблинского ежедневно не грызла совесть. Ежедневно, ежечасно, ежеминутно, ежесекундно, всякий раз, когда он оставался один — хищная совесть подкрадывалась к нему на тигриных лапах и впивалась в горло крокодильими зубами. Вот и сейчас — Кораблинский сидел в своём кабинете, который ему вернули обратно, вспомнив про его долгую безупречную службу, а совесть не давала ему спокойно сидеть. Она басом орала в самое ухо: «Вернись к Недобежкину! Расскажи всё, что знаешь! Нет смысла отсиживаться! Хуже будет! Ты обманул, обманул, обманул!». Мягкое кресло, которое столько лет было уютным, теперь жгло огненным жаром и кололо раскалёнными иглами. Бутерброд с ветчиной застопорился поперёк горла, а кондиционер, вместо того, чтобы создавать комфортную прохладу, обдавал полярным холодом. Кораблинский был принципиальным. Принципиальным до какой-то болезненности. Он ни разу не взял ни одной взятки, не развалил и не замял ни одного дела, не отпустил просто так ни одного преступника, не упёк за решётку ни одного невиновного… Он вышел на работу в первый же день после того, как был признан живым и восстановил паспорт, потому что был уверен в том, что его священный долг — избавлять мир от гнусного гнёта поганой преступности. Работая с Никанором Семёновым, майор Кораблинский думал, что совершает героический подвиг, помогая Интерполу и выслеживая этих террористов с их биологическим оружием. А сейчас — встала парочка щекотливых вопросов: а террористы ли они? А есть ли то оружие? И — а служит ли тот Никанор Семёнов в Интерполе, или же он сам террорист???? Совесть изгрызла Кораблинского едва ли не до самых костей: Недобежкин отпустил его, практически ни о чём не спрашивая, а он, Кораблинский, просто так устранился в позорные кусты и даже не желает ничем мало-мальски помочь, словно малодушный и эгоистичный трус…

Титаническим усилием проглотив застрявший поперёк горла кусок бутерброда, Кораблинский встал из-за стола. Широкими шагами проследовал он к двери и вышел в коридор.

— Здравствуйте, Эдуард Всеволодович! — это на дороге попался трусоватый и бесполезный Карпец.

Буркнув ему:

— Привет… — Кораблинский продолжил свой путь по коридору к лифту.

3.

Недобежкин приказал Синицыну заходить к нему в отделение только через запасной выход. Синицын соблюдал это «первое правило Недобежкина», и поэтому — прокрался на задний двор Калининского РОВД, приоткрыл запасную дверь и нырнул за неё. Едва Синицын переступил порог и погрузился в прохладную мглистую сень — его схватила за шиворот железная рука. Синицын не знал, кто его схватил и поэтому — быстрым движением заломил эту руку за неизвестную спину и занёс кулак над неизвестным лицом. Противник был силён и начал вырываться, даже освободил свою руку. Получилась бы, наверное, жаркая битва, если бы в неверном свете, который струился откуда-то сверху, Синицын не различил лицо незнакомца. Мнимый незнакомец оказался Синицыну до боли знаком: начальник Калининского РОВД Василий Николаевич Недобежкин.

— Упс… — невольно вырвалось у Синицына.

— Хватит паясничать, и пошли! — проворчал Недобежкин, опуская кулаки. — У меня для тебя есть парочка вопросов!

Милицейский начальник развернул корпус и широко зашагал к лестнице, чтобы подняться к себе в кабинет. Синицын что-то пробормотал себе под нос и небыстро двинулся за ним.

Войдя в кабинет, Синицын удивился: дверь вынесена вместе с луткой, а Казаченко с Белкиным со стены обдирают обои. Недобежкин ничего объяснять не стал. Он только усадил Синицына на свободный от Ежонкова и Серёгина стул и сунул ему в руки стопку фотографий.

— Говори, Синицын, кто это такой? — потребовал от него Недобежкин и сел к себе за стол, перед внушительной кипой неких бумаг. Сидевший рядом с Синицыным Пётр Иванович закончил вымарывать очередную бумагу и положил её перед начальником.

Синицын посмотрел на предложенные Недобежкиным фотографии и даже отшатнулся от них, едва не разбросав. Фотографии изображали человека, который полулежал на полу, опершись спиною о стену. Похоже, что этот субъект уже отдал концы: слишком уж безжизненно он выглядит, да и стена за ним уделана бурыми пятнами, весьма похожими на кровь. Синицын узнал стену: эта стена в кабинете, с неё Казаченко с Белкиным сейчас в спешном порядке удаляют обои. И — Синицын узнал безжизненного субъекта: это «мистер Смит», для которого он когда-то возил грузы, и это — тот странный тип из подземелья, который перебил группу захвата!

— Ну? — вставил свой вопрос Недобежкин.

— Это он, — выдавил Синицын. — Смит… Для него я возил грузы из ГОГРа.

— Ясно, — пробормотал Недобежкин. — Значит, Смит. Смита можно списывать. Хорошо. Казаченко!

Казаченко бросил лохматый кусок обоев, и он повис, наполовину оторванный от стены.

— Эй! — возмутился Белкин, потому что кусок повис у него на голове.

— Но… — начал, было, Пётр Иванович, каким-то суеверным десятым чувством соображая, что нет, рановато пока списывать Смита.

— Приведи-ка этого Никанора из изолятора! — распорядился милицейский начальник, проигнорировав Серёгина.

— Какого Никанора? — удивился Синицын и выронил на пол одну фотографию.

— А сейчас увидишь! — сказал Недобежкин. — Давай, Казаченко, тащи Никанора!

— Есть, товарищ полковник! — бодренько отчеканил Казаченко и грузно потопал в изолятор, где томился в камере Никанор Семёнов, агент Интерпола.

Отправив Казаченку, Недобежкин обратил внимание на Ежонкова, который, восседая около его стола, поглощал и поглощал, то конфетки то пончики.

— Ежонков, харэ хавать, показывай свой отчёт! — потребовал милицейский начальник. — Глянем, что ты там накрапал, пока Казаченко Никанора тащит.

— Пожалуйста! — Ежонков свободной от пончика рукой с готовностью протянул Недобежкину отчёт о выборочном гипнозе, в уголке которого успело пристроиться аккуратненькое жирное пятнышко.

Недобежкин сегодня оказался необычайно прозорлив. Он заметил это мизерное пятнышко и свирепо рыкнул:

— Захватал уже, обжора!

Недобежкин как раз пытался вникнуть в значение тех страшенных терминов, которыми заполнил свой отчёт Ежонков, когда на пороге его кабинета возник майор Кораблинский. Кораблинский влетел в кабинет на такой скорости, что налетел на лежащую на полу дверь, и она громко треснула.

— Явился — не запылился! — хохотнул Ежонков, узрев Кораблинского, и запихнул в рот целёхонький пончик.

— Ага, — кивнул Недобежкин, стараясь выбросить из перегруженного мозга циклопические термины «суперагента».

А Пётр Иванович — тот просто уронил ручку. Увлекшись написанием двадцать третьего по счёту протокола, он не заметил появления Кораблинского и испугался, когда майор бухнул этой несчастной потерпевшей дверью и с порога громогласно заявил:

— Я… пришёл!

Недобежкин сбросил оцепенение, пересёк кабинет, схватил Кораблинского за плечи и усадил его на свободный стул между Серёгиным и Синицыным.

— Садитесь, Кораблинский, — протянул милицейский начальник, довольно потирая руки. — Сейчас мы с вами разберём животрепещущий вопрос.

Кораблинский молча, поёрзал на своём стуле и украдкой заглянул через плечо Серёгина в протокол, который тот старательно писал. Недобежкин же проворно нырнул под стол, поднял фотографию, которую выронил Синицын, и подсунул её Кораблинскому под нос.

— Узнаёте? — осведомился он.

Ещё бы не узнать! Кораблинский едва не смял проклятую фотографию в кулаке. Недобежкин этот точно издевается над ним… Однако майор спорить не стал: не позволила его озверевшая совесть.

— Да, — согласился он с покорностью овцы.

— Ну, и кто это? — не отставал Недобежкин, вперив в майора пронзительный взор.

Кораблинский замялся, потому что не знал, как сформулировать ответ. Никанор Семёнов внушил ему, что они охотятся за террористом, распространяющим биологическое оружие, а больше Кораблинский ничего не знал.

— Хорошо, подождём Никанора Семёнова, — кивнул Недобежкин, и в его голосе Кораблинскому послышался сарказм.

Казаченко недолго путешествовал по изолятору. Не прошло и десяти минут, как Никанор Семёнов был запихнут в кабинет его железной рукой и усажен на единственный стул, который оказался свободным. Едва Никанор Семёнов сел — Недобежкин налетел на него, как ураган, и сурово потребовал ответа.

— Ваш гаврик Генрих исчез из морга! — заявил милицейский начальник. — Ваши версии: кто мог его забрать?

По лицу Никанора Семёнова было видно, что тот загнан в тупик. Серёгин даже оторвался от своей кропотливой работы, чтобы понаблюдать за ним. А заодно — и за Кораблинским, который, услыхав сногсшибательную новость, приобрёл на лице оттенок поганки и пошатнулся на стуле, грозя свалиться. Фотография выпала из его бледных пальцев и во второй раз плавно опустилась на пол.

Никанор Семёнов пару раз кашлянул, собрался с мыслями и осторожно начал:

— Вы этого никогда не поймёте. Вы влезли в это дело случайно, и пострадали от него. Вы пострадаете ещё больше, если не выйдете из игры…

— Хватит водить меня за нос! — взорвался Недобежкин. — Любите вы юлить, а я не люблю! Вы свои эти фокусы бросьте, если не хотите, чтобы я пропустил вас по делу, как обвиняемого!

— Я — уполномоченный Интерпола по особо важным делам, — произнёс Никанор Семёнов, не опуская ни спокойствия разведчика, ни царского достоинства. — Я не распространюсь о том, что вы посадили меня в следственный изолятор: жаловаться на мелкие издержки — не мой уровень. Вам необходимо лишь выйти из игры и передать мне всё, что вы собрали по делу о проекте «Густые облака».

— Ваш Генрих тут пел то же самое: и про уполномоченного, и про чудовищные опасности! Я уже эти басни наизусть выучил! — фыркнул Недобежкин.

Милицейский начальник кружил по кабинету и избегал садиться в своё кресло, чтобы в сердцах не навалиться животом на стол.

— Генрих Артерран провёл некоторое количество экспериментов на самом себе, — нехотя выдавил Никанор Семёнов, видя, что этот Недобежкин упёрся рогом слишком прочно для того, чтобы его можно было в чём-либо убедить.

— И что? — продолжал язвить милицейский начальник. — Получил за это ШНобелевскую премию??

— Он изменил себе геном, — продолжал Никанор Семёнов и корил себя за то, что приходится слишком много говорить. — Как абсурдно бы это не звучало — но вы не смогли его убить…

— Вот, что, — отрубил фантастику Недобежкин. — Вы поедете с нами в морг прямо сейчас. Там у нас имеются такие двое — врач и уборщица. Глянете на них, и скажете, что тут к чему. Если вы такой весь из себя — я надеюсь, вы умеете лечить «звериную порчу»?

— Я же сказал вам, не везти его в обычный морг, — вздохнул Никанор Семёнов. — А теперь расхлёбывайте вашу «порчу»! И это не порча, а выборочная блокировка сознания и подсознания…

— Плавали, знаем! — вставил Ежонков, проверяя свои запасы съестного.

Недобежкин тем временем собирался на вторую вылазку на место очередного преступления.

— Кораблинский, едете с нами! — сообщил он майору, а потом — отдал приказ Казаченке и Белкину:

— Пока нас не будет — приведите кабинет в порядок!

— Есть, — буркнул Белкин, чья форма была густо усеяна ошмётками обоев.

— Серёгин, бросай писанину, поехали! А Ежонков — иди к Вавёркину Сидорова спасай! Чтобы к нашему возвращению вылечили! Синицын — записывай на диктофон всё, что скажет Сидоров! — отдал последнее распоряжение Недобежкин и смахнул со своего стола все бумаги в ящик.

Глава 122. Никанор Семенов укрощает «звериную порчу»

Врач и уборщица оставались на месте: порча не позволяла им никуда откочевать из морга. Узрев их, майор Кораблинский даже спрятался за широкую спину Никанора Семёнова: видимо, примерил на себя их козье состояние. Никанор Семёнов же не выдал ни одной эмоции. Сохраняя на лице бездушную маску андроида, он приблизился к врачу и присел перед ним на корточки. Никанор Семёнов что-то шепнул врачу на ухо, и тот, как по волшебству заткнул козий «фонтан», заморгал ожившими глазами и осведомился:

— Где я??

«Он знает „петушиное слово“!» — невольно пронеслось в голове у Серёгина. Серёгину было поручено вести скрупулёзный протокол происходящего, и он пожалел о том, что не услышал, что именно прошептал Никанор Семёнов. Но ничего, это можно будет потом тихонечко выведать у врача.

— С вами всё в порядке, вы на своём рабочем месте, — тоном психолога успокаивал врача Никанор Семёнов.

— Нет, ничего не в порядке! — внезапно набросился на него врач и вскочил на ноги. — У меня тут ЧП случилось, а вы заговариваете мне зубы! Меня под суд подставят, если узнают! Жмура менты привезли… Менты! Привезли, и сказали, вскрыть! А он ушёл! Менты! Господи, бедная моя голова!

Врач визжал убийственно громко, оглашая препараторскую и коридор, порождая бесноватое, дьявольское эхо. Серёгин не успевал записывать всё, что он тараторит, и поэтому включил диктофон.

— Я только подошёл, а он встал на ноги и убрался! — визжал врач, а по спине Серёгина гарцевали кусачие мурашки мистического ужаса. «Верхнелягушинский чёрт»… Да, действительно, этот Генрих Артерран дьявол, он страшен в своих деяниях, и его не убьёт даже пуля… Или нужна золотая пуля?..

Врач бы так до завтра разрывался, повторяя одно и то же по пятнадцать раз, если бы Никанор Семёнов не отрубил все его откровения строгим приказом:

— Молчать!

Врач икнул и опять повалился на пол. Никанор Семёнов повернулся лицом к опешившим Недобежкину и Серёгину, скрестил на груди руки, сдвинул брови и выдержал многозначительную молчаливую паузу. Сейчас он возвышался грозной скалой в неживом свете бестеневой лампы, которую так никто и не выключил. Петру Ивановичу даже почудилось, над его головой с треском полыхают молнии Перуна.

— Слышали? — осведомился Никанор Семёнов сразу у всех.

Майор Кораблинский почувствовал, как вся его милицейская смелость улетучилась, уступив место религиозному ужасу тёмного средневекового холопа. Он едва доковылял до притаившегося в углу низкого стула и водворил на него свою обмякшую, почти парализованную персону. Серёгину тоже захотелось сесть, однако других стульев в препараторской не оказалось. Да и вообще — Серёгин не трус, как этот Кораблинский Грибок.

— Слышали, — Недобежкин тоже пытался сохранить спокойствие. — Но мне лично эти вопли ничего не доказали. Вы могли внушить ему, что угодно. Ладно, давайте, пушите уборщицу!

— «Пушите»? — не понял «терминологию» Никанор Семёнов. — Что значит это «Пушите»? — в его голосе послышалось возмущение, будто бы его оскорбили.

— Заставьте её говорить! — пояснил Недобежкин, изо всех сил стараясь казаться бесстрастным, как памятник Джону Юзу. Но Серёгин отлично понимал, что начальник уже начинает психовать.

Никанор Семёнов промолчал и шагнул к мокрой уборщице, что распласталась на полу и блеяла, блеяла — аж похудела.

Пётр Иванович улучил момент, когда все отвернулись от врача, и как бы ненароком подошёл к нему. Врач уже практически оправился от «порчи»: он сидел, молча и только лупал перепуганными глазами. Но едва к нему приблизился Серёгин — он вцепился ему в воротник дрожащими руками и болезненно простонал:

— Я под статью иду, а вы спрашиваете, есть ли у меня вопросы! Вы понимаете это, или нет??

Никанор Семёнов почему-то внезапно бросил уборщицу, совершил размашистый прыжок и оторвал от Серёгина скрюченные пальцы врача.

— Так, в чём дело? — возмутился Недобежкин, которому не понравилось, что Никанор Семёнов забросил уборщицу блеять в бозе и втуне.

— Я бы не рекомендовал никому трогать его. Если конечно, не хотите превратиться в козу, как он, — предостерёг Никанор Семёнов и усадил врача обратно на пол. — Эта «порча», как вы её называете, может передаваться от человека к человеку.

— Чёрт… — буркнул милицейский начальник, который впервые узнал о заразности «звериной порчи». — Давайте, пушите, наконец, эту уборщицу, а то у меня уже вот такая голова!

Никанор Семёнов вернулся к уборщице, но Пётр Иванович уже не слушал, что она там ему квохтала: он размышлял над словами врача. «Вы спрашиваете, есть ли у меня вопросы?» — простонал ему в ухо забацанный врач. Хотя, Никанор Семёнов ничего не спрашивал у него про «вопросы»… по крайней мере, вслух.

— Я под статью иду… — плакал на полу врач. — Какая вам разница, есть ли у меня вопросы…

Никанор Семёнов постоянно отвлекался от уборщицы и свирепо косился в сторону «попорченного» лекаря. А Пётр Иванович, внимательно наблюдая за этим «уполномоченным Интерпола», ясно видел на его пожилом лице бездну недовольства и злости. Кажется, его очень раздражает плач врача. Интересно, почему?

«Есть ли у меня вопросы?» — слова врача никак не желали вылетать из головы Серёгина. Они навязчиво крутились, вернее, Серёгин сам их крутил, интуитивно чувствуя, что именно тут, в этом абсурдном вопле, и зарыта вожделенная «золотая собака», разгадка тайны. А потом вдруг вспомнился Кашалот — как он подписывал липовый договор после того, как Тень выдал слова: «Вопросы есть?». Пётр Иванович даже застыл с диктофоном в одной руке и с недописанным протоколом в другой. Всё, мыслительный процесс закончен, и догадки посыпались метеоритным дождём. Серёгину даже показалось на миг, что он контужен, потому что, нырнув в пучину собственных мыслей, он прекратил слышать и писк уборщицы, и рык Недобежкина, и отрывистые вопросы Никанора Семёнова. «Петушиное слово» Ежонкова, врач, «Вопросы есть?», Зайцев. Зайцев когда-то спросил у Серёгина по телефону: «Вопросы есть?»! Кашалот подписал фальшивую бумагу при этих словах! Да Пётр Иванович сам потерял волю, когда сегодня же утром Генрих Артерран осведомился, есть ли у него вопросы!!! Вот она «золотая собака»! Вот оно, «петушиное слово», которое долго и тщетно пытался выделить «суперагент» Ежонков из бестолкового блеяния и дурацких «быков», что выплёвывали ему заколдованные бедняги! «Вопросы есть?» — теперь Серёгин был абсолютно уверен в том, что именно эта короткая ёмкая фразочка и есть панацея от окаянной «звериной порчи».

С виду Серёгин был абсолютно спокоен. Он просто стоял и держал диктофон, и любой смертный человек, не умеющий читать мысли, подумал бы, что Пётр Иванович всего-навсего записывает паническое квохтанье несчастной, испуганной адскими исчадьями уборщицы. С её слов, между прочим, выходила полная ахинея. Уборщица, вращая ошалелыми глазами, убеждала всех вокруг себя в том, что, убирая в мужском туалете, она внезапно узрела не то призрака, не то демона. «Демон» был закутан в «белую рясу», а потом — «вдруг исчез», оставив свою рясу уборщице на долгую память. Никанор Семёнов теперь требовал у неё эту «рясу», а уборщица дрожащей рукой показывала в коридор и божилась, что она лежит там на полу. Кстати, Пётр Иванович, когда пришёл в морг в первый раз, обнаружил в коридоре простыню. Уж не та ли простыня и есть «ряса»? Нет, Пётр Иванович не верит в демонов, и поэтому — склонился к прагматичной версии о том, что простыню уронили, или бросили те, кто похитил труп Генриха Артеррана. Да, именно ПОХИТИЛ, именно ТРУП, а не Генрих Артерран сам ушёл, как утверждает этот сумбурный Никанор Семёнов. А кто мог похитить труп? Зайцев. ЗАЙЦЕВ — вот единственный живой организатор «чёртовой банды». Пытается запугать всех, пустить по ложному следу несуществующих «демонов». Видит, что милиция глупо ведётся на дурацкую «чёртову» провокацию, вот и работает под «беса»: устраивает воскрешения, исчезновения, порчу и так далее. Но Серёгин не такой глупый, как думает Зайцев. Как только Серёгин вернётся в отделение — он разошлёт фотографию Зайцева и ориентировку на него по всем опорным пунктам в городе. И тогда посмотрим, кто победит — чёрт, или милиция.

— Так, тащим этих козликов в отделение! — распорядился Недобежкин дальнейшей судьбой врача и уборщицы, а сам подумал о том, что у него в отделении и без этой «сладкой парочки» козликов предостаточно.

Пётр Иванович запрятал диктофон в карман и отковырнул от пола дрожащего врача. Врач «продавал ды-ды» и лепетал ахинею про расстрел. Серёгин подтолкнул его к выходу, а врач вдруг хлопнулся на колени и принялся горячо умолять о том, чтобы ему не губили жизнь.

— Поднимайся уже! — рассердился Серёгин, который насытился всеми этими сумасшедшими по самые уши.

Врач запротестовал и тогда Пётр Иванович рассердился окончательно и применил силу. Заломив дрожащую руку врача за его взмокшую спину, он вывел его в коридор насильно.

Никанор Семёнов спокойно наблюдал за ним и не проронил ни слова — видимо, наивно полагал, что они не добьются ни зги, ни от врача, ни от уборщицы. Но Серёгин-то вычислил «петушиное слово»! вот, что значит выдержка! Если кто-либо другой закричал бы о сенсационной догадке «во всё воронье горло», то Пётр Иванович предусмотрительно приберёг её на потом.

— Кораблинский, чего расселся? — гремел между тем Недобежкин. — Давай, волоки уборщицу!

Кораблинский же превратился в медузу. Он сидел на стуле, и ему казалось, что у него не тело, а прозрачный хрупкий студень, не ноги и руки, а слабосильные тонкие щупальца. Кого он может поволочь ими — щупальцами этими?! Майор Кораблинский не нашёл в себе сил даже на то, чтобы отлепиться от стула, и так и остался — бестолково восседать.

— Чёрт! — злобно плюнул милицейский начальник и взялся за уборщицу собственной персоной.

Пока Недобежкин справлялся с этой толстухой, выпихивая её из мертвенной неподвижной мглы на улицу — так с ног до головы пропотел, и по его щекам разлился пурпурный румянец. Никанор Семёнов шествовал за ним со спокойной улыбочкой Будды — наверное, торжествовал победу, не подозревая даже, что делит шкуру неубитого медведя. Последним из «царства мёртвых» выполз под солнышко Эдуард Кораблинский — ему стало не по себе сидеть в жутко «весёлой» компании усопших, вот он и выпростался к живым.

Собираясь во второй раз наведаться в морг, Недобежкин взял не легковую машину, а микроавтобус «Газель», потому что не хотел бросать забацанных врача и уборщицу на произвол судьбы, а намеревался привезти обоих в отделение и допросить с Ежонковым и Вавёркиным. Микроавтобус до сих пор оставался выкрашенным по старинке: жёлтенький с синей поперечной полосой. Покуда разбирались с врачом и уборщицей — он дожидался на летнем солнышке, и когда Пётр Иванович вышел с врачом на улицу и увидел микроавтобус, то невольно подумал о том, как же нарядно и празднично он выглядит по сравнению с мрачным нутром морга.

Пётр Иванович, запихнув врача в микроавтобус Недобежкина, ещё вернулся в тёмно-зелёный коридор и забрал простыню, как вещественное доказательство. Серёгин был уверен в том, что на простыне обязательно найдутся отпечатки пальчиков Зайцева — а кто же ещё мог разыграть весь этот «триллер» с исчезновением тела? Только Зайцев. Может быть, один, а может быть, и на пару с Интермеццо…

— Давайте, гражданка, садитесь! — Недобежкин пытался водворить в салон микроавтобуса уборщицу. Однако та — на редкость суеверная особа — обезумела от мистического ужаса пред «звериной порчей», думала, что её абдуцируют черти и мёртвой хваткой вцепилась в дверцу, заклинившись на полдороги. Да ещё и верещала страшным, визгливым и скрипучим голосом:

— Изыйди, демон! Чур-чура! Чур-чура! — и отбивалась от Недобежкина ногами.

На её вопли начали сходиться праздные зеваки: тёплым вечерком летней субботы тут, среди утопающих в цветущей природе, старых корпусов больницы Калинина, вертелись сонмы гуляк. Одни гуляки были настроены романтично, шли за ручку и поминутно друг дружку целовали. Зато другие — наоборот, ни капельки романтики в себе не несли. Они дожидались темноты лишь с одной целью: вытащить стартовый пистолет или ножик и устроить романтикам весёленький гоп-стоп.

Зеваки стояли по одному, по двое и небольшими кучками, вперившись в воюющего с уборщицей Недобежкина и оживлённо перешёптывались между собой. Недобежкин хотел их разогнать, но не мог из-за лягающейся уборщицы. Никанор Семёнов никак на них не реагировал и не помогал Недобежкину. Майор Кораблинский самоустранился, скрывшись во чреве микроавтобуса. Только Серёгин, справившись с простынёй, выкопал в кармане удостоверение, выставил его вперёд и двинулся на толпу с непреклонностью танковагонетки.

— Так, милиция! — громыхнул он на кудахчущих зевак, и те попятились назад. — Всем разойтись, если не хотите схлопотать штраф!

Пётр Иванович отлично отыграл роль «злого мента» — испугавшись наказания рублём, зеваки проворно рассосались. Первыми исчезли юные романтики, в чьих карманах завсегда зияют дыры и свищут ветра. А последними уползли две дородные престарелые клуши в халатах и тапочках, которые, скорее всего, лежат в гастроэнтерологическом отделении больницы — судя по их дородности, они ну, очень любят вкусненькое…

Покончив с толпой, Пётр Иванович помог начальнику отодрать уборщицу от дверцы и поместить на одно из сидений микроавтобуса, рядом с врачом. Врач расклеился окончательно. Он проигнорировал уборщицу, которая по-медвежьи плюхнулась едва ли не к нему на колени, и продолжил обречённо рыдать, уронив голову на руки.

Когда врача привезли в отделение — он, кажется, вообще, одичал. Недобежкин на пару с Серёгиным едва вытолкнули его из салона микроавтобуса — он упирался всеми своими фибрами, и чуть ли, не зубами держался за кресло. Уборщица присмирела: она уныло плелась туда, куда её вели, и плаксиво всхлипывала, спотыкаясь на ступеньках. Майор Кораблинский постоянно пытался отпроситься домой, но Недобежкин строго постановил, что Кораблинскому необходимо присутствовать на допросе врача и уборщицы, и никуда его не отпустил.

Наверное, Недобежкин возлагал на врача и уборщицу какие-то большие надежды, но надежды эти не оправдались: врач молчал и плакал, а уборщица блеяла. Пётр Иванович протокол писать не стал — потому что нечего было писать. Никанор Семёнов наблюдал за всем этим с явным ехидством и пару раз осведомился у Недобежкина, не желает ли тот предоставить право заниматься делом «Густых облаков» Интерполу. Оба раза Недобежкин отмахивался, но на третий раз — не выдержал. Он прошёлся взад-вперёд по кабинету, зыркнул на притаившегося в углу Кораблинского, а потом — повернулся к Никанору Семёнову и сказал ему:

— Ладно, ладно, вы меня убедили… Нет, вы меня уже достали! Хорошо, я передам вам все материалы, бо у меня уже вот такая голова! — милицейский начальник приставил руки к ушам, демонстрируя размеры собственной головы, а потом — широкими шагами проследовал к своему сейфу.

Открыв его ключом, Недобежкин извлёк пухлую папку и шваркнул её на стол.

— Вот, — буркнул он. — Берите всё это, и несите, куда хотите!

Никанор Семёнов протянул к вожделенной папке «Дело № 37» алчные руки. А Пётр Иванович, сидя над пустым бланком протокола, отметил две странные вещи: во-первых, начальник не позвал на допрос «порченых» ни Ежонкова, ни Вавёркина, а во-вторых, папка с тридцать седьмым делом никогда не лежала в сейфе Недобежкина — она завсегда покоилась в собственном сейфе Петра Ивановича. Она и сейчас там лежит — Серёгин утром проверял, и папка была на месте…

Никанор Семёнов с довольным видом благодарил Недобежкина за благоразумие, прижимая «дарёную» папку к своему животу. А Недобежкин без особого сожаления расстался с тридцать седьмым делом — он просто пожал Никанору Семёнову руку и выпроводил его за дверь. А потом — отпустил и Кораблинского. Когда майор выполз в коридор — милицейский начальник застыл на месте и стал прислушиваться, ожидая, когда утихнут его шаги. А как только Кораблинский ушёл — перехватил вопросительно-изумлённый взгляд Серёгина и бодро раскрыл секрет:

— Пускай, этот гусик думает, что мы с вами вышли из игры. Я ему не доверял и не доверяю: слишком уж настырно он требовал от нас тридцать седьмое дело, и я не удивлюсь, если этот «интерпольщик» окажется завязан с Генрихом и с Зайцевым в одну шайку! Я не знал, как выпроводить его отсюда ко всем чертям, а теперь — понял. Я ему «куколку» впихнул, два дня её готовил… Я тут подметил, за что он хватался, и твоя, Серёгин, задача — снять его пальчики. Потом разберёмся с этой простынёй, а завтра — посмотрим, что там накопал Смирнянский.

Глава 123. «Петушиное слово»

И лишь после того, как исчез Кораблинский, и они с Серёгиным закончили выискивать по кабинету отпечатки пальцев Никанора Семёнова — Недобежкин решил, что всё, пора заглянуть к Ежонкову и Вавёркину. День уже подошёл к концу, и за окнами висели ночные сумерки, подсвеченные оранжевым заревом уличных фонарей. Коричневый ночной мотылёк по глупости своей впорхнул в открытое из-за духоты окно и теперь бестолково крутился у настольной лампы Недобежкина. Милицейский начальник решил, что уборщица и врач, пока что, посидят у него в кабинете, а сам — вышел в коридор, позвав за собой и Серёгина.

Пётр Иванович не знал, догадался ли Ежонков про «петушиное слово», но когда Недобежкин распахнул дверь с табличкой «Психиатр В.П.Вавёркин», понял, что нет, не догадался. Сидоров не поддавался никакому лечению, а Ежонков и Вавёркин — оба стояли над ним вспотевшие и красные. Каждый из них по очереди хватал с журнального столика одну и ту же чашку кофе и глотал большущими глотками. Вторая же чашка кофе стояла, девственно нетронутая около одноразовой тарелки с пирожными. Сидоров же неподвижно возлежал на кушетке, не замечал их и блеял на своей болезненной волне. В стороне, за столом Вавёркина, спал над протоколом Синицын, а в протоколе графа «Показания» содержала лишь две буквы: «М» и «Е».

Когда милицейский начальник вдвинулся в кабинет — Вавёркин отпрянул к стенке и едва не свернул на пол весь кофе. Ежонков же лишь флегматично пожал плечами и отъел половину от пирожного «Наполеон».

— Васёк, я же тебе сказал, — прошамкал он набитым ртом. — Без «петушиного слова» выборочный гипноз не снимается! И не надо пугать Вавёркина — он и без тебя тут запуган до зелёных серверов!

— Ладно, — спокойно и беззлобно парировал Недобежкин, залпом осушил нетронутую чашечку кофе и уселся на стул Вавёркина. — А ну-ка, Серёгин, что ты там говорил про «петушиное слово»? Подтверди-ка теорию! — начальник кивнул в сторону безответного Сидорова, приглашая Петра Ивановича применить к нему «заклинание» Генриха Артеррана.

Пётр Иванович колдовать и гипнотизировать не умел. Он вышел вперёд с долей опаски — а вдруг у него, дилетанта в мире тонких материй, ничего путного не выйдет? Вон, Ежонков как глазом косит — уже намылился изобличить Серёгина в некомпетентности по части гипноза и жёлчно заметить, что тот — «амбал, а не психиатр». Да, Пётр Иванович не психиатр, но попытка — не пытка. Серёгин собрался с мыслями, вспомнил ту интонацию, с которой «верхнелягушинский чёрт» задавал свою коронный вопрос, и громко продекламировал:

— Вопросы есть?

— Вопросов не-ет! — полушёпотом протянул Сидоров, отозвавшись на «петушиный» пароль.

— Эй, а Пётр Иванович вылечил его! — заметил Вавёркин и отошёл от стенки, в которую влип, спасаясь от начальственного гнева Недобежкина.

— Вау! — выдохнул Ежонков и засунул в большой рот целое пирожное, а потом — подобрался ближе к Серёгину. — Чёрт! Серёгин угадал «петушиное слово»! Ну, ты даёшь! — он хлопнул Петра Ивановича по плечу. — Серёгин у нас экстрасенс! Кашпировский!

— Я мыслю логически, — буркнул Пётр Иванович, поражённый своей неожиданной победой над «звериной порчей», и подошёл к Сидорову.

Сидоров приходил в себя — он сел на кушетке и протёр руками ожившие глаза.

— Саня, ты как? — участливо поинтересовался Серёгин, заглянув в осунувшееся лицо сержанта.

— Не знаю… — сонным голосом пробормотал Сидоров, поёрзав на кушетке. — Я помню только, как выстрелил в него…

Сержант явно хотел сказать что-то ещё, но ему не позволил шумный Ежонков. «Суперагент» скушал ещё одно пирожное, и в один прыжок оказался рядом с сержантом.

— Надо же, Сидоров убил чудовище! — воскликнул он, и тут же наступил на горло собственной песне и задумался. — Но, как это он а, Васёк? — он глянул на Недобежкина, словно бы ища у него помощи. — Нет, вы слышали?.. — Ежонков спрыгнул со стула, подбежал к Сидорову, схватил его за голову и начал осматривать: оттягивать веки, дёргать за уши и за нос.

— Да, отстань ты от меня! — не выдержал Сидоров, отбросил от себя навязчивого Ежонкова и водворился на ноги.

Толчок сержанта оказался мощным: Ежонков покрыл расстояние метра в два, сшиб с ножек стул и сам опрокинулся ничком на пол.

— Потише, старлей! — прогудел Ежонков, поднявшись на четвереньки. — Ну, да, действие образца налицо… — сказал он сам себе.

— Я — сержант, — поправил Сидоров и тут же осведомился:

— Какого образца?

— Слушай, Сидоров, — сказал Ежонков, стряхивая пыль с костюма. — Я по своим каналам похлопочу, и тебя опять восстановят в старлеи. Ты же опер, а в сержантах, как пэпээсник, чалишься!

— Спасибо, — пробубнил Сидоров и виновато присел назад, на кушетку. — А… Какого, всё-таки, образца?

— Большого и красивого! — отрезал Ежонков, которому надоело любопытство Сидорова. — Я попробую выделить его из твоей крови и изучу все его свойства!

Сидоров испугался и даже отодвинулся подальше от хищника Ежонкова. Ишь, чего удумал — выделит он образец из крови! Сидоров с детства боится уколов… Да и вообще, откуда этот Ежонков взял, что в крови Сидорова есть образец??

— Не боись! — угадал мысли сержанта Ежонков. — Это совсем не больно. Я протащу тебя в свою лабораторию, у себя, в СБУ, всё сделаю, и ты даже пикнуть не успеешь!

— Нет, спасибо! — отказался Сидоров от медвежьей услуги «суперагента» Ежонкова. — Я, лучше, так… как-нибудь…

— То есть, как? — разочарованно протянул Ежонков, откусив от третьего пирожного маленький интеллигентный кусочек. — Ты — «как-нибудь», а я никогда не получу образец??

Это заявление «суперагента» вмиг разбудило Синицына и даже заставило последнего озвереть, ведь из-за этих образцов и экспериментов с ним случились все неприятности.

— Ах, тебе образец нужен! — вдруг подпрыгнул он и едва не вцепился Ежонкову в глотку, но помешал Недобежкин.

Милицейский начальник разнял их железной рукой и растолкал по разным углам «ринга».

— Отставить цирк! — запретил «рестлинг» Недобежкин. — Синицын, вернись к протоколу! А ты, Ежонков, готовься к работе! К тебе сейчас патологоанатома и уборщицу из морга притащат. Будешь пушить, и только попробуй мне дать «быка»! Я телегу в твоё СБУ накатаю, и тогда ты даже не слесарем — бомжём пойдёшь!

— У тебя, Васёк, стресс! — добродушно заметил Ежонков. — Говорю тебе, как врач: все симптомы стресса налицо. И заметь, я даже на твою «телегу» не обиделся!

— Чёрт! — ответил ему Недобежкин и побежал на поиски Казаченки, чтобы с его помощью приволочь из своего кабинета за черти этого трусливого врача и толстую уборщицу.

— Серёгин! — сказал Ежонков Петру Ивановичу. — Заметь, что я не буду внушать твоему начальничку, что он бык! У него и так стресс, а там и до депрессии не далеко!

Пётр Иванович за этот напряжённый «выходной» устал, как какой-то вол, что днями тягает гружёные возы. Он сидел на стуле и тихонечко дремал, поклёвывая носом.

— Серёгин! — визгливо настоял Ежонков, и Пётр Иванович, вздрогнув от неожиданности, едва не слетел со стула и не растянулся на полу.

— Не горлань! — осадил Ежонкова Синицын, который случайно намалевал кривобокого человечка в протоколе. — Не видишь, что человек, в отличие от тебя, устал?

— У меня — психическое измождение и нервное истощение! — огрызнулся Ежонков.

В коридоре раздались голоса и тяжёлый топот — это Недобежкин и Казаченко тащили врача и уборщицу. Уборщица вела себя тихо и скромно — она зашла в кабинет, не удерживаемая, а поддерживаемая Недобежкиным и кротко села туда, куда ей показали. А вот, врача Казаченко тащил в наручниках: врач почему-то стал таким буйным, что простые уговоры уже не сдерживали его. Он всё время махал кулаками, собираясь залепить кому-нибудь затрещину, попал Казаченке в лоб — вот и пришлось заковать врача, а то ещё поранится об Казаченку…

— Давай, Синицын, готовь протокол! — приказал Недобежкин, помогая Казаченке усадить врача на стул. — Серёгин, диктофон! Вавёркин, заводи свой компок! Начнём с врача!

— Ага! — бойко согласился Вавёркин и принялся усердно оплетать «пациента» присосками.

— Отпустите меня! Я не пойду под расстрел! — верещал тем временем врач и сучил ногами. — Фашисты, фашисты, фашистские агенты!!

Ежонков стоял в стороночке, грыз булочку и поглядывал на врача изучающим взглядом естествоиспытателя.

— Эй, — протянул он, прослушав последнюю тираду врача. — Глядя на его истеричность и дикое поведение, я, как эксперт, мог бы сказать, что у него тоже стресс, а скорее всего — шок на фоне испуга. Однако когда он завизжал про фашистов, то я склоняюсь к версии, что это у него не испуг, а одно из проявлений выборочного гипноза! Его запрограммировали драться с вами, чтобы усложнить вам жизнь! Понял, Васёк?

— Ежонков, ты можешь заставить его заткнуться и не дёргаться? — прошипел Недобежкин, когда врач заехал ему ногой по коленке. — А то я ему, кажется, вмажу!

— Айн момент! — Ежонков проглотил пирожное, не спеша, подошёл к ноутбуку Вавёркина и посмотрел на волны мозговых биотоков врача.

— Сильное возбуждение налицо, — заключил Вавёркин.

— Да, шок присутствует, — вынес вердикт Ежонков и достал из кармана гайку на верёвочке.

— Хорош дискутировать! — влез Недобежкин.

Перед сонным Петром Ивановичем лежал включенный диктофон и записывал перебранку начальника с Ежонковым, а Синицын в спешном порядке замазывал корректором человечка в протоколе — всё равно, пока нечего писать. Ежонков пыхтел над врачом, погружая его в транс, и вскоре врач затих и глупо уставился в одну точку. Вавёркин заметил, что «биотоки его мозга идентичны биотокам мозга спящего человека», и Казаченко с Недобежкиным смогли, наконец, отойти от уснувшего буяна и откочевать — Недобежкин уселся на кушетку рядом с Сидоровым, а Казаченко — водворился за ссутулившейся спиной врача.

А потом — свершилось чудо, которое вмиг смахнуло усталость с Серёгина и выловило из моря сонной ваты Синицына. Ежонков осведомился у загипнотизированного врача:

— Вопросы есть? — и врач заговорил!

Он не махал руками и не рыдал, потому что Ежонков вырубил ему сознание и двигательную активность, а только вещал. Размеренно и монотонно, как репродуктор, как автоответчик, выдавал он информацию. И, слушая его, никто не верил своим собственным ушам. Даже Сидоров — и тот слез с кушетки, подобрался поближе и внимал. Сержант не смел повернуть голову и глянуть в тёмный угол, потому что обязательно увидел бы сейчас там Горящие Глаза, ведь врач говорил следующее:

Утром в морг привезли тело и распоряжение милиции о том, что сие тело нужно безотлагательно вскрыть. Ну, врач как раз и собрался заняться этой интереснейшей и приятной работой, за которую, кстати, немало получал, и сказал санитарам отвезти тело в препараторскую и освободить от всего, что помешало бы вскрытию. Санитары так и поступили, и когда врач перешагнул порог препараторской сам — его отживший «пациент» уже был готов принять последнюю процедуру и лежал на столе, прикрытый простынёй. Осмотрев тело, врач пришёл к выводу, что перед ним самый обыкновенный человек с простреленной головой — ничего особенного, таких кадров к нему поступает достаточно много. На бледном левом мизинце «пациента» красовался золотой перстень с вензелем из трёх латинских букв — видимо, санитары не смогли сковырнуть его и оставили. Но и это не ново и даже не интересно: наверное, какой-нибудь нувориш, или «бык». В «лихих девяностых» к врачу «на приём» поступали мириады подобных клиентов, и он давно уже к ним привык и потерял им счёт. Врач только хотел освободить безжизненную руку от перстня, как побелевшие пальцы внезапно шевельнулись. Врач отпрянул — неужели, этот субъект жив при простреленной голове?? Это что-то новенькое… Субботнее утро, и морг пустовал. Четыре санитара предпочитали сидеть на улице под солнышком, а в прохладных тёмных коридорах и мглистых зловещих помещениях оставался только он, врач, да полнотелая уборщица, которая на данный момент ковырялась в туалетах. Минуту назад врач слышал, как она фальшиво напевает скрипучим голосом: «Взвейтесь кострами, синие ночи!», а вот теперь, в этот жутковатый момент, она почему-то замолчала, и вокруг воцарилась кромешная тишина… Такая тишина бывает в склепах и на старых кладбищах тихими безлунными ночами…

А спустя миг — громко скрипнул операционный стол. Голова врача рывком повернулась на этот зловещий звук помимо воли, и врач увидел… Мертвец приподнялся на локте и взирал в самую душу своими жуткими, нечеловечьими абсолютно чёрными глазами без признака белков и радужной оболочки. Врача мгновенно пронзил животный ужас, от этого ужаса отнялись ноги, пропал дар речи. Коленки подкосились, и врач рухнул на пол, около каталки с другим мёртвым телом. Ожившее чудовище, не спеша, село на столе, а потом — встало на длинные ноги, прикрылось простынёй, как туникой, и потопало прочь из препараторской в коридор! Врач невольно сопровождал его преисполненным ужаса взглядом до самой двери, а потом — монстр заклинился в дверном проёме, повернул к врачу своё бледное острое лицо и осведомился леденящим кровь полушёпотом:

— Вопросы есть?

Всё, после этого эпизода, достойного ужастиков, память врача оказалась стёртой под ноль. Врач замолчал, поморгал невидящими глазами и выплюнул:

— Бык-бык!

Сидоров сидел неподвижно и чувствовал на своей спине обжигающе ледяные мурашки — как они впиваются в кожу когтями и кусают зубами. Он не мог ни пошевельнуться, ни выдавить слово: сержант отлично запомнил, как Генрих Артерран, умирая, посмотрел на него — абсолютно чёрные, блестящие нечеловеческие глаза, глаза не человека, но чудовища… В тишине кабинета Сидорову невольно чудился вой адских исчадий и клацанье их зубов, а из тёмного угла за спиной врача сверкнули-таки Горящие Глаза — или Сидорову почудилось с перепуга???

— П-проснись… — пискнул Ежонков и заставил врача вывалиться из транса.

Тот уже не был таким буйным: вывалив на благодарные уши гнетущую историю про воскрешение «чёрта», врач успокоился и принял состояние Будды. Он даже не замечал, что пребывает в наручниках, а только пространно улыбался, наблюдая за Вавёркиным, который сновал вокруг него и освобождал его от присосок.

— Казаченко, развяжи его… — заплетающимся языком выдавил Недобежкин.

Казаченко — послушный исполнитель приказов, избавил врача от наручников и отошёл в сторонку. Синицын, слушая фантастическую историю, даже забыл, что пишет протокол. Вместо того чтобы писать, покрывал бланк мелкими крестиками, ноликами, звёздочками и кучерявыми маляками. Пётр Иванович сидел, развесив уши, но потом — сжал в кулак свою прагматичность и выплюнул:

— Врёт!

— Не может он врать! — возразил Ежонков. — Я настроил его память на автоматическое считывание, а враньё — это процесс осознанный! А что он может осознавать, когда я заблокировал его сознание? Видите? Фашистские агенты ещё и не на такое способны! — торжествующе заключил гипнотизёр и осведомился у Недобежкина: — Ну, что, Васёк, теперь — уборщица?

Недобежкин переварил полученную информацию, коротко откашлялся, будто бы подавился, и с трудом произнёс:

— Н-нет, давай, лучше, Сидорова… А эти двое пускай по домам бредут, чёрт с ними!

Отпущенные на волю, врач и уборщица бодренько убрались на все четыре стороны. Они были так рады покинуть стены милиции, что не заметили часы, чей циферблат возвещал о полуночи. Пётр Иванович украдкой посмотрел в окно и увидел их, как они тянутся по пустынной улице в свете оранжевых фонарей.

Сидоров боялся гипноза, потому что боялся возвращаться туда, назад к тем чудищам, которые водили его по мрачным старым коридорам, и которые стёрли ему память, опасаясь, что Сидоров расскажет про них. Один раз он уже вернулся туда, в тот жуткий коридор и прошёл по нему до некой «комнаты страха». Нет, Сидоров больше не пойдёт туда…

— Ну, что, старлей, готов? — встрял во мрачные размышления Сидорова Ежонков. — Давай, садись поудобнее, и я тебя расколдую.

Сидоров хотел, было, возразить, но Недобежкин поддержал Ежонкова:

— Давай, Сидоров, садись. Я за тебя похлопочу — героя получишь.

Сидорову уже не нужен был тот «герой» — лишь бы от него все отвязались и отправили домой. Однако возразить начальнику сержант не мог, и поэтому нехотя переполз на тот стул, где когда-то сидел врач. Когда к нему подошёл Ежонков — Сидоров словно бы заснул, а потом — резко проснулся, потому что у него над ухом кто-то громко выкрикнул:

— Вопросы есть?

— Вопросов нет… — машинально ответил Сидоров и рывком распахнул глаза. Он был уже не в кабинете Вавёркина, а неизвестно, где и в полной, кромешной темноте. Сержант испугался, потому что не ожидал, что будет так темно, когда он откроет глаза. Сидоров даже подумал, что ослеп, потому что не видел собственных рук, поднося их к носу. Но внезапно прямо перед ним появилось световое пятно — такое, словно бы кто-то открыл дверь. Сидоров перестал глазеть на свои руки, а уставился на это пятно, и увидел, как там, в ореоле призрачного света, возникает человеческая фигура — высокая, прямая и немного худощавая.

— Вы кто? — изумлённо спросил Сидоров, не припоминая среди своих знакомых никого с подобной фигурой.

Человек не ответил, а только молча, вдвинулся из света в темноту. Его цепкие пальцы сомкнулись на предплечье сержанта и потащили его за собой.

— Эй, чувак, я никуда не пойду! — сержант попытался отбиться от незнакомца, но тот оказался силён, словно паровоз, и без особого труда вытащил Сидорова на свет.

Глаза сержанта почему-то совсем не привыкли к свету — он зажмурился, когда вылез из темноты. Незнакомец всё время молчал и настойчиво куда-то увлекал Сидорова, не отцепляясь от его руки. Сидоров открыл глаза — его вели по коридору, освещённому странным, почти что, призрачным белесым светом, который струился непонятно, откуда. Вообще, коридор чем-то смахивал на коридор больницы: стены и пол обклеены кафелем, вдоль потолка тянется бесконечная вереница длинных люминесцентных ламп. Вот только кафель уже давно не белый, а порыжел, зарос по уголкам зеленоватым налётом мха, а все лампы покрыты пылью, и ни одна из них не горела. Сидоров ступал по полу, и каждый его шаг отдавался гулким эхом, которое взлетало к потолку, летело куда-то в далёкий конец коридора, и бесновалось там, крича тысячами голосов. Сержант подёргал рукой, за которую держал его неизвестный человек, однако рука была в крепком плену, и тогда Сидоров отважился взглянуть в лицо незнакомца. На этот раз сержант увидел его не в дымке и в темноте, а очень чётко и ясно, и даже смог бы описать его, если бы попросили. Да, этот человек поразительно похож на Мартина Мильтона из Донецкого филиала «Росси — Ойл», и на бандита Тень, который обувал Кашалота… Но что-то в нём не так, и какой-то он странный: бледный, как покойник, лицо лишено мимики, всякого выражения и не имеет ни малейшей морщинки, как у восковой фигуры. Волосы — скорее всего, русые — аккуратно зачёсаны назад, а глаза прячутся за тёмными очками, и их не видно совсем. Сидоров перевёл взгляд с лица человека на его руку, которой тот держал его, и увидел, что рука затянута в тонкую резиновую перчатку, как у врача. Сидорову было страшно топать за этим субъектом — даже, не за субъектом, а за «верхнелягушинским чёртом» Генрихом Артерраном — вот, кем являлся этот субъект. А куда может привести человека Генрих Артерран? Только к смерти! Сидоров вдруг страстно возжелал жить, он начал изо всех сил вырываться из холодных дьявольских объятий и вопить, призывая кого-нибудь на помощь. Генрих Артерран держал, как стальные тиски, и волок буксиром, а отвечало Сидорову лишь эхо. А потом — появились громовые голоса:

— Да разбуди ты его, наконец! — внезапно загремело где-то под облезлым потолком.

— Э, он ещё не всё сказал! — заревело в ответ.

— Ты что, не слышишь, как он вопит??? — опять загремело над головой. — У меня вот такая голова!

— Проснись! — это слово взорвалось бомбой, и Сидоров выскочил из жуткого коридора куда-то в мягкую мглу, а потом — жёстко упал на что-то твёрдое.

— Наконец-то… — «страшный голос» уже не ревел, а испускал облегченный вздох.

Мягкая мгла отползла куда-то вправо, уступив место скромному интерьеру кабинета психиатра Вавёркина. Сидоров сидел на полу, потому что, проснувшись, свалился со стула. Сержант поднял нос вверх и увидел над собой знакомые встревоженные лица.

— Ну и ну… — пробурчало лицо Недобежкина.

— Вы слышали?? — выдохнуло лицо Ежонкова с плоховато скрываемым восторгом. — Сидорова нашего уделал Генрих Артерран! Он попался к нему в лапищи, и Артерран обязательно напичкал его образцом! Если бы ты, Васёк, не влез со своей головой — он бы сам нам про это рассказал!

Лицо же Серёгина, молча, протянуло Сидорову руку и помогло подняться с пола.

— Так, всё, ребята, по домам! — объявил Недобежкин, хватаясь руками за свою «вот такую» голову. — Серёгин, записал бредятину на диктофон?

— Записал, — зевнул Серёгин.

— Это не бредятина! — вставил Ежонков.

Вавёркин собирал с пола свои присоски, потому что Сидоров в виртуальной битве с Генрихом Артерраном так дёргался и махал руками, что поотрывал всё, что было пристроено к его голове, и пошвырял в разные стороны. А Синицын просто храпел над исчёрканным протоколом. Часы на стене показывали полвторого ночи.

— Так, записал — прекрасно! — одобрил Недобежкин и сам схватил с одноразовой тарелки пирожное «Корзиночка». — Все по домам. Утро вечера мудренее, как говорили наши давние предки. Так что, пора спать. Всё, все выходите, я закрываю.

Пётр Иванович пришёл домой во втором часу ночи. Изголодавшийся за целый день Барсик стрелой ринулся навстречу хозяину и едва не свалил его с ног — так усердно он завертелся у Серёгина под ногами, выпрашивая еду. Пётр Иванович был настолько сонный, что падал и засыпал прямо на ходу. Нахальный кот получил от Серёгина невнятный ответ:

— Абррррвалт… — и горку корма, насыпанную мимо миски.

Коту было наплевать на то, куда корм насыпан — главное, что он есть. Барсик остался на кухне лопать, а Пётр Иванович поплёлся в комнату и завалился спать — на диван, не раздеваясь.

Глава 124. Воскрешение Верхнелягушинского черта

Никанор Семёнов получил от некомпетентного в глобальных проблемах начальника Калининского РОВД бесценные материалы по проекту «Густые облака» и в целом был собой доволен. Всё, теперь не осталось никого, кто бы знал о том, где находится секретная лаборатория — только он, Никанор Семёнов. Единственное, чего хотел сейчас Никанор Семёнов — это вывезти прототип и все образцы подальше от цивилизации, чтобы они не попали ни в чьи руки и не превратились в непобедимое смертоносное оружие. Спрятав образцы, Никанор Семёнов спрячется сам и сделает противоядие, которое бы смогло вывести ДНК прототипа из его организма и вернуть ему человеческую сущность. Никанор Семёнов уже порядком устал от этой бесконечной жизни и бесконечной секретной службы — тяжело всё это и бессмысленно, как катить на Эверест Пизанскую башню. Устал Никанор Семёнов, как триста ездовых собак. Пора на покой… Только осталось одно противное «НО». Дурацкий и ненужный свидетель майор Кораблинский. Этот «бесстрашный и героический следак» на поверку оказался трусоват, бестолков и болтлив. Язык без костей, да ещё и эта болезненная честность. Настоящая находка для врага и шпиона. Помощник из него, как из мочалки — парашют. Легче устранить его, чем возиться с ним!

Сейчас Никанор Семёнов сидел в своей машине во дворе дома, в котором жил Кораблинский, и поджидал, когда майор будет возвращаться с работы. Кораблинский ничего и никого не заметит в ночи, он будет озабочен тем, как бы ему поскорее вернуться к жене и ребёнку, съесть свой ужин и усесться на диван перед примитивным отупляющим телевизором. А Никанор Семёнов выстрелит в него только один разочек — точно, в глаз — и всё, растворится в неизвестности, забрав с собой пистолет. Пистолет у Никанора Семёнова был отличный: «Кольт-анаконда» с оптическим прицелом и с глушителем. К тому же — адаптирован для стрельбы любыми патронами — от макаровских и тэтэшных до вальтеровских сороковых годов и «болванок» для охотничьей двустволки. Убийство Кораблинского, так или иначе, повиснет в «глухарях» навечно, как повисли все эти воротилы вроде Рыжего и Короткого. Никанор Семёнов вытащил этот свой супер пистолет из кобуры и снял его с предохранителя. Кораблинский точен, как Биг-Бен — вот-вот, и его машина покажется из-за во-он того поворота, над которым шумит тёмными листами высокий раскидистый клён. Он припаркуется под своим окном возле фонаря, вокруг которого клубится тучка ночной мошкары, выйдет из машины, пойдёт к подъезду и всё…

— Здравствуй, Никанор! — на заднем сиденье внезапно раздался вкрадчивый мягкий голос.

Услышав приветствие, Никанор Семёнов вздрогнул, словно бы у него на заднем сиденье вдруг возник волк, или тигр, и выронил пистолет.

— Ну, не пугайся, Никанор, — добродушно произнёс вкрадчивый голос, и чья-то рука миролюбиво похлопала Никанора Семёнова по плечу.

Никанор Семёнов сидел неподвижно, и по его виску медленно сползала неприятная капелька холодного пота. Он медленно повернул голову и посмотрел назад. Все его страхи оправдались и расцвели пышным цветом: на заднем сиденье его автомобиля расположился живой и здоровый Генрих Артерран.

— Аб-ба… — буркнул Никанор Семёнов и замолчал с разинутым ртом, потому что заметил на правом виске Артеррана тёмное пулевое отверстие.

Генрих Артерран проследил его взгляд и хохотнул:

— Раздражает, да? — он потрогал это отверстие так, как человек мог бы дотронуться до болезненного ушиба. — Меня тоже. Надо было пластырь налепить…

— Ба-ба… — изрёк Никанор Семёнов и услышал, как его кольт стукнулся, завалившись под сиденье.

— Вот, что я хочу сказать, Никанор, — продолжал между тем Генрих Артерран, как ни в чём не бывало. — Кораблинский этот, конечно, комар на мягком месте, но отстреливать его вовсе не обязательно. Слишком уж это пещерно, примитивно, негуманно… Тупые фашисты боролись с неугодными и неудобными путём глупого регрессивного отстрела. Но мы же с тобой не такие, верно, Никанор?

— Ты — фашист! — выплюнул Никанор Семёнов, собрав в кулак всю свою смелость и волю. — Ты пичкал людей своей отравой. Сотни людей, ни в чём не повинных, между прочим, уже отравил! И ещё брешешь о гуманизме?

— Считаешь себя отравленным? — в лоб осведомился Генрих Артерран, разглядывая лицо собеседника. — Можешь не отвечать: я знаю, что считаешь. Ты ведь хочешь прибрать к рукам мой прототип и мои образцы, чтобы извести ДНК прототипа, не так ли?

— Откуда ты узнал?? — ошарашено выдохнул Никанор Семенов, жалея о том, что упустил кольт.

— Ты слишком громко думаешь, — снова хохотнул Генрих Артерран. — И в Верхних Лягушах ты ничего не найдёшь, потому что я всё уже спрятал от тебя. Но вернёмся к нашему «барану» Кораблинскому. Он скоро возвращается домой, и мы с тобой должны успеть наведаться к нему до того, как он придёт…

…Эвелина Кораблинская уже начинала волноваться: муж задерживался на работе на целых двадцать минут и не звонил. Сама Эвелина никогда ему не звонила: боялась вклиниться во время экстренного совещания или отвлечь от срочной работы. У Кораблинского часто такое случалось: вдруг где-то кого-то прикончили, и он оставался на работе на всю ночь, а то и на весь следующий день. Только раньше он всегда звонил и предупреждал жену о том, что задерживается, а тут — от него ни слуху, ни духу…

Вдруг в подъезде раздались шаги. Эвелина Кораблинская отложила в сторонку ложку, которой помешивала суп, и пошла в прихожую, прислушиваясь на ходу. Нет, это не муж: шаги какие-то чужие, тяжёлые и частые, словно там, за дверью, топчется человек пять. Эвелина Кораблинская почувствовала страх: когда Эдуард якобы взорвался в машине — двое его коллег точно так же топтались, собираясь с силами, чтобы сообщить ей о его гибели.

ДЗЗЫННЬ! — запел звонок, и Эвелина Кораблинская начала погружаться в панику: да, точно, с её мужем случилась беда, только теперь уже — по-настоящему, и он действительно, больше не вернётся…

— Кто там? — перепуганным полушёпотом пролепетала она, прильнув к дверному глазку.

Эвелина Кораблинская ожидала увидеть людей в милицейской форме, возможно, даже знакомых ей, с грустными лицами, скорбно опущенными плечами…

Но нет — в подъезде не оказалось ни души. Яркая лампочка освещала лишь аккуратные чистые бело-зелёные стены и железную дверь соседней квартиры. Шаги затихли, и вокруг испуганной Эвелины Кораблинской воцарилась гробовая тишина.

— Кто там? — ещё более робко повторила Эвелина Кораблинская сквозь собравшийся в горле душный комок, вцепившись похолодевшими пальцами в кожаную обивку внутренней двери.

— Откройте! — отчётливо произнёс чей-то громкий и резкий голос, показавшийся неприятным в страшной тишине.

Эвелина Кораблинская отпрянула, было, от двери, но спустя минуту подошла опять. Некто произнёс лишь одно слово, однако, слабенькое подсознание Эвелины Кораблинской восприняло это слово, как неоспоримое руководство к действию. Эвелина Кораблинская была как зачарованная, её руки принялись отпирать замки. Отперев последний замок, Эвелина Кораблинская попятилась вглубь прихожей, а дверь медленно отворилась, и из подъезда возникли два незнакомых человека. Один — пожилой, совершенно седой и не очень высокий, одет в серый костюм. Второй же оказался повыше ростом и молодой, но какой-то странный, можно сказать даже — жуткий: мертвенно-бледное лицо, с пугающе заострившимися чертами, неестественные для человека скованные движения… Может быть, он чем-то болен, или как?.. Вдвинувшись в прихожую, этот пугающий тип пропустил вперёд пожилого товарища и закрыл дверь. Нет, он даже и не дотронулся до двери — дверь захлопнулась сама собой, лишь его длинная рука, затянутая в чёрную кожаную перчатку, шевельнула пальцами.

— В-вы кто? — заплетающимся языком простонала Эвелина Кораблинская, чувствуя, как подкашиваются её ноги.

— Это не важно, — ответил бледный субъект, поправив чёрные непрозрачные очки. — Присядьте.

Эвелина Кораблинская, словно бы потеряла сознание. Она ничего не видела и не слышала, и «присела» прямо на пол…

Майор Эдуард Кораблинский задержался на работе по простой и банальной причине: очередной банкет в честь его фантастического возвращения. Нет, Кораблинский не был пьян, потому что он принципиально не пил. Он не позвонил жене лишь из-за того, что на его мобильном счету предательски закончились деньги, и теперь галопом спешил домой, чтобы она за него не волновалась. Кораблинский никогда не звонил и не стучал в собственную дверь: он всегда открывал её своим ключом. Вот и сейчас — открыл своим ключом, зашёл в прихожую и замер. Обычно, стоило ему показаться на пороге — жена выходила его встречать и с радостным смехом выбегала из комнаты дочка. Но в этот вечер в квартире установилась странная тишина, будто бы никого не было дома. Кораблинский не знал, что и думать: за всё то время, пока у него была семья, такое случилось впервые. Майор тихонько прошёл на кухню и обомлел. Жена сидела на полу с выражением бездушной тупости на лице, а вокруг обеденного стола расположились двое: Никанор Семёнов и Генрих Артерран, который должен был быть вообще, мёртв!

— Что вам нужно? — выдохнул майор Кораблинский и попятился назад.

— Ничего особенного, — дружелюбно произнёс Никанор Семёнов — Мы уезжаем, и я надеюсь, что мы с вами останемся друзьями.

— Ведь вы никому не скажете о нас! — добавил Генрих Артерран, растянув дружескую улыбку.

— Я… а-а-а… — промямлил Кораблинский, не зная, что вообще следует отвечать этим двум чудовищам. Пообщавшись с Недобежкиным из Калининского РОВД, Кораблинский проникся суеверным страхом и уверился в том, что эти двое — именно, чудовища.

— Вы согласны, — Генрих Артерран не спросил, он констатировал и неоспоримо согласился за Кораблинского.

— А-а-а-а… — пискнул Кораблинский, всё отходя назад. В конце концов, он натолкнулся на жену, и та мягко легла на бок, как мешок муки, который нечаянно толкнули.

— Вы очень устали, — Генрих Артерран снова не спросил, а констатировал, и майор Кораблинский действительно, почувствовал себя усталым, смертельно усталым, словно бы в одиночку разгрузил целый эшелон тяжёлых камней.

— Присядьте, — разрешил Генрих Артерран, и ноги сами собой опустили Кораблинского на кожаный диванчик кухонного уголка.

— Вы будете для нас добрым другом и никогда никому не скажете, что мы были у вас в гостях, — напомнил Генрих Артерран и многозначительно добавил вкрадчивым демоническим голосом:

— Вопросы есть?

На Кораблинского навалился тяжёлый нездоровый сон. Веки словно бы, налились свинцом и начали сами по себе опускаться. Первую минуту Кораблинский пытался бороться с собой, не засыпать, как-то действовать. Ему казалось, что его семье грозит смертельная опасность, что надо срочно от чего-то спасать жену и дочь… Но потом и это всё исчезло куда-то, отошло в какие-то клубы серого тумана, провалилось в глубины сознания. Кораблинский заснул, и его голова плавно опустилась на стол.

Майор Эдуард Кораблинский проснулся в своей кровати ровно в шесть часов утра, как просыпался уже многие годы. Тоненько пищал будильник, сквозь занавески пробивался солнечный луч. Кораблинский пошевелил ногами под одеялом, а потом — сел, свесив ноги на пол. Жена уже встала: она всегда раньше встаёт, чтобы приготовить ему завтрак. Она включила радиоприёмник, и Кораблинский слышал, как чирикает из кухни некая попсовая песенка.

Всё, для Эдуарда Кораблинского не существовало более ни Никанора Семёнова, ни Генриха Артеррана, ни террористов, ни проекта «Густые облака». Была только его семья, дом и обыденная следственная работа. Сейчас, он умоется, оденется, позавтракает и поедет по проторённому маршруту в Ворошиловское РОВД, где работал, работает и будет работать до пенсии.

Глава 125. Смирнянский и тайны Интерпола

На следующий день Мурзик прислал Смирнянскому по электронной почте длинное письмо. Смирнянский довольно сказал сам себе: «Хы-хы», потёр ручки, поудобнее устроился на табурете и погрузился в чтение. В начале письма Мурзик на два с половиной абзаца растянул душещипательные жалобы на то, что «после всего этого» его «попрут с работы, отутюжат дубиной все почки и печень, натащат „бетонные сапоги“ и отправят на ПМЖ в речку Кальмиус». Смирнянского абсолютно не интересовала дальнейшая судьба Мурзика — если он такой растяпа, что даст себя застукать — то речка Кальмиус для него наилучшее ПМЖ. Поэтому Смирнянский сие сверхэмоциональное вступление благополучно пропустил. А вот про Никанора Семёнова Мурзик написал следующее:

Никанор Семёнов, действительно, служил в Интерполе, но официально был на пенсии с самого далёкого тысяча девятьсот семьдесят четвёртого года. Но несмотря ни на отставку, ни на фантастически почтенный возраст он продолжал работать — только теперь в секретном отделе — вплоть до самого девяносто пятого. А в девяносто восьмом году Никанор Семёнов отошёл в мир иной, то бишь, умер. Читая «откровения» Мурзика, Смирнянский до такой степени изумился, что случайно, не заметив даже как, поглотил львиную долю продовольственного запаса, который хранился у него в доме. Да, Смирнянский знал, что Никанор Семёнов служит в СБУ — он сам с ним вместе служил. Но то, что этот хитрющий старикан подвизается ещё и в Интерполе — повергло Смирнянского в шок средней тяжести. Хотя, быть двойным агентом медленно, но верно входит в моду — Смирнянского самого когда-то звали прихалтурить на Интерпол, однако он поджал хвост и отказался…

Смирнянский продолжил читать письмо. Дальше вообще, пошла некая фантастическая сага. Если верить Мурзику, Никанор Семёнов умер, однако лишь на бумаге. А Интерпол знал о существовании проекта «Густые облака» и обо всех его результатах едва ли не с самых сороковых годов — когда закончилась война, кто-то слил в Америку секрет «Наташеньки». Но и это ещё ничего — утечка информации это нормально, когда кто-то изо всех сил пытается сохранить секрет. Поглотить запас продовольствия Смирнянского заставила вот какая строчка из письма Мурзика: «Никанор Семёнов в „кроликах“ мучился ещё у настоящего Генриха Артеррана в сороковых. За это его и держат в Интерполе до сих пор». Смирнянский едва не подавился котлетой. Если Мурзик прав — то Никанор Семенов, так, или иначе, скушал какой-нибудь дьявольский препарат, ведь Генрих Артерран всех своих «кроликов» ими пичкал. И теперь — они там, в своём Интерполе, держат его, болезненно нестареющего, на секретной работе, которая не отмечена ни в одном документе. Стоп, что-то Смирнянский ударился в какой-то декаданс, а между тем, в обязанности Никанора Семёнова как раз и входило найти и обезвредить все образцы до того, как те попали бы в чёрные щупальца мафии, или гнилые лапы террористов. Значит, Никанор Семёнов — действительно, агент Интерпола, а Недобежкин его в обезьяннике держит вместе с отморозками, отбросами и мандригалами… Сказать ему об этом, что ли?..

Смирнянский никогда не хранил никаких данных в памяти ноутбука. Уши и глаза есть у стен, у мебели, у воздуха — ноутбук обязательно взломают и утащат всё, что на нём найдут. Поэтому Смирнянский быстро распечатал письмецо Мурзика на бумагу, а память ноутбука просто очистил. Он не стал убирать после себя объедки — это очень долго, а Смирнянский ужасно спешит. Одевшись по-быстрому, он покинул свой дом и рванул в райотдел к Недобежкину.

Воскресенье, а Недобежкин был на работе — он сидел у себя за столом и проваливался в сонную яму. Вчера они «пушили порченых» до двух ночи, домой Недобежкин приплёлся в три часа, а спать залёг лишь в четвёртом часу. Смирнянский позвонил ему и попросил впустить свою персону через пожарный выход, и получил следующий ответ:

— Грру-у-бу-бу!

— Васёк, ты что, ма́кнул? — Смирнянский крайне удивился, услыхав сие бормотание от непьющего Недобежкина.

— Хто это? — ответил Недобежкин вопросом на вопрос.

— Дед Пихто и Конь в Пальто! — беззлобно фыркнул Смирнянский, ковыряя от нечего делать серую замазку на стене, у которой стоял. — Это я, Смирнянский! Или не узнал?

— Блин! — Недобежкин выбрался из сонной ямы и вытряхнул из ушей всю виртуальную вату.

Вспомнив о том, что он работает на работе, а не прозябает дома, милицейский начальник собрал в пучок взлохмаченные мысли и отдал распоряжение Смирнянскому:

— Подожди, Игорёша, сейчас спущусь!

Когда Недобежкин «отдраил люк» и впустил Смирнянского в мглистый коридор — тот вперил в него насмешливый взор и осведомился:

— Что отмечали, и почему не пригласили меня?

— Забью в обезьянник! — пробурчал Недобежкин и развернулся спиной к Смирнянскому. — Если считаешь себя Задорновым — ты ошибся. Пошли, покажешь, что нарыл!

— Скоро мне придётся взимать с тебя плату за информацию, — хохотнул Смирнянский, следуя по бетонным ступенькам вслед за широкой спиной Недобежкина. — А что, неплохой бизнес сколочу: информация нынче дорого стоит!

— Не только в обезьянник, а ещё и в слоник! — не оборачиваясь, рыкнул Недобежкин.

— Ну, вот, а я ему помогаю… — обиделся Смирнянский. — Баобаб!

Письмо от Мурзика занимало целых три печатных листа двенадцатым шрифтом. Увидав эти листы, Недобежкин похлопал заспанными глазами и возмутился:

— Ну, и что ты мне тут выгрузил петицию? Ты, давай, коротко и ясно: что, кто и как!

— А коротко не получится! — отказался Смирнянский и водрузил свои кости в кресло Недобежкина. — Мурзик мне целый роман подкинул. Сам читал и балдел. Короче, Никанор наш тоже образцов накушался, и к тому же — кроме СБУ ещё подхалтуривает на Интерпол. А ты, Васёк, его в обезьянник забил… в слоник не забивал ещё? А то ты это любишь — чуть что, сразу в слоник!

— Слезь! — Недобежкин схватил кресло за спинку и стряхнул с него Смирнянского. — А то, точно, до слоника доиграешься! Ты ещё скажи, что это Никанор всех уделывает «звериной порчей»! — пробормотал милицейский начальник, усевшись на нагретое Смирнянским место. — Кавардак какой-то получается, чесслово!

Вообще, прагматичный начальник Калининского РОВД не особо-то и верил в существование этих «волшебных образцов». Даже после того, как он столкнулся со «звериной порчей» и таинственными исчезновениями из изолятора — упрямый Недобежкин продолжал считать все сделанные на базе «Наташенька» открытия выдумкой и дутой уткой советских и немецких авантюристов, а точнее — аферистов.

— Для кого — кавардак, а для кого — всё оки-доки! — буркнул Смирнянский и кротко занял свободный стул для посетителей. — Ты петицию-то прочти!

— Прочту, не переживай! — пробормотал Недобежкин и в свою очередь, протянул Смирнянскому другую петицию. — Зацени-ка!

— Чего это? — не понял Смирнянский, взяв у Недобежкина две картонные папки.

— Дактилоскопия, — вздохнул Недобежкин и поскрёб макушку левой пятернёй. — Полный кавардак, чесслово…

— Ты это уже говорил, — подметил Смирнянский и раскрыл первую папку.

В папке оказались какие-то экспертные заключения, заверенные подписями, скреплённые печатями и фотографии отпечатков пальцев. Под одними отпечатками стояла подпись: «Никанор Семёнов», под вторыми: «Генрих Артерран», под третьими: «Николай Светленко», а под последними четвёртыми: «Сергей Зайцев».

— Васёк, — сказал Смирнянский, дойдя до отпечатков Зайцева. — Ты хочешь сказать, что во всей этой каше замешан Зайцев?

— Нет! — обречённо прохныкал Недобежкин и дёрнул себя за правый ус. — Ты почитай, почитай! В том-то и дело, что пальчиков Зайцева нет нигде вообще!

— А Светленко? — осведомился Смирнянский, и Недобежкин заметил в его тоне сарказм.

— Ты тут не язви, а то вышибу! — пригрозил милицейский начальник, сдвинув брови. — Из этой банды осталось только два субчика, которые могут представлять опасность: Светленко и Зайцев. По логике вещей — либо они вдвоём, либо кто-то из них устроили похищение тела Артеррана из морга…

— Так, стоп, стоп, стоп! — Смирнянский отложил папку в сторону и выставил вперёд раскрытые ладони, словно бы останавливал что-либо. — Если они разыграли весь этот спектакль — то на кой чёрт им оставлять свои отпечатки? Они хотели, чтобы ты, Васёк, уверовал в то, что этот Генрих — некий бес, или мессия. То есть, собрались убедить тебя, что он сам собой воскрес. На кой чёрт Зайцеву оставлять свои отпечатки? Чтобы «кино» провалилось? Это же специально так сделано, врубон?

— Чёрт! — буркнул Недобежкин и выдрал из настольного календаря целых шесть листов.

Настольный календарь Недобежкина был и так потрёпан донельзя: листы засалены, ободраны, загнуты, да и дата, которую показывал сейчас верхний лист, наступит лишь в конце следующего месяца.

— Ты свидетелей нашёл? — спросил Смирнянский. — Кто-нибудь видел, как его из морга уносили?

— Чёрт! — повторил Недобежкин. — Свидетелей тебе! Свидетели те такую пургу порят, хоть кричи: «Караул!». Серёгин всю пургу на диктофон записал — можешь послушать и сказать, что это бред.

— Нет, не бред! Не бред! — это к Недобежкину ураганом и, не постучав, ворвался Ежонков. — Ты разве забыл, что мы выделили пароль, Васёк?

Громко топая, гипнотизёр в три прыжка пересёк кабинет, установился напротив стола Недобежкина и опёрся обеими руками о столешницу.

— Да, кстати, Игорёша, — сказал Ежонков Смирнянскому. — Ты же у нас тоже подпорчен. Давай, садись, и я тебя избавлю от «порчи»!

— Ещё чего! — отмахнулся Смирнянский и даже отодвинулся от Ежонкова вместе со стулом. — Ты мне вконец мозги отбацаешь гипнозом своим!

— Цыц! — вмешался Недобежкин. — Кстати, ты, Игорёша, блеял, я помню. Припёрся ко мне в отделение только для того, чтобы поблеять!

— Кто — я? — поддельно, или неподдельно, удивился Смирнянский. — Васёк, я тебе письмецо от Мурзика притарабанил, а ты меня к этому мозгоеду пихаешь! Он же меня зомбирует!

— Поправочка: не зомбирует, а РАЗзомбирует! — съехидничал Ежонков. — Ты, Игорёша уже зомбирован. А ещё — у тебя стресс, это я, как психиатр говорю!

Смирнянский уже собрался взвиться и поколотить наглого психиатра кулаками, а может быть, и ногами, но Недобежкин поднялся из-за стола и силой усадил его назад.

— Давай, Ежонков, работай! — милицейский начальник разрешил Ежонкову вмешаться в сознание Смирнянского и сел обратно в своё кресло. — А я пока петицию про Никанора почитаю.

Смирнянский, хоть и рычал, но согласился с Недобежкиным и поступил «на приём» к Ежонкову. А Недобежкин начал читать послание Мурзика. Читая, он вспоминал, каким же был Никанор Семёнов, когда работал с ним в СБУ. Да, этот Никанор Семёнов, который появился сейчас, внешне похож на того Никанора Семёнова. Он даже не постарел с тех пор, как ушёл из СБУ в начале девяностых… Но какой у него был характер? Скрытный. Да, Никанор Семёнов не распространялся о своих делах, и свои проблемы всегда держал в себе. Никто не знал, какая у него семья, где он живёт, куда ездит в отпуск… Хотя Недобежкин и сам не стал бы хвастать семьёй, будь у него такой сыночек, как Кашалот. Кстати, Никанор Семёнов для своего возраста очень строен и подтянут, а вот Кашалот — обрюзг, разъелся, стал вообще, поперёк себя шире… Да, Недобежкин не знал, что кроме СБУ, Никанор Семёнов ещё работает на Интерпол. Наверное, они вместе с Авениром Харитоновым на Интерпол халтурили, только Авенир Харитонов попался, потому что торговал информацией, а Никанор Семёнов как-то отбоярился, хотя, наверное, тоже торговал…

Когда Недобежкин ещё служил в СБУ — к ним в архив кто-то влез и стащил какие-то документы. По этому поводу было расследование, но оно как-то очень быстро заглохло. А потом — Недобежкин увидел видеозапись из архива, видеозапись похитителя, на которой отобразилась только лишь ничья тень на стене. Уж, не к Никанору ли Семёнову приходил этот призрачный гость? Или сам Никанор Семёнов позаботился о том, чтобы гость стал «призрачным»? Да, сам забрал то, что ему понадобилось забрать, а может быть, и продать, а видеозапись — испортил и задал следствию неразгадываемый ребус… Недобежкина со Смирнянским попёрли с работы, когда они сунули нос в это дельце. Скорее всего, с подачи Никанора Семёнова… А вот, сообщение Мурзика насчёт «подопытного кролика» у настоящего Генриха Артеррана — скорее всего, брехня, или подстава. Сколько на свете Никаноров Семёновых? Тысячи! ЭТОМУ Никанору Семёнову нужна была база «Наташенька» и результаты экспериментов — вот он и выдавал себя за ТОГО Никанора Семёнова, который, скорее всего, даже не вернулся с войны, потому что фашисты замучили его в своих катакомбах… Да и вообще, кто такой этот Мурзик??

— Васёк! Васё-ок! — Ежонков теребил Недобежкина за плечо и заставил отвлечься от раздумий. — Не спи — замёрзнешь и пропустишь самое интересное!

— А что там пропускать? — огрызнулся Недобежкин. — Как Смирнянский брешет?

— Он не может брехать под гипнозом! — настаивал Ежонков на непогрешимости гипноза. — Я же говорил, что брехня — процесс осознанный!..

— Разбуди его! — перебил Недобежкин.

— Зачем? — удивился Ежонков. — Мне только удалось усыпить его…

— Я из него кулаками вышибу, кто такой его дурацкий Мурзик! — зарычал милицейский начальник, комкая в руках электронное послание.

— И он тебе набрешет! — торжествуя победу, заключил Ежонков. — Васёк, его совсем не нужно будить. Под гипнозом он неосознанно расскажет тебе чистую правду. Его память уже готова к считыванию. Давай, спрашивай про Мурзика!

— М-да? — Недобежкин остудил гнев, встал с кресла и схватил себя за подбородок, задумавшись над словами Ежонкова. — Ну, ладно, — «амбал» сдался «психиатру». — Давай, попробуем… Но, если набрешет — я тогда побью тебя!

— Амбал и есть! — тихонечко оценил Ежонков умственные способности Недобежкина и задал Смирнянскому громкий вопрос:

— Кто такой Мурзик?

Недобежкин упёр руки в боки и ждал от Смирнянского ответа, а Смирнянский…

Смирнянский вдруг вывалился из кабинета Недобежкина и оказался лежащим лицом в асфальт. Было холодно и сыро, кожаная куртка Смирнянского оказалась прорвана в нескольких местах насквозь, и по телу гулял противный озноб. Смирнянский пошевелился и тут же выяснил, что его руки скованы за спиной прохладными стальными браслетами наручников. «Чёрт, как я сюда попал??» — перепугался Смирнянский и попытался перевернуться с живота на спину, но не смог, из-за скованных рук. Пока Смирнянский лихорадочно соображал, как очутился он в незнакомом месте, на асфальте, да ещё и в луже — чьи-то неизвестные граблевидные ручищи ухватили его за бока, оторвали от асфальта и подтолкнули к багажнику чёрного автомобиля, который зиял разинутой львиной пастью.

— Да вы чего, ребята?? — выдохнул Смирнянский, стараясь рассмотреть лица тех, кто его поймал.

Он не смог различить ни единого лица, потому что их скрывала ночная мгла и дождевая дымка — Смирнянский видел только силуэты, прямоугольные, широкие и бандитские.

— Шагай! — приказал сиплый голос, и о щеку Смирнянского затушили сигарету.

Смирнянский взвизгнул от боли — сигарета была горяча, словно адский уголёк — и попытался пнуть того, кто стоял ближе всего к нему. Пинок попал в цель: нога врезалась в твёрдый мускулистый бок, и противник, не ожидавший нападения, согнулся пополам. Смирнянский выиграл время и побежал в первый попавшийся тёмный переулок. Он бежал, шлёпая по лужам промокшими туфлями, разбрызгивая грязную воду, в лицо летела дождевая пыль и мешала дышать. Смирнянский оставлял позади себя незнакомые пятиэтажные дома, переполненные мусорные баки и разбитые тёмные фонари. Где-то недалеко, за спиной, слышались частые шаги, которые тяжело шлёпали по мокрому асфальту — это погоня, они решили не выпускать его живым.

— Поймайте ментовскую крысу! — зарычали где-то справа, и наперерез Смирнянскому, откуда ни возьмись, выпрыгнули три промокших типа боксёрской наружности. Да, можно было бы сказать, что они и есть боксёры, если бы их не отличала одна важная черта: каждый из них оказался снабжён пистолетом. Они окружили его полукругом, наставили стволы ему в лоб, и один крикнул неожиданно тонким голоском:

— Поймал!

И тогда Смирнянский узнал их: люди Короткого, а тот, с тоненьким голоском — самый опасный из его «жуков» со смешной кликухой Птичка. Смирнянский приготовился к отчаянной драке не на жизнь, на смерть: попасть в плен к Короткому означало медленную бесславную кончину от голода и жажды в подвале заброшенного дома. А потом — из переулка под свет единственного фонаря, избежавшего побития камнями, не спеша, выдвинулся сам Короткий — кургузый такой, но в длинном плаще, белом «авторитетном» шарфике и в глупой широкополой шляпе. Один из его шестёрочных рабов удерживал зонт над царственно вскинутой головой повелителя.

— Ну, мент, говори, будешь ещё рыть? — осведомился Короткий, горделиво подбоченившись.

Смирнянский бы заехал этому противному гаду в ехидную морду, если бы у него были свободны руки. А так — он просто стоял под дождём и взирал на Короткого, изловленный, но не покорённый.

— Ты детей наркотиками травишь! — процедил Смирнянский и плюнул так, чтобы наверняка попасть в Короткого.

Плевок не долетел до цели где-то четверть метра, а Короткий лишь злобно хохотнул:

— Хочешь жить — умей вертеться!

Смирнянский был быстро схвачен, и запихнут-таки в тёмное чрево бандитского джипа. Он ехал в багажнике по чрезвычайно тряской дороге и набил немалое количество синяков, пока джип, наконец, остановился. Багажник разинулся, впустив неприятный свет карманного фонарика, Смирнянского выхватили грубые руки и потащили к тёмному кривобокому строению в два неказистых этажа, что сиротливо торчало посреди пустыря. Так и есть — бесславная кончина в сыром подвале и похороны через съедение крысами.

Смирнянского перевели через заваленный кирпичными осколками и окурками двор и впихнули в сырую и холодную мглу. А потом — стали спускать по крутым и скользким ступенькам — ведут в тот самый крысиный подвал. Сколько душ уже наркобарон Короткий загубил тут, в подвале — не перечесть…

Кругом клубилась кромешная тьма, и прямоугольные бандиты ощупывали путь лучами фонарей, чтобы не споткнуться и не загреметь с крутой лестницы кубарем. Потом лестнице пришёл конец, и один бандит отвалил тяжёлую металлическую дверь. Какой, однако, огромный тут подвал! Смирнянский даже удивился, несмотря на побои и на то, что его жизнь подходит к страшному мучительному концу. Он ожидал, что подвал будет похож на куцый вонючий карцер, но ошибся: подвал тянулся чёрной пещерой куда-то в необъятную даль. Бандиты пошли как-то медленно и опасливо, словно бы там, в невидимом конце, их поджидал крокодил или терминатор.

— Э, Грозный, волыну достань! — приказал Птичка одному из прямоугольных бандитов, и сам выцарапал пистолет из наплечной кобуры.

Да, происходит что-то странное: эти страховитые отморозки сами дрожат, как шавкин хвост, и озираются по сторонам, точно ждут нападения чудовищ. А потом — случилась и вовсе странная вещь: Птичка залепил Смирнянскому зуботычину, поверг его на сырой земляной пол, и, пока Смирнянский приходил в себя — все бандюги задали стремительного стрекача, словно мыши — от хищной кошки. Смирнянский поднялся на ноги и ничего вокруг себя не увидел, потому что тьма вокруг него была непроницаема. Откуда-то тянуло промозглым сквозняком, и Смирнянский решил идти в ту сторону, откуда дует — авось, там какой-то выход? Неудобно только, что руки скованы — равновесие в темноте теряется, и нельзя за стенку уцепиться. Да и если кто-то нагрянет — драться невозможно… А потом — вдруг появился свет. Нет, не дневной — да и не мог быть дневным, потому что была ночь. Кто-то идёт ему на встречу и светит фонарём. Неужели — то чудовище, которого испугались бандиты Короткого? Смирнянский застопорил ход — если помирать, то какая разница, идёт он, или стоит? Свет приближался: да, у них яркий фонарь… Нет, не фонарь — фары! Они не идут, а едут на какой-то машине… Вот и рокот мотора уже слышен…

И тут кто-то схватил Смирнянского за рукав и потащил куда-то в сторону, в темноту. Там оказался боковой ход, в который Смирнянский едва протиснулся. Потом ход расширился, и оказалось, что Смирнянский топает за неким невысоким человеком, который светит неярким фонариком и со всех ног мчится куда-то.

— Быстрее! — отдуваясь, фыркал этот человек. — Шевели батонами, если хочешь выжить в катаклизме!

Да, Смирнянский хотел «выжить в катаклизме», и поэтому — не отставал от незнакомца, несмотря на закованные в неудобные наручники руки. Вскоре он почувствовал, что их путь уходит в гору, а потом — глотнул свежего воздуха. Они выбрались из подземелья где-то на свалке, среди возвышающихся Эверестами и Монбланами мусорных куч. Смирнянский огляделся и заметил невдалеке неуклюжий силуэт отечественной машины.

— Вы кто? — ошарашено осведомился Смирнянский у незнакомца, который копался с его наручниками.

Тот не ответил, а только раскурочил наручники, отбросил их в сторону и растворился в мириадах отходов, всунув Смирнянскому в кулак некую бумажку. Смирнянский остался стоять под дождём в гордом одиночестве и развернул подаренную незнакомцем бумажку. Это была странная записка, и выглядела она вот, как:

Погоняло у меня — Мурзик 95-44-44. Не боись, все чистенько, как в Интерполе. $ — и все в твоих руках.

Смирнянский пожал плечами и решил отправиться домой, но тут с грозных фиолетово-чёрных небес громыхнул гром:

— Проснись! — Смирнянский даже с ног свалился — так сильно громыхнуло.

Когда он открыл глаза — не было ни свалки, ни дождя, ни грязи, ни грома, ни записки — он сидел на полу кабинета Недобежкина, и на него сверху вниз взирал толстощёкий Ежонков.

— Васёк! — гаркнул Ежонков Недобежкину, который тоже навис над Смирнянским. — Ты понял?

— Понял, — пробормотал Недобежкин. — А ты понял? Короткий тот был завязан с проклятыми «Облаками» и «чертями»! Они нашего Смирнянского в катакомбы забили!

— И там его на «Панцер-хетцер» чуть не заграбастали! — подхватил Ежонков и тут же насел на Смирнянского:

— Так не честно, Игорёша! Чего раньше нам не рассказывал?

Смирнянский сидел на полу и не мог переварить того, что с ним случилось. Какое странное путешествие: тут тебе — ночь, дождь, бандиты и подвалы, а тут — сразу на тебе — тёплый, уютный кабинет и день!

— Игорёша, ты заснул? — Ежонков пихнул Смирнянского в бок.

— Ты меня заморишь своим гипнозом! — огрызнулся Смирнянский, разобравшись, наконец, что благодаря гипнозу возвратился к приключению пятнадцатилетней давности, и неуклюже переместился с пола на стул. — Не рассказывал, потому что Мурзика не хотел светить — неужели, не понятно! Он мне жизнь спас и информацией снабжает до сих пор. А я — тебе скажи! Ещё чего, я не предатель!

— Ты помнишь, где этот дом? — надвинулся на Смирнянского Недобежкин.

— А зачем тебе? — вопросил Смирнянский, не желая распространять свои страшные тайны.

— Я подумал вот, о чём, — начал Недобежкин. — Все донецкие подземелья, куда мы лазали, они засыпали. Но должны же они оставить и для себя лазейку, о которой мы не знаем? Должны. И она, наверное, там, в твоём домишке, Игорь. Так ты помнишь, где он?

— Как я могу помнить, когда я в багажнике ехал и ночью?? — взвился Смирнянский. — Я пока что сквозь стены не вижу! Да и когда то было — в лихих девяностых!

— Ничего! — Ежонков совсем не огорчился, а даже натянул улыбку. — Я загипнотизирую тебя, и ты приведёшь нас туда под гипнозом!

Недобежкин постоял, поразмышлял, поскрипел начальственными извилинами, а потом выдал авторитетное заключение:

— Давай, Ежонков, действуй!

— Ну, вот ещё! — горестно вздохнул Смирнянский, который не терпел никакие вмешательства в свой мозг.

Глава 126. Дом Смирнянского

Пётр Иванович оставался прагматиком и не особо-то верил в затею Недобежкина с «призрачным» домом Смирнянского. А в идею Ежонкова насчёт того, что Смирнянский сможет привести их туда под гипнозом — не верил вообще. Но раз начальник приказал — Серёгин выполнил приказ и теперь сидел в салоне микроавтобуса и ждал, пока Недобежкин уломает самого Смирнянского на участие в своей затее. Рядом Серёгиным сидел Сидоров. Сержант без колебаний согласился ехать, потому что для него эта «экскурсия» была шансом побороть мистический страх перед Горящими Глазами. Сидоров смотрел в окно, но ничего не видел: он обещал себе, что когда увидит эти чёртовы Глаза — обязательно схватит и арестует их владельца, чего бы ему это не стоило. А то даже стыдно: мент, и суеверно боится каких-то призраков, или гномиков, или чёртиков. Ладно, толстый Ежонков боится. Он гипнотизёр, витает постоянно в этих своих «тонких» и «толстых» мирах, ему можно быть суеверным. А вот, оперу Сидорову — нельзя!

А потом — возник «толстый Ежонков». С запасом булочек и пирожков в левой руке, он втиснул в салон свои обременённые жирком габариты и сейчас же набросился на Петра Ивановича:

— Серёгин! — крикнул он и дёрнул Серёгина за рукав. — Когда приедем назад — я тебя подпушу и узнаю, кто тебя уделал, ферштейн?

— Ферштейн, — Серёгин охотно согласился, потому что уже давно хотел избавиться от «порчи» и поведать о «запечном сверчке» плотника Потапова.

— Молодец! — обрадовался Ежонков и достал булочку. — Надо закусить перед дорожкой, а то сейчас Васёк придвинется — и начнётся Всемирный строгач.

— Не завтракал? — осведомился Серёгин, наблюдая в окно за Недобежкиным, который силой стаскивал Смирнянского со ступенек райотдела.

— Завтракал, — возразил Ежонков. — Как же я на такой вредной работе и без завтрака?! Я же усохну! Переварилось уже всё, пока Смирнянского пушил!

Пётр Иванович пожал плечами: может быть, гипнотизировать, правда, так трудно? Хотя Ежонков совсем не выглядит заморышем…

Недобежкин подтащил Смирнянского к микроавтобусу за шиворот и пихнул его на пассажирское сиденье впереди.

— Садись! — громыхнул он, а сам полез за руль.

— Нет, нет! — не позволил Ежонков, выбираясь из салона на улицу. — Васёк, ты сядешь в салон, я сяду впереди, а поведёт — Смирнянский!

Недобежкин замер и отвалил челюсть.

— Стоп, Ежонков! — выдавил он, отцепив от Смирнянского свои пальцы. — Ты хочешь сказать, что Смирнянский поведёт машину… под гипнозом???

— Ну, да! — весело кивнул Ежонков и вскарабкался в кабину на кресло рядом с водителем. — А то, как же он бы привёл нас туда, куда надо? Он тебе не будет говорить: «Поверни туда, затормози вот здесь!». Под гипнозом он будет сам вертеть баранку и бессознательно ехать туда, куда надо!

— Да нас любой гаишник сначала тормознёт, а потом — сдаст в психушку! — вмешался Смирнянский. — Когда такое было, чтобы человек вёл машину во сне??

— Да он угрохает всех нас и машину! — рыкнул Недобежкин. — Ты, Ежонков, точно с дуба навернулся!

— Хы-хы, как смешно! — огрызнулся Ежонков, роняя крошки от булочки на приборный щиток. — Ты, Васёк, мало понимаешь в гипнозе, и вообще, не знаешь, что это такое. Если ты боишься — можешь оставаться, а я поехал!

Недобежкин всегда — даже, когда боялся — стремился показать «образцовую храбрость». Он поворчал, что всё «это — безумие» и «только совсем чокнутый сможет решиться доверить руль сомнамбуле», а потом — забрался в салон и буркнул Ежонкову:

— Ладно, хорошо, пускай ведёт. Но если он впаяет нас в столб, или в дерево — ремонт автомобиля оплатишь ты, Ежонков!

Ежонков хохотнул, празднуя победу, но гипнотизировать Смирнянского пока не спешил.

— Игорёша, — сказал ему Ежонков, когда Смирнянский нехотя залез за руль. — Сначала ты привезёшь нас к отправной точке — к тому месту, где ты попался Короткому, и тебя в багажник запёрли. А потом — я освобожу твоё подсознание.

— Чёрт! — буркнул Смирнянский и включил зажигание. — Ты мне мозги вынесешь!

У Серёгина невольно сложился стереотип об «отправной точке» Смирнянского: некая глухомань на дальней окраине города, где скелетами динозавров возвышаются недостроенные и заброшенные дома. Там полно бомжей и бандитов, а донецкие «братки» там «тасуют лавандосы», «шлифуют понятия» и «спихивают жмуров». Однако на деле всё оказалось куда проще. Никаких недостроенных домов и никаких бандитов. Да и не далеко совсем: Краснофлотская улица — двор одной из пятиэтажных хрущёвок. Дворик тихий — абрикосовые деревья, детские качели, парочка лавочек, населённых бабулями, в сторонке — гаражи, переделанные под голубятни. Сегодня, солнечным утром, тут всё выглядело таким умиротворённым, утопически тихим и мирным: «…Травка зеленеет, солнышко блестит…». Смирнянский нажал на тормоз и застопорил микроавтобус около одной голубятни.

— Вот тут я им попался, — пробурчал он, вспоминая оскаленные лица тех зловещих бандитов.

— Прекрасно! — улыбнулся Ежонков. — Точка отправления найдена. А теперь — внимание, я начинаю «королевскую игру».

— Давай, давай… — буркнул милицейский начальник, предвкушая очень скорое крушение возле первого же столба или ствола.

Смирнянский погрузился в гипнотический полусон. Он перестал говорить и грызться с Ежонковым, положил руки на руль и завёл двигатель, как японский робот-таксист. Это было очень странно, но во сне Смирнянский водил машину куда лучше, чем когда не спал. Бодрствуя, Смирнянский постоянно стремился нарушить ПДД: проскакивал на красный, обгонял, подрезал, а иногда даже мог срезать путь через газон. А во сне он стал ревностным блюстителем Правил: не превышал скорость, останавливался на каждом светофоре и пропускал пешеходов на неуправляемых переходах.

— Ежонков, а ты не мог бы сделать так, чтобы он всегда так ездил? — осведомился Недобежкин, которому понравилась новая манера вождения Смирнянского.

— Ноу про́блем! — весело согласился Ежонков. — Внушу ему страх перед автокатастрофой, и он будет водить, как счетовод!

— Давай! — разрешил Недобежкин. — А то по нему уже миллионные штрафы рыдают.

Смирнянский ехал очень долго — наверное, час ехал, а может быть, ещё и с хвостиком. Пётр Иванович, которого последний год преследовал хронический недосып, даже заснул в удобном, качающемся, словно колыбель, кресле. Сидоров тоже пытался заснуть, чтобы не наблюдать в окно урбанистические виды, но не мог из-за кошмаров. Пару раз сержант проваливался в сон, но оба раза вскакивал почти что, в холодном поту: в первый раз ему приснилось, что он провалился в яму, кишащую крокодилами и змеями, а во второй — что он лежит на исполинской тарелке посреди длиннющего банкетного стола, накрытого чёрной скатертью. А вокруг собралась «весёлая компания»: зелёные рогатые чёртики и бледные клыкастые вампиры. Каждый из них держал в лапах похожую на трезубец вилку, и норовил отъесть от Сидорова лакомый кусочек.

Когда Сидоров вскочил в последний раз — Смирнянский нажал на тормоз, а Ежонков объявил:

— Приехали!

Пётр Иванович тоже проснулся и высунул нос за окошко, желая посмотреть, куда это они приехали. А приехали вот куда: до самого горизонта расстилался необъятных размеров пустырь, похожий на какую-то широкую глухую степь. Никакого мусора, свалок, домов — только высокие полевые травы. А невдалеке, на холмике, торчит остов некоего сооружения. Похоже, что сооружение каменное, крыши у него нет, а стены выщерблены, как скалы в пустынях.

— Ну, да, похоже на рассказ Игорёши, — пробормотал Недобежкин, схватив себя за подбородок, и осведомился у Ежонкова: — Ну что, Кашпировский, может, расколдуешь его?

— Рано! — отказался Ежонков. — Он должен нас в подвал спустить и показать тот ход, по которому он шёл.

Да, похоже, что Ежонков действительно, виртуоз гипноза — даже Недобежкин, кажется, в это поверил и согласно кивнул.

Они оставили машину и поднялись на холмик, приблизившись к щербатому строению. Повсюду валялись осколки красных кирпичей и какие-то ошмётки арматуры, железяки, камни…

— У, как развалилось! — протянул Ежонков, глядя себя под ноги, чтобы не споткнуться.

Недобежкин уже раза четыре споткнулся, и на пятый раз чуть не упал. Да и Пётр Иванович пару раз зацепился за торчащие из травы крючковатые остатки железных скоб. Сидоров — тот вообще, растянулся носом вниз из-за того, что думал про дурацкие Горящие Глаза и не смотрел под ноги.

— Эй, Сидоров, ты бы хоть смотрел, куда идёшь! — сказал ему Ежонков и помог подняться. — А то тут, наверное, можно запросто в коровью лепёху уделаться!

— Нету тут коров, одни кроты! — возразил Недобежкин. — Тут человеческих домов вообще не видно, какие коровы??

Один только Смирнянский молча, двигался вперёд, и только вперёд, методично чеканя точные шаги и чудом избегая всех препятствий. Смирнянский обошёл все кирпичные завалы, перешагнул все ржавые скобы и очутился перед неровной тёмной дырой, которая представляла собой вход в это зловещее строение. Недобежкин, Серёгин и Сидоров остановились на пороге, а вот Смирнянский смело шагнул в неподвижный мрак.

— Быстрее! — заторопился Недобежкин, вытаскивая из кармана фонарик. — А то он сейчас потеряется!

Пётр Иванович тоже достал фонарик, а Ежонков достал пирожок. Для Сидорова же наступил «час икс»: возможно, именно сейчас состоится его финальный бой с Горящими Глазами…

Смирнянский, не сбавляя скорости, шёл вперёд, и ему даже не был нужен свет. Загипнотизированный, он видел перед собой то, что видел почти пятнадцать лет назад, когда его вели этими тёмными ходами бандиты Короткого. Пётр Иванович елозил фонарём по стенам и видел только мох, который покрывал отсыревшие кирпичи. Для чего была нужна эта халупа, кто и когда её строил — эта информация уже давным-давно канула в бездну веков, и сгинула на её дне. А когда спустились в подвал — так Пётр Иванович изумился тому, до какой степени этот подвал похож на «подземелье Тени» в подвале дома погибшего в изоляторе Гарика Белова. Недобежкин обвёл потолок и стены лучом своего фонаря и произнёс:

— Понятно. Хм… Хм… Ну, что идём вперёд, а то… Смирнянский опять потеряется!

Сидоров шёл за Петром Ивановичем и нарочно не соблюдал «правило Сидорова», а вертел головой по сторонам, думая, что вот-вот и Глаза появятся, блеснут из тьмы адским пламенем… Стоп! Не так уж они и страшны. Сидоров привык себя накручивать, и боится теперь этих Глаз до полосатых веников… Чёрт, как же тут холодно! Прямо, как в каком-то склепе! Сидоров был одет по-летнему: футболка и джинсы, а тут, наверное, градусов девять… И Пётр Иванович, вон, тоже ёжится, да и Недобежкин ежится, и Ежонков трёт ладонями кругленькие плечи. Один Смирнянский… уже потерялся в темноте, потому что не останавливается через каждый шаг, а методично продвигается вперёд.

— Ежонков, может, расколдуешь его, а? — не приказал, а попросился Недобежкин. — Дальше мы уже знаем, куда идти. А этот… изюбр ускакал, блин, к чёрту на рога!

— Ладно, — согласился Ежонков, который уже отдувался, поспевая за «изюбром» Смирнянским. — Догоним его, что ли?

Долго догонять Смирнянского не пришлось: пробежав метра два, Недобежкин поймал его в круг света. Смирнянский вёл себя странно: сидел на земляном полу и мотал головой так, словно ему только что некто задвинул в челюсть.

— Эй, тут кто-то есть! — перепугался Сидоров и перепугал всех остальных. — Его стукнули!

Недобежкин даже пистолет выхватил. Да и у Серёгина рука потянулась к кобуре.

— Да нет же! — Ежонков даже расхохотался, глядя на то, как его товарищи ощетинились оружием. — Это бандюганы Короткого огрели его по сопатке пятнадцать лет назад! Я так его загипнотизировал, чтобы он видел то, что видел тогда!

— Чёрт! — оскалился Недобежкин и забил пистолет в кобуру. — Расколдовывай его, чего стоишь??

Ежонков избавил Смирнянский от сомнамбулического транса легко и быстро. Он только сказал ему:

— Проснись, — и Смирнянский мигом ожил.

— Эй, где это я? — пробормотал он и сел по-турецки.

— Не узнаёшь? — осведомился Ежонков.

— Чё-ёрт! — выдохнул Смирнянский, потому что в свете двух фонариков узнал подземелье. — Как вы его нашли? И где в это время был я? — пробухтел он настолько глупым голосом, что Ежонков даже покатился со смеху. И это — здесь, в подземелье, где Сидоров боится каждого шороха!..

Сидоров оглядывался, видел один только мрак и с содроганием чувствовал, как в спину ему клыками впивается тот мрачный, холодный взгляд, который обычно преследует его во всех пещерах. Всё, сейчас появятся Горящие Глаза… Свет двух фонариков рассеивал мрак и превращал его в желтоватую мглу. И вдруг вдалеке в этой мгле внезапно возникла серая тень человека. Она на миг заклинилась, а потом — резко метнулась туда, где было непроглядно темно.

— Пётр Иванович! — взвизгнул Сидоров, чья храбрость мгновенно отказала, когда он увидел это чуждое создание.

— А?? — вздрогнул Серёгин, мгновенно вскинул голову и тоже заметил, как тёмное существо нырнуло во мрак. — Василий Николаевич! — призвал он Недобежкина. — Там человек!

— За ним! — скомандовал Недобежкин и рванул туда, где исчез неизвестный человек.

Пётр Иванович рванул за ним, пытаясь высветить беглеца, Ежонков споткнулся, сделав два шага, и упал, а Смирнянский ещё не до конца пришёл в себя и поэтому остался сидеть на полу. Сидоров тоже было побежал, но вдруг из-за поворота на него глянули Горящие Глаза. Сержант заклинился с поднятой ногой и резко повернул голову в ту сторону, откуда они сверкнули. Но Глаза мигом исчезли. Сидоров дал себе торжественную клятву не бояться Глаз, а вступить с ними в схватку, и поэтому — выцарапал свой фонарик, включил его и отправился на поиски их владельца…

— Он туда побежал! — закричал Недобежкин, когда они Серёгиным оказались перед развилкой. — Направо!

Пётр Иванович тоже видел, что незнакомец побежал направо — кстати, последний был не призрак, а из плоти и крови, потому что, убегая, он грузно топал. Сделав скачок, Серёгин смог захватить беглеца в круг света. Да, это человек, он одет в чёрный спортивный костюм и чёрную шапочку, которая маской натянута на лицо. И — ему некуда бежать: желая скрыться от погони, человек побежал куда придётся и попал в тупик.

— Попался! — пропыхтел за спиной Серёгина Недобежкин. — Берём его!

Пётр Иванович прыгнул вперёд, налетел на беглеца и сразу схватил его, потому что тот дрался на редкость неуклюже, как баба в возрасте. Да и выглядел сей субъект тоже как-то по-бабски… Серёгин без труда поверг его на пол пещеры одной рукой, а потом — подошёл и стащил с незнакомца маску. Из-под маски показалась странная, не в меру пышная, кудрявая шевелюра, а когда Серёгин, светя фонариком, заглянул в лицо пойманному незнакомцу — так просто отступил, поражённый, выронил маску, и едва не выронил фонарик.

— Серёгин, ты чего? — удивился Недобежкин, подбираясь поближе, не выпуская изловленного «шубина» из круга света.

От луча фонарика Серёгина шарахнулся не гномик, не чёртик и не призрак… даже не Генрих Артерран… А — никто бы в это не поверил, если бы не увидел своими глазами. Недобежкин и Серёгин изловили в подземелье Сабину Леопольдовну Кубареву! Сабина Леопольдовна закрывала накрашенное лицо ладошками и жалобно плакала. Надо же, какая встреча! Пётр Иванович уже и забыл о ней…

— Чёрт! — буркнул Недобежкин. — Да они взяли в оборот всю эту семейку! Давай, Серёгин, выводим её!

Пётр Иванович подхватил Кубареву под правый локоток, а Недобежкин — под левый. Оторвав её от пола, они почти, что взвалили Сабину Леопольдовну к себе на плечи и поволокли к выходу. Вот теперь Ежонкову будет с ней работка!

— Эй, Сидоров, чего ты там нашёл? — осведомился Ежонков, наблюдая за тем, как сержант методично обшаривает глухой угол, тщательно освещая его фонариком.

— Горящие Глаза! — фыркнул за Сидорова Смирнянский, тихонько подкравшись к Ежонкову.

Вокруг висела зловещая мгла, которая не располагала к шуткам. Ежонков сдрейфил не на шутку, услышав у себя за спиной громкий голос Смирнянского.

— А? Что? — подскочил Ежонков, и невесть откуда выцапал маузер.

— Эй, полегче с этой штучкой, хомячок! — буркнул Смирнянский, оказавшись на мушке. — Можешь пораниться!

— А, это всего лишь ты… — с облегчением выдохнул Ежонков, запрятав оружие подальше. — У меня, кстати, нету на него разрешения… Сидоров, ты там скоро?

А Сидоров стоял, как вкопанный, и заворожено взирал перед собой куда-то на тёмную стену. Он опустил фонарик, светил себе под ноги и Ежонков со Смирнянским увидели… нет, не Горящие Глаза, а один маленький мигающий красненький глазок. А вернее, не глазок, а индикатор…

— Слышь, Игорь, похоже на бомбу… — прошептал Ежонков, взирая на этот «глазок» так же заворожено, как и Сидоров.

— Ну, чего вы глазеете?? — пихнув и Ежонкова, и Сидорова, Смирнянский протолкался к «глазку», и отобрав у сержанта фонарик, направил его на эту зловещую красную лампочку.

— Так и есть, бомба! Чёрт… — сквозь зубы процедил Смирнянский, увидев, что к стене пещеры прилеплена лепёшка пластида с проводками и дурацкой лампочкой. А лампочка, кстати, стала куда чаще мигать. — Этот ослик заминировал пещеру.

— На-надо уходить… — пролепетал Ежонков и пихнул Сидорова. — Старлей, бежим!

Сидоров, словно бы очнулся от забытья. Тут нет чертей и призраков, зато тут есть бомба, и если она рванёт — неминуемо будет ОБВАЛ!

— Бежим! — Сидоров сорвался с места и задал стрекача.

— Васёк, Петруха! — заорал Смирнянский, забыв, что в пещерах не кричат. — Дуем отсюда — тут бомба!

А Ежонков улепётывал, тряся пузцом и пыхтя, как закипающий электрочайник. Вскочив в темноту, он обо что-то споткнулся и растянулся на земляном сыром полу.

— Васёк, Петруха! — донеслось до Серёгина и Недобежкина, которые волокли тяжёлую Сабину Леопольдовну.

— Чего они хотят? — удивился Серёгин.

— Смирнянский! — фыркнул Недобежкин. — Сколько раз я ему говорил про обвалы… Чёрт, орёт, шо тот гиббон!

— Тут бомба! — между тем «заорал гиббон» и поднял Недобежкина на уши.

— Серёгин! — всполошился милицейский начальник. — Вперёд! Вернее, НАЗА-АД!

Пётр Иванович ещё не до конца понял, что случилось, но ноги уже несли его туда, где мерцал и дёргался кружок света от фонарика Сидорова. Серёгин уже не раз избежал участи быть похороненным под массами камней и земли. Поэтому он бежал, как резвая газель и даже не чувствовал на себе веса Сабины Леопольдовны. Недобежкин тоже бежал, как резвая газель, однако пыхтел и отдувался, потому что медлительная Сабина Леопольдовна здорово тянула назад. Пётр Иванович заметил, что впереди, прямо на дороге среди мелких камешков лежит что-то бесформенное, похожее на набитый мешок. Думая, как бы ни споткнуться, Пётр Иванович заключил препятствие в световой круг и обнаружил, что перед ним никакой не мешок, а барахтается упавший Ежонков.

— Ежонков! — рыкнул Недобежкин и застопорил прямолинейное движение наружу. — Вставай, ты, увалень болотный!

Милицейский начальник сгрузил Кубареву на плечи Серёгина и схватил Ежонкова за шиворот. Ежонков не покалечился, когда падал, однако он был настолько ленив, что поднимался, казалось, два часа, а Недобежкин всё пихал его и ворчал. Серёгин в одиночку дотянул Сабину Леопольдовну до ступенек. Кубарева перебирала своими неуклюжими ногами, семенила вперёд, но казалось, не хотела вперёд и упиралась, стремясь совершить дурацкий побег. На лестнице Пётр Иванович догнал Смирнянского и Сидорова.

— Поймали! — обрадовался Смирнянский. — Эй, Серёгин, ты в курсах, что этот ослик заминировал пещеру?

— Ухь! — фыркнул Пётр Иванович, толкая Кубареву вверх. — Помогите тащить, а то она всё сбежать мылится!

— Она? — изумился Смирнянский и подхватил Сабину Леопольдовну под вторую руку. — Так что, этот «шахид» — чувиха??

— Чувиха, — вздохнул Пётр Иванович. — Поднимаемся.

Они все вылезли из проклятого подвала и выскочили из развалюхи-халупки на улицу, где ветерок мирно качал высоченные сорные травы, а солнце пряталось в рваные облака. Ежонков так хрипло отдувался, будто бы покрыл марафонскую дистанцию, а Сабина Леопольдовна — сидела на траве и рыдала, не прекращая.

— Ну и террорист! — презрительно буркнул Смирнянский, глядя сверху вниз, на эту растрепанную немолодую особу, которая не умеет ни бегать, ни драться, ни… минировать, потому что её бомба до сих пор не взорвалась.

— Это Кубарева, — пояснил Серёгин. — Забацали её в «порчу», наверное…

— Кубарева? — Сидоров не поверил своим ушам и не верил глазам.

Да, Кубарева, конечно, боевая: муженька строила, Серёгина строила, от бомжей отбилась с помощью пылесборника от «Шмеля»… Но чтобы минировать…

— Если забацали — расколдуем! — обнадёживающе заявил Ежонков. — Прямо сейчас могу!

— Вот, черти! — буркнул Недобежкин, счищая пыль со своих брюк. — Не осталось у них больше шестёрок — так они эту Кубареву несчастную оприходовали…

— За-зайцев… — пролепетала Кубарева сквозь слёзы. — Зайцев…

— «Зазайцев»! — передразнил Смирнянский. — Ну и участковый: не то, что оборотень — вервольф!

— Давай, колдуй! — Недобежкин подтолкнул Ежонкова к рыдающей Кубаревой, и только теперь с грохотом взорвалась бомба.

Да там не одна бомба, а штук пять: несколько хороших взрывов потрясли землю один за другим. Земля дрогнула, и кирпичный остов никому не нужного сооружения рассыпался на кусочки и исчез в столпах пыли. Перепуганные птицы взвились в небо и беспорядочно крутились, роняя перья.

— Эй, да они просто ходы зарывают! — догадался Сидоров. — Линять задумали…

— Зайцев в городе, — перебил Пётр Иванович, получив свыше очередную сенсационную догадку. — Надо…

И тут у Серёгина зазвонил телефон…

Глава 127. Отыскался Зайцев

Зайцев внезапно обнаружил себя, сидящим неизвестно где. Он огляделся и ничего вокруг себя не узнал. Какие-то многоэтажные дома возвышались со всех сторон и довлели на беднягу своей массивной громадой. В стороне ревело мириадами автомобилей широкое шоссе, закованное в серый асфальт, воняющее удушливыми выхлопами. Зайцев ни разу в своей жизни не бывал в городе — самое дальнее его странствие закончилось в селе Красное, в Краснянском РОВД. Но, глянув на расстилающийся пред ним «урбанистический пейзаж», Зайцев сразу сообразил, что находится совсем не в родных Лягушах, и даже не в Красном, а… неизвестно где.

Он сидел в мусорном баке прямо на мусоре и выглядывал из него, словно суслик из норы. Из подъезда ближайшей многоэтажки выползла дородных размеров дама в неприлично цветастом халате. В обеих своих толстых руках она тащила по увесистому пакету, набитому пищевыми и непищевыми отходами. Лёгкий ветерок обдувал её шарообразную, щекастую голову, покрытую синими термобигуди. Дама прошествовала к баку, шаркая своими сиреневыми растоптанными тапками, и занесла первый пакет, намереваясь выбросить из него всё содержимое Зайцеву на голову.

— Ээээ, — заволновался Зайцев, не желая быть погребённым под всеми этими пищевыми и непищевыми отходами.

Дама скосила вниз свой маленький, густо подведенный глазик, пару раз моргнула, всматриваясь в ту субстанцию, которая вздумала подать голос из мусорного хаоса. Она так всматривалась минуту, или две, не более, а как только эти минуты истекли — скривила напомаженные пухлые губки и фыркнула с львиной долей сварливого презрения:

— Тю, бомжара! Гадость какая! Упился до полосатых веников, чёрт с тобой!

Завершив тираду, дама набрала в рот побольше слюней и плюнула, нацелившись в Зайцева. Он чудом увернулся от её плевка, а то бы затонул. Видя, что промазала с плевком, дама перевернула пакет и вывернула всё его содержимое, обсыпав Зайцева с головы до ног. А потом — швырнула второй пакет, попав Зайцеву по макушке.

Сбитый этим пакетом, который оказался достаточно тяжёл, Зайцев барахтался на дне бака, словно перевёрнутый жучок, а дама, празднуя победу, отряхнула белы ручки, развернула корпус и поплыла назад к подъезду.

Зайцев не представлял, какая магическая сила перенесла его в этот ад. Последнее, что он помнит — это как он пошёл в заброшенный особняк, оставив помощника Объегоркина дежурить в ОПОПе. В особняке засели жулики… а вдруг они убили его, и Зайцев теперь действительно, в аду?? Зайцев даже барахтаться перестал — такой сильный страх сдавил ему горло своим липким щупальцем… Нет, какой ад? Какие щупальца? Зайцев же мент, он не верит во всякие ады и прочую суеверную чепуху. Да и — раз эта экзальтированная… особь обсыпала его картофельными очистками, колбасными хвостами и подгорелой овсянкой — значит, он жив и остаётся на нашей бренной Земле. А куда именно занесла его нелёгкая — Зайцев выяснит у любого прохожего. Надо только выбраться из дурацкого мусорного бака.

Зайцев был ловок — как и всякий милиционер, он не забывал о тренировках. Он довольно быстро покинул пристанище отходов и оказался на небольшой заасфальтированной площадке, с трёх сторон обнесенной невысоким кирпичным заборчиком. Кроме самого Зайцева и его бака место на этой площадке занимали два других бака и зелёная пирамидка из проволоки, набитая пластиковыми бутылками. Зайцев покосился на эту пирамидку недоверчиво и подозрительно, ведь он раньше никогда таких штуковин не видал. Но, может быть, для городов это норма, и тут таких много?.. Зайцев пожал плечами, выбрал направление и двинулся в путь, дав себе слово не сбиться с курса.

Он углубился в какой-то двор, где шумели, играя в футбол, мелкие мальчишки. Они пару раз футбольнули серый мячик, а потом — кому-то что-то не понравилось, и юные Пеле прервали матч на яростное, со страшной руганью, выяснение, кто же всё-таки виноват. Зайцев шёл мимо них и зорко выискивал глазами взрослых, намереваясь обратиться к ним со своим животрепещущим вопросом на предмет своего местонахождения. Но взрослые почему-то не попадались, лишь из распахнутого настежь окна на третьем этаже летел упоительный аромат жареной картошки и жареной курицы. Унюхав сие чарующее мозг и желудок благоухание, Зайцев понял, как сильно он хочет чего-нибудь покушать. Всё равно чего: в животе поселился космический вакуум, а пищевод судорожно сжимался в призывах к приёму пищи. Но и здесь Зайцев мыслил логически: раз это не ад, а город — тут должны быть магазины. Можно купить что-нибудь пожевать — например, целого быка… да, измученная голодом фантазия рисует сумасшедшие картины. Зайцев запустил руку в карман в поисках денежных средств. Но не нашёл ни зги — пальцы шевелились в абсолютной пустоте, а потом — нащупали дыру… Чёрт, табельный пистолет! Зайцев вдруг вспомнил про оружие, начал суетливо разыскивать кобуру. Но никакой кобуры также не оказалось. Наверное, эти проклятые жулики побили его, освободили от оружия и денег и вывезли сюда в багажнике автомобиля… Да, выговор Соболев впаяет по самые уши. Может быть, даже определит, что Зайцева пора вышибить из органов: слишком уж он бесполезен, как страж порядка.

Ага! Внезапно глаз Зайцева выхватил из массы зеленеющих кустов фигуру некоей не худенькой девицы, которая едва ползла на высоченных и тонюсеньких каблуках, пыля по самодеятельной тропке. В одной руке девица несла мизерную розовую сумочку, а во второй — увесистый пакет, набитый пирожными и булками. Кроме того, она, не замолкая, болтала по мобильному телефону, зажав его между сдобной румяной щекой и пухлым плечиком. «В городах все такие толстые!» — невольно подумал про себя Зайцев. Но других людей поблизости не оказалось, вот он и решил осведомиться о своём местонахождении у неё.

— Простите, — обратился Зайцев к девице и сошёл с тротуара к ней на тропку. — Вы…

Девица заклинилась, сдавленно икнула, её пятка слетела с высоченной шпильки в пыль, подвернув ногу. Секундочку она помолчала, а потом — забила мобильник в кармашек узеньких джинсиков, которые на ней уже трещали по всем швам, и истошно завопила:

— Помогите, насилуют!

Огласив ужасающим «воплем Банши» окрестности, она поскакала назад, за угол дома, из-за которого явилась. Зайцев почему-то пустился за ней в погоню, пытаясь возвратить её обратно. Но толстушка скакала резвой викуньей и, не умолкая, верещала:

— Помогите, насилую-ют!!

— Постойте… — лепетал Зайцев, но она лишь прибавляла шаг и даже сломала оба каблука.

Завернув за угол, Зайцев попал в другой двор, уставленный следующими автомобилями: два «Деу», одна «Тойота», одна «Шкода» и джип «Лексус». А в дальнем углу двора торчал неказистый самопальный стол, за которым пятеро простецких мужиков забивали козла.

— Насилуют!! — разрывалась толстушка, смертельно испугавшись безобидного Зайцева, и рвалась к ближайшему подъезду.

— Постойте, простите… — мямлил Зайцев, лавируя между автомобилями.

Внезапно Зайцева остановили: из подъезда, к которому стремилась девица, выдвинулся тяжеловесный детина, наделённый квадратными плечами, боксёрским подбородком и низеньким лобиком пещерного троглодита. Детина двинул ручищей, и Зайцев вмиг оказался сбит на покрытый мазутными плюхами асфальт. Падая, он случайно задел рукой джип «Лексус», и его сигнализация взвыла, наверное, на весь район.

— Вла-адик! — обрадовано заблеяла толстушка и пала детине на грудь. — Этот бомжара чуть не изнасиловал меня, а потом — чуть не убил! Он хотел выдрать мне глаза, чтобы я ослепла! И гнался за мной от… от… от самого «Амстора»!

Указующий перст толстушки упирался Зайцеву в лоб, а Зайцев сидел на асфальте, забацанный тяжёлой оплеухой Владика, и натужно соображал, что такое «Амстор», да и вообще, откуда эта свинка взяла всю ту бредятину про «бомжару» и «глаза»? Кому же Зайцев выдирает глаза, когда он — милиционер?..

— Так, — басовито изрёк детина Владик и придвинулся к Зайцеву вплотную. — Говоришь, маньяк? — обратился он к толстушке, что неуклюже переминалась на обломках каблуков.

— Маньяк, маньяк! — подтвердила та, и вынула из своего пакета пирожное: трубочку с кремом.

— Ну, я тебе сейчас навешаю лещей! — пообещал плечистый Владик, нецензурно выразился и занёс кулак.

— Что вы делаете, я же из милиции! — возопил Зайцев, определив, что «лещи» Владика будут тяжелы.

— Из милиции? — презрительно хмыкнул Владик и поднял Зайцева с тротуара за воротник. — Из… Сказал бы, из чего, да при Светке не буду! Блин… — он швырнул Зайцева назад на асфальт, как мелкого щенка, и Зайцев попал брюками в мазутное пятно. — Вызывай, Светка, ментов, пускай протокол крапают! — буркнул сей злой богатырь толстушке, которая доела первую трубочку и уже отгрызала большие куски от второй.

Свободной от пирожного рукой девица выцарапала мобильник и стала набирать «02», а Владик повернулся к самопальному столу и издал богатырский клич:

— МУЖИКИ!!! — призывая доминошников в свидетели.

— Но я из милиции… — тихо и затравлено мямлил Зайцев, держась за повреждённую кулачищем троглодита Владика челюсть. — Старший лейтенант Зайцев…

— Завали орало, а то получишь в грызло! — прогнусил ему в ответ Владик на маргинальном наречии, и снова поверг Зайцева в мазутное пятно, потому что последний предпринял робкую попытку водвориться на ноги.

Доминошники отложили своё домино в долгий ящик и потянулись к Зайцеву, окружая его плотным кольцом. Они уже успели принять с утреца на грудь, и благоухали крепеньким перегарищем. Приверженец здорового образа жизни Зайцев морщился от их водочного амбре, и никак не мог взять в толк, с какой стати они все на него насыпались? Он же милиционер, на нём же надет милицейский мундир…

Зайцев опустил нос, оглядел сам себя и пришёл в панический ужас. Нет, он был не в мундире, а в «мундирах»: картофельные очистки, которыми уделала его цветастая дама, свисали повсюду, даже чувствовались на ушах. А сама одежда представляла собой такую нищую рванину, от которой отказался бы даже тот «бомжара» — позарился бы лишь какой-нибудь убогий пленный немец… Вот, как жулики расправляются с теми, кто мешает им проворачивать тёмные дела. Ну, ничего — пускай, они вызывают милицию. В милиции быстренько разберутся, кто такой Зайцев. И тогда Зайцев вернётся обратно в Верхние Лягуши и покажет поганому жулью, где нынче зимуют раки: ноги их не останется в Верхних Лягушах!

Глава 128. За дело взялся Подклюймуха

Участковый Подклюймуха создавал сам себе иллюзию напряжённой работы. Он сидел за своим столом над протоколом, а перед ним скорчился на хлипеньком стульчике «прославленный» Поливаев. Подклюймуха заносил его сумбурные показания в протокол и едва удерживал в себе приступы гомерического хохота.

Поливаева задержали вчера вечером за драку, и ночевал он в обезьяннике. Утром участковый Подклюймуха захотел выяснить обстоятельства, в силу которых сей легендарный в местном масштабе субъект решил «откопать топор войны», и устроил Поливаеву пристрастный допрос. Выяснилось вот что:

Поливаев вчера вечером «причапал» домой с работы и «пузырь притарабанил». Поставив «пузырь на припечек» — видимо, Поливаев даже не разулся, вступив в кухню — «боец» решил «макарошку разогреть, бо жрать было охота, шо волку́». Он «набухторил» в сковородку масла. Извлёк из холодильника кастрюлю с холодными макаронами по-флотски. Наполнил макаронами сковороду и взял яйцо, «шобы макарошку позалить». И тут раздался стук в дверь (звонка у Поливаева не водилось и в помине). Поливаев аккуратненько положил яйцо на «припечек» рядом с «пузырём» и пошёл в прихожую узнать, «кто это там припёрся на ночь глядя». Оказалось, что на ночь глядя припёрся сосед Поливаева Сорокин. Сорокин явился не один: он «гаврика какого-то приволок». «Гаврик» оказался не знаком Поливаеву, но Сорокин отрекомендовал его так: «Максюта!» — и предложил «раздавить на троих». В Поливаеве взыграла жадность: «пузырь-то стоит не шиш, он прикупил его на свои кровные, а эти два гуся́ решили на халяву всё выжлухтать». Однако оказалось, что Сорокин «свой пузырь притарабанил и ещё два „мерзавца“ сверху». Поливаев тогда посторонился, впустил гостей и рассадил их по стульям там же, на кухне. «Макарошка» и яйцо были забыты. Поливаев «притащил стаканы́» и началось хмельное застолье. Пили до полуночи и закусывали сырыми сосисками из Поливаевского холодильника. Вскоре закончились оба пузыря и опустели «мерзавцы». Сразу стало скверно и скучно, «Максюта» заныл, что ему «прибиться негде», а Сорокин почему-то постановил, что «ползти за добавкой» обязан именно Поливаев. Поливаев справедливо возмутился: он хозяин квартиры, а пока он будет добывать «пузырь» — эти «два вороватых крота потырят у него чёрт зна шо». Однако поддатый Сорокин упёрся рогом и стал «вытуривать» Поливаева «из собственной хаты за черти». Поливаев встал на защиту своей чести и достоинства словами: «Дуй на мыло!», адресованными «супостату» Сорокину.

— А Сорокин мне — в глаз! — всхлипывая, жаловался Поливаев, потирая глаз, который был у него действительно, подбит. — И яйцо моё мне же по башке и распулял! Чем я теперь макарошку позалью, а? Чем? Да, шишом! Новое яйцо Сорокин мне не купил, а угрожал ещё, что подобьёт второй глаз, если я в ментуре гундосить буду! А я правду-матку тебе зарезал, гражданин начальник!

Да, Поливаев рассказал почти кристально чистую правду. Умолчал, конечно, о том, что сам надел Сорокину на голову сковороду со своей «макарошкой». Подклюймуха собрался отдать распоряжение своему помощнику, чтобы тот притащил из камеры изолятора Сорокина, что попался в лапы закона вместе с Поливаевым, и устроить этим закадычным друзьям очную ставку. Однако внезапно ожил телефон. Телефон выплюнул противную трель и отвлёк Подклюймуху от клоуна Поливаева и от протокола, который больше походил на сборник анекдотов, нежели на протокол.

— Алё? — гаркнул Подклюймуха своим обычным раскатистым басом в телефонную трубку и, наверное, привёл в замешательство звонившего. — Алё? — пришлось повторить участковому, потому что на том конце не говорили, а только как-то странно кряхтели и мямлили.

— Э… а, милиция? — наконец, собрался с мыслями некто, и Подклюймуха услышал писклявый женский голосок.

— Милиция, — согласился Подклюймуха.

Девица заголосила так, словно с нею стряслась кошмарная истерика, Подклюймуха даже отодвинул трубку от уха, чтобы избежать контузии. Насилу участковый понял суть проблемы, которую эта голосистая особа пыталась ему изложить. Оказалось, что на бедняжку в переулке напал маньяк и едва не выколол ей глаз. Подклюймуха еле-еле заставил рыдающую потерпевшую назвать адрес, а после того, как разобрал в выкриках номер дома и улицу — пробормотал, что уже едет.

По телефону девица казалась такой испуганной, подавленной и сломленной, что Подклюймуха невольно представил её худенькой и до крови избитой. Маньяк же с её слов казался кровожаднейшим гигантом — просто не человек, а какой-то Минотавр, который уже поднял на рога десятки человек. Приехав же на место, Подклюймуха не поверил собственным глазам: «сломленная и избитая» потерпевшая была здоровёхонька и совсем не так худа, как могло бы показаться. К тому же она обладала отменным аппетитом и жадно поглощала слоёные трубочки со взбитыми сливками.

— Вот! — капризно бросила она, жуя, и показала пухлым пальчиком вниз.

Только тогда Подклюймуха заметил «Минотавра». «Жуткий монстр» был почти не виден из-за толпы из пятерых нехилых и пьяноватых мужичков, а так же — из-за краснощёкого богатыря, что продвинулся вперёд и заявил:

— Мы его поймали! Вот — свидетели!

— Да, да, — закивали мужички, соглашаясь с богатырём. — Едва не прикончил девчонку, отморозок!

— Позвольте, — участковый протолкался поближе к «Минотавру», чтобы рассмотреть его получше.

«Кровожаднейший гигант» сиротливо сидел в лужице мазута, и выглядел таким жалким, каким мог бы выглядеть голодный бездомный пёсик. Даже не пёс — пёсик. Одежонка на «чудовище» была совсем плохонькая — в мусорных баках и то, можно куда лучше отыскать. Да ещё и весь в какой-то каше, да в картошке… Странный тип, нечего сказать, однако на Минотавра никак не тянет. «Маньяк» поднял на участкового свои несчастные, окружённые густыми тенями, глаза и жалостливо проблеял:

— Я… из милиции… старший лейтенант Зайцев… участковый из деревни Верхние Лягуши…

Зайцев, Зайцев — Подклюймуха порылся в памяти и сделал вывод, что эта фамилия ему знакома. Кажется, из Калининского недавно присылали ориентировку на некоего Зайцева, и даже предупредили, что последний может прикидываться сотрудником милиции.

— Я его забираю! — постановил Подклюймуха. — Двое из вас поедут со мной, остальных — вызовут повесткой! — сказал он, определив, что его легковая машина столько человек за раз не увезёт.

Габаритному участковому Подклюймухе было даже неловко надвигать наручники на тощенькие запястья «Минотавра Зайцева», но он всё же сделал это, чтобы не нарушать правила. Закованный Зайцев был водворён на заднее сиденье, под надзор помощника Подклюймухи, а кроме него в опорный пункт отправились потерпевшая Светка и богатырь Владик — главный свидетель.

Зайцева посадили в обезьянник — по соседству с Поливаевым, Сорокиным и их третьим собутыльником по имени, или по кличке Максюта. Получилось так, что свободных камер в обезьяннике не оказалось, и поэтому помощник Подклюймухи затолкнул Зайцева к Поливаеву. Зайцев был подавлен и от голода слаб. Он надеялся на то, что Подклюймуха быстро установит его личность и отправит домой. А пока что — верхнелягушинский участковый тихонько откочевал на дальние свободные нары и там затих. Намётанным глазом милиционера Зайцев сразу же оценил «коэффициент опасности» своего соседа по камере. Нет, этот тощий и пропитый насквозь субъект не опаснее мышонка. Если он даже и вздумает к нему полезть — Зайцеву и голодная слабость не помешает повергнуть этого «стручка» на пол точным милицейским приёмом. Но «стручок» оказался неагрессивным: он только сидел на соседних нарах и плаксиво гнусил сам себе:

— Ну, вот, ну что у меня за судьбина-то, а? Сорокин этот, пузырь брюхоног… яйцо моё мне о башню разворотил. А я? Я — что? Я ничего! Я не злой, я на него не обижаюсь! Но милиция, милиция-то что? Тоже ничего! Про мужика летающего мне не верили! Всё дедулей на футболе рот затыкали! И сейчас не верят, шо Сорокин первый начал! Всё на меня, на честного работягу, валят! Лишь бы собак спихнуть и отбояриться! А я что? Я получаю! Не зарабатываю, а получаю! Блин, чертяки супоросные!

Он бухтел, едва ворочая заплетающимся языком. Зайцев мгновенно разобрался, что его сосед крепко выпил перед тем, как очутиться в этой камере. Про каких-то летающих мужиков вещает… Это вроде тракториста Гойденко — из той же оперы субец.

Участковый Подклюймуха сначала решил допросить потерпевшую. Девица была нехилая, да и далеко не робкого десятка. Как только участковый позвал её — она настоящим викингом вдвинулась из коридора в его кабинет и расположила свои габариты на свободном стуле безо всякого приглашения присесть. К тому же, несмотря на злоключения с «Минотавром», у потерпевшей сохранился прекрасный аппетит: усевшись, она запустила руку в свой немаленький пакет, выволокла сдобную булку с повидлом и принялась кусать и смачно чавкать. Подклюймуха даже растерялся, не зная, с чего начать допрашивать эту «Брунгильду» — а вдруг она и его укусит, промазав мимо булки?

— Вы знаете? — «Брунгильда», чьи настоящие имя и фамилия были Светлана Уткина, начала рассказывать сама, не удосужившись даже прожевать кусок. — Вы, вот, милиция, и то, наверное, таких страстей не видели!

Подклюймуха даже вздрогнул: искажённое милицейской работой воображение мигом нарисовало ужасающую картину некоего жуткого убийства по типу «море крови, горы трупов».

— А я, — продолжала между тем «Брунгильда» Уткина, не прекращая процесс пережёвывания ни на минуту. — Между, прочим, чуть не умерла! Да! — взвизгнула она и продолжила, достав вторую булку. — Я шла себе из магазина, никого не трогала. По тропиночке шла — я вам её на следственном эксперименте покажу!

Подклюймуха еле-еле проглотил смешок: «на следственном эксперименте»! Насмотрелась документальных и художественных детективов и пытается блеснуть тут юридическим образованием.

— Иду, иду, — вещала потерпевшая, поедая уже третью булку за пять минут. — И вдруг — выскакивает это чудовище!! У рта — пена, глаза вращаются, пальцы скрючены, рычит, как волк.

Участковый слушал её вполуха и ленился записывать всю эту бредятину в протокол. К тому же, волк не рычит…

— Ну, я чуть не родила — прямо там, на тропинке! — внезапно выплюнула потерпевшая, оглушив Подклюймуху децибелами и оголтелой откровенностью.

— Э, а вы беременны? — спохватился от дремоты участковый.

— Хто, я? — изумилась «Брунгильда» и ткнула себя в грудь пухлым пальчиком. — Э, приятель, я не дура! Это выражение такое! То есть, испугалась я так, шо ващще.

— А-а, — успокоился Подклюймуха, поёрзав на стуле и окончательно убедившись в том, что показания этой сумбурной особы можно не писать.

— Так вот, а он — рычит мне сквозь зубы: «Постойте!». Ну, а я — бежать! Думаю, всё, убьёт!

— А с чего вы взяли, что он собирался вас убить? — лениво осведомился Подклюймуха, который, узрев тощее и «беззубое» «чудовище» воочию, сомневался в том, что «оно» может кого-либо убить.

— А как же? — возмутилась Уткина, не прекращая есть. — Он же страшенный какой был — шо тот зубробизон! Я же говорю — глаза такие, как у того Чикатиллы! Руки тянет, хрипит, бухтит! Сказал, что выдерет мне оба глаза, если я скажу кому-нибудь, что видела его!

…Поливаев устал жаловаться на свою «нелёгкую судьбину» и замолчал. Он немного поглазел на серый пол, но не нашёл там ничего интересного, и поэтому принялся разглядывать своего унылого соседа. Да, сосед был не то что уныл, а просто мрачен. Да и одет хуже некуда — лохмотья страшные, мусор какой-то висит. Где он валялся — не понятно и Поливаеву, который, наверное, повалялся уже повсюду. Да и не ел, наверное, неделю — тощий такой, как скелет. Глаза ввалились, скулы выпирают… Стоп! Поливаев, кажется, этого типа знает! Но, откуда? Вместе пили. Да, Поливаев много, с кем вместе пил. Но не с ним — даже плотная пелена пьяного беспамятства не помешала Поливаеву точно сказать, что такого убогого собутыльника у него никогда не было. У Поливаева даже есть неписаное «правило Поливаева»: никогда не пить с бомжами. Причина, по которой он выработал для себя это правило проста до банальности: во-первых, бомжи так и норовят выпить на халяву; а во-вторых, бомжи смотрят во все глаза, чтобы улучить тот счастливый момент, когда можно будет оглушить и ограбить. Однако, чем внимательнее Поливаев всматривался в исхудалое, грязное лицо соседа — тем больше уверялся в том, что этот тип вовсе не простой бомж, и видел он его не у ларька и не на свалке, а… Поливаев внезапно понял, где он раньше видел Зайцева: следователь Серёгин показывал ему его фоторобот, когда пытался выяснить, не этот ли тип — «летающий мужик»! «Летающий мужик»! Тогда Поливаев не смог ответить Серёгину, этот ли тип — «летающий мужик», потому что фотография была не очень хорошая, да и пьяный был Поливаев. А вот теперь — Поливаев может с полной уверенностью сказать, что сидит с «летающим мужиком» в одной камере. Да, это он, «летающий мужик»! Поливаев сполз со своих нар и медленно, с долей опаски подобрался поближе к этому «мистическому мужику», который может выпрыгнуть с четвёртого этажа, да ещё с человеком на руках.

— Простите, — осторожно обратился он к Зайцеву. — Я случайно увидел, как вы выпрыгнули тогда… от моих соседей, и унесли соседку…

— Что? — изумился Зайцев, вздрогнув от неожиданности.

— Извините… — потупился Поливаев, инстинктивно пригибаясь, чтобы не получить от этого «человека-паука» в морду за то, что узнал его тайну. — Я увидел, как вы выпрыгнули с четвёртого этажа… случайно. Вышел покурить и увидел. Скажите, а вы меня не научите так прыгать?

Зайцев едва челюсть не отвалил, услышав про себя такую новость. Он всю жизнь прожил в деревне Верхние Лягуши, где самое высокое здание — сельсовет в ДВА этажа! Зайцев хотел пробухтеть соседу-алкашу о том, что того настигла белая горячка, но тут дверь камеры со скрипом отъехала в сторонку и на пороге, в рассеянном дневном свете возникла фигура милиционера в фуражке.

— Так… — крикнул он и замялся, почесал нос. — На выход! — продолжил он и кивнул на Зайцева, видимо, не зная, как его назвать. — Поливаев, сидеть! — осадил он алкоголика, который тоже предпринял попытку приблизиться к двери.

Зайцев подумал, что участковый Подклюймуха, наконец-то установил его личность. Однако, участковый Подклюймуха, кажется, даже не собирался этого делать. Едва Зайцев был водворён на стул перед ним — учасковый выплюнул ему в лоб глупейший вопрос:

— Зачем за девчонками гоняешься, образина?

— Эээээ, — Зайцев даже не нашёлся, что ему ответить.

— Базарь, базарь! — настоял габаритный Подклюймуха и зачем-то полез в ящик стола. — А то в слоник забью — житуха мёдом не покажется!

— Постойте! — пискнул Зайцев, ёрзая на стуле. — Я не гнался, я только хотел спросить, где я, а она почему-то…

— Пьёшь, или колешься?? — надвинулся участковый и сжал кулак. — Давай, рассказывай, или зубов не будет!

— Я… участковый из деревни Верхние Лягуши… — залепетал Зайцев срывающимся от страха голосом. — Я… меня избили, забрали документы и вывезли сюда…

— Участковый? Ты? — Подклюймуха никак не хотел признавать, что Зайцев — его коллега, и пытался всеми силами уличить его во лжи. — Да, какой ты участковый а, бомжара?? Чего за девками гоняешься? Отвечай, или в слоник!

— Но, я — Зайцев Сергей Петрович, старший лейтенант… — едва ли не плача, пролепетал несчастный Зайцев.

— Послушай ты, «страшный лейтенант»! — озверел Подклюймуха и поднялся из-за стола во весь свой богатырский рост. — Или ты колешься, или зубила повышибаю!

— Я правду сказал! — не сдавался Зайцев и смотрел не в пол, как застуканный жулик, а прямо в налитые кровью глаза Подклюймухи.

Подклюймуха быстро устал с ним бороться и вспотел. Кажется, из Калининского РОВД присылали ориентировку на некого Зайцева, который может представляться сотрудником милиции? Серёгин, кажется, присылал… Вот участковый и позвонил Серёгину — пускай, приезжает и разбирается, его это Зайцев, или нет.

Глава 129. Поливаевский мужик!!! Поливаевский мужик… Поливаевский мужик?

— Ну, чего там? — осведомился Недобежкин, когда Пётр Иванович закончил разговор по телефону.

— Нужно ехать, — сказал Серёгин, положив телефон в карман. — Подклюймуха, из Пролетарского, Зайцева поймал.

— Зайцева?? — подпрыгнул Сидоров.

— Зайцева! — обрадовался Ежонков.

— Ну-ну, — проворчал Смирнянский.

А Сабина Леопольдовна рыдала и сквозь слёзы плаксиво «скандировала»:

— За-зайцев, Зайцев…

— Едем! — постановил Недобежкин. — Чёрт с ней, с Кубаревой с этой — теперь она никому не нужна. Мы всё узнаем у Зайцева.

— Нет, — возразил Ежонков. — Её мог уделать не Зайцев. Мы возьмём её с собой, и я сначала Серёгина вспушу, а потом — возьмусь за эту крошку.

— Ладно, пихай её в машину! — скрепя сердце согласился милицейский начальник.

Сабина Леопольдовна Кубарева осталась сидеть в салоне микроавтобуса, под неусыпным надзором Ежонкова и Смирнянского. Ежонков пищал, что и сам справится с ней, однако Недобежкин решил перестраховаться: а вдруг её «запрограммировали» на побег любой ценой?? И она размозжит Ежонкову башку его же башмаком? Нет, лучше оставить Ежонкова под присмотром того, кто знает хоть, как выглядит кулак…

Когда Серёгин, Сидоров и Недобежкин вошли в кабинет Подклюймухи — тот испустил облегчённый вздох:

— Ну, наконец-то! А то я тут уже совсем задолбался.

Пётр Иванович глянул на Зайцева, и отметил, что «великий демон» выглядит каким-то тощим и жалким, словно «не ел три дня» и спал на свалке. Странно, Серёгин думал, что Зайцев вернулся в город только для того, чтобы похитить тело Артеррана и организовать завал всех подземелий…

— Это он? — осведомился Подклюймуха и кивнул в сторону Зайцева, заросшего клочками неопрятной бороды, обряженного в страшенное тряпьё.

— Он, — узнал Недобежкин. — Всё, грузим и уезжаем!

Зайцев пялился на вошедших с какой-то благоговейной надеждой и даже не сопротивлялся, когда Пётр Иванович и Сидоров подхватили его под руки и повели в коридор.

— ВЫПУСТИТЕ МЕНЯ! ДАЙТЕ МНЕ СКАЗАТЬ! — истошно орали где-то по ходу коридора, а так же оттуда долетал такой звук, словно бы кто-то лупит ботинком по железу.

Пётр Иванович повернулся к Подклюймухе, который шёл за ними следом и поинтересовался у него:

— А кто это там у вас разрывается?

— А, Поливаев! — отмахнулся Подклюймуха. — Опять подрался с тем же Сорокиным… Сколько раз он уже в обезьяннике ночует, чёрт! Кодироваться не загонишь!

— Поливаев? — Серёгин вспомнил его, этого тощенького алкашика, Игоря Поливаева, который забивал им головы «летающим мужиком». Кстати, «тайна милиционера Геннадия» повисла в воздухе. Ершова так и не смогла сказать про него ничего путного, только нарисовала портрет Зайцева. Надо будет ещё раз пригласить её в отделение, пускай Ежонков скажет ей «петушиное слово»…

— Я ВИДЕЛ «МУЖИКА»! СЕРЁГИН, ОН СО МНОЙ В ОДНОЙ КЛЕТКЕ СИДЕЛ! ДАЙТЕ МНЕ СКАЗАТЬ, ТОВАРИЩ НАЧАЛЬНИЧЕК, ВЫПУСТИ МЕНЯ К СЕРЁГИНУ! НЕ ЗАТЫКАЙТЕ МНЕ РОТ, Я БЫЛ НЕ ПЬЯНЫЙ! — возопил в изоляторе Поливаев, и с новой силой забарабанил ботинком по прутьям решётки, что отгораживала его от внешнего мира.

— «Мужика» он видел! — снова отмахнулся Подклюймуха. — Сколько можно уже бухтеть про этого мужика? Пить меньше надо, чёрт! Из-за него меня премии лишили в прошлом месяце!

— Стоп! — Пётр Иванович вдруг остановился и прислушался к воплям Поливаева.

— Опять «мужиком» своим забивает баки… — вставил Сидоров который, не встретив в очередном «подземелье Тени» Горящих Глаз, думал теперь, что последних вообще не бывает.

— Так, — Недобежкин тоже остановился и тоже прислушался. — Отомкните этого Поливаева, мы его с собой забираем, как свидетеля!

Получив «ключ доступа к звериной порче», милицейский начальник считал теперь, что сможет и из Поливаева вытянуть крупицы истины. Загипнотизированный Ежонковым, этот раб алкоголя не станет рисовать рогатых и копытных, а составит путный фоторобот, по которому можно будет узнать, кто же на самом деле выкрал Ершову и тем самым спас её от киллеров Чеснока.

Ежонков уснул, пока охранял Кубареву, и Смирнянский тоже клевал носом. Кубарева же была на редкость пассивная и вялая. Она сидела в состоянии депрессивной апатии, смотрела в пол на свои стоптанные дамские босоножки и лепетала какие-то бессвязные извинения и оправдания. А так же — грустно вещала о том, какая она несчастная, что у неё совсем не сложилась жизнь, и на мужа «алкаша беспробудного» она «положила свои лучшие годы».

— Он неделями не просыхает! — жаловалась Сабина Леопольдовна на Кубарева. — В дом и краюхи хлеба не принёс. Всё — я, горбатилась на трёх работах… А этот — глаза зальёт и лежит, в телевизор пялится, ждёт всё, чтобы я померла…

— Вот тебе, сосед! — Недобежкин пригнул Поливаева к сиденью по соседству с Кубаревой и пихнул Ежонкова в жирненький бочок. — Доброе утро, зоркий глаз! — милицейский начальник сделал ехидненькое замечание по поводу бдительности Ежонкова.

— А? Что? — встрепенулся Ежонков.

— Вот тебе ещё один — явно твой клиент! — беззлобно хохотнул Недобежкин, показав на Поливаева пальцем. — Вспушишь его, а потом, может быть, ещё и от пьянства излечишь! Это раз. А вот — второй! Сидоров, сажай!

Сидоров затолкнул в микроавтобус Зайцева. Тот сиротливо остановился, не зная, садиться ему, или, может быть, скромненько постоять?..

— Ползи в конец салона! — определил ему место Недобежкин, и Зайцев послушно отправился «на галёрку» и сел на самое крайнее сиденье.

— Фу, чего это с ним? — сморщившись, фыркнул Смирнянский, оглядев покрытую отходами рванину «великого преступника». — В чём он сидел?

— Пахнет… — пропыхтел Ежонков.

— Не развалишься! — Недобежкин устроился за рулём и включил зажигание. — Всё, поехали, дел по горло!

Зайцев ехал в милицейской машине и не понимал, почему они его заковали в наручники и перевозят под конвоем, словно некого уголовника? Когда же он поинтересовался этим у тех, кто его конвоировал — один из них ответил так:

— Да знаем мы всё. Сколько можно строить святую наивность? Надоел!

По соседству с Зайцевым сидел тот алкоголик, который донимал его в камере своим бухтением и какая-то грустная растрёпанная и немолодая женщина. Алкоголик донимал теперь не Зайцева, а его конвоиров дурацким вопросом:

— Ну, вы мне, наконец, вручите часы?

Он задавал этот вопрос всю дорогу, а от него отмахивались, как от назойливой мухи. Зайцев смотрел в окошко и видел, как их машина подъезжает к какому-то зданию, а вывеска над его дверью гласит:

Калінінське районне відділення міліції

Привезли в милицию, только теперь уже не в ОПОП, а в райотдел. Может быть, они, всё же, установят его личность и помогут вернуться назад, в Верхние Лягуши? Зайцева вели коридорами и не снимали наручников, а потом — поставили перед решёткой и велели стать лицом к стене. Зайцев стал, потому что ему больше ничего не оставалось, и дождался, пока один из них эту решётку отомкнёт.

— Шагай! — подтолкнул Зайцева большой и рыжеусый.

Зайцев послушно пошёл и понял, что его и эти привели в изолятор. Кроме него, они сюда же привели и алкоголика, и ту немолодую женщину. Интересно, женщину-то за что замели?

Водворив Зайцева в камеру изолятора, они никуда не ушли, а остались там же, все впятером. Большой и рыжеусый скомандовал растерянному Зайцеву сесть на нары и сам сел — напротив него. Зайцев взял себя в руки: он же не бандит, не вор и не жулик, а как-никак, сотрудник милиции — и обстоятельно, с подробностями, рассказал все обстоятельства того, как он очутился в этом незнакомом городе. Все пятеро слушали его историю так, словно бы он пророчил конец света, и молчали. А когда Зайцев рассказал всё, что знал, и умолк — большой и рыжеусый поёрзал на нарах и изрёк:

— Хм… хм… новая версия…

Затем он подозвал другого — коротенького и пухленького, который всё время «точил» сдобу, и приказал ему:

— Давай, Кашпировский, колдуй: тут, кажется, тяжёлый случай!

Пухленький прекратил «точить», установился напротив Зайцева и начал мотать у него перед носом гайкой, привязанной на шнурок. Зайцев нестерпимо захотел спать от этой гайки, но задремать не успел, потому что внезапно погас свет, и всё вокруг погрузилось во мрак. Зайцев сначала подумал, что тут у них перегорели пробки, и отрубилось электричество. А потом — обнаружил, что он не сидит, а стоит, и руки его свободны от наручников. Зайцев изумился, стал озираться, но не видел ни зги, даже не видел себя. Кроме темноты, тут повисла и тишина — абсолютная, гробовая тишина без единого намёка на звук. А потом — где-то в чёрной высоте воззвал громовой глас:

— Вопросы есть????????

Зайцев был уверен в том, что у него нет вопросов, и поэтому так и ответил:

— Вопросов нет.

Едва он произнёс эти слова — обстановка вокруг него резко изменилась. Темнота рассеялась, Зайцев сделал шаг и вышел… к особняку Гопникова! Что за чёрт?? Зайцев изумился: как же это — был неизвестно где, и вдруг — вернулся домой! Оглядев себя, Зайцев обнаружил, что одет в новую и чистую милицейскую форму. Тишина сменилась мирным птичьим щебетом, под ногами выглядывали из травы жёлтенькие головки добродушных одуванчиков.

Однако Зайцев не верил ни своим глазам, ни своим ушам. Может быть, он таки, заснул и ему снится сон? Зайцев всегда хотел быть образцовым сотрудником милиции. Он научился отлично драться, стрелять без промаха, отслеживать преступную логику, а так же — управлять своим сном, как Штирлиц. Обычно, когда Зайцеву снился неприятный или страшный сон — он мог усилием воли заставить себя проснуться. Но на этот раз — Зайцев, как ни напрягал он свою волю, как ни сжимал её в кулак, как ни брал в ежовые рукавицы — проснуться ему не удалось. К тому же — неизвестно, откуда появилось острое чувство того, что он опаздывает на некую архиважную встречу. Зайцев посмотрел на часы, которые каким-то волшебным образом возникли у него на руке, и увидел, что уже семь утра, а значит — эта самая встреча начнётся прямо сейчас! Зайцев зашёл в тёмный, неприветливый и могильно холодный холл заброшенного дома. А там Зайцева уже ждали. Они стояли полукругом, и на их неподвижные невыразительные лица падал бледный, призрачный свет, что струился сквозь щель в стене. Зайцев откуда-то знал каждого из них по имени. Крайний слева — это тракторист Гойденко, за ним идёт комбайнёр Свиреев, потом — председатель сельсовета Семиручко, его секретарша Клавдия Макаровна и плотник Потапов… Ну, этих субъектов Зайцев знает хорошо, потому что они проживают в Верхних Лягушах, а вот остальных… Тип рядом с Потаповым — вытянутый такой весь, щеголеватый, в белом костюмчике и с аккуратной причёсочкой, обозначен странным словом «Интермеццо» — Зайцев даже и не знает, откуда это слово взялось в его голове. Тот, кто находится по правую руку от Интермеццо, именуется Гопников. Нет, он ни капельки не умер, а только прячется, чтобы никто не узнал, что он — один из тех, кто охотится за… «Образцом 307». Некий странный голос свыше — тихенький и шелестящий — шепнул Зайцеву на ушко эти слова: «Образец 307», и теперь он их знал. И наконец, последний субъект, что возвышается справа от Гопникова — в тёмных очках и белоснежном докторском халате — его зовут Генрих Артерран. Выглядит он как-то не по-человечески, и даже пугающе: бледный, из-под тёмных очков торчит неестественно острый и прямой нос, скулы резко выступают, а рот сжат в тонкую прямую линию. И все эти люди — от пьяницы-тракториста до эклектичного Генриха Артеррана — нужны Зайцеву лишь для того, чтобы добыть из покинутых подземных лабораторий базы «Наташенька» вещество под названием «Образец 307»…

Зайцев подбоченился, раскрыл рот и сказал им:

— … - он ничего не сказал, потому что все они вместе с холлом особняка внезапно погрузились в непроглядную мглу, а все звуки, что шелестели в доме, прилетали с улицы — нырнули в ватную глухую тишину.

Зайцев вновь оказался в полной изоляции, пробить которую не мог даже с помощью своей гигантской натренированной воли. Он начал кричать и звать на помощь, потому что всерьёз испугался за собственную жизнь. В голове одна за другой начали выскакивать причины данной «отключки мироздания»: Зайцева ударили, оглушили… УБИЛИ!!!

— Нет! Нет! — запротестовал Зайцев против скоропостижной гибели, замахал руками, истошно призывая кого-нибудь на помощь.

И тут в пустой темноте загрохотали голоса:

— Ежонков, да заткни его, ради бога! Чего он вопит, объясни мне, наконец??? — громыхнуло справа.

— Наверное, он увидел то, что его психика не в состоянии оценить!!!! — громыхнуло слева.

— Заставь его заткнуться! Все, кого ты пушишь, вопят, как резаные, а у меня вот такая голова! — зарычало справа.

— Проснись!!! — разорвалось сверху, и Зайцев вывалился из пустоты в некий свет и треснулся спиной обо что-то твёрдое.

— Чёрт, они у тебя постоянно валятся на пол! — проворчало слева.

— В нормальных клиниках пациентов погружают в гипносон на кушетках! — огрызнулось справа.

Зайцев немного пришёл в себя и обнаружил, что это твёрдое, обо что он треснулся спиной — обычный пол, покрытый стоптанным ленолеумом. Над ним склонились лица, а потом — у двух из этих лиц выросли длинные руки, которые ухватили Зайцева под мышки и водворили на нары, с которых он свалился. Зайцев понял, что до сих пор находится в той же камере, куда они его запихнули, и нету никакого дома, никакого Гопникова и никакого тракториста.

— Ну, что, убедились? — осведомился кургузый местный милиционер, расхаживая вокруг Зайцева с профессорским видом. — Этот Зайцев и есть идейный вдохновитель «чёртовой банды»! Он сам только что об этом сказал!

Зайцев опешил. Какой вдохновитель? Какая банда? Да он же ловил всех этих жуликов, которые пытались прибиться к его тихой деревеньке! Гойденко у него в камере сидел, а всё то, что он увидел сейчас — какой-то дурацкий сон!

Однако они не слушали его. Большой и усатый сказал:

— Ага, Кубареву теперь пуши!

И они ушли, заперев Зайцева в камере одного.

Ежонков хотел сначала влезть в мозги Серёгина, а Кубареву припасти на потом, однако Недобежкин привёл ему следующий аргумент:

— Нетушки, сначала ты мне вспушишь Кубареву! Допросим её, и я смогу отослать эту курицу, куда подальше из своего изолятора! Она мне тут в камере не нужна!

Кубарева сидела отдельно ото всех, и занимала своей персоной четырёхместную камеру. Да, невиданное расточительство, однако подбросить Кубареву в заполненный «номер» Недобежкину не позволяла совесть. Кубарева не прекращала жалобно плакать. Она раскаивалась во всём на свете: в том, что сдуру вышла за Кубарева, что не родила детей — тоже, сдуру, что не выучилась в университете и работала всего лишь дворником…

Пётр Иванович ожидал подвоха от всех, только не от Кубаревой, и до сих пор по-человечески не мог поверить, что это она заминировала подземный ход. По-человечески — не верил, но верил по-ментовски, и поэтому собирался записать все показания Кубаревой на диктофон, а потом — оформить в протокол. Для этого Пётр Иванович занял свободные нары напротив Кубаревой и включил диктофон.

— Ежонков, работай! — распорядился милицейский начальник и сел около Серёгина.

— Простите меня, я не знала, что так получится… — проканючила Кубарева, едва Ежонков к ней подошёл. — Кубарев спился окончательно, из милиции не вылазит, меня с работы выкинули, шо кутёнка, а говорят, сократили! С хлеба на воду перебивалась… Капусточки купить — и то, не на что было… На паперть бы пошла, но недельку так назад постучали ко мне в дверь. Кубарева дома не было, потому что он снова в милицию загремел…

Кубареву никто не гипнотизировал — Ежонков не успел вторгнуться в её мозг — она рассказывала сама, по доброй воле, которую у неё никто не отнял. Это было очень странно, как подумал Пётр Иванович, потому что когда «чёртова банда» решает что-то совершить — обязательно маскирует свои следы «звериной порчей». Забыли они, что ли?

— … Я дверь открыла, — продолжала тем временем Сабина Леопольдовна, не проявляя ни малейшей тенденции к срыву на «Ме», или «Бе». — А там стоит такой щёголь: в костюмчике, прилизанный, с барсеточкой… Я обомлела, а он прошёл в квартиру и дверь захлопнул…

— Сидоров! — шепнул Недобежкин сержанту. — Пойди-ка, принеси фотографии Интермеццо и Зайцева!

— Есть! — ответил сержант и тихо покинул камеру.

Сабина Леопольдовна не заметила, как вышел Сидоров, потому что была полностью поглощена жалостливым рассказом.

— Он дал мне штуковину, похожую на… пластилин, или сыр… и сказал, чтобы я на пустырь пошла. Там, за коновской шахтой есть такой пустырь, Лихое болото его в народе называли. Там когда-то взаправду болото было, да только, люди говорят, под землю ушло… И там, на пустыре, есть остатки дома, который разбомбило ещё в Отечественную войну. Его никто отстроить так и не смог, потому что пропадало там всё. Я ходить туда боялась, как огня, бо гиблое то место. А щёголь тот мне денег дал — целую тысячу долларов… Господи, для меня это богатство неслыханное, — сквозь слёзы шептала Кубарева. — Ну, я покрестилась, влезла в подвал и пристроила там эту лепёшку, как смогла, и хотела побыстрее убежать, чтобы ОНИ не набросились на меня и не утащили под землю…

— Простите, а они — это кто? — поинтересовался Недобежкин, поёрзав на нарах.

— Нечисть, да мазурики! — выплюнула Сабина Леопольдовна и залилась горькими слезами. — Они постоянно ко мне в окна лезли, стучали и выли, а тогда… тогда, когда вы меня поймали, я думала, что это они меня поймали и утащат сейчас…

В это время в камеру вернулся Сидоров. Он принёс не две фотографии, а почему-то шесть.

— Вот, — прошептал сержант и отдал Недобежкину всё, что принёс.

— Хорошо, — кивнул начальник, и, отыскав среди принесенных фотографий Интермеццо, показал его Кубаревой. — Скажите, Сабина Леопольдовна, этот человек к вам приходил?

Кубарева всмотрелось в предложенное лицо, но быстро отвергла его:

— Нет, это не он, тот другой был…

Недобежкин тем временем перебирал фотографии и обнаружил среди них «портрет» убитого Генриха Артеррана и пару фотороботов «Поливаевского мужика»: один в исполнении Поливаева, а второй — в исполнении Ершовой.

— Может быть, этот? — Недобежкин предложил Кубаревой «Мужика» Поливаева.

— А-а! — покачала головой Кубарева. — И этот другой.

— Ну, тогда, может быть, он? — Недобежкин показал Кубаревой «Мужика» Ершовой.

— Ой, этот больше похож, — закивала та. — Что-то есть. Похож, похож, голубчик… А кто это — мазурик?

— Мазурик, — согласился Недобежкин и отметил про себя, что «Мужик» Ершовой похож на Зайцева. — Может быть, вот этот? — милицейский начальник наконец-то «предоставил» Кубаревой Зайцева.

— Он! — поставила точку Кубарева, пригвоздив Зайцева указательным пальцем. — Вот этот приходил!

— Как он представился? — осведомился Недобежкин.

— Никак, — всхлипнула Сабина Леопольдовна. — Сказал, что это совсем неважно, как его зовут, а важно то, что он заплатил. Но потом — расщедрился чего-то и сказал, что я могу называть его Зайцевым.

— Куда вы дели деньги? — вопросил Недобежкин, и Сабина Леопольдовна даже испугалась, потому что вопрос прозвучал достаточно грубо.

— Н-никуда… — заикаясь, промямлила она, сминая в кулаке подол своей кофты. — В кулёчек завернула и засунула за печку…

— Ясно… — буркнул Недобежкин.

Милицейский начальник решил, что нужно съездить к Сабине Леопольдовне домой, взять эти деньги и проверить, не фальшивые ли они случайно. А после этого — хочет Кубарева, или не хочет — подшить нечистые финансы в дело Зайцева, которое обещает быть многотомным.

— Сидоров, притащи-ка сюда Зайцева, — сказал милицейский начальник. — Устроим опознание.

— Есть, — Сидоров отправился в соседнюю камеру за Зайцевым.

Зайцев за это время даже не сдвинулся с места. Он сидел и глазел в потолок, словно бы там было написано, как ему убежать из изолятора. Ну, уж нет, «герр Зайцев», никуда вы уже отсюда не денетесь… Если, конечно, не превратитесь в тень…

— Ну, мне уже можно возвращаться домой? — неожиданно вопросил у Сидорова Зайцев и посмотрел на сержанта с такой великой надеждой, будто был уверен в том, что его отпустят.

— Какое «домой»? — фыркнул Сидоров. — Вы уже столько дров наворотили, что вам дадут, наверное, раза в два больше, чем Кашалоту.

Зайцев опешил, вытаращил глазки и промямлил:

— Какой кашалот? Че-чего дадут?

— Срок, — буркнул Сидоров. — Поднимайтесь, Зайцев! Нечего было притворяться следователем прокуратуры!

Вместо того, чтобы подняться, Зайцев едва не рухнул на пол. Какой ещё следователь прокуратуры, когда он — участковый?? Он никогда в жизни никем не притворялся, он всего лишь пытался выловить жуликов из Гопниковского особняка…

— Ы-ы-ы-ы… — простонал Зайцев.

Сидоров видел, что Зайцев ведёт себя очень странно. Да, под гипнозом Ежонкова он очень красочно описывал своё главенство в «чёртовой банде», но потом вдруг запнулся на полуслове и начал невменяемо вопить: «Помогите». Недобежкину надоело слушать вопли, и он заставил Ежонкова прервать сеанс…

— Зайцев? — негромко позвал Сидоров, на что Зайцев обалдело выдохнул:

— В-вы меня с кем-то перепутали…

«А вдруг он остаётся под гипнозом?» — подумал Сидоров, вспомнив, как сам, погружённый в транс, пытался драться с виртуальным Генрихом Артерраном, и тоже орал: «Помогите». С Зайцевым что-то не так, кажется, Ежонков не до конца снял с него «звериную порчу»… слишком уж забацанно он выглядит.

— Зайцев, — повторил Сидоров, застопорившись на пороге камеры. — Какой сейчас год?

— Седьмой, а что? — пробормотал Зайцев.

— Не седьмой, а десятый! — почти что, выкрикнул Сидоров, схватил Зайцева за рукав и насильно поволок в камеру Кубаревой.

Зайцев что-то бормотал и упирался, к тому же, у него был очень ветхий рукав. От натяжения рукав треснул и оторвался. Зайцев не удержал равновесие и упал на пол. Сидоров вернулся за ним, ухватил под мышки, помог подняться и приволок-таки по месту назначения.

— Василий Николаевич! Пётр Иванович! — закричал Сидоров с порога и втолкнул перед собой Зайцева.

— Сидоров, ты что, укушен мухой цеце? — осведомился Смирнянский, который сидел на нарах Кубаревой и нагло грыз семечки.

Недобежкин и Серёгин уставились на Сидорова, а Сидоров снова крикнул:

— Зайцев не знает, что сейчас — десятый год, он говорит, что седьмой! Он до сих пор под гипнозом!

— Ежонков? — Недобежкин смерил гипнотизёра взглядом волка, и Ежонкову захотелось стать на четвереньки и заползти под нары.

— Ты не говорил мне спрашивать у него дату! — пискнул он.

— Так спроси! — настоял Недобежкин.

Кубарева оказалась забыта. Она сиротливо сидела на своём месте, а Ежонков опять занялся Зайцевым. Да, Зайцев не знал, какой сейчас год, и упорно твердил, что седьмой. Когда же Ежонков пытался разузнать у него, что он делал в восьмом и девятом году — Зайцев слетал с катушек и разражался криками о помощи.

— Чёрт, — буркнул Недобежкин, вспомнив о Кубаревой.

Кубарева оказалась так испугана поведением Зайцева, что было заметно даже, как она дрожит.

— Эт-то он ко мне приход-дил, — выдавила она, хватаясь за собственные растрёпанные волосы. — Что вы с ним сделали, почему он так плохо одет?

Кажется, с Кубаревой сейчас случится истерика. Недобежкин заметил, как дрожат у неё губы, и поднялся во весь рост.

— Всё, опознание закончено! — объявил он. — Сидоров, верни Зайцева на место! А Кубарева пускай пока посидит. Ежонков, на тебе — Поливаев!

Сидоров повёл Зайцева назад. Зайцев спотыкался через каждый шаг. Он был испуган не меньше Кубаревой, и не понимал вообще, что с ним тут такое происходит. Они перепутали его с кем-то другим, вешают на него какие-то страшные преступления. Эта лохматая особа, сказала, что он к ней приходил, притом, что Зайцев видит её впервые в жизни… Зайцев послушно зашёл в камеру, куда его втолкнули, потому что не знал, что им сказать, как снять с себя те чудовищные подозрения, которыми его обвешали. С Зайцевым тоже, наверное, случится истерика, как и с Кубаревой…

— Ой, ну наконец-то! — обрадовался Поливаев, когда к нему в камеру вдвинулась «делегация» из пяти человек. — А я уже думал, что арестован.

— Не арестован, но задержан! — пробурчал Недобежкин. — Когда мы закончим тебя допрашивать — вернёшься обратно, к Подклюймухе!

— Эй, так не честно! — запротестовал Поливаев. — Я тут активно борюсь с организованной преступностью, а вы — сдаёте меня в когти Подклюймухе! Ну, что за житуха такая?

— Не нукай — не запрягал! — отрезал Недобежкин. — Тебя никто не заставлял устраивать драку! Давай, Поливаев, садись, будешь нам фоторобот «мужика» своего рисовать!

— Так, я уже рисовал… — пробормотал Поливаев, но сел, чтобы не будить в Недобежкине «спящую собаку», а то, кажется, эта зверюга уже приоткрыла левый глаз.

— Эксперт за тебя рисовал, — поправил Недобежкин. — А теперь ты нарисуешь!

— Но, я не умею… — пискнул Поливаев.

— Научим! — постановил Недобежкин и позвал Ежонкова:

— Иди, трудись, Калиостро!

Ежонков аккуратненько спрятал в пакетик булочку, которую кушал, и подошёл к своему новому «пациенту» Поливаеву. Поливаев уставился на Ежонкова недоуменно, но ничего не сказал, потому что не хотел, чтобы они заставили его пятнадцать суток вкалывать бесплатно. Ежонков сунул в руки выпивохи лист и ручку, а потом — усыпил его своим «гайкомаятником».

— Рисуй «мужика», вопросы есть? — приказал кургузый гипнотизёр, точно так же, как Генрих Артерран.

Поливаев сжал ручку в кулаке и начал быстро-быстро елозить ею по листу. Сидоров заглядывал ему через плечо и удивлялся тому, как быстро и точно пропитой и бездарный грузчик Поливаев вырисовывает человеческое лицо. Поливаев нарисовал «мужика» минут за пять и уронил лист на пол.

— Ну, Ежонков, если он нарисует корову — я откручу тебе башку! — сурово пригрозил Недобежкин, сам поднял лист Поливаева с голого пола и вперил в него инспекторский взгляд.

— Невероятно… — выдохнул милицейский начальник, едва увидав то, что изобразил пьяница, который никогда раньше не пытался ничего изображать. — Серёгин, ты только глянь!

Пётр Иванович подобрался поближе к Недобежкину и заглянул в рисунок Поливаева. Рисунок оказался чётким и техничным, даже с аккуратной штриховкой. Только нарисован был отнюдь не бык, не Зайцев, а ни кто иной, как загадочный тип по имени Генрих Артерран! Пётр Иванович только челюсть отвалил не в состоянии оценивать творчество: кто же тогда Ершову-то всё-таки слямзил — Зайцев тот несчастный, или Генрих Артерран? Серёгин склонялся к Генриху Артеррану: Зайцев, как ни крути, не тянет на демона, да и имя «Геннадий» весьма похоже на «Генриха»…

— Во, даёт алкаш! — пробормотал Смирнянский, проглотив семечку вместе с шелухой.

— Ну, вот, видишь, Васёк! — торжествовал Ежонков. — Как он тебе корову нарисует, когда я «петушиное слово» сказал??

Сидоров молчал. Он посмотрел на «шедевр Поливаева», откочевал к дальней стенке и теперь пытался вспомнить то место, ту комнату, куда притащил его Генрих Артерран из ободранного коридора. Кажется, там у него была лаборатория, но не заброшенная, не покрытая вековой пылью, а действующая, с аппаратурой… Сидоров смог вспомнить, как переливались там какие-то лампочки, и гудело что-то, похожее на трансформатор… Всё, больше он ничего не может выжать из заблокированной памяти — тут нужен Ежонков и его гипноз, иначе — никак…

Милицейский начальник принял следующее решение: Поливаева пока что оставить в изоляторе, и вызвать в отделение главную свидетельницу «деяний милиционера Геннадия» Валерию Ершову. Пускай Ежонков скажет ей «петушиное слово» и заставит рассказать всё и нарисовать портрет этого «призрачного» милиционера.

Глава 130. След милиционера Геннадия

Валерия Ершова никак не могла забыть о своих злоключениях с Чесноком и с его киллерами, от которых её и спасал загадочный «Геннадий». Переступив порог кабинета Недобежкина, куда привёл её Серёгин, она начала жаловаться на то, что боится встречаться с кем-либо из мужчин: а вдруг, окажется таким же, как подлый Чеснок? Милицейский начальник слушал девчачью ахинею вполуха: к делу её не пришьёшь, маслом не намажешь и в карман не положишь. Дождавшись, пока иссякнет фонтан жалоб, Недобежкин просто и без гипноза осведомился у Ершовой, не появлялся ли больше «милиционер Геннадий». Оказалось, что после того, как этот таинственный «Зорро» освободил из плена её родителей — Ершова ни разу его не видела и ничего о нём не знает. Всё, теперь пора подключать к работе Ежонкова — только он может пролезть в её «заколдованный» мозг.

— Вопросы есть? — громыхнул Ежонков над сомнамбуличной Ершовой и потребовал от неё точный рассказ про «Геннадия».

А рассказ оказался фантастическим. Похоже, что этот «Геннадий» и впрямь, работает в милиции — Ершова по телефону выкладывала ему правду о криминальных делишках сначала Сумчатого, а потом — Чеснока. Потом «Геннадий» предупредил Ершову, что Чеснок заподозрил её, но Ершова ему не поверила. Она спохватилась только тогда, когда Чеснок решил избавиться от неё и подослал к ней в квартиру двух габаритных, но тупых киллеров. Тот день, вообще, был какой-то неудачный: в доме выключили свет, кто-то замазал фломастером дверной глазок, а в подъезде жалобно мяукнул котёнок… Ершова зажгла свечку и открыла дверь. Два киллера уже бы прикончили её, слабую и безоружную, если бы не… Тогда Ершова впервые увидела «милиционера Геннадия». Откуда он взялся в её квартире притом, что дверь захлопнулась, когда вошли убийцы — Ершова до сих пор не может понять, но «Геннадий» спас её прямо из-под их кулаков и пистолетов. Свечка, которую Ершова уронила, подожгла ковёр, и тогда — «Геннадий» выпрыгнул в окно и вынес Ершову на руках… Недобежкин всё это уже слышал, Серёгин — тоже слышал, и Сидоров слышал. Однако Ершова вдруг сказала весьма интересную вещь:

— Он отвёз меня в свой дом, а потом — мы поехали обратно — искать мою кошку…

И тогда у Петра Ивановича появилась идея. Если Смирнянский под гипнозом смог привести к тому подземелью, то Ершова под гипнозом смогла бы привести к дому «милиционера Геннадия»! тихонько, чтобы не заглушать рассказа Ершовой, Пётр Иванович подозвал Ежонкова.

— Спроси у неё, где дом «Геннадия», — шёпотом сказал Серёгин гипнотизёру. — И пускай она отведёт нас к нему, как Смирнянский.

— Эй, отличная идея! — обрадовался Ежонков. — Как же я раньше не додумался?

— Что это вы там затеяли? — «переговоры» услыхал Недобежкин и отвлёкся от Ершовой. — Ежонков?

— Васёк, собирайся, поедем в гости к «Геннадию»! — весело сообщил Ежонков.

Оказалось, что «милиционер Геннадий» проживает в посёлке Калинкино. Его дом был велик, даже больше, чем «новые русские» хоромы Сумчатого. Недобежкин ещё из окна микроавтобуса увидел, как возвышается эта трёхэтажная вилла над невысоким пригорком. Других домов поблизости не было: «Геннадий» жил, как какой-то граф-верволк — в замке и на отшибе.

— Нехилый домишко, — отметил Смирнянский и даже присвистнул, сравнив терем «Геннадия» со своей убогой избушкой.

— Даже нам так не жить, — согласился Ежонков, подсчитав свой доход СБУшника. — Хорош милиционер!

За рулём сидела загипнотизированная Ершова. Недобежкин долго сопротивлялся, прежде чем посадил её за руль, потому что Ершова в жизни никогда не садилась за руль автомобиля, не имела водительских прав, зато имела близорукость минус два. Однако гипноз подействовал на Ершову просто магически: близорукая бывшая секретарша Чеснока вертела баранку с ловкостью водителя маршрутки, будто бы у неё стаж вождения — десять лет. Пётр Иванович удивлялся умению гипнотизёра Ежонкова, потому что до встречи с ним не очень-то и верил в гипноз. Хотя как-то раз видел по телевизору, как человеку, который никогда не умел драться, внушили, что он — Брюс Ли. Новоиспечённый «Брюс» показывал лихие приёмы, практически не отличаясь от настоящего Брюса, но прагматичный Серёгин тогда решил, что всё это просто шоу, и «подопытного» специально для него готовили…

Ершова залихватски крутанула руль и съехала с основной дороги на широкую асфальтированную тропу, что вела прямиком к хоромам «милиционера Геннадия». Какой суровый у него забор — высокий, каменный, с толстой спиралью шипастой проволоки. Заборище Сумчатого и в подмётки не годится этой непреодолимой крепостной стене. Пётр Иванович задумался над тем, как бы им достучаться в крепость, и тут же заметил человека в синем комбинезоне, который держал в руках пульверизатор и старательно красил монолитные стальные ворота.

Валерия Ершова затормозила резко и очень близко к воротам, от чего человек в комбинезоне отпрянул в сторону и едва не выронил пульверизатор. Покрасив с перепуга дорожку, траву и собственный комбинезон, человек вытаращил глаза и замер, не выпуская пульверизатор и выливая краску на свои сапоги.

— Извините, — Недобежкин опустил оконное стекло и высунул нос под прохладный ветерок. — Вы хозяин дома?

Нет, этот человек не являлся хозяином. Это был всего лишь пожилой рабочий по имени Иван Степанович.

— Чёрт! — спохватился он и выключил пульверизатор. — Шо учудил… — удручённо протянул он, с сожалением разглядывая свои сапоги, перепачканные масляной краской, отмыть которую можно только растворителем.

— Так вы — хозяин дома? — повторил Недобежкин, морщась, от удушливого запаха свежей краски.

— Хозяева́ в городе, — заявил рабочий и махнул рукой туда, где, по его мнению, был «город». — А мы ремонт тут бригадой делаем. А вам-то что?

— Милиция, — развеял все сомнения Недобежкин и показал своё красное удостоверение. — Скажите, имя хозяина — Геннадий?

— Нет, — отказался Иван Степанович. — Виктор Прохорович Чуйко наш хозяин.

— Ладно, — кивнул Недобежкин и протянул рабочему фотографию Зайцева. — Вы видели этого человека?

— Неа… — буркнул Иван Степанович, бросая угрюмые взгляды вниз, на сапоги. — Не видал.

— А этого? — Недобежкин подсунул рабочему Интермеццо.

— И этого не видал, — покачал головой рабочий и тут же поинтересовался: — Банда, что ли?

— Банда, — согласился Недобежкин и вынул фотографию Генриха Артеррана, которую он считал «козырной». — Ну, а этого вы видели?

Милицейский начальник ожидал, что рабочий скажет сейчас, что Генрих Артерран и есть Виктор Прохорович Чуйко, однако Иван Степанович разочаровал Недобежкина:

— Не видел.

Да, Недобежкин разочаровался. Кажется, «милиционер Геннадий» успел продать хоромы некоему Виктору некоему Чуйко. Придётся вызвать этого Виктора на беседу.

— Вы можете позвонить хозяину? — осведомился Недобежкин у Ивана Степановича.

— Бригадир может, — ответил тот и собрался идти за бригадиром.

Но милицейский начальник подумал, что хитроумный маляр сейчас скроется за «крепостной стеной», и его не дождёшься потом оттуда никогда. Поэтому он остановил движение Ивана Степановича и потребовал от него:

— Нет, вы, лучше, позвоните бригадиру!

Пётр Иванович наблюдал за всем этим в окно, и ему показалось, что маляр выполняет требование милицейского начальника крайне неохотно. Потом он ещё долго объяснял бригадиру, зачем тот должен покинуть «крепость», а бригадир, кажется, не спешил выходить. Потом Ивану Степановичу, наконец, удалось уломать бригадира, и тот выдвинулся из-за стальной не покрашенной пока что калитки. Выглядел этот бригадир, как типичный строительный бюрократ: пузатенький, усатенький, среднего роста и среднего возраста, чистенько одетый — работой себя не утруждал — и с бурой папкой в руках. К тому же он надвинул оранжевую строительную каску на самый нос — очевидно, чтобы милиция не заметила его лицо.

— Ну? — осведомился бригадир, глядя в землю, на покрашенную траву.

После того, как бригадир не узнал ни одного из предложенных ему преступников, Недобежкин заставил его позвонить Чуйко.

Пока дожидались хозяина — и бригадир, и маляр топтались у ворот и нервно курили. Недобежкин не мог пока разобраться, чего именно боится эта «сладкая парочка» — гнева хозяина и увольнения без зарплаты, или чего-то другого — тёмного и таинственного, о чём они предпочли бы промолчать…

Вскоре подъехала машина Виктора Чуйко — у него оказалась хорошая машина: новенький БМВ. Как Чуйко нервничал, стало заметно до того, как он нажал на тормоз — БМВ вилял из стороны в сторону, то сбавлял скорость, то срывался в «галоп». Чуйко затормозил ещё резче, чем Ершова, и маляру с бригадиром повезло, что пульверизатор был выключен. У ног Ивана Степановича и его начальника собралась горочка окурков.

Чуйко выскочил из салона и свирепо насыпался на пузатенького бригадира:

— Кротов! — он даже схватил бригадира за воротник и пару раз дёрнул. — Что здесь происходит??

— Милиция… — пискнул бригадир, пытаясь спасти свой воротник, зажатый в кулаке Чуйко.

Недобежкин вышел из микроавтобуса и, стараясь обходить залитые краской участки травы, приблизился к новому хозяину терема «милиционера Геннадия».

— Милиция, — сказал он Чуйко, предъявив удостоверение.

Чуйко был на взводе. Он выхватил у Недобежкина удостоверение, прежде чем тот успел назвать свою фамилию, и вперился сначала в лицо милицейского начальника, а потом — в его чёрно-белую фотографию.

— Ага, ага, — Чуйко, наконец, убедился, что документ действительно, принадлежит Недобежкину, и вернул его.

— Грррм, — негромко хмыкнул Недобежкин и положил своё слегка помятое удостоверение в карман.

— В чём дело? — проворчал Чуйко, подняв на Недобежкина удивлённые глаза.

— Когда вы приобрели этот дом? — спросил у него Недобежкин.

— Две недели назад… — пробормотал Чуйко, и в его беспокойных серых глазах отразился страх того, что дом отчуждён, под арестом, в залоге, с долгами…

— Хорошо, — кивнул Недобежкин, сделав вид, что не заметил испуга Чуйко. — Скажите, пожалуйста, у кого из этих людей вы его приобрели? — с этими словами милицейский начальник выложил несколько фотографий прямо на капот БМВ Чуйко. Чуйко по этому поводу никак не возмутился: кажется, заинтересованность милиции его новым и дорогим домом повергла его в шок. Он послушно начал разглядывать предложенные лица, среди которых были следующие субъекты: Зайцев, Кашалот, Интермеццо, Генрих Артерран, Тони Блэр, Джастин Тимберлейк, Вениамин Рыжов — он же Рыжий, Тиль Линдеман и Карпец.

— Ну, — протянул Чуйко, у которого столь богатый выбор вызвал замешательство. — Вот эти — точно, нет, — он сгрёб в отдельную стопочку Тони Блэра, Джастина Тимберлейка и Зайцева.

«Зайцева отмёл», — отметил про себя Пётр Иванович.

— Вот он! — вдруг воскликнул Чуйко и неожиданно схватил — кого бы вы думали??? Вениамина Рыжова! Вениамина Рыжова, который считался мёртвым и похороненным уже почти что, четыре года!

— Вы уверены? — осведомился Недобежкин.

— Ну, да! — настоял Чуйко. — Вот он, Калугин!

Так, теперь Рыжов сделался Калугиным… Очень интересно…

— Он, что, аферист, да? — пискнул Чуйко, страшась, что выбросил большущие деньги на вольный ветер. — Смылся с моими деньгами, а дом принадлежит кому-то другому???

— Нет-нет, — пробормотал Недобежкин. — А можно осмотреть дом?

Услыхав сие заявление, Чуйко побелел и даже икнул. У него подкосились ноги и он едва не упал. Пётр Иванович озадачился таким поведением хозяина. Оказалось, что когда рабочие впервые спустились в подвал — они обнаружили там, в полу какую-то яму. Тогда Чуйко не придал этой яме никакого особого значения, а решил просто засыпать её и зацементировать. Он уже и забыл про неё благополучно, однако когда ямой заинтересовалась милиция — на голову Чуйко упало пугающее озарение. А вдруг это не просто так себе яма, а кто-то когда-то кого-то прикончил, и в этой яме запрятал??? Чуйко аж вспотел холодным потом, когда понял, в какую кашу он только что вляпался. Пока шли с милиционерами к дому — Чуйко едва переставлял ноги и полз даже медленнее, чем бригадир Кротов. Много как милиционеров приехало — целых пять человек, и следователь среди них тоже есть. Страшно — коленки Чуйко меленько дрожали, из-за чего он часто оступался на ровном месте.

Недобежкин хотел оставить Ежонкова охранять Ершову, но тот запротестовал:

— Под гипнозом она никуда отсюда не денется! Сидеть будет, как кукла до тех пор, пока я не скажу: «Отомри»!

— Ладно… — буркнул Недобежкин и сделал только то, что замкнул машину на ключ.

Подвал в этом доме был устроен по американскому типу: не неудобный люк в полу, а специальная широкая дверь в одном из нежилых помещений, которое Чуйко называл «мастерская». Отперев эту дверь, взволнованный хозяин поднял дрожащую руку, щёлкнул выключателем и явил из мрака удобную деревянную лестницу с перилами, которая вела вниз. Сидоров, спускаясь, подумывал о «правиле Сидорова», однако в подвале Чуйко было так светло и пусто, что не спряталась бы и мышка, не то, что Горящие Глаза! Пол был ровненько зацементирован, и всякие следы дьявольской ямы тщательно скрыты.

— Скорее всего, у него в подвале — каверна! — догадался Ежонков. — Как в комендатуре у Девятки. Говорите, две недели назад домик-то купили? — обратился он к Чуйко.

— Да… Да… — робко подтвердил Чуйко. — Я хотел тут спортзал устроить…

— А что здесь было до того, как ваши рабочие выскоблили подвал? — поинтересовался Пётр Иванович.

— А, ничего! — всхлипнул Чуйко. — Голые стены и дыра!

— Ага, — заключил Ежонков. — А вы никогда не слышали из подвала какие-нибудь звуки: голоса там, шум, гул?

Чуйко задумался, а вот бригадир Кротов почему-то попятился и предпринял попытку тихонечко, бочком убежать наверх. Внимательный Смирнянский заметил необычное поведение Кротова и заступил ему дорогу.

— Куда? — поинтересовался Смирнянский.

Кротов начал мямлить, что ему необходимо «выйти по-маленькому», но Смирнянский уличил его во лжи:

— Брешешь! — и сказал Недобежкину: — Васёк, он брешет!

— Кротов? — пуще прежнего испугался Чуйко.

Кротов хотел как-то оправдать себя, но когда все пять милиционеров приблизились к нему и обступили — бригадир оказался припёртым к стенке. Поняв, что деваться ему некуда, Кротов воскликнул, обращаясь к Чуйко:

— Виктор Прохорович, помните, вы таджика взяли на половину оплаты???

— Ну, помню… — прошептал Чуйко.

— И я говорил вам, что он исчез?? — продолжал Кротов.

— Так ты же мне сказал, что он в Таджикию свою умотылял! — взвизгнул Чуйко. — Причём тут таджик??? Ты что, таджика в пол замуровал??? Бедная моя голова! — Чуйко пал на колени и обхватил голову обеими руками. — Господи, у меня бригадир — убийца! Я погиб, погиб…

Кротов прижался лопатками к стенке и желал провалиться сквозь землю, Чуйко рыдал. Недобежкин скрестил руки на груди и рявкнул:

— Молчать! Встаньте, Чуйко! Кротов, что случилось с таджиком??

Чуйко с огромным трудом водворился на ослабевшие от стресса ноги, а Кротов — отлип от стенки, сдвинул каску на затылок и промямлил:

— Таджик в подвале работал… Я сказал ему полы ошкурить, а он работал, и всё песни пел: «Уа-уа»… свои какие-то таджиковские… А потом — он вдруг заткнулся. Я понял, что что-то не так, спустился глянуть, а его в подвале уже не было… Я, честно, не знаю, что с ним случилось… Я Лучкова туда, в яму опускал с фонарём, а Лучков там таджика не нашёл, а сказал, что там внизу пещера… А потом — мы дыру закрыли… Всё…

— Точно, каверна! — обрадовался Ежонков. — И таджик туда упал! А его утащили… фашистские агенты!

И в этот «интересный» момент нервы Чуйко не выдержали, и он хлопнулся в глубокий обморок. А Кротов сел на пол.

— Ежонков, ты что натворил? — рассвирепел Недобежкин. — Какие агенты??

— Чёрт… — буркнул Ежонков.

Ежонков подбежал к бесчувственному Чуйко и начал звонко хлопать его по щекам, пытаясь выдернуть из обморока и вернуть к жизни. Чуйко слабо заворочался и жалобно застонал:

— Таджик… таджик…

— Чуйко! — это Недобежкин схватил Чуйко за плечи и насильно усадил, прислонив спиной к стене. — Сейчас мы ваш пол разберём.

— Но, зачем? — изумился Чуйко, весь белый от цементной пыли. — Неужели, вам так нужен этот таджик??

— Нам нужна каверна! — загадочно и жутко сообщил Ежонков. — Потому что именно в каверне у вас засели фашистские агенты!

Ежонков бы и дальше продолжил свои страшные сказки, но поймал на своей персоне испепеляющий взгляд милицейского начальника и прикрыл варежку.

— Ежонков, — проворчал Недобежкин, хмуря брови и топорща усы. — Ты тут скоро всех до инфаркта напугаешь… Ещё раз заикнёшься про фашистов — отправишься туда, откуда приплёлся, ферштейн? Ты у меня в отделении не работаешь, помни об этом!

— Больше не буду! — пискнул Ежонков и отполз подальше от Недобежкина.

Смирнянский тем временем не выпускал Кротова.

— Кротов, — сказал он бригадиру. — Разыщи-ка нам Лучкова.

— Да, да, — оживился Кротов, предвкушая возможность побега.

Но Смирнянский не пустил его в одиночку.

— Сидоров, проводи товарища! — ушлый бывший агент СБУ кивнул сержанту, который зачем-то ощупывал гладкие светло-серые стены.

— Есть, — ответил Сидоров и схватил Кротова под локоток, мол, никуда не убежишь.

Лучкова разыскивали недолго: не прошло и десяти минут, как Лучков, подгоняемый Кротовым, спустился в подвал. На вид Пётр Иванович дал бы Лучкову лет двадцать пять, может на год больше, или на год меньше. Лучков слегка сутулился, и к тому же — прикрывал лицо каской, в точности, как Кротов…

— Так, разбивайте цемент! — приказал Недобежкин, увидев, что Лучков обнаружен и приведен.

Прислонённый к стенке Чуйко горестно вздохнул, ведь цемент на полу его будущего спортзала лежал так хорошо, так ровненько… А как эти халтурщики положат его во второй раз — знает только Вельзевул…

Цемент на полу подвала разбивал отбойным молотком сам бригадир Кротов. Всё это время в подвале стоял жуткий грохот, поэтому пришлось натянуть на уши специальные наушники. В этих наушниках никто ничего не слышал, только гул, который, как казалось, прилетал издалека.

Кротов вдруг перестал долбить пол, поднял голову и пошевелил губами.

Смирнянский умел читать по губам. Он понял, что пытался сказать бригадир, и стащил с Недобежкина наушники.

— Он говорит, что пробил! — перевёл Смирнянский, пихнув Недобежкина в бок. — Вперёд!

— Да? — Недобежкин грузно поднялся со стула, который для него принёс Лучков, и приблизился к проделанной Кротовым дыре. Вслед за начальником туда же подтянулись Ежонков со Смирнянским и Пётр Иванович с Сидоровым. Дыра казалась чёрной, и над ней клубилась серая пыль. Сидоров всматривался сквозь эту пыль, ожидая увидеть Горящие Глаза, но почему-то так и не увидел в дыре ничего.

— Лезем! — постановил Недобежкин.

Они спустились вниз по верёвке, потому что другого пути не нашлось. Дыра оказалась слишком глубока для того, чтобы в неё спрыгнуть, а на дне было что-то неровное, из-за чего не становилась лестница. Недобежкин всегда возил с собой карманные фонари — привык уже к нелёгкой доле диггера. Да, не дыра, а настоящая каверна. Возможно, тут даже ездит «панцер-хетцер»: Пётр Иванович ощупывал фонариком стенки и убедился, что шириной эта «пещерка» с хорошую автомагистраль. Кроме того, с одной стороны она оказалась плотно завалена камнями, зато с другой — тянулась в необозримые тёмные дали. Недобежкин хотел взять с собой и Чуйко, однако тот оказался трусом из трусов — забился в угол и там рыдал, что он — банкрот. Даже Пётр Иванович — и тот не понял, чего же Чуйко боится больше: обанкротиться, или лезть под землю?

Недобежкин поступил так: взял под землю Кротова и Лучкова, а Смирнянского оставил в подвале — охранять Чуйко. А вдруг этот субъект, оставшись в подвале один, надумает сделать ноги от греха подальше? Тогда его никто никогда не найдёт. Пускай Смирнянский его покараулит — убежать от Смирнянского всё равно, что убежать от медведя-гризли…

Едва Сидорова коснулся промозглый пещерный холодок — сержант сразу же сообразил, что нужно соблюдать «правило Сидорова», иначе быть беде. Да, это одна из «пещер Тени», и к тому же, под завалами камней угадываются остатки добротных каменных ступенек, словно бы «милиционер Геннадий» спускался в подземелье с комфортом, будто князь. Пётр Иванович сфотографировал остатки лестницы и подумал, что обвал могли случайно вызвать рабочие, а может быть — «милиционер Геннадий» специально завалил вход в подземелье. Лучков и Кротов изумлённо озирались, идя по земляному полу в холодную тёмную даль, а Недобежкин попеременно подталкивал обоих в спину своим фонариком и приставал с вопросами:

— Так, вы об этом ничего не знали?

— Ну, нет же! — с Кротовым, наверное, скоро случится истерика. — Я же вам говорю, «Аладдин» этот провалился, а Лучков влез туда за ним, не нашёл, и сразу вылез! Лучков, скажи!

— Ну, да! — отозвался Лучков. — Я полез искать этого… «Аладдина», то есть, Зурабджана, ну, таджика. Мне Кротов сказал, что он только что провалился, и может быть, пострадал. Ну, я влез, а его нету. Я позвал его, а он молчит. Я подумал, что он башкой треснулся, посветил на пол, но и там его тоже не было, и я вылез. Я сказал Кротову, что Зурабджан пропал, а Кротов…

— Я сразу же организовал поиски! — перебил Кротов, хотя ни о каких поисках и не думал, а вместо этого погнал рабочих срочно замуровывать проклятую дырку. — Мы его искали-искали — не нашли. На мобильник ему звонили — не отвечает! — врал Кротов и не краснел. — Ну, вы же сами видите, что его здесь нет! — бригадир застопорился посреди дороги и широко развёл руками, показывая, что широкий подземный коридор пуст.

Пётр Иванович светил себе под ноги, и вдруг кое-что нашёл. Нет, коридор не совсем пуст: Серёгин нашёл кепку.

— Стойте! — крикнул он и осторожно, двумя пальцами, поднял находку за вымазанный землёю козырёк.

Все остановились, а Сидоров, который пялился по сторонам в поисках Горящих Глаз, с размаху налетел на спину Ежонкова.

— Э, старлей, поосторожнее! — прохныкал Ежонков, которого нечаянный удар Сидорова едва не сбил с ног.

— Прости, — буркнул сержант и подошёл к Серёгину, чтобы посмотреть, что он там такое отыскал.

Пётр Иванович освещал кепку своим фонариком, и Лучков её узнал:

— Это же Зурабджана шапка! — сказал он. — Зурабджан её всегда козырьком назад поворачивал, когда работал.

— Ага, — кивнул Недобежкин, протолкавшись к Серёгину. — Так, где мы её нашли? Наверное, мы около полусотни метров прошли от дыры. Серёгин, бери эту шапку, возьмём с неё пальчики. Да, и пробу земли тоже не мешало бы.

— Есть, — ответил Пётр Иванович, осторожно завернул кепку пропавшего таджика в носовой платок и положил к себе в карман.

Они искали следы. Любые: башмаков, колёс, крови, волочения… Следов не было. Дыра в подвале Чуйко осталась уже далеко позади, понятно, что пора поворачивать назад, ведь этот ход, как и многие другие, мог тянуться на километры. Недаром же эти «гогристые» ездят тут на вездеходах, а не ходят пешком! Но Недобежкин всё не хотел сдаваться и шёл вперёд, надеясь, что ещё немного, буквально два шага — и они что-нибудь найдут. Лучков и Кротов начинали ёжиться, потому что под землёй было холодно, Сидоров тоже чувствовал, как зябнет его спина… Не мёрз, наверное, один Ежонков: во-первых, он всё время ест, а во-вторых, у него жировая прослойка уже, как у моржа. К тому же, он идёт и, не замолкая, травит свои устрашающие байки про фашистских агентов. Лучков и Кротов, наверное, от страха дрожат, а не от холода!

Следующая находка, которая случайно попалась под ноги Недобежкина, была такая: лохматый клок плотной ткани, испещрённый камуфляжными разводами, с каким-то бурым пятном с краю. Недобежкин так обрадовался этому обрывку — словно бы обнаружил целый «панцер-хетцер». Милицейский начальник проворно подхватил тряпку и решил, что и она тоже должна отправиться на экспертизу. Всё, находки кончились, а следы так и не начались. Недобежкину надоело блуждать в потёмках, и он приказал поворачивать назад.

— Я же говорю, что они унесли таджика для опытов! — весело заявил Ежонков, а Лучков и Кротов вздрогнули, потому как подумали, что и их тоже могли так же «унести».

Кротов испугался больше Лучкова, потому что он был бригадир, а значит — ответственный за бригаду. Ему ещё повезло, что исчез таджик, который работал без трудовой книжки и без регистрации, а не кто-нибудь из его бригады, кого обязательно бы искали…

Глава 131. Геннадий Вениаминович Калугин

Чуйко уже раз десять жалобно попросился, чтобы Смирнянский выпустил его из подвала.

— Мне на работу надо, я отпросился… и я опаздываю, — мямлил он, пытаясь разжалобить своего стража, и не знал, что напал абсолютно не на того, кого можно было бы разжалобить просьбами.

Смирнянский только зыркал не него и бросал отрывистые, а порой и односложные ответы:

— Нельзя, пока Недобежкин не вернётся.

— Нет.

— Не ной, а то уши вянут.

— Сиди уже.

— Как будто бы вы не работаете! — обиделся Чуйко, кочуя из одного пустого угла в другой.

— Я не работаю, — согласился Смирнянский и хохотнул. — Я служу, — и прибавил для пущей уверенности:

— Вопросы есть?

— Ы-ы? — удивился Чуйко.

— Вопросов нет! — отрезал Смирнянский, чтобы казаться крутым и неумолимым.

— Постойте! — вдруг оживился Чуйко. — А вы что, от Калугина, что ли?

— Это почему ещё от Калугина? — не понял Смирнянский.

— Вы просто говорите точно так же, как Калугин, — пояснил Чуйко и в который раз перекочевал из угла в угол.

— Да не ползайте вы туда-сюда! — рассердился Смирнянский. — Стойте на месте… Э, так что там про Калугина-то?

— Я худею! — пискнул Чуйко и потрогал левой рукой складку на животе. — Поэтому двигаюсь, как можно больше! А про Калугина — Калугин тоже говорил мне: «Вопросы есть? — Вопросов нет», и я ещё удивился, почему он так говорит. Он не спрашивал, а говорил это, как какую-то поговорку, что ли? Ему всё равно, что я ему отвечу… Вот например, он сказал: «Крыша не течёт, вопросы есть?». Я хотел спросить, залита ли она битумом, или сразу покрыта черепицей, а он мне и рта раскрыть не дал, а сразу: «Вопросов нет!».

— Телефон Калугина у вас сохранился? — осведомился Смирнянский, заинтересовавшись бывшим хозяином дома ещё больше. — И, кстати, его не Геннадием, случайно, звали?

— Геннадий Вениаминович Калугин, — согласился Чуйко. — А телефон у меня есть, в мобильном записан остался.

— Звоните! — потребовал Смирнянский.

— Но, что я ему скажу? — вопросил Чуйко.

Да, Чуйко не обладал фантазией, мыслил прямолинейно и конкретно, поэтому не мог выдумать подложный повод.

— Скажите, что протекла его крыша, и вызовите его сюда! — настоял Смирнянский. — И ещё — включите громкую связь, чтобы я слышал, что он вам отвечает!

— Хо-хорошо, — пробормотал Чуйко и полез за телефоном.

Смирнянский не особо надеялся, что этот «Калугин», который, скорей всего, никакой и не Калугин, ответит. Он даже приготовился услышать слащавый голосок оператора, который возвестит о том, что «аппарат абонента выключен…», «находится вне зоны…», «набранного вами номера не существует…» и т. д. и т. п. Однако Чуйко до кого-то всё-таки дозвонился, и его телефонная трубка заговорила мужским голосом:

— Ало? Ало?

— Ну, говорите! — полушёпотом проворчал Смирнянский и замахал руками, как бы, подпихивая Чуйко вперёд.

— Э, Геннадий Вениаминович? — робко начал Чуйко, потому что боялся Смирнянского и милиции.

— Ну? — нетерпеливо буркнули на том конце радиоволны. — Бухти!

— Эй, это не его голос! — прошептал Чуйко, закрыв микрофон телефона ладонью.

— Что? — Смирнянский не разобрал слов, потому что Чуйко очень шепеляво прошептал.

— Это не Калугин говорит! — пояснил Чуйко. — У того Калугина был совсем другой голос!

— Говорите дальше! — подогнал Смирнянский. — Давайте, не молчите!

— Геннадий Вениаминович, крыша протекла! — выпалил Чуйко, а Калугин, который ему ответил, заметно рассердился.

— Кто это говорит, чёрт подери??? Какая к чёрту, крыша?! В ментуру захотел, кабанячья морда?? Ща, устрою, собачье рыло! — изрыгал Калугин, который по голосу, похоже, был здорово навеселе.

— И что мне ему говорить? — растерялся Чуйко. — Вы видите, он ругается…

Смирнянский сделал широкий шаг к Чуйко, отобрал у него телефон и строго сказал не на шутку разошедшемуся Калугину:

— Гражданин Калугин, милиция, подполковник Смирнянский!

Калугин притих: он не ожидал, что милиция приедет так скоро. Чуйко топтался на месте и вертел пальцами пуговку на своей дорогой рубашке.

— Вы продавали дом гражданину Чуйко Виктору Прохоровичу?? — напёр на Калугина Смирнянский.

А Калугин молчал, потому что никогда никому не продавал никакой дом.

— Не слышу ответа! — рыкнул Смирнянский.

— Ннн-не-ет… — заикаясь, сбиваясь и икая, пролепетал Калугин, в один момент, растеряв весь пыл.

— Не понял? — удивился Смирнянский и сжал телефон в кулаке.

— Я никогда не продавал дома… — заныл Калугин, превратившись из грозного витязя в серую мышку. — Я н-незнаю… В-вы не туды попали, товарищ подполковник…

— Калугин?? — вопросил Смирнянский.

— Калугин, — согласился Калугин.

— Геннадий Вениаминович?? — вопросил Смирнянский.

— Геннадий Вениаминович, — согласился Геннадий Вениаминович.

— Так в чём же дело? — Смирнянский начал свирепеть: он считал, что этот Геннадий Вениаминович просто издевается над ним.

— Я никогда никому не продавал дома… — повторил Калугин, едва ли не плача.

Смирнянский скрепил сердце, стиснул зубы, сжал волю, чтобы не разораться, и потребовал у Калугина его адрес. Оказалось, что Калугин проживает в том же посёлке Калинкино, и к тому же, недалеко от Чуйко.

— Мы к вам подъедем! — пугающе для Калугина пообещал Смирнянский и повесил трубку.

— Ну, вы даёте! — Чуйко восхитился тем, как виртуозно Смирнянский договорился со свирепым Калугиным.

— Вот так! — подбоченился Смирнянский. — Кстати, вы поедете с нами к Калугину — опознаете его и скажете, он продал вам дом, или не он, ясно?

Смирнянский так увлёкся разговором с Калугиным, что не заметил, как из тёмной пещеры вылезла «подземная экспедиция» во главе с Недобежкиным. Недобежкин стоял за спиной Смирнянского уже семь минут и слышал, как тот распекал Калугина.

— Так, значит, ты у нас подполковник, — хохотнул Недобежкин, когда Смирнянский закончил болтать с Калугиным. — Ага, ага…

— Не язви, Васёк! — пробурчал Смирнянский. — Я тут Калугина этого выловил. Он недалеко живёт, в Калинкино тоже.

— Простите… — осторожно вставил Кротов. — Мы можем продолжать работу?

— Ухь… — фыркнул Недобежкин. — Давай, бригадир, ремонтируй!

Когда Ежонков наконец-то освободил от гипноза Валерию Ершову, она едва не свалилась в обморок. Пошатнувшись на сиденье водителя, она срывающимся голоском пропищала:

— Как я сюда попала??

Ежонков начал втирать ей какую-то страшенную лекцию про гипноз, но Недобежкин пихнул его в спину, и сказал Ершовой:

— Всё нормально, полезайте в салон, сейчас, поедем, будете вашего Геннадия опознавать…

Геннадий Вениаминович Калугин действительно, проживал недалеко. Его новый (или старый?) дом вовсе не отличался роскошью. Он мог бы и получше жить, по крайней мере, все ожидали, что он лучше живёт. Недобежкин посадил Валерию Ершову на переднее пассажирское сиденье, чтобы она говорила, была она тут когда-либо, или нет. Двор Геннадия Калугина Ершова в упор не узнала. Увидав его, этот замусоренный маленький дворик, в глубине которого ютилась кривобокая серо-коричневая избёнка с подслеповатыми замусоленными окошками, Ершова даже отпрянула назад.

— Нет, нет, я тут никогда не была, — замотала она головой. — Геннадий привозил меня именно в тот, большой дом.

— В мой! — недовольно вставил Чуйко, подозревая, что дом, в конце концов, опечатают и отберут у него с концами.

Интересно, с чего бы это такой богатый «милиционер Геннадий» решил сменять трёхэтажные «палаты» на этот убогий шалаш? Запил? Как же так: крутой весь, с четвёртых этажей за раз спрыгивает, и вдруг — запил??? Прячется? От кого — от милиции, или от своего же ГОГРа? Если прячется — тогда почему не сменил номер телефона после того, как продал дом? И зачем продиктовал Смирнянскому свой новый адрес?? Эти интересные и неразрешимые пока что вопросы терзали мозг Петра Ивановича, пока он разглядывал из окна пристанище «милиционера Геннадия». Недобежкин между тем, решил, что пора действовать. Он вышел из кабины на присыпанную щебёнкой дорожку, приблизился к нищей некрашеной и подгнившей деревянной калитке и поискал дверной звонок. Возможно, что он тут когда-то был: на уровне человеческих глаз к забору прибит кусочек чёрной резины. Обитатели частных домов часто делают звонку импровизированную крышу, чтобы последний не промок под дождём. Однако, подняв этот кусочек резины, милицейский начальник обнаружил сквозную дыру. Звонка нету, зато есть глазок. Недобежкин не преминул заглянуть в эту дыру левым глазом. Двор Геннадия Калугина отлично просматривался. На первый взгляд он вообще, показался нежилым: засыпан прошлогодними листьями, пустые бутылки валяются, покрытые давешней грязью и зелёным налётом. В углу покоится неказистая, заржавленная машина, «Жигули», кажется, или «Москвич»… не понятно уже из-за толстого слоя жухлых листьев и грязи. Недобежкин перевёл взгляд с погибшего автомобиля на крыльцо Геннадия и увидал, что ступеньки выглядят так же «хорошо», как и калитка: никто их не красил лет шесть, а то и больше, нижняя ступенька провалилась. Дверь обшарпана, деревянные стенки ободраны, однако в одном из затянутых серой поволокой паутины окошке теплится некий огонёк, похожий на свечку. Ага, значит, Калугин дома, и Калугин живой. Пора к нему постучаться.

— Есть контакт! — сообщил Недобежкин и громко постучал кулаком в несчастную калитку. Калитка задребезжала и едва не развалилась, а за ней оставалось по-прежнему тихо. Недобежкин подождал немного, ничего не дождался и снова заглянул в «глазок». Нет, Калугин не покинул «логово». Огонёк теплится, однако никто так и не вышел.

— Во, блин, не йдёт! — угрюмо буркнул Недобежкин и снова загремел в калитку.

Тот же результат — Калугин, кажется, ушёл в глубокое подполье.

— Его нет дома! — высунулся Чуйко. — Всё, отпускайте меня на работу!

— Цыц! — ответил ему Недобежкин, размышляя, как бы им проникнуть во двор к Калугину. Собаки у него, кажется, не водится….

Пётр Иванович тоже вышел из машины и тоже приблизился к забору Калугина.

— Серёгин, загляни-ка туда! — Недобежкин отодвинул свой корпус и пропустил Петра Ивановича к «глазку».

Пётр Иванович заглянул, увидал «распрекрасный» двор, бывшую машину, проваленную ступеньку и огонёк в окне.

— Забился… — пробормотал он и пихнул рукой калитку.

Калитка испустила душераздирающий скрип и отъехала, открыв путь к дому. Недобежкин был прав: Калугин не держал собаку. Навстречу незваным гостям не выбежал разъярённый кусачий монстр, двор оставался пустынным и тихим, как передовая после смертельного боя.

— Идём! — сказал Недобежкин и сделал большой и уверенный шаг.

Чуйко не хотел идти к «милиционеру Геннадию» — он тащился, словно мешок, и Сидорову приходилось поминутно подталкивать его. Валерия Ершова тоже особого рвения не проявляла, а всё твердила, что «это не его двор». Шли так: Недобежкин первый, за ним — Серёгин, потом — Сидоров толкал Чуйко, и плелась Ершова, а замыкали Смирнянский с Ежонковым. Недобежкин взошёл на крыльцо, которое трещало под каждым его тяжёлым шагом, и трижды постучал в тоненькую фанерную дверь увесистым кулаком. Пётр Иванович прислушивался, надеясь услышать в доме какое-нибудь шевеление, но Калугин не шевелился.

— Смылся, что ли, когда я сказал ему, что приеду? — предположил Смирнянский.

— Зачем сказал? — фыркнул Недобежкин.

— Демаскировался, Игорёша, — вставил Ежонков. — Навыки-то ржавеют!

— Заткнись, а то глаз подобью! — огрызнулся Смирнянский и даже занёс кулак.

Но тут вдруг «ожил» Калугин. Он внезапно открыл свою хилую дверку и возник на пороге. Ершова от него отшатнулась, как от медведя, или волка, или йети, Чуйко скривился и выдавил:

— Фу-у-у!

А Серёгин отметил лишь то, что Калугин абсолютно не похож на Вениамина «Рыжего» Рыжова.

На пороге стоял и качался рослый, покрытый страшной бородою, грязный, пьянючий, дурно пахнущий субъект в трусах семейного типа и драной майке неопределённого цвета; кроме того над его лысеющей башкой «вальсировали» две мухи. Субъект поскрёб мешковатое пузо волосатой «лапой» и едва шевеля языком, пробухтел:

— А-шо-ва-нда??

— Эт-то не он!! — попятилась Ершова.

— Чёрт! — отступил назад и толкнул Сидорова Чуйко. — Калугин такой представительный был, а это что за зверь?!

— А-шо-ва-нда?? — повторил Калугин, тараща свои жёлто-красные глазки, едва выглядывающие из-под синяков.

— Так, не узнали, — заключил Недобежкин, видя реакцию свидетелей.

— Уезжаем? — осведомился Серёгин, поняв, что «милиционер Геннадий» в который раз оставил следствие с носом.

Недобежкин был бы рад уехать, потому что задыхался от амбре, что летело от Калугина и из его прихожей, однако ему хотелось выяснить, откуда у этого звероподобного «прочеловека» взялся телефон «милиционера Геннадия». Поэтому милицейский начальник отключил органы чувств способом ниндзя и грозно двинулся прямо к Калугину.

— Пройдёмте в дом, гражданин Калугин! — уверенно заявил он.

Недобежкин ожидал, что «неандерталец» встанет на ярую защиту «берлоги», однако тот опасливо посторонился и впустил к себе незваных гостей.

— Сидоров, Ершову можешь в машину посадить! — крикнул Недобежкин сержанту. — А то ещё вывалит тут свой обед, а тут и без этого тошно!

Сидоров оставил Валерию Ершову в машине, а вот Чуйко, насчёт которого особый приказ не поступил, толкнул перед собой в «клоаку» Калугина.

Дальше прихожей Недобежкин решил не ходить: дальше прихожей нельзя ходить без противогаза. Концентрация спиртных паров в тесном помещении была так велика, что и битюга свалит с копыт, поэтому замыкающий Ежонков предусмотрительно оставил входную дверь открытой.

Геннадий Калугин рассеяно топтался посреди прихожей, которая на поверку оказалась кухней. Печью тут служил чёрный от копоти примус, столом — доска, перекинутая через два табурета. На такой стол можно было бы с успехом поставить гроб. Но Калугин думал, что ему пока что рановато в гроб. И на столе у него находились початые, непочатые и пустые бутылки, клочки огурцов, объедки колбасы, куриные кости и проч… По столу пробежал таракан и, как показалось Серёгину, глянул на опустившегося хозяина дома с явным сочувствием.

Калугин пораскачивался на размягчённых алкоголем ногах, а потом — примостил на стол свою колоритную персону.

— Так, значит, вы не продавали дом этому человеку? — осведомился у Калугина Недобежкин и кивнул на Чуйко.

— Я твоего гуся, начальник, первррр… епр… первый раз виж-жу! — заикаясь и запинаясь, заглатывая слова, выдал Калугин, сбросив своим телом несколько бутылок на пол.

— А откуда тогда у этого человека номер вашего телефона? — не отставал Недобежкин, игнорируя перегар, который изрыгал Калугин, стоило тому разинуть рот.

— Ба! — выплюнул Калугин, что, по-видимому, означало: «Моя хата с краю, ничего не знаю». А потом — неожиданно для всего мира добавил:

— Адвоката мне на бочку, гражданин полковник, тогда пробазарю! Хто тут из вас Смирнянский?

Смирнянский был так зол, что уже приготовился поколотить этого бесполезного слизняка Калугина. Он даже стиснул кулаки и сделал широкий шаг, собираясь сбросить Калугина на пол и задвинуть ему парочку смачных оплеух. Но тут, откуда ни возьмись, в кухню-прихожую заглянула чистенькая благообразная старушка. Увидав, что у Калугина собрался целый «консилиум» незнакомых людей, старушка отпрянула, но была тут же задержана Серёгиным. Внимание Недобежкина переключилось на это новое пожилое лицо, и он грозно надвинулся на перепуганную старушку:

— А вы кто?

— Со-соседка… — пролепетала старушка. — Ко-ко…

Очевидно, она подумала, что к Калугину пожаловали некие криминальные элементы, так сильно она дрожала и вся побелела. Недобежкин это заметил, показал ей милицейское удостоверение и миролюбиво извинился:

— Простите, мы из милиции. Скажите, что вы знаете про Калугина?

— А он раньше тоже был из милиции! — заявила эта соседка, шамкая и пришепётывая из-за недостатка зубов.

Все опешили: МИЛИЦИОНЕР ГЕННАДИЙ!!! МИЛИЦИОНЕР Геннадий!!! Милиционер ГЕННАДИЙ!!! Неужели ЭТО — ОН??! Как он, должно быть, изменился, раз Ершова его отвергла! Может быть, у него — «звериная порча» наподобие той, что превратила Синицына в Гоху, а Кораблинского в Грибка??

— А-а, где он раньше жил? — прокряхтел Недобежкин, огорошенный заявлением соседки.

— В городе где-то, я не знаю, — ответила та. — Тут полгодка назад появился. Что-то у него там, в милиции не заладилось, запил. К нему бомжи лазают, добро растаскивают… Хотя, какое у него добро? Прусаки одни! Мне жалко его по-человечески, харчи кое-какие ему приношу, а то пропадёт… А вернее, уже пропал…

Пока соседка описывала его нехитрый быт, «милиционер Геннадий» не слезал со стола. Время от времени он хватал руками пищевые остатки и отправлял их в рот, смачно, жуя. Обычно, таким образом поступают приматы в каком-нибудь зоосаде или в природе. Он никого вокруг не замечал, а мычал про себя какую-то невесёлую песню. А вот, когда соседка замолчала — он внезапно выпучил на неё залитый глаз и гаркнул безумным голосом:

— Тихоновна! Ты бутылку принесла???

— Хватит с тебя бутылок! — напутственно проворчала соседка. — А то вон, уж во что превратился — человеком не назовёшь!

«Милиционер Геннадий» в ответ соседке издал рык павиана и хлопнул испачканным кулаком по самопальному своему столу, скинув на пол краюху зачерствевшего батона.

— Ежонков, твоя очередь! — буркнул Недобежкин, разобравшись, что без помощи гипноза от «озверевшего» Геннадия не добьётся вразумительного ответа даже Мюллер, шеф гестапо.

Погрузить в гипноз «милиционера Геннадия» для Ежонкова не составило никакого труда. Калугин заснул даже быстрее, чем засыпали другие пациенты «суперагента»-гипнотизёра. Он захрапел, прямо сидя на столе, балансируя, мерно покачиваясь взад-вперёд, но не падая. Соседка Тихоновна раскрыла от удивления беззубый рот, когда слушала, как Геннадий по велению Ежонкова без запиночки шпарит курс физики за пятый класс.

— Эй, соколик, как же это он у тебя так быстро протрезвел? — осведомилась она у Ежонкова.

— Он не протрезвел! — возразил Ежонков. — Он спит, а за него говорит его подсознание. Я запрограммировал его подсознание на безвольное считывание памяти путём вербального воспроизведения событий…

— Вяжи! — перебил лекцию Ежонкова Недобежкин, замечая, как Тихоновна впадает в невежественную прострацию, прослушивая все эти страшные и непонятные ей слова.

— Сорри, — сконфузился Ежонков, осознав свою ошибку.

Геннадий Калугин отчеканил курс физики и умолк, блуждая невидящими глазами по параллельным пространствам.

— Всё? — тихо пискнула соседка.

— Да, всё! — пробурчал ей Недобежкин. — Прошу вас очистить помещение и идти по своим делам.

Соседка исчезла так же незаметно, как и появилась — да, с милицией шутки плохи, поэтому она предпочла заняться своими делами, и не лезть в чужие.

— Так, теперь — королевский ход! — объявил Ежонков и громко, даже навязчиво спросил у Калугина:

— Вопросы есть?

— Вопросов не-ет… — невыразительно протянул тот и плавным зигзагом покачнулся на столе.

— Смотри, Ежонков, он у тебя ещё на пол грянет! — предупредил Смирнянский.

— Не грянет, Игорёша, я его прочно застопорил! — возразил Ежонков, а потом — вернулся к Калугину и вопросил у него:

— Как вас зовут?

— Зу-зу… — прохрипел Калугин.

— Чегось? — осведомился Смирнянский.

— Шш! — шикнул Недобежкин. — Дай послушать!

— Зу-зу… — снова прохрипел Калугин, не меняя интонации. — Зу-зу-зубов… Зубов… Зубов…

— Зубов??? — Серёгин не удержал себя в руках и нечаянно выкрикнул это слово. — Данти-ист… — прошептал Пётр Иванович, перехватив грозный взгляд начальника, требующий абсолютной тишины.

— Зу-зубов Денис… Денис Зубов… — бормотал «милиционер Геннадий». — Капитан милиции Денис Зубов…

Стоп. Когда это Денис Зубов по кличке Дантист был капитаном милиции?? Синицын говорил, что он навечно завис на юрфаке, никак не мог разобраться со своими пассиями, и вообще, являлся законченным неудачником. Потом бандитом стал, а потом — пропал в «пещерах Тени»!

Судя по тому мнению, которое сложилось у Серёгина из рассказов Синицына — да, Зубов Дантист мог спиться и сделаться таким вот питекантропом. Но быть капитаном милиции… Пётр Иванович — капитан милиции, но бандитский элемент Зубов — нет, это невозможно…

— Я работал… работал… — бормотал между тем «милиционер Геннадий». — Под прикрытием… в банде Кашалота… Выяснить… Выяснить… — Калугин-Зубов очень невнятно говорил, потому что у него не доставало зубов. К тому же, его память содержала весьма отрывочные сведения, и никто не мог поручиться за их правдивость.

— Выяснить… — Зубов словно бы, зациклился на этом слове, и тогда Ежонков подогнал его:

— Скажите, что вы должны были выяснить??

— Облака… Облака… — захныкал Зубов. — КГБ и облака… Из Москвы… девяносто пятый год… Внедрился… Иска-ал… Нашёл и попался… Зубов Денис… Капитан милиции Зубов Денис… Петровка… Главное управление…

— Не «облака», а «Густые облака»! — догадался Пётр Иванович. — Его внедрили к Кашалоту, чтобы он искал документы с «Наташеньки»!

— Под гипнозом он не может врать! — на всякий случай вставил Ежонков.

— Вот что! — перекричал всех Недобежкин. — Берём этого субца под уздцы, тащим в отделение и даём запрос в Москву, был ли у них когда-нибудь капитан Зубов, ясно??

Пётр Иванович и Сидоров оторвали Зубова-Калугина от стола и потащили к машине.

— Эй, я рядом с ним не сяду! — отказался лезть в салон Чуйко.

— Идите домой! — махнул рукой Недобежкин.

— Можно? — оживился Чуйко.

— Можно, можно! — буркнул Недобежкин и забился за руль.

Пётр Иванович и Сидоров затолкнули Зубова в салон в наручниках, потому что когда Ежонков освободил его от гипноза — он до такой степени взбеленился, что полез в драку.

— Ааа!! Ааааа!! — басом орал Калугин-Зубов, пока его вели, и уже когда определили в салон микроавтобуса. — Аааа! Абрвалт!!!

Утончённая Валерия Ершова на переднем сиденье вздрагивала и просилась, чтобы её выпустили. Но Недобежкин хотел допросить её ещё раз и поэтому отрезал её мольбы:

— Не бойтесь, гражданка, он вас не укусит: он в наручниках. У меня к вам есть ещё несколько вопросов, и поэтому, гражданка Ершова, вы проедете с нами в отделение.

Милицейский начальник решил опознать «Дантиста» Зубова и поэтому — собрать всех, кто его знал. Синицын жил «на вилле» Ежонкова, Недобежкин его быстренько вызвонил, и теперь — Синицын ехал в Калининское РОВД. А вот, остальных знакомцев Дантиста пришлось выписывать из мест заключения. Уж, Крекер и Додик уже давно отбыли по этапу, за ними вслед отправились Утюг и Сумчатый, потом суд вынес приговор Родиону Робертовичу «Чесноку», а последним в колонию строгого режима отбыл Кашалот. «Большого Динозавра» хорошенько потаскали по судам, из-за чего он сбросил двадцать три килограмма и из-за обилия «лишней» кожи выглядел, как собака шарпей. Недобежкин позвонил в каждую из колоний, где томились «нужные люди», но привезти их смогут только завтра. Поэтому сегодня милицейский начальник ограничится только лишь показаниями Синицына.

Прослушав ещё раз рассказ Ершовой про «милиционера Геннадия», который с её слов был без пяти минут супергероем, Недобежкин хотел уже её отпустить восвояси. Но тут Ежонков вспомнил, что она так и не нарисовала его портрет.

— Чёрт! — хлопнул себя по лбу Недобежкин. — Замотался с этими… Блин… Ой, простите… — милицейский начальник вспомнил, что Ершова сидит в его кабинете, и, ругаясь при ней, он дискредитирует всю милицию.

Калугина пока что посадили в изолятор, и он там невменяемо орал, что «всех перережет» и «всех пересажает». Недобежкин пропускал всё это мимо ушей — кому нужны пьяные бредни? Он сидел за своим столом и терпеливо ждал, пока Ершова закончит водить по бланку протокола его авторучкой «Паркер» с золотым пером, и предъявит рисунок.

Кепка таджика Зурабджана и пятнистая тряпка были отправлены на экспертизу. Результат будет завтра… Завтра, завтра… Недобежкин нервничал, и считал, что его все кормят завтраками. Да ещё и Ершова эта с портретом своего «супер Геннадия» копается. Чтобы не тратить время зря, милицейский начальник решил пока что позвонить в Москву и выяснить про капитана Зубова. Зубов под гипнозом сказал: «Петровка, Главное управление», и это здорово облегчило поиски. А результат опять же — будет завтра! Недобежкин едва не швырнул телефонную трубку, уже руку занёс…

— Готово! — слишком весело для себя воскликнула Ершова и уронила рисунок на пол. Под гипнозом все ведут себя странно, поэтому Недобежкин аккуратно положил трубку телефона на рычаг и поднял с пола рисунок Ершовой.

— Новая версия, — проворчал милицейский начальник, узрев «шедевр».

— Оп-па! — присвистнул Пётр Иванович, увидав, кого нарисовала свидетельница.

— Упс! — так отреагировал Сидоров.

— Ну-ну, — типичная реакция Смирнянского.

— Ну, я же говорил, фашистский агент! — подпрыгнул от радости «суперагент» Ежонков. — Ну, ребята, теперь всё сходится!

На этот раз Ершова изобразила Генриха Артеррана. Да, нет сомнений — это он. Он и бандит Тень, и поддельный Мильтон из Донецкого филиала, и «верхнелягушинский чёрт», и «звериный гипнотизёр», и хозяин базы «Наташенька», и владелец подземелья. Теперь он сделался ещё и «милиционером Геннадием». Да, ныне про него всё известно, кроме того, кто же он по-настоящему. Прагматичный Недобежкин не верил в барона, который, попробовав образец, обрёл бессмертие — так не бывает. Серёгин тоже не верил: проект «Густые облака» — это чистая афёра, которую раздули до размеров Юпитера. И, даже если выкушать все ихние «образцы» — ничего не получится, кроме расстройства желудка…

Ершова наконец-то получила возможность идти домой и исчезла за дверью. Пётр Иванович с Недобежкиным, прихватив Смирнянского и Ежонкова, отправились в изолятор: решили показать Зубова-Калугина Поливаеву, а заодно и Зайцеву. Сидоров отправился за ними: а вдруг Калугин решит наброситься на них с кулаками??

Калугина решили не трогать — пускай сидит, кажется, он уже немного присмирел. Лучше уж подвести к нему Поливаева. Сидоров так и сделал — подвёл Поливаева, а Пётр Иванович спросил сего свидетеля, установив на Калугина указующий перст:

— Этот человек выкрал вашу соседку Ершову из её квартиры?

Поливаев посмотрел на Калугина-Зубова с выраженным сочувствием и, горько вздохнув, молвил:

— Эээ, начальники, тот мужик был — ух! А этот? Этот ещё хуже меня алкаш. Я хоть что-то соображаю, а он даже не стрижётся…

— Ясно, — буркнул Недобежкин, и Поливаев в компании Сидорова отправился обратно, в свою камеру.

Надо будет Подклюймухе звякнуть, чтобы он приехал, увёз его назад и впаял ему положенные пятнадцать суток.

— Зайцеву покажем? — осведомился у Недобежкина Пётр Иванович.

— А как же? — согласился Недобежкин. — Зайцев у нас «главарь сей басни». Он должен всех в лицо узнавать!

— У басни не главарь, а мораль! — осторожно влез Ежонков.

— Не придирайся к словам, моралист! — огрызнулся уставший от работы Недобежкин. — Сидоров, тащи Зайцева!

Сидоров пошёл и послушно притащил отощавшего, грязного и дрожащего Зайцева.

Зайцев умолял всех вокруг себя, чтобы его отпустили обратно в Верхние Лягуши. И какой смысл теперь ему играть в эту игру? Сам же рассказал, как общался со всеми этими «чертями»! когда Сидоров втолкнул «главного чёрта» в камеру к Калугину — тот оглядел всех затравленным взглядом циркового волка и плаксиво заныл:

— Зачем вы меня здесь держите? Я же участковый…

— Зайцев, не ломайте комедию!! — отрубил Недобежкин и показал на Калугина, который засел на дальние нары, и поджал под подбородок грязные коленки. — Вы его знаете?

Да, судя по виду, этого субъекта можно было бы принять за одного из верхнелягушинских алкашей — на уровне тракториста Гойденко. Но дело в том, что Зайцев отлично знал всех этих алкашей в лицо. А вот такого — не знал.

— Н-нет… — прохныкал Зайцев, уверенный, что такой тип, как Калугин-Зубов никогда не проживал у него на участке.

Единственным, кто опознал Калугина-Зубова, оказался Григорий Григорьевич Синицын. Увидав его, Синицын присел на корточки, заглянул в его бородатую физиономию и изумлённо выдохнул:

— Зубов?

Зубов пошевелился на нарах и что-то промычал в ответ. Синицын даже испугался, увидав, во что превратился «вечный студент» Зубов. Неужели, и ему «подарили» такую же «порчу», что превращает нормального человека в некую полуобезьяну? Зубов пошевелился, спустил босые ноги на пол и гугниво пробубнил:

— Зу-зу… Зубов. Капитан милиции Денис Зубов…

— Ну, что, Синицын, ты знал, что твой Зубов — капитан милиции? — осведомился Смирнянский. — Даже я удивился, когда он нам выдал эту историю.

— Не-нет, не знал… — пробормотал Синицын, для которого Зубов оставался безалаберным «вечным студентом» и не более. Хотя, может быть, он всё-таки, закончил институт? Нет, это не про Дениса «Дантиста» Зубова! Зубов, скорее, выдернет себе зуб, нежели ухитрится заполучить диплом!

А потом — Ежонков решил гипнотизировать Серёгина.

— С применением «петушиного слова»! — заявил Ежонков. — И сейчас Серёгин нам расскажет по порядку, каким образом Зайцев его уделал!

Пётр Иванович не особо любил, когда его гипнотизировали. Это было не больно, только самолюбие тихо фыркало о том, что его задели. Обычно Серёгин привык побеждать свои недостатки с помощью силы воли… Но только не сейчас, когда сила воли отползает в угол пред «звериной порчей».

Когда Ежонков посадил его на стул и начал гипнотизировать — Пётр Иванович почувствовал себя клоуном в цирке. На него уставились пять пар внимательных глаз — и каждые глаза ожидали от Серёгина сенсации. Пётр Иванович решил отстроиться от них и погрузиться в свои мысли, но глаза так сверлили своими взглядами, что Серёгин прямо физически ощущал их на себе.

А потом — все глаза пропали, пропал и Ежонков с его «магическими пассами», и кабинет пропал. Пётр Иванович оказался в кромешной темноте, а секунду спустя — в темноте раздался глас:

— Вопросы есть??

Пётр Иванович по странной инерции ответил:

— Вопросов нет…

И темнота выплюнула его в убогое жилище плотника Потапова. Пётр Иванович снова пережил драку с небывало сильным Зайцевым, был побеждён им, отброшен в угол, Зайцев приготовился его убить… А потом — из-за печки вылезло чудовище. Пётр Иванович отполз за комод. Чудовище не тронуло его, а утащило Зайцева…

Когда Серёгин выпал из гипноза на пол начальничьего кабинета — он огляделся и увидел, что все пять пар глаз округлились и не моргают.

— Под гипнозом он не может врать… — странно пискнул над головой Серёгина голос Ежонкова. Обычно Ежонков говорит о волшебной силе гипноза авторитетно, как маститый профессор, а тут — пискнул мышью…

Пётр Иванович поднялся с пола. Все молчали. А потом — Недобежкин натужно откашлялся и пробормотал:

— Кто-нибудь что-нибудь понял??

— Ежонков сошёл с ума! — выплюнул Смирнянский.

— А я-то тут причём? — оскорбился Ежонков. — Это же не я говорил, а память Серёгина!

— Ты его гипнотизировал! — буркнул Смирнянский. — Мог заставить его сказать всё, что захочется! Ты уже помешался на своих образцах, агентах и монстрах! Тебе так хочется, чтобы у этих «Густых облаков» был результат, что ты готов его придумать!

— Игорёша, ты — профан в гипнозе! — рассердился Ежонков. — Ты не имеешь ни малейшего представления о бессознательном считывании памяти!

— Тебе пора лечь в психушку, иначе тебя не спасти! — извергался Смирнянский. — У тебя не только больная фантазия, но ещё и булимия! Полгода лежать тебе — не меньше!

— Ну, я тебе сейчас наваляю! — Ежонков стиснул жирненькие кулачки и решил взять Смирнянского наскоком, но на его пути возник Синицын.

Схватив Ежонкова поперёк туловища, Синицын оттащил его в тот угол кабинета, где не стояло ничего кроме тяжеленного несгораемого сейфа. Ежонков вырывался и просил Синицына, чтобы он поколотил Смирнянского сам. Смирнянский же спокойно сидел на стуле и хмыкал, убеждаясь в том, что у Ежонкова точно с головой беда.

— Отставить! — вышел из ступора Недобежкин и встал между Ежонковым и Смирнянским. — Ежонков, диагноз!

— Результат «Густых облаков», который у тебя из изолятора воровал чувиков! — выкрикнул Ежонков, вырываясь из рук Синицына. — Если он действительно, выглядит так, как описал его Серёгин — то его никакая видеокамера не заснимет! Вот и к нам в контору такая же напасть и влезла! Рубишь, Васёк??

Они ещё долго спорили, а Ежонков ко всем бросался в драку. Один лишь Сидоров тихонечко сидел на дальнем стуле и невольно вспоминал серое привидение из подвала Гопниковского особняка. Оно говорило, что съест его, оно уже съело нескольких человек, оно… не съело Зайцева, а выбросило его в Донецк.

Когда Недобежкин устал совсем и постановил, что рабочий день окончен — часы говорили, что время движется к полуночи.

Сидоров шёл домой. Летняя ночь висела над спящим городом, подсвеченная оранжевым светом уличных фонарей. Тёплый воздух был неподвижен и тих, Сидоров подумал, что хорошо бы в такую погоду поехать на море. Но какое тут море, когда дьявольская каша с проектом «Густые облака» остаётся не расхлёбанной, и сержанту до сих пор в каждом углу мерещатся Горящие Глаза?? До дома Сидорову идти всего лишь несколько минут — просто перешёл дорогу, и дома. Но Сидоров так замотался со всей этой сумбурной работой… В ушах стояли обезьяньи вопли Калугина-Зубова, перед глазами высился выряженный в лохмотья Зайцев. Ночью обязательно приснится кошмар: придётся убегать от зубастых монстров, или стрелять в каких-нибудь бандитов, или фашистов, или хищников… Сидоров решил побороть все эти неприятные образы и погулять по тихому безлюдному ночному парку. Оранжевые фонари мирно освещали пустые пыльные дорожки, выхватывали из ночной темноты отцветшие каштаны и заставляли Сидорова отбрасывать длинную синюю тень. В серо-фиолетовом небе легко и бесшумно сновали летучие мыши. На свежем воздухе все монстры и хищники отползали по логовищам, Сидоров забывал обо всех проблемах и уже собирался домой. Как вдруг из ниоткуда, из сизой мглы деревьев, выдвинулись шесть плечистых силуэтов. Сидоров встал как вкопанный: сначала он решил, что за ним пришли «верхнелягушинские черти» — мстить за убийство своего главаря Генриха Артеррана. Но сержант ошибся: эти шестеро оказались простыми уличными грабителями.

— Выворачивай карманы, чувак! — дебильным голосом гоготнул тот, который шёл первым и медленно вынул из кармана острый нож.

Лезвие сверкнуло в свете фонаря, и Сидоров понял, что ему некуда от них деться: сбежать не сможет — догонят, если крикнет — сразу зарежут. В карманах у сержанта был только телефон и гривен десять, не больше. Такая скудная добыча могла только озлобить этих горилл. И к тому же — их слишком много, чтобы Сидоров смог отбиться от них один… Всё, он в ловушке…

Бандит с ножом сделал шаг вперёд, а Сидоров неожиданно для самого себя прыгнул, перехватил руку с ножом и перебросил бандита через себя, отобрав оружие. Бандит был тяжёл — килограммов девяносто живого веса в нём точно нашлось. Он грузно обрушился и поверг на асфальт двух своих товарищей. Сидоров сам не ожидал от себя подобной прыти: бандит весил больше, чем он сам, хотя в экстремальной ситуации человек способен на многое…

Трое оставшихся бандитов ринулись к Сидорову все сразу. Они были вооружены: кто дубиной, кто ножом, кто кастетом. К тому же — здоровенный главарь ловко вскочил на ноги, схватил в кулак свой финский нож и совершил прыжок. Сидоров отпрянул назад, мгновенно вычислил, что первым следует сшибить с ног бандита с дубиной, и тут что-то произошло. Для Сидорова вмиг исчезли цвета и, словно бы, замерло время. Бандиты застыли с поднятыми кулаками, раскрашенные в оттенки серого, Сидоров видел каждую детальку их одежды, каждую чёрточку перекошенных злобой лиц так отчётливо, словно бы на них светил солнечный свет. Сержант навернул кулаком бандита с битой, и его удар оказался настолько силён, что противник отлетел метров на шесть, стукнулся спиною о древесный ствол, ствол переломился от удара!

Главарь выронил ножик и задал стремительного стрекача, за ним поскакали и остальные. Только один, который перешиб дерево, остался на месте: он приходил в себя и бестолково ёрзал на траве, пытаясь перевернуться со спины на живот. На бегу эти горе-грабители кричали какие-то странные слова:

— Помогите, орк!

— Гоблин!

— Горлум!

— Тролль!

— Колдун!

Сидоров подумал, как медленно они бегут — он может догнать их в два счёта, переловить, прибавить ещё тумаков и сдать дежурному в РОВД. Но вдруг к горлу сержанта подступила тошнота, перед глазами поплыли круги. Он ощутил жуткую слабость и упал на коленки. Сидоров думал, что упадёт в обморок, но тошнота быстро улеглась, круги пропали, а в окружающий мир вернулись краски. Сидоров похлопал глазами и тут же осознал, как глупо он сейчас выглядит: стоит в коленно-локтевом положении посреди пустынного ночного парка, к тому же — прямо под фонарём. Чёрт, как же Сидоров переработал — просто ужас. Галлюцинации какие-то начались. Так и до невроза и мигрени недалеко… Сидоров быстро встал на ноги и зашагал домой. Нужно хорошенько выспаться, а то завтра опять идти на работу.

Придя домой, Сидоров снял кроссовки и побрёл, к дивану, не раздеваясь. На него почему-то навалилась адская слабость и тяжёлая сонливость. Его страшно клонило в сон, сержант мог бы заснуть прямо на полу. Но — нет, он же не пёсик, он дойдёт до дивана. Дверь ванной комнаты была открыта, потому что Сидоров не закрыл её утром. Сержант случайно повернул голову, а из ванной на него глянули Горящие Глаза…

Сидоров застопорился. Сонливость вмиг пропала. Они здесь, эти жуткие Глаза, их обладатель пришёл за ним! Сержант медленно-медленно протянул руку к выключателю и рывком включил в ванной свет. Ванная была пуста. В тазу, который стоял на стиральной машинке, на груде полотенец кверху лапками валялась жёлтенькая резиновая утка. А в зеркале отражалась перекошенная мистическим ужасом, побледневшая физиономия Сидорова.

— Блин… — буркнул Сидоров, сообразив, что Глаза померещились ему от усталости.

Выключив свет, он плотно закрыл дверь ванной, добрался до дивана и наконец-то провалился в сон.

Глава 132. «Образец 307», Разгадка всех загадок…

Сидоров не заметил, как и когда он заснул. Сержант не просыпался и не видел никаких снов. Он закрыл глаза тёмной ночью, а когда открыл — в окошко залетали лучи солнца, а на журнальном столике разрывался заливистыми трелями будильник. Сидоров спал так: в джинсах, во вчерашней футболке и во вчерашних носках, уткнувшись носом в программу телепередач. Сидоров отковырнулся от дивана, сбросив изрядно помятую программу на пол, и подумал, что ему не мешало бы принять душ и переодеться. А после этого только можно будет позавтракать. Кстати, есть хочется до умопомрачения. Честно, как будто бы он уже неделю не держал во рту и маковой росинки — желудок подсосало к самому подбородку. Нет, лучше сначала поесть, а потом уже мыться — иначе так можно проглотить резиновую утку и начать откусывать куски от мыла. Сидоров вместо ванной пошёл на кухню, выгрузил из холодильника докторскую колбасу и, не утруждаясь поисками ножа и хлеба, отгрыз от неё большой кусок. Пережёвывая колбасу с ангельским блаженством, Сидоров и не подозревал, что у него на кухне, на стуле, что попал в густую тень от холодильника, сидит некто, невидимый и чуждый. И он, невидимый, молча и внимательно, наблюдает за каждым движением Сидорова и даже похохатывает над тем, как тот неопрятно ест, набивая колбасою полные щёки. Кода Сидоров насытился, отъев от толстой палки колбасы две трети, или даже три четверти, и после этого побрёл-таки в ванную — этот некто бесшумной тенью соскользнул со стула и покинул квартиру сержанта. Пока что покинул.

Сидоров пришёл на работу вовремя — как всегда делал. Поздоровался с дежурным Казаченкой, преодолел роботурникет…

Пётр Иванович уже был на месте. В своём кабинете он беседовал с участковым Подклюймухой. Подклюймуха приехал за Поливаевым, Серёгин спросил у него, не допрашивал ли он Зайцева, а Подклюймуха рассказал следующее:

Зайцева он допрашивал, и Зайцев твердил про некие Верхние Лягуши и про то, что он участковый. А сегодня утром Подклюймуха решил расставить точки над собутыльниками Поливаева и наткнулся на бездомного Максюту. Максюту звали Максим, фамилия у него была Свиреев, а с местом жительства вышла какая-то загадка. Всё утро Максюта плакался, что ему негде ночевать, с Сорокиным он познакомился у пивнушки «Корчма», Сорокин сказал, что найдёт ему ночлег… Максюта говорил Подклюймухе следующее:

— Вообще-то, я в Верхних Лягушах живу. Я там всегда жил. Лёг спать дома, проснулся вот тут вот…

Пётр Иванович даже подпрыгнул: Максим Свиреев — это же Шубин, дух штольни, который пропал из психушки! Подклюймуха ворчал, что Максюта бомжеват и дик, временами выл волком, или мычал. Пётр Иванович подумал, что это у него, наверное, «звериная порча» — а что же ещё, раз мычит? Серёгин уже собрался ехать с Подклюймухой в его опорный пункт, они вдвоём вышли в коридор и тут же наткнулись на Сидорова.

— А, Саня! — обрадовался Пётр Иванович, заметив, как сержант шагает по коридору. — Поедешь с нами в Пролетарский за Свиреевым.

По дороге Подклюймуха захватил Поливаева. Поливаев не хотел ехать назад в обезьянник, а униженно и оскорблённо хныкал:

— Ну что вы, начальнички, меня всё конвоируете да этапируте, как вора? Да я ни копейки не украл! Я активно помогаю следствию и вычисляю сверхопасного преступника, он с четвёртого этажа тут сигает, а я его уже почти поймал!

— Поливаев, как ты мне надоел! — вздохнул Подклюймуха и подпихнул вяло ползущего алкоголика в спину. — Давай, шевелись!

— Вы мне всё часы обещали, за службу… — ныл Поливаев. — А вы? Всё судите и судите! Совсем уже засудили!

В опорном пункте Подклюймухи стояло оживление: дружинники ещё ночью задержали какого-то матёрого разбойника, который грабил на улице всех, кто попадался под руку. Разбойник был очень зол, махал громадным кухонным ножом, но дружинники смогли повалить его и освободить от страшного ножа. Нож теперь покоился в пакетике на столе участкового, а разбойник, закованный в наручники, ёрзал на стуле и что-то пьяно бухтел помощнику Подклюймухи, охраняемый двумя дружинниками.

— Вот, этих ловите, а не меня! — подал голос Поливаев, когда его проводили мимо кабинета в изолятор, и показал пальцем в сторону бритоголового громилы, который дёргал скованными сзади руками, пытаясь порвать стальную цепь.

— Цыц, Поливаев! — в который раз цыкнул на него Подклюймуха. — Иди уже, или действительно, суд схлопочешь!

— Вот, как вам помогать! — Поливаев едва не плакал, когда Подклюймуха затолкнул его в свободную камеру. — Замуровали, демоны! — взвизгнул алкоголик и обречённо добавил: — Опять…

Оставив Поливаева в «номере», Подклюймуха повёл Серёгина и Сидорова к Максюте Свирееву. Раньше Свиреев сидел в камере с Сорокиным, но Подклюймуха Сорокина выпустил, и Свиреев остался один. Он очень тихо сидел и не шевелился на своих нарах. Когда к нему пришли гости в виде Петра Ивановича и Сидорова — Свиреев поднял на них покрасневшие от алкоголизма глаза, но не узнал ни Серёгина, ни Сидорова и опять уставился в пол.

— Номерок… — возмутился было Сидоров тем, что Свиреев-Шубин, которого они допрашивали и гипнотизировали не одну неделю, так проигнорировал их обоих.

— Чш! — шикнул Пётр Иванович, подозревая, что Свирееву отшибли мозги точно так же, как и Зайцеву. — Надо бы его к нам привезти и Ежонкову показать.

— Ежонков дрыхнуть будет до полудня… — проворчал Сидоров.

Свиреев покладисто встал с нар и продвинулся к выходу, стоило Серёгину подтолкнуть его.

— Уво́дите? — осведомился Подклюймуха.

— Уводим, — согласился Пётр Иванович.

— Э, наручники на него надвиньте, а то он сейчас смирный, шо корова, а потом — как понесётся! — предупредил Подклюймуха, запирая дверь опустевшей камеры.

Сидоров надел на Свиреева наручники, а Свиреев даже не роптал, а покорно подставил руки.

В кабинете участкового продолжали допрашивать увесистого грабителя, а Сидоров, поглазев на него из-за приоткрытой двери, отметил, что сей бандит мог бы стоить целых сорока разбойников. Интересно, если устроить поединок, кто выиграет — этот здоровяк, или Генрих Артерран??

Никто не знал, что стальная цепь, пленившая толстые ручищи громилы, имела слабое звено. Наручники были неновые, порвать их пытались уже не раз, но крепкая цепь выдерживала. Однако вода усердно точит камень, и наручники тоже имеют свой срок годности. И этот срок истёк. Громила рванулся, и расшатанная за годы службы цепь с лязгом разорвалась. Здоровяк внезапно вскочил на крепкие ноги, схватил табурет, на котором сидел, и прыгнул к дружинникам, размахивая табуретом перед собой и сверкая стальными браслетами в свете одинокой лампы. Дружинники не ожидали, что будет битва — один получил табуретом по лбу и грохнулся на пол, а второй — перепугался и трусливо сбежал в коридор, столкнулся с Петром Ивановичем, едва не сбив его на вытертый линолеум. Помощник Подклюймухи растерялся, замешкался, а громила уже был тут как тут. Отшвырнув табурет, он залепил помощнику зуботычину и, когда тот, хлюпнув, осел — выхватил из его кобуры табельный пистолет. Подклюймуха ринулся, было, в кабинет на перехват, но застопорился на месте, потому что громила с грохотом выстрелил. Учасковый был бы уже застрелен, если бы не Сидоров. Сержанта вновь охватило то непонятное чувство, которое он испытал прошедшей ночью в парке — для Сидорова вдруг застыло время, и он увидел полёт пули. Стремительно скакнув, Сидоров сшиб Подклюймуху с ног и оттолкнул вглубь коридора. Пуля громилы врезалась в дверной косяк, отколов щепу. Громила медленно-медленно — но только для Сидорова медленно — взвёл курки и наводил пистолет снова. Пока он возился — сержант прыгнул опять и на скаку засветил бандиту в челюсть. Даже сам Сидоров не ожидал, что его удар окажется настолько мощным, что швырнёт столь увесистого преступника через стол и повергнет в глубокий нокаут. Побеждённый, бандит издал стон и разжал ручищу с пистолетом. Победитель Сидоров подобрался к нокаутированному крепышу, окинул его удивлённым взглядом и с ужасом заметил, что не видит цвета. Всё вокруг казалось Сидорову чёрно-белым и каким-то странно плывущим, будто бы он смотрел сквозь воду. Сержант испугался, а потом — вдруг подкралась тошнота на пару с головокружением. Сидоров зашатался, зажмурил глаза, но не упал, потому что всё прошло. Открыв глаза, сержант увидел, что всё на месте: и цвета вернулись, и плавать перестало. Подклюймуха и Серёгин опасливо выглядывали по обеим сторонам дверного косяка и таращили на Сидорова глаза, до краёв наполненные изумлением и неким едва ли, не мистическим страхом. Апатичный Свиреев сидел на полу у дальней стены. Помощник Подклюймухи держался за подбитую челюсть, а свободной рукой помогал встать дружиннику, на лбу которого вздувалась исполинская шишка.

Серёгин вполз в кабинет на четвереньках — забыл встать, объятый удивлением и ужасом одновременно: ведь ему на миг почудилось, что Сидоров сделался таким же, как монстр-тень из-за печки Потапова.

— Саня? — прошептал он и только теперь заметил, что стоит на четверых — когда Сидоров глянул на него сверху вниз.

Сержант был удивлён и растерян не меньше Серёгина — он сам недоумевал, как это у него так вышло? Свалил такого борова одним ударом… К тому же, прыгнув, Сидоров в один скачок покрыл расстояние около шести метров… Нет, так не бывает, так может сделать разве что, Супермен или… «милиционер Геннадий» из «алкогольных опусов» Поливаева.

— А-а, — протянул Сидоров, ошеломлённый своим ударом, который мог быть достоин Ильи Муромца и сшибить с копыт целого мастодонта. — Он… побит…

— Эй, Сидоров, ты меня спас! — это из-за косяка выпростался, отпихнув дверь, Подклюймуха. — Не, вы поняли? Кузякин! — крикнул он пострадавшему своему помощнику. — Моськин, живой? — осведомился участковый у подбитого дружинника.

— Уууу, — буркнул Кузякин.

— Ыыыы, — захныкал Моськин.

Пётр Иванович отринул мистику, поднялся на ноги и сказал Подклюймухе, что нужно вызывать скорую помощь. Подклюймуха суетился, суетился по кабинету, подбивая мебель руками и ногами, споткнулся о разбитый крепышом табурет.

— А, ну, да, скорую! — выдохнул он раскатистым басом, подбираясь к телефону.

Бандита-крепыша выносили из ОПОПа на носилках. Он не приходил в сознание, врачи подозревали сотрясение мозга. Кузякина и дружинника Моськина тоже отправили в больницу. Челюсть Кузякина оказалась вывихнутой, а у дружинника тоже могло быть сотрясение. Сидоров топтался на улице, бестолково пялясь на белую, расчерченную красными полосами карету скорой помощи и пинал сломанную зажигалку, которая случайно попалась ему под ноги. Если бы Сидоров курил — он бы уже выкурил, наверное, сигарет шесть, а то и семь. Пётр Иванович вывел из ОПОПа Свиреева-Шубина и усадил его в служебную машину. Свиреев не сопротивлялся и молчал, на лице у него не возникло ни одной эмоции.

— Саня, чего ты там стоишь? — крикнул Серёгин Сидорову. — Поехали!

— А, да, да, — пролепетал Сидоров, бросив быстрый взгляд на свой правый кулак, в котором с недавних пор поселилась какая-то страшная сила.

Когда Серёгин и Сидоров привезли Свиреева в отделение и повели в изолятор — оказалось, что из не столь отдалённых мест уже привезли Кашалота. «Большой Динозавр» сильно обмельчал: он шёл под крепким конвоем из четырёх человек, худой, с обвисшими неопрятными усами, одетый в какие-то коричневые тюремные обмотки. Кашалот исподлобья глянул на Петра Ивановича и потопал дальше по серому коридору изолятора, потому что один конвоир подпихнул его резиновой дубинкой в отощавшую спину. В изоляторе был и Недобежкин. Милицейский начальник бдительно следил за тем, как Кашалота определяют в камеру. Увидав, что Пётр Иванович и Сидоров тоже кого-то ведут — он скосил на них глаза и проворчал:

— Кого там у вас ещё чёрт подкинул?

— Шубина, Василий Николаевич, а вернее — Свиреева, — ответил Серёгин, подтолкнув Свиреева перед собой. — У Подклюймухи сидел.

— Ага, — кивнул Недобежкин. — Садите в четвёртую, там пусто. Ещё один преступник нам не помешает. Допросим его после Кашалота.

Белкин отпер Серёгину четвёртую камеру, и бывший верхнелягушинский комбайнёр был определён на нары. Оказалось, что по соседству с ним, в пятой, заключён Сумчатый. Пётр Иванович узнал его по голосу — Сумчатый выл:

— Кроты! Кроты, ехидные, как мымры! Ух, мерзкий попугай! Утюжара — крот, Чесночара — мымр! Засыпали меня, волчары кротовые, кроты ехидные, чёрт! Как выйду из этой дыры — все получат привет от Льва Львовича — ни один кротяра не забудет, век свободы не видать, зуб даю!

В чём-то Сумчатый прав: ему не видать свободы. А кто его освободит, когда дознаватели пытались на него ещё и Рыжего с Коротким нагрузить?

Ещё одна интересная новость — пришёл ответ из Москвы про капитана Зубова.

— Вот, Серёгин, прочти! — Недобежкин сунул Петру Ивановичу этот факсимильный ответ, словно бы отказывался верить собственным глазам и требовал от Серёгина подтвердить написанное.

Серёгин прочитал и тоже выкруглил глазки. Оказалось, что в Главном управлении московской милиции — в том самом, которое испокон веков стоит на Петровке — действительно, в девяностых годах работал капитан Денис Зубов. Капитан Денис Зубов работал под прикрытием — он внедрялся в банды и выводил бандитов на чистую воду. В девяносто пятом году Зубову дали секретное задание, он проник в очередную банду и… Всё, следы его затерялись. Зубова искали — но прошло уже пять лет с тех пор, как он исчез. Зубов официально считался погибшим. В конце письма значилось, что через несколько дней в Донецк приедет из Москвы человек для того, чтобы опознать отыскавшегося претендента на личность капитана Зубова. Кроме того, вместе с письменным ответом из Москвы прислали фотографию капитана Зубова. Фотография была цветная и хорошего качества — наверное, её сняли с доски почёта. Зубов на ней получился представительным и грозным служителем закона — нордическое лицо, орлиный взор, фуражка образца девяностых годов и капитанские погоны. Фотография сейчас же была принесена в изолятор, в камеру, где томился Зубов. Недобежкин показал Зубову его самого, тот глянул и уверенно заявил:

— Это — я.

После этого Недобежкин решил начать допрос Кашалота и Сумчатого, не дожидаясь, пока подвезут остальных.

— Ребята, идёмте в допросную, — распорядился он. — Будем пушить голубцов!

Глава 133. Дантист и Денис Зубов

Пыхтя над нелёгким тридцать седьмым делом, милицейский начальник работал со всеми свидетелями и подозреваемыми либо у себя в кабинете, либо в изоляторе. Он ни разу не открыл допросную, потому как знал, что одна из её стен имеет предательскую щель, из-за которой в туалете слышно всё, что там говорят. Но в отделении недавно закончился ремонт. Над допросной хорошенько поработали каменщики и штукатуры, установили там звукоизоляцию и прервали вредоносную связь с туалетом. Укрепившись в преобразившейся допросной, милицейский начальник выложил на новый стол почётную фотографию капитана Зубова и сказал Сидорову вести Кашалота. Пётр Иванович сидел в углу на табурете и старался не прислоняться к стенке. Стенка была ровненько выкрашена светло-серой краской и, если каждая спина будет прислоняться к ней — стенка быстро станет грязно-бурой.

Сидоров отпихнул дверь ногой, вытащил из коридора Кашалота и пригнул его к стулу напротив Недобежкина. Недобежкин показал ему на «почётного» Зубова и спросил:

— Кто это?

Кашалот угрюмо зыркнул на фотографию и выдавил:

— Ме-ент…

— А конкретнее? — уточнил Недобежкин.

— А что тут — конкретнее? — запричитал Кашалот. — Мент — он и есть мент! Все вы, менты, одинаковые, морды волчьи! Жил себе, как человек, зарабатывал на спокойную старость, а вы? Упрятали меня, человека, ни за что! Только потому, что я смог стать богаче, чем вы, а ещё издеваетесь! Посмотрите, во что я превратился!

— Кашалот, тебе идёт худоба! — ледяным тоном отпарировал Недобежкин и прибавил как бы невзначай:

— Ты знаешь, где сейчас твой отец?

— На кладбище! — коротко и ясно ответил Кашалот. — Двенадцать лет уже, как преставился… А вам-то что? Я его не жмурил, папаша уже старый был…

— На похороны ходил? — осведомился милицейский начальник, желая выяснить, действительно ли ТОТ Никанор Семёнов до сих пор остаётся в живых.

— Ходил, — пробухтел Кашалот. — И памятник забомбил гранитный. Или вы думаете, что я совсем волчара, и для меня вообще, ничего святого не осталось?

— Нет-нет, мы совсем так не думаем, — с долей иронии возразил Недобежкин. — Ты у нас святоша, и совсем не годишься в волчары. Это я так, к слову спросил. Ладно, Сидоров, уводи его и тащи Сумчатого.

— А? Здесь Сумчатый?? — Кашалот вмиг ожил, его глаза налились кровью, осунувшееся лицо побагровело от злости, а усы встопорщились. — Подайте-ка мне его сюда, сейчас я накостыляю этому кротовому предателю в покрышку! Язык распустил, всех сдал! Крот, крот!

Кашалот вскочил на ноги, засучил рукава и стиснул кулаки, намереваясь с кем-то драться. Кашалот бы влепил тумака Недобежкину, но подоспел могучий Сидоров. Сержант без труда завёл руки Кашалота ему за спину и скрепил там сталью наручников.

— Прибью гада Сумчатого!!! — верещал Кашалот, пока Сидоров тащил его по коридору назад в изолятор. — Землю есть будет, гнида общипанная!

— Мы его ещё раз приведём, — сказал Недобежкин Серёгину. — Покажем живого Зубова. У Кашалота в камере — видеонаблюдение и прослушка. Мы к нему наседку подкинем. Скажем, Крекера. Крекера с минуты на минуту подвезут, я уже распорядился, чтобы его подсадили прямиком к Кашалоту. Кашалот обязательно распустится и начнёт ныть правду про Никанора Семёнова, а мы всё это запишем. Я всё-таки, хочу узнать, кто такой этот Никанор. Ну, не может человек столько прожить — живая вода только в сказочках про Бабку Ёжку бывает!

Пётр Иванович был согласен с начальником: за Никанора Семёнова выдавал себя кто-то другой, кто был напрямую связан с «чёртовой бандой», с Зайцевым, с пропавшим Интермеццо, с погибшим Генрихом Артерраном. Отдав этому поддельному Никанору поддельную же папку с ненастоящими материалами, они на время задержали бандитов. Однако когда те поймут, что их надули — может быть поздно…

Когда Сумчатый возник в допросной — он окинул эту серую и темноватую комнату обречённым взглядом, покорно сел на предложенный стул и горестно вздохнул:

— Кроты…

Услыхав о кротах, Недобежкин едва не чертыхнулся, однако вовремя взял себя в руки и придвинул к Сумчатому фотографию капитана Зубова. Сумчатый схватил фотографию в кулак и пискнул:

— Крот!

— Вы его знаете? — осведомился Недобежкин.

— Крот! — повторил Сумчатый и разрыдался, закрыв ладонями обрюзгшее лицо. Этот толстяк, как и Кашалот, сбросил почти половину своего живого веса и походил на узника, измученного в фашистских казематах.

— Крот! — в третий раз всхлипнул Сумчатый. — И мент. А мент — значит, крот! Другого не дано… Видали, какой ехидный?

— Так, Сидоров, с глаз его долой! — Недобежкин очень быстро устал от Сумчатого. — Веди Калугина и скажи Казаченке, чтобы Кашалота притащил минут через пять.

Калугин занял место Сумчатого на стуле перед Недобежкиным и снова взглянул на свою «почётную» фотографию.

— Это — я… — проканючил он. — Я, Денис Зубов.

В изоляторе его побрили и постригли. Освобождённый от избытка волос, Зубов-Калугин действительно, сильно походил на капитана Зубова. Разве что, постарел, обрюзг и спился, а так — он, капитан Зубов. Да, жестокие они, эти «чёртовы бандиты». Интересно, монстр-тень тоже подвизается в их шайке? Он так хорошо наводит «звериную порчу»… Интересно, может ли он принимать человеческий облик? Пётр Иванович невольно вспомнил сегодняшнюю схватку Сидорова с увесистым разбойником, и внезапная догадка заставила его похолодеть: а вдруг монстр-тень — это Сидоров???? Сержант долго сидел у них в плену, рассказывает страшные истории про кафельный коридор и «пришельца» в тёмных очках… А вдруг Сидоров ненароком получил от окаянных «чертей» «образец»?? И как теперь его лечить?

Минут через пять-шесть Казаченко явился с Кашалотом. Кашалот не понимал, почему его таскают туда-сюда, и роптал, выдёргиваясь из крепких рук Казаченки.

— Ну, сколько можно?? — обиделся на весь мир «обмельчавший Динозавр». — Ни тебе пожрать, ни тебе поспать! Бегай, как оголтелая собака, а я — человек, а не скотина!

— Цыц! — отрезал Недобежкин и указал рукою на Зубова-Калугина, который с горестным сожалением таращился на свою «капитанскую» фотографию. — Кашалот, кто это?

— Отыскали Дантиста… — фыркнул Кашалот. — Опять на дознание моё дело отдадите и ещё годков десять накинете, да? Та, давайте, пихайте меня в кутузку хоть, на всю жизнь! Не сломать вам Кашалота, не буду перед вами ползать, ментовские волки!

— Успокоить? — лаконично осведомился Казаченко и сжал кулак.

— Позже, — остановил Недобежкин и снова «напал» на Кашалота. — Кашалот, значит, это и есть Дантист?

— Та, Дантист, Дантист! — согласился Кашалот. Он пытался освободить правую руку, чтобы навернуть кулаком по столу, но наручники не отпускали. — Дантиста Тень в подземелье спустил за длинный язык. Как вы его выудили оттуда, я, честно, ума не приложу!

— А что он такое сказал? — поинтересовался Недобежкин, отодвинув стол, чтобы разгорячившийся Кашалот не начал биться об него головой.

— Дантист вынюхал, что Тень нашёл какой-то клад! — выпалил Кашалот. — Он слил мне эту новость. И я, да, честно вам скажу, что забрасывал «бычков» следить за Тенью. Но Тень — чёрт рыжий, кротяра подколодная, крокодилина ехидная! — Кашалот так дёргался и выкрикивал, что Пётр Иванович решил, что он сейчас зайдётся в рыданиях. — Гадюка кротовая, заплесневелый помидор, чёрт бы его побра-ал! — Пётр Иванович не ошибся: «Большой Динозавр» зашёлся в рыданиях. — Тень всех моих «бычков» зажмурил и прикопал неизвестно, где, гнилая гнида!

— Вы могли бы не выражаться подобным образом? — попросил, а вернее — приказал Недобежкин, установив на лице брезгливую гримасу. — «Гнилая гнида»… Ну, что это такое? Вы же воспитанный человек…

— А как, как вы хотите, чтобы я называл этого… этого… этого аспида, этого… ррр, эту подзаборную свинью, эту змеюююююю???? — взвился Кашалот и каким-то образом достал своим чугунным лбом до отодвинутого стола. — Он сожрал мой бизнес, искалечил мне жизнь, испоганил спокойную старость!!!! Куда, куда мне теперь податься, кто подаст мне руку после всего этого??

— Мы подадим! — отрезал претензии Недобежкин. — Ближайшие годы вам готов и стол, и дом — чего вы так кипятитесь, гражданин Кашалот?

— Ух, какие добрые! — фыркнул Кашалот. — Меценаты волчьи, медвежьи помощники! Глаза бы мои вас век не видели, чёрт бы вас побрал вместе с вашей баландой и вашей тюрягой, волки! Волки, все волки… вокруг меня одни волки!

— Казаченко, убери Кашалота, у меня уже вот такая голова… — вздохнул Недобежкин, и устало откинулся на спинку твёрдого стула. — Сумчатого приведи, и на сегодня хватит…

Недобежкина даже затошнило при мысли, что остались ещё Чеснок и Утюг, и Додик, и Крекер этот недопеченный.

Казаченко начал поднимать рыдающего крокодильими слезами Кашалота с табурета, но тот раздражённо дёрнул плечом и униженно пискнул:

— Не трогай меня, волк! Я сам встану! Я гордый, я — Кашалот! Не позволю! Кроты… Волки…

Кашалот, неуклюже раскачиваясь, отковырнулся от табурета, тяжело водворился на дрожащие ноги, гордо вскинул обритую налысо круглую голову и продекламировал голосом пленённого, но не побеждённого воина:

— Давайте, тащите меня в застенки, Мюллеры окаянные! Забрили меня, таки, в зеки, но ничего, я вам ещё отомщу, вы узнаете, кто есть Кашалот!

— Давай, топай, Цицерон! — пробурчал Казаченко и пихнул Кашалота в бок.

Кашалот молча и мужественно развернулся и, шаркая, побрёл к двери.

— Скажите, Зубов, — обратился Недобежкин к Калугину-Зубову. — А вы этого человека узнали? — и кивнул на уходящего Кашалота.

— Нет, — буркнул Калугин-Зубов, вертя в заскорузлых пальцах ручку Недобежкина. — Этот мужик… Нет, это — Кашалот! — внезапно передумал Зубов и начал разбирать ручку Недобежкина на составные части. — Знаю, он бандит.

— Да оставьте вы эту ручку в покое! — рассвирепел Недобежкин, выхватил у Зубова едва живую ручку и отложил подальше. — Кашалот — бандит. Что ещё вы про него знаете?

— Он с Тенью воевал… — промямлил Зубов, отгоняя от своего лица двух верных ему мух. — Кашалот постоянно пытался уничтожить этого… Те́ня за то, что Тень пытался его подсидеть и разорить. Они грызлись постоянно, устраивали перестрелки, офисы друг у друга поджигали. Я не помню, что, зачем и почему, меня по голове ударили… Не знаю…

Зубов выглядел жалким — Сидоров даже увидел на его правом глазу слезу. Он не мог дотянуться до ручки, и поэтому теребил собственные пуговицы. Он никому не смотрел в глаза: видимо, стыдился своего теперешнего облика, или того, что провалил своё важное задание. Недобежкин, кажется, хочет выяснить, в чём суть этого самого задания, но, похоже, Зубов уже и сам не помнит, зачем втирался в доверие к «Большому Динозавру». «Черти» хорошенечко обработали ему мозги — наверное, даже сильнее, чем Синицыну и Кораблинскому, слишком уж долго они мурыжили его в своих застенках. Капитан Зубов вряд ли вернётся к нормальной жизни. Хорошо, если у него найдутся какие-нибудь родственники, потому что Зубов, скорее всего, инвалид, не сможет ни работать, ничего не сможет — только пить.

— Кроты… кроты… ехидные, как мымры… Они ведут меня на расстрел… — этот плач, который долетал из коридора, повторяемый негромким эхом, принадлежал Сумчатому.

Плач усиливался: Казаченко вёл Сумчатого в допросную. Когда Сумчатый оказался на пороге — он вдруг руками и ногами вцепился в дверной проём и застопорился.

— Не пойду! — сообщил Сумчатый всем, кто его слышал. — Не пойду! — повторил он, тряся обвисшими остатками своей полноты. — Я человек, и имею право на жизнь! Нет — расстрелам, у нас, в нормальных странах — мораторий на смертную казнь!

— Та, заходи ты уже! — это Казаченко подпихнул Сумчатого сзади в похудевшую спину и вытолкнул из дверного проёма на самую середину допросной.

— Чего он у тебя не в наручниках? — сурово осведомился Недобежкин, недовольный бунтом заключённого.

— Та, он в камере такой варёный сидел… — оправдывался Казаченко.

А Сумчатый стоял, поджав ручки под подбородок, а потом — вдруг решил забиться под стол, за которым сидел Недобежкин. Для этого свергнутый «король Ночного Донецка» бросился на четвереньки и пополз, скрываясь за стульями.

— Казаченко, говоришь, варёный сидел, да? Наручники не нужны? Так надень на него наручники сейчас! — возмутился Недобежкин, отгоняя Сумчатого от стола ногой.

Казаченко сорвался с места, в один прыжок оказался около Сумчатого, за шиворот поднял его с пола, заковал в наручники и определил на стул. Сумчатый икал, крякал и всхлипывал — до того расшаталась его нервная система. Даже Зубов — и тот глядел на Льва Львовича с жалостью.

— Сумчатый, прекрати истерику! — прикрикнул на бывшего «короля» Недобежкин. — Раскис уже до невозможности! Не стыдно?

— Это вам должно быть стыдно! — плаксиво огрызнулся Сумчатый. — Меня все предали, оклеветали и лишили всего! Я жертва, а не преступник! Я не могу спать в камере — мне снятся кошмары! У меня клаустрофобия, я даже дома долго сидеть не могу!

— Цыц! — Недобежкин хлопнул кулаком по столу. — Сумчатый, посмотри на этого гражданина и скажи, видел ли ты его когда-нибудь?

— Дантист, — узнал Сумчатый. — Я вам опознал его, этого наглого шпика, чтобы и он тоже сел, а не только я один нёс этот крест! Понял, Дантист, ехидный крот? — осведомился Лев Львович у Зубова, прищурив глаз, как агент НКВД, который пытает врага народа.

Зубов не знал, как ответить на тонны претензий, которые вывалил на его бедную голову Сумчатый, и поэтому — покорно молчал и глотал оскорбления. Он не помнил половины собственной жизни: например, не мог сказать, как зовут его жену, детей, да и вообще, есть ли у него семья, не назвал бы собственного адреса, не узнал бы в лицо свою мать, да и как зовут её — тоже забыл. Своё настоящее имя Зубов вспомнил только лишь вчера, а так — кто-то когда-то сказал ему, что он — Калугин, и он так и жил с этой фамилией в убогой лачужке. И — Зубов не помнил, как он работал в милиции: хорошо ли, плохо ли? А вдруг этот Лев Львович прав, и он — действительно, «ехидный крот», взяточник или — того хуже — «оборотень в погонах»??

— Казаченко, скажи-ка, кто там у нас в изоляторе остался? — поинтересовался Недобежкин, закручивая обратно свою пострадавшую от Зубова ручку.

— Чеснока только подвезли, — ответил Казаченко, почесав нос. — И Крекер ещё.

— Куда надо посадили? — осведомился Недобежкин, убеждаясь, что Крекера подбросили к Кашалоту.

— Так точно, — бодренько ответил Казаченко и направился к Сумчатому. — Уводить?

— Уводи Сумчатого, — разрешил Недобежкин. — И тащи Чеснока. Чеснок, я думаю, толковее этих пузырей.

Казаченко схватил Сумчатого за скованные руки и поволок в коридор. Сумчатый сопротивляться не мог, а только верещал:

— Эй, начальники, вы Чесночару не слушайте, он тот ещё кротяра, подзаборный мымр! Он всё на меня валить будет, он хочет засыпать меня, не слушайте его, он только врёт!!!

Чеснок выглядел получше, чем Сумчатый с Кашалотом, но всё равно взгляд его был мрачнее тучи, угрюмее брошенного колодца. Родион Робертович хранил гордое молчание и не отбивался от Казаченки. Он проследовал к стулу и водворился на него до того, как Недобежкин успел сказать ему: «Садитесь».

— Ну? — выплюнул Чеснок и уставился на милицейского начальника сверлящими глазками.

— Не нукай, не запрягал! — негромко огрызнулся Недобежкин и кивнул в сторону Зубова. — Кто это?

— Дантист?? — перепугано выдохнул Чеснок и даже отпрянул назад. — Но он же… он же…

— Вы спустили его в подземелье, — закончил за Чеснока Недобежкин и стал ждать от Родиона Робертовича возражений.

Услыхав сие обвинение, Чеснок перепугался ещё сильнее, отодвинулся вместе со стулом и возопил:

— Да что же это такое??? Почему вы поголовно все считаете, что я спускаю в подземелье?? Это проделки Сумчатого! Это Сумчатый!

— И не Сумчатый! — отрезал Недобежкин. — Сумчатый просто слизняк. Говори правду, Чеснок, если не хочешь, чтобы я твоё дело отдал на дознание и привесил к тебе это несчастное подземелье и, кроме того — похищение дворника.

— Чёрт! — буркнул Чеснок. — Это Тень спустил Дантиста. Но мы все боимся Тени, и поэтому посоветовались и решили спихнуть всё на Сумчатого, чтобы отбояриться от Тени… И вообще, я не могу всё это рассказывать… — всхлипнул Чеснок и проявил тенденцию к залезанию под стол или под стул. — Вы посадили меня в тюрьму, но Тень всё равно найдёт меня и убьёт даже в тюрьме!

— Тень мёртв! — сообщил Чесноку Недобежкин, отложив отремонтированную ручку подальше, чтобы никто больше до неё не добрался. — Или ты, может быть, боишься призраков?

Чеснок, наверное, призраков не боялся, а вот Сидоров — опасался, потому что успел познакомиться с Горящими Глазами. Кому могли бы принадлежать эти ужасающие, адские глазищи, которые жутко сверкают в самом густом мраке, в самых глубоких пещерах??? Конечно же, призраку, чудовищу, результату «Густых облаков»!.. Сержант никогда не забудет своё путешествие по катакомбам «Наташеньки», где встретился он с сумасшедшим Гопниковым, где едва не попал на обед к этому хищному «результату»… Сидоров точно знает, что «результат» не умер и не пропал. Он здесь, в Донецке, и, похоже, за кем-то охотится. Скорее всего, за ним, за Сидоровым…

— Тень мёртв? — оживился Чеснок. — Ну, наконец-то! Чёрт вас всех возьми… Зачем вы меня упрятали? Я, может быть бы, уже новую жизнь начал! Знаете, как можно развернуться без Кашалота и без Тени? Да, чуть не забыл, — встрепенулся Родион Робертович, окрылённый гибелью страшного врага. — Утюг, — прошептал он, заговорщицки, прищурившись. — Он лучше всех был знаком с Тенью. Он даже в подземелье спускался несколько раз, и вернулся, потому что Тень ему разрешил.

Пётр Иванович знал, что заставить Утюга сказать правду можно только гипнозом, выключив последнему сознание и волю. Утюг так любит врать и, стоит привести его сейчас сюда и допросить — насочиняет не хуже Джоанны Роулинг. «Гарри Поттер» меркнет в сравнении с «легендами» Утюга — это точно и к бабке не ходи.

— Я видел, Утюжару к вашей ментуре подвезли, — продолжал Чеснок. — Вы его потрясите, он расколется, когда узнает, что Теня́ вальнули. Он и про Дантиста знает больше, чем я.

— Ладно, послушаем Утюга, — пообещал Недобежкин. — Чем тебе секретарша твоя несчастная помешала, что ты на неё целых двух боксёров натравил? Только теперь — чур, правду!

— Языкатая сильно была! — фыркнул Чеснок. — В милицию вашу сливала много слишком! Я её посёк и, вы знаете, злость взыграла!

— Ясно… — буркнул Недобежкин. — Кому же она сливала-то? — милицейский начальник получил робкую надежду на то, что Чеснок прольёт свет на тёмную личность «милиционера Геннадия».

— Вам и сливала! — скрипучим голосом буркнул Чеснок. — Вам же, наверное, да?

— Нет! — пробурчал Недобежкин, чья голова постепенно превращалась в переспевший арбуз. — Всё, Казаченко, уводи этого… Чеснока, надоел он мне до зелёных веников, чёрт бы его скорчил!

Казаченко схватил Родиона Робертовича за локоток и препроводил в камеру, освободив исстрадавшегося милицейского начальника от его невменяемых воплей. На Утюга у Недобежкина не хватило никаких сил, и поэтому — он отдал приказ идти по домам отдыхать.

Глава 134. Сидоров и Генрих Артерран

Уже в который раз Сидоров приходил домой после полуночи и с распухшей до размеров тыквы головой. В ушах звенели невменяемые вопли Сумчатого, который подрался с Чесноком, и унылое нытьё Кашалота. Перед глазами гарцевал и совершал «магические пассы» докучливый гипнотизёр Ежонков. Скорее всего, именно он приснится сегодня Сидорову во сне. Сидоров радовался тому, что удержал язык за зубами, и не ляпнул ему про свои неожиданные суперсилы! Иначе бы «колдун» Ежонков, помешанный на фашистских суперзлодеях, не выпустил его до самых петухов. Курочил бы Сидорову мозги до рассвета — Ежонков это дело любит.

Едва Сидоров оказался в прихожей — он сразу же включил свет: измученное допросами и страшными байками сознание могло в любой момент подкинуть Горящие Глаза. Сидоров не хотел их видеть на ночь глядя — вот и перестраховывался, включая свет во всех комнатах, в которые заходил. Голод заставлял желудок мучительно подскакивать к горлу, Сидоров понял, что не заснёт из-за него, и поэтому решил перекусить. Прокравшись на кухню, Сидоров первым делом включил свет. Он уже сделал шаг к холодильнику, как вдруг что-то где-то неприятно щёлкнуло, и свет погас во всей квартире. Холодильник недовольно рыкнул и прекратил гудеть. Стало как-то непривычно и пугающе тихо, кухню освещал лишь дрожащий свет перегорающего уличного фонаря да неверный и тоненький лунный лучик. «Пробки вышибло!» — с досадой подумал Сидоров и принялся размышлять, куда же он засунул свечку. Вспомнив, что свечка мирно покоится в прихожей в тумбочке, сержант отправился было в прихожую, но вдруг из темноты возникла некая рука и ухватила его под левый локоток. Сержант испугался, но лишь на миг — потом он размахнулся правым кулаком, надеясь залепить зуботычину тому, кто его схватил. Но из ниоткуда явилась вторая рука и перехватила его кулак в полёте. Сидоров оказался скручен, он принялся вырываться, хотел крикнуть, но третья неизвестная рука зажала ему рот.

— М-мм! — крикнул Сидоров и тут же обнаружил, что неким мистическим образом стал видеть в темноте. Увидал всё: и свою кухню, и часть прихожей, и руки… Только руки казались теперь какими-то слабыми и эфемерными, освободиться от них не составило труда, Сидоров просто выскользнул из полупрозрачных пальцев. Рывком обернувшись, сержант увидел, что у него на кухне бестолково бродят три человека, видимо, в поисках его. Они не видят в темноте, у Сидорова есть возможность нанести неожиданный удар. Сержант как раз собрался повалить ближайшего — обряженного в камуфляж, с надписью на спине: «ОМОН». Сидоров прыгнул, но тут его с размаху поверг на пол жёсткий удар. Чья-то совсем не эфемерная и тяжёлая нога в остроносой туфле наступила сержанту на горло, лишив возможности вскочить. Сержант попробовал сбросить с себя эту ногу, но не смог — нога была слишком тяжела. А потом — нога убралась сама, но протянулась рука в сером рукаве, схватила Сидорова за воротник и подняла над полом. Сержант получил шанс взглянуть на того, кто его схватил, и увидел невероятное: его легко одной рукой удерживал в тридцати сантиметрах над полом ни кто иной, как Генрих Артерран! Рука Артеррана была холодная и твёрдая, как из мрамора. Сержант схватился за неё, пытаясь оторвать от себя, но и это ему не удалось. Генрих Артерран недобро усмехнулся кривой усмешкой, и Сидоров почувствовал, что его начинает тошнить — только сильнее, чем обычно, словно бы его насильно заставляют терпеть перегрузки. Сержант даже потерял сознание, а когда очнулся — увидел себя на стуле в окружении четырёх тёмных силуэтов. Он лишился способности видеть во мраке, и его глаза улавливали лишь контуры. Вдруг впереди что-то с треском вспыхнуло, будто бы зажглась спичка, и появился огонёк. Огонёк поднесли к фитилю той самой свечки, которую Сидоров несколько минут назад хотел отыскать в тумбочке. Свечку поставили на кухонный стол Сидорова, и её дрожащее пламя выхватило из мглы неподвижное заострённое лицо с двумя страшными чёрными провалами вместо глаз. Сидоров отшатнулся — так неприятно, не по-человечески выглядело это лицо. Генрих Артерран воскрес из мёртвых и пришёл к нему в дом — нет, Сидоров не верит в это — это очередной кошмар из-за стресса… он переработал… ему снится… он проснётся, и они исчезнут!

— Сидоров! — произнёс Генрих Артерран, почти не шевеля бледными тонкими губами, и выложил на стол свои длинные руки. На мизинце левой руки поблескивал перстень с неким вензелем.

— А, а, а, — пролепетал Сидоров одеревеневшим языком, не в силах проглотить застрявший в пищеводе комок смертельного ужаса. — Вас нет! — собрав волю, воскликнул сержант и собрался вскочить, чтобы собственными руками развеять ужасное видение.

Вскочить не удалось: четыре стальные руки мигом впились в локти и в плечи, пригнув Сидорова обратно к стулу.

— Ты ошибаешься, — спокойно возразил Генрих Артерран. — Я есть. И ты пока что, тоже есть. Но — я повторюсь — пока что.

Сидоров медленно впадал в паническое оцепенение. От безотчётного страха у него похолодели руки и ноги, на спину сыпались хищные мурашки. Глаза попривыкли к темноте, и сержант видел, что этот «Доктор Смерть» из триллеров Ежонкова сидит перед ним на стуле, и их разделяет лишь кухонный стол. Генрих Артерран горделиво расправил плечи и вскинул аккуратно причёсанную голову, как какой-нибудь дворянин. Проследить его взгляд Сидоров не смог: он не видел его глаз, только чёрные дыры…

— Триста седьмой образец! — выплюнул Генрих Артерран и легонько постучал по столешнице выпирающими костяшками пальцев. — Ты уже слышал о нём, не так ли?

— Брехня! — Сидоров попробовал превратиться в непробиваемого прагматика — в такого, как Пётр Иванович, как Недобежкин. — Вы — бандит по кличке Тень, вы даже не Генрих Артерран! Настоящий Генрих Артерран был бароном, и жил в начале века, а кто вы такой — никто не знает!

Генрих «Тень» Артерран расхохотался — жутко так, как призрак из подвала Гопникова. Сидоров старался унять дрожь, но она не проходила, а страх перед этим типом становился сильнее. Хорошо же он умеет давить на психику: отключил свет, подогнал «быков», цедит слова, будто зомби. Недаром весь местный криминалитет боялся его…

— Тень — это не кличка, — покачал головой бандит Тень, который решил назвать себя Генрихом Артерраном. — С некоторых пор это — моя сущность. Но мы сейчас говорим о тебе, Сидоров. Вчера ты побил шестерых бандитов, сегодня — увернулся от пули. Ты думаешь, что это от того, что ты хороший милиционер? — осведомился «Тень» Артерран с разъедающим сарказмом. — Увы и ах! — отрезал он и махнул рукой. — Триста седьмой образец начал действовать и на тебя. Я подсадил в твой организм чужеродную ДНК — с такими же параметрами, с какими совершенно случайно подсадил её себе. Вот, что такое ТРИСТА СЕДЬМОЙ ОБРАЗЕЦ — активный препарат хромосом «прототипа». Он вступает в реакцию с генами человека и изменяет их постоянно и необратимо. Он стал моим проклятием. А полгода назад — и твоим. Ты знаешь, что такое — «прототип»?

Генрих Артерран не спеша положил на стол некую бумагу размером с обычный альбомный лист и придвинул поближе свечу.

— Взгляни, — предложил он, и громила справа освободил Сидорову руку.

Сержант взял эту дьявольскую бумагу, которая оказалась цветной фотографией. Когда он увидел то, что изображено на ней — его едва не стошнило. Вот это Сидоров вляпался — фотография явила его взгляду массивную колбу, которая стояла в каком-то ярко освещенном белом помещении. А внутри колбы, в толще прозрачной жидкости висело нечто… или некто нечеловеческий, трёхглазый, бледный, большеголовый. Глаза этого «прототипа» похожи на три пустые чёрные дыры — точь-в-точь, как у Генриха Артеррана…

— Нравится? — иронично спросил Генрих Артерран, потирая свои руки. — Это «прототип». Скоро ты станешь таким же. И знаешь, зачем я это сделал? Чтобы испытать на тебе антидот — вещество, которое разрушит образец.

И тут память Сидорова уступила: сержант вспомнил помещение на фотографии. Белоснежная лаборатория, куда притащил его из мглистого ободранного коридора тип в халате и в тёмных очках. Нет, не просто тип — а Генрих Артерран, тот самый, который сейчас перед ним сидит и говорит такие жуткие вещи…

— Но, я же сам тебя застрелил… — промямлил Сидоров, и его пальцы разжались сами собой, упустив фотографию на пол.

— Это невозможно, — отпарировал Генрих Артерран. — Из-за образца. Если я сейчас возьму пистолет и выстрелю в тебя — всё равно, куда я попаду — через полчаса ты будешь совершенно здоров. Я могу взять автомат и разрядить в тебя всю обойму, но и это не поможет. Представь себе: ты — неуловим, неуязвим и практически бессмертен. Ты — супергерой, не так ли?

— Пустите меня… — проканючил Сидоров. — Я не расскажу про вас ни Серёгину, ни Недобежкину. И вообще, что я вам сделал, что вы напали именно на меня?

— Пустите его, — бесстрастно приказал Генрих Артерран своим молчаливым громилам, и Сидоров почувствовал, что его перестали держать на стуле.

— Спасибо! — буркнул сержант, растирая руки.

— Так вот, ты — супергерой, — продолжал Генрих Артерран. — Ты считаешь, что тебе всё дозволено, открыты все двери, ты можешь всё? Нет, ты ничего не можешь, потому что медленно, но верно становишься таким же, как прототип. Вопросы есть?

— Наво́дите «звериную порчу»? — уныло поинтересовался Сидоров. — Тогда лучше пристрели́те меня…

Генрих Артерран проигнорировал выпад Сидорова, а только лишь выплюнул своё любимое:

— Вопросов нет! — и продолжал, вынув из-за пазухи какой-то флакон, плотно закрученный пробкой:

— Последний шанс для тебя остаться человеком, и остаться живым — это выпить антидот, — Генрих Артерран поставил флакон на кухонный стол Сидорова, хлопнув им о деревянную столешницу. — Ты, Сидоров — завершающий этап проекта «Густые облака»! — Артерран недобро хохотнул и придвинул флакон к опешившему Сидорову. — Я не буду тебя заставлять, гипнотизировать и так далее. Если ты хочешь спастись — ты выпьешь сам.

Сидоров не знал, что делать — а вдруг в этом флаконе — какой-нибудь яд? Вдруг он выпьет и потеряет личность, как несчастный капитан Зубов?? Он переводил испуганный взгляд с бесстрастного и бледного Артеррана на флакон и назад, не в силах протянуть руку и взять его, этот флакон.

— Ты боишься Горящих Глаз, — напомнил Генрих Артерран, разогнав тяжёлую тишину. — Ты видишь их в пещерах, в коридорах, просто в тёмной комнате? А теперь — посмотри на себя.

Генрих Артерран поднял правую руку и щёлкнул пальцами. Тот час же громиле, что высился справа от Сидорова, другой громила передал зеркало, которое висело у сержанта в ванной. Громила повернул зеркало, и Сидоров увидел своё отражение. Отражение как отражение. Да, заспанные глаза, да лицо осунулось. Недосып оставил отпечаток… Ну и что?

— Ты думаешь: «Ну и что»? — зловеще заявил Генрих Артерран и поднялся со стула во весь свой высокий рост, заставив Сидорова невольно содрогнуться. — Смотри внимательно и вспоминай неприятности из своей короткой жизни.

Мурашки на спине у Сидорова гарцевали табунами, стадами, толпами и тоннами. Сержант вжался в стул, и пытался убедить себя в том, что ничего этого нет, он просто спит и видит очень, очень плохой сон… Ещё немного, и он проснётся, а все эти зловещие образы исчезнут… Сидоров глянул в зеркало, которое ему подсунули и увидел там… Горящие Глаза… В тот же миг его с головы до пят пронзил ужас, дыхание спёрло, Сидоров зашатался и едва не упал. Однако Генрих Артерран каким-то неуловимым образом оказался за его спиной и поддержал сержанта тогда, когда тот готов был уже бухнуться на пол. Рука у Артеррана была холодная и твёрдая, словно неживая. Он без усилий толкнул Сидорова обратно на стул, к зеркалу.

— Это твои глаза, — сказал он так, словно бы в одиночку поверг в нокаут обоих братьев Кличко и Майка Тайсона сверху.

— Но, зачем ты всё это сделал?? — воскликнул Сидоров, проглотив тот колоссальный комок, который скопился в его пересохшем горле. Некий порыв — не то справедливости, не то жажды спасти собственную жизнь от чудища — вдруг подхватил его со стула и заставил сделать прыжок вперёд и бросить кулак, целясь в самодовольную физиономию этого «верхнелягушинского чёрта», который безо всякого приглашения возвышается тут у него на кухне.

— Не хочу, чтобы мои великие открытия попали в руки того, кто обратит их против человечества, — не теряя спокойствия мумии, Генрих Артерран коротким чётким движением изловил направленный ему в лоб кулак и без труда отправил Сидорова всё на тот же стул. — Я не хочу чтобы ТЫ попал в нехорошие руки, и собираюсь вернуть тебе человеческий облик, — продолжал он, прохаживаясь по кухне из стороны в сторону. — Препарат, который я должен был сделать в рамках проекта «Густые облака» готов, он действует и дал результат — ТЕБЯ! — Генрих Артерран указал своим бледным пальцем на Сидорова, а потом — надвинул на свои жуткие глазницы тёмные очки и снова заложил руки за спину. — Но я считаю, что мой эксперимент завершён лишь на половину, потому что к любому препарату должен быть антидот. Именно антидот я и собираюсь испытать на тебе.

Сидоров довольно неудачно шлёпнулся на стул, стукнувшись спиной о его твёрдую спинку. Он не спускал глаз с Генриха Артеррана и удивлялся, что он может видеть на кухне в тёмных очках и без света. Прохаживаясь, Артерран повернулся к Сидорову правым боком, и сержант даже в тусклом свете луны, что сочился из окна, различил на его виске тёмный след от пули, которая должна была его убить. Сидоров сжался на стуле, потому что страх снова сковал его по рукам и ногам. Нет, человек не может жить с простреленной головой, а значит — этот Тень, или Генрих Артерран, или кто он там ещё — не человек, а… верхнелягушинский чёрт, демон, дьявол, монстр! А кем он может ещё быть???

— Я не буду пить вашу жижу! — дрожащим голосом пискнул сержант, стараясь показать себя храбрецом. — Можете задушить меня, застрелить, попортить — чего хотите, то и сделайте, но я не буду. Я вам не подопытный кролик, вы не имеете права ставить опыты на мне.

Генрих Артерран прервал движение и снова водворил свою нечеловечью персону на стул напротив Сидорова.

— Как хочешь, — заявил он, сплетя в замок свои длинные белесые пальцы. — Можешь жить с образцом в организме. Ты видел фотографию прототипа. Очень скоро ты станешь от него неотличим. Год-два ты ещё проживёшь в облике человека — но не дольше. А потом — тебе не будет места среди людей. Самое страшное то, что прототип не дышал кислородом, и ты — подобно ему — тоже скоро не сможешь! У тебя выбор небольшой: либо принять антидот, который я предлагаю тебе бесплатно, либо потерять человеческий вид и умереть в страшных муках. Вопросы есть?

На этот раз Генрих Артерран не говорил поговоркой, а действительно желал выяснить, будут ли у Сидорова к нему вопросы по поводу принятия антидота.

Сидоров устрашился. Да, действительно, бравый сержант устрашился. Он, как и всякий человек, дорожил жизнью и боялся смерти. Он хотел жить человеком, и не хотел умирать… Генрих Артерран убедил его в том, что эта вот жидкость, «тася с васей» в прозрачном флакончике — его последняя надежда на жизнь, и Сидоров поверил.

— Хорошо, — согласился он и протянул руку к флакончику, что гостеприимно поджидал его с отвинченной пробкой.

Генрих Артерран со спокойной улыбкой победителя наблюдал за тем, как Сидоров пьёт антидот — жидкость, по вкусу похожую на чересчур переслащённый яблочный сок. Когда же флакончик опустел — сержант внезапно почувствовал свинцовую слабость и страшную сонливость, какая бывает в том случае если, работая, не поспал две-три ночи. Глаза сами собой закрылись и сержант, заснув, повалился под кухонный стол.

— Вопросов нет! — добродушно заметил Генрих Артерран, спрятал в карман пустой флакончик и поднялся из-за стола.

Серой бесшумной тенью прошествовал он по квартире Сидорова и вышел в подъезд, чтобы навсегда покинуть этот дом, уведя за собою всех своих помощников.

Глава 135. Антидот

Отпущенный Недобежкиным на свободу, Никанор Семёнов уехал из города Донецка. Уехал очень далеко, покинул Украину, покинул Европу и Америку. Ему, вечноживущему, нечего больше было делать ни в одном из этих мест, какими бы красивыми и удобными они ни были. Никанор Семёнов не являлся человеком, ведь в его организме засел проклятый образец, который сделал из него чудовище. Для всех он умер — и для своей семьи, и для своих друзей, и для всех, кто знал его когда-то в той жизни, которая для него закончилась фиктивными похоронами. Никанор Семёнов продолжал жить лишь для себя, в виде получеловека-полумонстра, но изменить свою судьбу не мог. Он не являлся ни химиком, ни биологом, и поэтому — не мог себе помочь, синтезировать для себя антидот. И поэтому — в один прекрасный день он пришёл к своему заклятому врагу — фашисту Генриху Артеррану и попросил его о помощи…

Генрих Артерран перенёс свою лабораторию из катакомб советской «Наташеньки» на далёкий африканский остров Мадагаскар. Там, среди диких джунглей, в запасном бункере, который строил ныне покойный Гопников, расположил он всё, что осталось у него от его великих открытий, в том числе — и нечеловеческое существо прототип. Когда-то Гопников скрывался тут, в этом бункере, от Генриха Артеррана, а сейчас — сам Генрих Артерран скрывается здесь от человечества, занимаясь поисками препарата, который бы разрушил триста седьмой образец, ставший проклятым для своего создателя. Гопников любил королевский размах. Он приметил на Мадагаскаре одну из подземных карстовых пещер и превратил её в настоящий подземный замок, в сравнении с которым меркнут замки германских королей, арабских шейхов и индийских магараджей. Рабочие-африканцы возвели в несколько уровней анфилады залов с высоченными потолками, лежащими на массивных колоннах, похожих на застывшие на века реликтовые деревья. Угождая непомерным аппетитам Гопникова, провели они километры электропроводки, водопроводных и газовых труб, высекли на гранитных стенах циклопические барельефы в виде мифических растений и животных. Полированный гранит играл разноцветными переливами в мягких лучах невидимых ламп, скрытых в чашечках каменных орхидей, которые, казалось, пахнут, как настоящие, в глазах каменных пантер, что притаились в ветвях каменных деревьев, в любой момент готовые к прыжку. Вот, как выглядела эта тайная лаборатория, предназначенная вместить прототип — как святилище какого-то древнего магического культа. А сам прототип тут располагался так же, как когда-то в монастыре Туерин — среди россыпей никому не нужного золота. И можно сказать, что здесь справляли культ — культ ПРОТОТИПА, ради которого и начался проект «Густые облака», и Генрих Артерран пожертвовал своей человечностью. Да, кроме этих пафосных роскошных залов тут были и обыкновенные лаборатории. Они помещались на самом нижнем уровне бункера, глубоко под землёй, и к ним спускались на скоростных лифтах. В лабораториях стояло лишь необходимое оборудование и поддерживалась полная стерильность, как в операционной. Ведь тут Генрих Артерран изготавливал АНТИДОТ. Именно он стал для него конечной целью, без антидота невозможно подвести проект «Густые облака» к завершению.

…Кресло с высокой спинкой, обитое красным велюром, и украшенное шёлковыми кистями, стояло у толстой колонны, изображающей Древо познания, обвитое Змием. Тело Змия несло в себе драгоценные камни, голова Змия, помещённая под самым потолком, вместо глаз имела два бриллианта по полторы тысячи карат. В этом кресле сидел, закинув ногу на ногу, хозяин всей этой невероятной роскоши — человек, ничего не алчущий и не видящий в богатстве высшей цели, потому что имел другую высшую цель. Звали этого человека Генрих Артерран, вернее, барон Генрих Фердинанд фон Артерран Девятнадцатый, автор проекта «Густые облака», а так же — единственный его полноценный результат. Человек, который может мгновенно усилием воли на молекулярном уровне перестроить клетки собственного тела и стать неосязаемым, и практически невидимым, который может без труда подчинить себе волю любого. Для него нет закрытых дверей и нет тех, кто был бы не согласен с ним. Для чего алчность, если среди сильных мира сего он — самый сильный?? Генрих Артерран случайно подсадил в своё тело триста седьмой образец, выпив лимонад, в который попало экспериментальное вещество из разбитой гориллой пробирки. Он сполна ощутил на себе его действие и стал практически всесильным. Генрих Артерран мог бы спокойно жить дальше, но оказалось, что «волшебный» образец имеет нехорошее свойство — сливаясь с ДНК человека, он всё больше и больше изменял её, приближая к ДНК существа-прототипа. Живя с триста седьмым образцом, Генрих Артерран продолжал непрерывно меняться, всё больше становясь похожим не на человека, а на свой прототип. Генрих Артерран изменился внешне, а самое страшное — ему становилось всё труднее изменить свои клетки обратно до человеческого состояния, «выйти из тени».

Генрих Артерран не мог предсказать дальнейшего хода этих перемен в собственном организме, не мог их ни остановить, ни повернуть вспять. Он понял, что единственный выход для него — полностью разрушить ДНК прототипа и вывести её из своего организма, однако исходом для него при этом будет смерть. Генрих Артерран не боялся смерти, смерть лучше, чем жизнь чудовища, потому что чудовищам в конце концов грозит безумие. Он уже изготовил и испытал несколько препаратов, которые разрушают образцы. Зайцеву помогло, Гопникову помогло, Филлипсу тому несчастному — тоже. А вот самому Генриху Артеррану — не помог ни один антидот — сколько бы он их не принял — результат оставался тем же, нулевым. Последней надеждой оставался препарат, который он испытал на милиционере Сидорове. Сидоров обладал теми же параметрами крови, что и Генрих Артерран, и поэтому служил для него лучшим подопытным кроликом.

Генрих Артерран ждал. Он медленно покуривал гаванскую сигару, глядя на то, как фонтан в центре зала подбрасывает к потолку искристые струи, а у его ног в ленивой сытой позе расположился светло-коричневый пятнистый гепард. Пространство зала было наполнено почти что мистическим и ярким светом, но светила лишь одна лампочка. Небольшая, энергосберегающая матовая лампочка, вознесенная под самый потолок. Но мощная система зеркал — копия системы из монастыря Туерин — усиливала её слабый свет в миллионы раз, чтобы осветить все уголки и закуточки.

И тут открылась раздвижная прозрачная дверь в глубине зала. Человек явился откуда-то из широкого коридора и пошёл вперёд по красной ковровой дорожке, приближаясь к Генриху Артеррану. Гепард рывком поднял голову, оскалил длинные и острые хищные клыки, издал короткий агрессивный рык. Генрих Артерран бросил на хищного зверя лишь один короткий взгляд, и этого хватило, чтобы тот затих и опять улёгся у ног повелителя.

— Ты приехал, — сказал Генрих Артерран гостю, не оборачиваясь и не глядя на него. — У меня есть то, что тебе нужно.

Гость подошёл ближе и предстал перед Генрихом Артерраном. Это был Никанор Семёнов. Он старался держаться уверенно и спокойно, однако золотая, гранитная и шёлковая роскошь вокруг довлела на него, лишая уверенности.

— Садись, — предложил Генрих Артерран и свободной от сигары рукой указал на соседнее кресло, точно такое же, как его собственное.

— Спасибо, я постою, — выдавил Никанор Семёнов, дёргая воротник своей рубашки, пытаясь ослабить галстук.

— Садись, — повторил Генрих Артерран, но уже не предлагал, а приказывал.

Никанор Семёнов повиновался. Он нерешительно, опасливо опустился в предложенное кресло, чувствуя его необычную мягкость.

Генрих Артерран глянул куда-то в сторону и тот час же африканец с отсутствующим взглядом притащил откуда-то резной низенький столик, сделанный из слоновой кости. Поставив столик перед Генрихом Артерраном, африканец неслышно удалился и исчез из виду.

— Ты порабощаешь их! — испугался Никанор Семёнов, заметив, насколько безжизненными были глаза африканца и поняв, что тот находится под жестоким гипнозом. — Зачем??

Тот же африканец явился вновь — с подносом. На подносе высилась керамическая антикварная бутылка, наполненная дорогим редким вином и два бокала из венецианского стекла. Африканец бережно поставил всё это на столик и снова «испарился», унеся поднос.

«Я это пить не буду!» — решил про себя Никанор Семёнов, помня, как в сорок первом Генрих Артерран пичкал его фашистской дрянною отравой из пробирки.

Генрих Артерран не ответил на эмоциональный вопрос Никанора Семёнова про порабощение. Он перевёл разговор на другое.

— Из-за твоего «тактического нападения» я не смог заставить донецкую милицию забыть про нас, — с укоризной произнёс он, сверля Никанора Семёнова своими нечеловеческими чёрными глазами. — Ты не позволил мне нейтрализовать их память, и они продолжают разыскивать и тебя и меня.

Никанор Семёнов ёрзал под этим взглядом, и мягкое королевское кресло впивалось в тело воображаемыми зубьями, стальными раскалёнными.

— Понимаешь, Гейнц, я гуманист и не мог позволить тебе применить тотальный гипноз, — сказал он, взяв себя в руки. — Они — люди и имеют право на неприкосновенность интеллекта. Да и твой чернокожий слуга — тоже, между прочим, имеет такое право.

— Браво. Гуманизм восторжествовал! — саркастически выплюнул Генрих Артерран, затянувшись сигарой, словно папиросой. — Они знают про меня, знают про тебя и знают про проект «Густые облака». Никанор, тебе нравится, когда все про тебя знают?

Генрих Артерран встал с кресла и принялся ходить туда-сюда по сверкающему чистотой и гранитными узорами полу. Как же необычно он теперь выглядит: непомерно длинные руки и ноги, талия, непропорционально узкая в сравнении с плечами — это заметно даже под дорогим костюмом, который сидит странно на такой противоестественной фигуре.

Никанор Семёнов снова поёрзал в кресле, бросил взгляд на дремлющего гепарда, который в любой момент мог вскочить и загрызть, и спокойно произнёс:

— Ты напичкал меня своей гадостью, и я хочу от неё избавиться. Доступа к прототипу у меня нет, поэтому я решил для себя, что сделаю тебя своим прототипом! Я хотел изучить твоё тело и выделить образец, чтобы сделать себе антидот и забыть про твои образцы! — Никанор Семёнов закончил речь на враждебной ноте и стукнул кулаком по подлокотнику кресла.

Генрих Артерран прекратил ходить, остановившись напротив Никанора Семёнова, сложив свои странные руки на груди.

— Я понял, — процедил он, брезгливо сморщившись. — Ты гонялся за антидотом. Но ты хоть знаешь, что приняв его, ты умрёшь, потому что твоё собственное тело слишком старо, чтобы продолжать жизнь? Я же это прекрасно знаю и готов к уходу. Признаю, я переборщил с исследованиями и превратил себя в чудовище. Для меня теперь антидот — единственный выход, потому что чем дольше я живу — тем более чудовищным становлюсь. Всех своих рабов я отпустил, и поэтому могу себе позволить исчезнуть с чистой совестью. Но ты-то не меняешься дальше! — Генрих Артерран снова занял своё место в кресле, а гепард — сладко сонно потянулся, расправив когтистые лапы. — Зачем тебе антидот?? — Артерран подпёр аккуратно причёсанную голову рукой и вопросительно воззрился на собеседника.

— Я хочу умереть человеком и быть похороненным рядом со своими родными, — тихо сказал Никанор Семёнов. — Тебе, Гейнц, этого не понять, потому что ты превратил себя в чудовище. Хотя мог бы вместо этого найти лекарство от рака, например — ты же такой умный!

Генрих Артерран растянул кривую невесёлую усмешку и откинулся на спинку своего кресла.

— Лекарство от рака… Ха! — бросил он, не глядя на Никанора Семёнова. — Можно сказать, что я нашёл и такое лекарство. Образец триста семь убивает раковые опухоли, восстанавливает умершие и повреждённые клетки, поглощает вирусы… Он мог бы стать панацеей, если бы не отнимал человеческую сущность. Да, он делает всесильным, я сам в этом убедился. Но… всесильным чудовищем.

Никанор Семёнов так и не смог расслабиться здесь, хоть кресло под ним и было мягко́, как лебяжий пух. Свет роскоши бил его по глазам, наличие у ног Артеррана хищного зверя вселяло подспудный страх за собственную жизнь. Никанор Семёнов сидел, словно на иголках и часто ёрзал. Генрих Артерран давно заметил это ёрзание и понял, почему его собеседник так беспокоен, однако ничего не говорил, лишь насмехался про себя.

— Ты против всесилия для всех? — нарочито громко, с упором на «всех» поинтересовался Никанор Семёнов, уставившись в пол рядом с гепардом.

— Я против чудовищ, — спокойно ответил Генрих Артерран, докурив свою сигару. — В одном ты всё-таки, прав: человек должен быть человеком. И поэтому я против самого себя.

Никанор Семёнов вздохнул и тоже опёрся спиной о спинку кресла. Вид у него был пространный и безразличный, он изгнал из головы все мысли и старался не замечать ни кичливой роскоши вокруг, ни спящего гепарда, ни самого Генриха Артеррана, вернее, его саркастического и брезгливого фашистского тона. Он и так пришёл сюда, в это логово, помимо своей воли, потому что у него не было иного выхода. Кто ещё сможет сделать противоядие, кроме того, кто приготовил яд? Да, у Никанора Семёнова не было иного выхода, вот он и унижается перед ним, а Генрих Артерран даже ничуть не изменился за все эти долгие годы, которые подарил ему его «яд» — остался таким же алчным, таким же самодовольным и до сих пор жаждет абсолютной власти. Вон, как «забаранил» бедного туземца — ни одной мысли ему в голове не оставил!

— Гейнц, — произнёс Никанор Семёнов, стараясь выглядеть дружелюбным. — Я рассчитался со всеми своими долгами, закончил все свои дела. Дети мои давно выросли, живут своим умом и думают, что я мёртв. На службе я давно вышел в отставку…

— Считаешь, что тебе пора освободиться от образца? — догадался Генрих Артерран. — Тогда хочу сказать тебе, Никанор, что ты ещё не все дела закончил. Тебе придётся приехать в Донецк и сдаться менту Недобежкину — иначе он будет до скончания веков тебя искать. Ты у них там — главный подозреваемый, объявлен в республиканский розыск. Надо что-то с этим делать. — Артерран полез во внутренний карман своего пиджака, достал флакончик с чем-то прозрачным, похожим на воду, и поставил его на столик около бутылки вина. — Как ты считаешь?

Раскаявшийся во всём Никанор Семёнов был согласен сдаться — всё равно после приёма антидота ему долго не прожить. Как только разрушится в его организме образец — он умрёт от старости. Какая разница, где он умрёт — тут, на далёком Мадагаскаре среди джунглей, или же в родном Донецке, где у него уже есть могила, на которую родные дети приносят ему цветы?

— Хорошо, я сдамся Недобежкину, — согласился Никанор Семёнов. — Мне больше нечего терять, я поеду в твой Донецк и сдамся этому Недобежкину.

— Антидот подействует через сутки, — бесстрастно сообщил Генрих Артерран и налил в бокалы дорогого вина. — Он действует мгновенно, и ты не должен опоздать, — он откупорил маленький флакон с прозрачной «водичкой».

— Он не испортит вкус вина, он безвкусный, — изрёк Артерран и добавил по нескольку капель бесцветной жидкости в каждый из двух бокалов. — Я надеюсь на то, что ты больше не считаешь меня врагом. Мне бы не хотелось больше иметь врагов.

Генрих Артерран сел в своё кресло напротив Никанора Семёнова, поставив перед собой опустевший флакончик. Гепард поднял свою чудовищную дикую голову, лениво зевнул, показав ужасные клыки, которые могли бы насквозь продырявить человека. Потянувшись, как домашняя кошка, он вскочил на высокие лапы и побежал прочь из зала. Чернокожий слуга Артеррана нёс фрукты и встретился со зверем нос к носу, однако никак не отреагировал на него, а просто бесстрастно прошёл мимо и водрузил поднос с фруктами на столик. Потом он забрал с собой наполненную пеплом пепельницу и пустой флакончик, и удалился.

— Я уже слишком стар для войны, — вздохнул Никанор Семёнов, проводив невезучего туземца сочувственным взглядом, и взял в руку свой бокал, где плескалось уже не вино, а по-своему чудодейственный эликсир, который избавит от всех страданий и прервёт никому не нужную вечную жизнь чудовища.

— Прозит, — сказал Генрих Артерран и тоже поднял бокал. — За человечество.

— Твоё здоровье, — ответил Никанор Семёнов и опрокинул вино в рот залпом, как горелку.

Глава 136. Судьба человека

Самое обыкновенное воскресенье. Пётр Иванович Серёгин старался не думать о том, насколько гнусный понедельник ожидает его завтра. Смирнянский выискал у Зайцева каких-то ещё родственников в селе Красном, и его, Серёгина, Недобежкин батогами командирует опять в это село дурацкое. Будут там вместе с Сидоровым месить грязищу да выбивать у «блаженного» Соболева крупицы информации про этих самых загадочных и наверняка чрезвычайно дальних родственников «чёртового бандита» Зайцева… Нет, это ужас, об этом лучше действительно не думать, иначе рискуешь схлопотать расстройство желудка, причём, стойкое. Лучше позволить себе сегодня, в этот дождливый летний день, ничего особенного не делать, а просто сидеть на диване, лопать магазинную пиццу и глазеть в голубой экран телевизора. Пётр Иванович пиво не пил, и поэтому запивал пиццу монастырским квасом прямо из горлышка низенькой и толстой литровой бутылки. По телевизору показывали комедию, где герой Луи де Фюнеса волею случаю обязан был маскироваться под раввина. Серёгин одним глазом следил за теми злоключениями, в которые вляпывался Луи де Фюнес, а вот другой его глаз был настойчиво устремлён туда, в село Красное, где затаилась родня бывшего участкового Зайцева. Интересно, знает ли вообще эта родня о том, что у них водится такой развесёлый родственничек, как Сергей Петрович Зайцев?? Скорее всего, нет. Эти родственники просто разведут руками, когда он, Пётр Иванович, разыщет их и задаст вопрос о последнем из «верхнелягушинских чертей».

Весёлое кино прервали на занудную рекламу — не опять, а снова демонстрировали чай «Липтон» вперемежку с кофе «Нескафе» и кукурузной отравой «Читос». Пётр Иванович уже собрался было отправиться на кухню, чтобы «задать овса» докучливому, вечно голодному Барсику, однако рекламу внезапно согнали с экрана и начали транслировать некое срочное сообщение из психушки. Серёгин отложил Барсика в долгий ящик и прилип к «голубому экрану»: сообщения из психушки ему следовало ловить, как золотую рыбку. Слушая то, о чём говорил краснощёкий упитанный доктор, за спиной которого то и дело маячил бледный и печальный Иван Давыдович, Серёгин всё чётче и чётче осознавал, что гнусный понедельник наступит вовсе не завтра, а он уже надвинулся на него прямо сейчас, сию секунду, взорвав тихий воскресный отдых. Оказывается, на вокзале нашли двоих «блаженных», которые с отрешённым видом слонялись по залу ожидания и пытались добиться от каждого, кто попадался им на пути, ответа на вопрос о том, как их зовут. Когда же один из этих «лунатиков» подполз к милиционеру — обоих ухватили под локотки и привезли в психушку. Выглядели эти «два гуся» более чем странно, даже удивительно. Да, они были отощавшие, с ввалившимися глазами — словом, не в лучшей форме, словно бы их держали в каком-нибудь Маутхаузене месяца полтора. Но изумление Серёгина вызвала их одежда: оба найдёныша оказались обряжены в форму милицейского спецназа — такого, которым командовал несчастный, свихнувшийся Самохвалов. А когда этих двоих субъектов показали крупным планом — Пётр Иванович вообще, уселся мимо дивана и свернул свой квас себе на брюки. Он узнал обоих: нет, это не просто бомжи, алкоголики или некие психи — оба когда-то числились бойцами в отряде того самого Самохвалова — до тех пор, пока… не погибли в катакомбах базы «Наташенька» от тяжёлой руки загадочного человека в очках. Не замечая, что весь залит злополучным квасом, Серёгин разыскал мобильный телефон и принялся названивать Недобежкину.

Недобежкин, как и Серёгин, позволил себе в это воскресенье отдохнуть от ратных дел и забыть о проклятой «звериной порче», подземельях, ужасах и прочих неприятностях, которые так досаждали ему да и всему РОВД в последнее время. Вся его семья была на даче — и для Недобежкина это воскресенье превратилось в праздник блаженного тихого одиночества. Милицейский начальник, развалясь на диване, поглощал благоуханную таранку, запивая её божественным пивком. Пивко, правда, абсолютно не содержало алкоголя: Недобежкин знал, что завтра на работу, и ему необходимо оставаться трезвым как стёклышко. Мобильный телефон он не отключил: нельзя. Просто запрятал в дальний ящик дальнего стола, чтобы не видеть его и по возможности — не слышать. По телевизору не показывали ничего: гоняли глупую рекламу. Но Недобежкин и её смотрел с упоением: там не было «порченых» носителей «некрасивой мегекости». И вдруг припрятанный с глаз долой докучливый мобильный телефон зазвонил. Сначала милицейский начальник дал себе слово, что не поднимет трубку ни за какие коврижки. Какие могут быть разговоры, когда он отдыхает впервые за полугодие?? Но телефон требовал внимания на редкость настойчиво, будто бы случился пожар. Да и мелодия, которая, не смолкая, неслась из дальнего ящика, принадлежала звонку от Серёгина. Серёгин никогда не стал бы беспокоить начальника в выходной день по пустякам, а значит — да, пожар, всё же, случился. Забыв о благоуханной таранке и отставив в стороночку божественное пивко, Недобежкин потащился в дальнюю комнату к дальнему столу — выкапывать из дальнего ящика этот постылый омерзевший мобильник.

Когда Серёгин вывалил на его голову очередную сногсшибательную новость — коленки Недобежкина подкосились, заставив последнего плюхнуться прямо на пол. Похоже, что благоуханная таранка и божественное пивко останутся теперь позабыты-позаброшены, потому что придётся «садиться на коня» и во все копыта гнать в психушку.

Врач Иван Давыдович работал: на это воскресенье у него выпало дежурство. С утра это дежурство представляло собою вялотекущий полусон, но потом привезли вот этих вот «беспамятных». Да, конечно, случай ретроградной амнезии налицо — что-то в последнее время слишком много развелось таких вот случаев. Врач Иван Давыдович помнил сумасбродное распоряжение, полученное от правоохранительных органов: как только подвезут ретрограда — обязательно вызывать ТРК «Украина» и показывать беднягу по телевизору прямой трансляцией. Стоило это «развлечение» немало, однако правоохранительные органы обязались взять телерасходы на себя.

После того, как двоих новеньких показали по телевизору — к врачу Ивану Давыдовичу примчались Серёгин и Недобежкин, потребовали показать им найдёнышей живьём.

— Ну, что ж, — согласился врач, желая побыстрее сбагрить ретроградов до того счастливого момента, в который они решат, что пора заблеять. — Пойдёмте, они сидят в приёмном покое.

Пётр Иванович побывал в приёмном покое психушки уже ни раз, он прекрасно знал, каким путём туда следует идти. Шагая вслед за похудевшим от стрессов врачом, он думал, что следовало бы привести из палаты Самохвалова и попросить его опознать «воскресших».

«Воскресшие» сидели на кушетке, прижавшись друг к другу, как два голодных, холодных, мокрых воробышка ноябрьским промозглым вечером. Оба молчали, глазели в белый пол и изредка поднимали свои измученные лица, окидывая приёмный покой пустыми невыразительными взглядами. Да, пожалуй именно так и выглядели все, кого «выжали» в своих катакомбах «верхнелягушинские черти», а потом за ненадобностью извергли наверх. Серёгин узнал обоих найдёнышей — один из них был Хлестко́ — тот, что привалился к покрытой кафелем стене, а второй, который сидел, по-птичьи нахохлившись, Крючкове́ц. Хлестко был чемпион Донецкой области по самбо, а Крючковец имел награду за спасение человека. Раньше их тела изобиловали могучими мускулами, в глазах светилась мужественная смелость, а плечи были атлетически расправлены. Но теперь — после того, как с ними произошло фантастическое несчастье — оба являли собою сероватые сутулые скелеты, лишённые всяких эмоций. Лишь драные остатки формы напоминали о том, кем эти бедняги когда-то были.

Недобежкин взирал на них сверху вниз, скрестив на груди руки.

— Приведите Самохвалова из палаты! — приказал он Ивану Давыдовичу, словно бы прочитал мысли Серёгина.

Врач запротестовал: пытался отбояриться тем, что Самохвалов и так в стрессе, у него тяжёлая депрессия, его нельзя беспокоить и так далее, но Недобежкин был непреклонен, ему надо было, чтобы Самохвалов опознал вернувшихся из загробного мира бойцов.

Пока Иван Давыдович ходил за Самохваловым — Пётр Иванович попытался заговорить с «воскресшими», но в ответ от каждого услышал заданный слабеньким голоском робкий вопросик:

— Кто я?

Они повторяли его даже тогда, когда Серёгин назвал им их имена и фамилии, а больше не говорили ничего. Пётр Иванович пришёл к выводу, что это у них такая форма проклятой «порчи», и вылечить обоих может лишь «петушиное слово» и гипнотизёр Ежонков. Кроме того, что-то неприятное и подспудное подсказывает Серёгину, что эти двое — только «первые ласточки», и потом, чуть попозже, отыщутся и остальные якобы погибшие бойцы. Кажется, они были нужны этим «чертям» для каких-то тёмных целей, вот они и «придержали» бедняг у себя. А сейчас, видимо, эти цели достигнуты, и «черти» начинают «выбрасывать» тех, кто им больше не нужен. Кто же всё-таки, ими управляет?? Этот вопрос с каждым днём становился всё сложнее и сложнее: Генрих Артерран мёртв, Гопников — тоже, Зайцев арестован, Никанор Семёнов… на свободе. Уж не Никанор ли Семёнов и есть «главный чёрт»? С некоторых пор Пётр Иванович стал подозревать в главенстве над «чёртовой бандой» именно его. И может быть, ещё и «Интермеццо» Светленко, который загадочно исчез у них из изолятора. К тому же, Светленко похитил из Ворошиловского РОВД своё дело и забацал Карпеца…

— Ага! — этот победный вопль испустил Недобежкин, заметив, как из-за поворота коридора нарисовался врач Иван Давыдович, а за спиною врача — два богатырских санитара, которые тащили под локотки бледную тень некогда бравого лейтенанта Самохвалова. Да, за то время, пока он пребывал в психушке, Самохвалов стал почти неузнаваем. Дело было в том, что он винил в гибели своей группы лишь одного себя, заполучил глубочайшую депрессию, суицидальный синдром и лечение какой-то химической дрянью, от которой мозги превращаются в манную кашу. Самохвалов плёлся медленно, как высыхающий моллюск и пялился в некую точку на горизонте. Заметив его пустые глаза, Пётр Иванович даже усомнился в том, сможет ли Самохвалов кого-либо вообще опознать. Да, жуткие они, эти «черти» — моментально доводят до полного сумасшествия любого, кто вздумал хоть как-то помешать им.

Недобежкин же не сомневался ни в чём. Милицейский начальник подпихнул спятившего командира группы захвата ближе к двум найдёнышам и тут же потребовал от него вразумительного и чёткого ответа на твёрдый вопрос:

— Это кто? — сперва указующий перст Недобежкина упёрся в отрешённого Крючковца, а потом — в апатичного Хлестко.

Самохвалов выплюнул некий звук, похожий на «агу!», а потом — совершил чудо.

— Стёпка… — выдавил он из себя имя Степана Хлестко и показал его своим дрожащим исхудавшим пальцем. — Стёпка-а…

— Узнал! — возликовал Недобежкин и даже запрыгал по кафелю пола. — Видите? — надвинулся он на врача Ивана Давыдовича, который давно понял, что на день сегодняшний покоя ему не будет. — Они начинают находиться! Находиться… находиться…

Внезапно эйфория милицейского начальника обернулась тяжкой задумчивостью. Он покинул врача и приблизился к Серёгину.

— Серёгин, — почти прошептал Недобежкин Петру Ивановичу в самое ухо. — Ты видел всех их мёртвыми?? — в этом шёпоте собрался страх пред мистическим и непознанным.

— Видел, — таким же устрашённым шёпотом согласился Пётр Иванович который да, действительно, видел бойцов Самохвалова убитыми. И Хлестко с Крючковцом тоже собственными глазами видел там же, среди убитых.

— Здесь что-то очень и очень не так, — заключил Недобежкин не переставая шептать. — И ещё — нутром чую: следы ведут в проклятые Лягуши. Завтра с Сидоровым вы как штыки — в Лягуши. Во-первых, родственники Зайцева. А во-вторых — попытайтесь всё же, узнать кое-что про этих «чертей». Я тут подумал, что вы вполне могли бы напереть на Семиручку и выжать из него правду. Если будет артачиться — не жалейте, забейте в «слоник». Противогаз выделю. У меня новый где-то был, без дырок. Попускает в «слонике» слюни — мигом забазарит. Я сейчас Ежонкова выцарапаю — пускай займётся голубцами, — это он имел в виду вновь обретённых Хлестко и Крючковца.

Недобежкин принялся звонить по мобильнику Ежонкову. Кажется, Ежонков не спешил выходить на связь, потому что милицейский начальник то и дело взрыкивал:

— Ну, где его там носит, урода комнатного??

Врач Иван Давыдович пытался добиться для себя ответа на вопрос о том, можно ли убирать Самохвалова назад в палату. Однако Недобежкин почему-то решил, что бедняга должен торчать рядом с забацанными найдёнышами до тех пор, пока не пожалует Ежонков, и отказал врачу в разрешении водворить бывшего командира группы захвата в его теперешнюю тихую обитель. Самохвалов сидел на кушетке чуть поодаль от исхудавшего Хлестко и скашивал глаза к носу, пытаясь рассмотреть небольшую серую муху, что устроила аэродром на его переносице. Два санитара на всякий случай пристроились с обеих сторон кушетки и молчаливо ожидали момента, когда кто-нибудь из этой «блаженной троицы» начнёт буянить.

Пётр Иванович знал, что допрашивать Семиручку без «петушиного слова» и Ежонкова бесполезно. У председателя Верхнелягушинского сельсовета тяжёлая форма «звериной порчи». И — хоть забивай его в «слоник», хоть приглашай из небытия самого Мюллера пытать его — Семиручко будет блеять до тех пор, пока с него не снимут «проклятие». Когда Серёгин сказал об этом Недобежкину — начальник скосил на него «лиловый глаз» и выплюнул:

— Дрыхнет, свинокрыл… — это он имел в виду Ежонкова. — Ну, ничего — выцарапаю, и как миленький начнёт пахать. Отряжу его завтра с вами — пускай кодирует этого студня…

Пётр Иванович наблюдал за Самохваловым. У него не было «порчи» — только депрессия — хотя вёл он себя почти так же, как Хлестко с Крючковцом — апатичный, заторможенный, отупевший. Он всё шептал слово «Стёпка», а вот имени Крючковца не произнёс вообще, ни разу. Серёгин даже показал пальцем на Крючковца спросил у Самохвалова, как его зовут. Но Самохвалов проявил действительно что тупость.

— Стёпка, — пробормотал он, хотя Крючковца звали Вадим.

Серёгин пожал плечами и обратился к Ивану Давыдовичу:

— Скажите, Самохвалов когда-нибудь разговаривает, когда в палате сидит?

— Молчит, как рыба… — всхлипнул Иван Давыдович, которому уже давным-давно хотелось в отпуск, чтобы поехать на море и не видеть ни Наполеонов, ни лунатиков, ни ретроградов, ни «порченых». — Сидит и только в окно смотрит. Не ест даже. Депрессия.

— Ясно… — буркнул Серёгин.

— «Стёпка» — это его первое слово за месяц, — продолжал врач, представляя себя лежащим на пляже. — Я вообще, удивился, что он заговорил. Это серьёзный сдвиг в его состоянии.

— Стёпка-а… — не переставая, твердил Самохвалов и дёргал за рукав почему-то Недобежкина.

Недобежкин отбросил его руку от себя, отошёл в сторонку и недовольно пробурчал:

— Странный какой-то сдвиг… На «звериную порчу» похоже… Как только бездельник-Ежонков приползёт — заставлю его вспушить этого Самохвалова, будь он неладен…

Состояние Самохвалова психиатр Ежонков оценил так:

— Депрессия! — и пушить его пока не стал, потому что перед ним сидели «ожившие» Хлестко и Крючковец.

Вообще, Ежонков, после того, как Недобежкин дозвонился ему, сказал, что будет «через секундочку», а сам — ползал неизвестно где два с половиной часа. Увидав «воскресших», он, верящий в небывалую мощь «образцов» с «Наташеньки», ничуть не удивился воскрешению, а выдал теорию, что оба «могут оказаться мутантами».

— Работай, мутант! — рыкнул Недобежкин, видя в воображении меркнущий образ пивка и таранки. Может быть, сегодня ещё удастся вернуться к ним? Скорее всего, нет…

Первым Ежонков выбрал Крючковца. Он отсадил его от Хлестко и Самохвалова на другую кушетку, раскачал перед его заострившимся тощим носиком свой маятник и сразу же громко выкрикнул:

— Вопросы есть?

Этим он вызвал изумление у Ивана Давыдовича. Врач вознамерился о чём-то спросить, но Недобежкин тут же рубанул:

— Так надо! — и шикнул:

— Чшш!

Иван Давыдович стушевался, пожал плечами и не мешал более Ежонкову своими медицинскими комментариями, хотя и видел, как гипнотизёр из СБУ нагло нарушает санитарные нормы.

— Вопросов нет… — вяло отозвался на пароль Крючковец, и все вздохнули с облегчением: «петушиное слово» действует, «порча» побеждена, и сейчас «подопытный» выскажет свою историю.

— Где ты был? — надвинулся на него Ежонков.

Серёгин с Недобежкиным приготовились слушать, однако слушать оказалось нечего. Крючковец застыл с распахнутым ртом и не произнёс ни буковки. В воздухе повисло тяжёлое молчание, а потом — Недобежкин взорвал его валом возмущения:

— Ну??

— Сейчас! — процедил Ежонков, подозревая, что его налаженная схема снятия «порчи» дала какой-то сбой. — Где ты был? — повторил он снова, обращаясь к отупевшему Крючковцу.

Крючковец даже моргать перестал. Он сидел, неподвижен и глух ко всему. Сидел-сидел, а потом — пошевелил губами и изрыгнул всем ненавистное:

— Бык-бык! — после чего свалился с кушетки на пол и принялся валяться на боку без движения.

— Ежонков!! — подскочил Недобежкин, стиснув кулачищи. — Ты же говорил, что твоё «слово» снимает этот проклятый… проклятый…

— Не кипятись! — спокойно посоветовал гневному начальнику Ежонков, потому что, кажется, нашёл ответ на загадку Крючковца.

— Это ещё почему?? — громыхнул Недобежкин, вытирая кулаком свои усы. — Ты не умеешь гипнотизировать, устраиваешь цирк…

— Его память не заблокирована, а просто стёрта! — авторитетно заявил Ежонков, не теряя достойного спокойствия. — Как у Хомяковича и Карпеца. Тут нечего считывать, из его головы всё это просто удалили.

— Хм… хм… бррррум! — пыхтел Недобежкин, обрабатывая полученную от Ежонкова информацию, но кулаки не разжимал и не опускал, будто бы твёрдо решил кого-нибудь сегодня-таки поколотить.

Врач Иван Давыдович и его санитары наблюдали за «цирком Ежонкова» с интересом, санитары прикрывали ручищами неприличные смешки. А Крючковец — тот продолжал лежать, глазеть точно вперёд и каждые полторы минуты выплёвывать постылый:

— Бык-бык!

— Р-расколдуй! — потребовал Недобежкин, обдумав всё, что услышал и увидел. — Хлестко пуши, а этого — потом ещё с Вавёркиным посмотришь!

Пётр Иванович понимал Ежонкова, ведь Карпец до сих пор не сказал ни слова о том, где он находился, когда пропал из психушки и точно так же, как Крючковец, плевался «быками». С Хомяковичем — та же проблема — «бык» и молчание.

Ежонков вернул Крючковца к жизни, но заниматься Хлестко не пожелал.

— У этого тоже стёрли память! — заявил он. — «Бык» тебе скажет, и заткнётся, а ты только психовать будешь! Я же говорю тебе: память стёрта, её нет, считывать не-че-го!

— Чёрт! — досадливо процедил Недобежкин и развернул корпус к Ивану Давыдовичу.

— Кладите обоих в палату и смотрите — берегите как зеницу ока! — рекомендовал он врачу. — Если пробаранятся — звоните!

В научном лексиконе врача Ивана Давыдовича такого жаргонного слова, как «пробаранятся», не водилось, и поэтому он сдвинул на кончик носа свои очки и уточнил у милицейского начальника:

— А, «пробаранятся» — это как?

— Да, вы же психиатр! — взвился Недобежкин. — Ну, там, пробыкуются… чёрт… в общем, пройдёт у них этот ступор, понятно?? Всё, мы уезжаем, у нас работы невпроворот!

— В воскресенье? — шёпотом съехидничал Иван Давыдович, а Недобежкину громко сказал:

— Понятно.

Сидоров проснулся поздно: часы на тумбочке сообщили ему, что близится полдень. День воскресный, и Недобежкин подарил выходной — рано вставать совсем не нужно, а можно даже поваляться всласть под одеялом и отдохнуть от жутких монстров и их жертв. За стенкой, в соседней квартире, установилась ватная тишина. С тех пор, как пропал Интермеццо — там никто так и не поселился. Квартира пустовала, там селились пауки, заплетая паутиной углы и окна. Сидоров не любил прислушиваться к этой тишине — она казалась ему могильной, и даже собирался отодвинуть свой диван от стенки, смежной с соседней квартирой. Ночью ему опять приснился какой-то кошмарный сон — не то про Генриха Артеррана, не то про страшные катакомбы… Да, наслушаешься воплей Кашалота и вой Сумчатого — и не такое приснится. Сидоров решил не валяться по одеялом — это же очень скучно — валяться. Сержант встал, натянул спортивные штаны и собрался было застелить постель, но вдруг… За стенкой, в пустой квартире явственно различался какой-то стук, словно бы там кто-то есть, кто-то ходит! Сержант застыл с одеялом в руке, не замечая, что оно, затянутое в белый пододеяльник, волочится по полу. Сержант весь превратился в слух, и его чуткие уши улавливали, как внизу, во дворе, беседуют о ценах на колбасу две его соседки. Кажется, показалось, грюкнуть мог кто угодно, чем угодно, где угодно, не обязательно за стенкой. Ведь дом-то как муравейник, повсюду люди… Кроме этой зловещей пустой квартиры, где раньше гнездились «верхнелягушинские черти». И почему Сидорову всегда так «везёт» в кавычках?? Там — черти, сям — привидения?? Даже дома нет покоя!

Нет, это ипохондрия. Надо в отпуск, потому что мозги совсем запарились возиться с «порченными осликами», которые, казалось, заполонили собою весь город. Скоро голова у Сидорова вскипит, и от неё повалит сначала белый пар, а потом и сизый дым. Но разве сейчас Недобежкин расщедрится на отпуск, когда работа в самом разгаре?? Нет, не мечтай, закатай свою губу… Не удастся в этом году съездить в вожделенное Мелекино и понежится на тесном пляжике по соседству с чужими пятками. Хоть бы жара убралась куда-нибудь, а то вон, опять градусник буровит, что на улице плюс тридцать три. Делать яичницу не хотелось: не давала страшная лень и жуткая неохота. Пельменей в холодильнике попросту не было, и Сидоров не заметил даже, когда он их съел. Была только колбаса и чёрный хлеб — Сидоров и его убрал в холодильник, чтобы там не завелась противная картофельная палочка. Сержант наспех порубил хлеб и колбасу на ломти, сляпал три бутерброда и принялся жевать, запивая из кувшина холодной водой, потому что неохота было возиться с чайником. Свисток на чайнике сломался, и теперь этот предатель закипал тихонько, словно крадущийся лис. Сидоров уже пару раз прошляпил тот интересный момент, когда в чайнике заканчивалась вода, и чайник раскалялся на газу и чернел… Не хватало ещё устроить пожар.

Пережёвывая холодную колбасу, Сидоров вновь услышал шевеление в соседней квартире. Да, именно в соседней, там, где никто не живёт, где скрывался Коля, где жил этот бесноватый Федя-Филлипс. Сидоров бросил второй бутерброд недоеденным. Ему стало как-то подспудно страшно, он не смог находиться дома и вышел в прохладный сыроватый подъезд, где в углах висела чёрная паутина, а на стенке кто-то накарябал неправильную свастику, закрученную в другую сторону. Дверь «призрачной» квартиры была наглухо закрыта. Сержант осмотрел её, заглянул в глазок и увидел в нём жутковатую мглу могил. Он стоял и подслушивал под дверью, словно сплетница, стараясь уловить хоть какой-нибудь звук, но ничего не слышал. Показалось. Да, точно, это кто-то другой грюкнул, а за стенкой у Сидорова никого нету. Или верхнелягушинский чёрт с Горящими Глазами?? Нет, их не бывает, Сидоров — мент, он не верит в чертей и никого не боится.

— Эй, чего застрял на лестнице? — грянул за спиной сварливый скрипучий голос, и Сидоров отпрянул от соседской двери, как от пожара.

— Ты что?? — изумился скрипучий голос.

Сидоров открыл один глаз и глянул туда, откуда этот голос исходил. Перед ним стояла его пожилая соседка Анастасия Сигизмундовна. Свои пышные формы она затянула в ярчайшее платье цвета «вырви глаз», а на голову водрузила широкополую соломенную шляпку, похожую на глубоководную медузу. Анастасия Сигизмундовна взирала на Сидорова с таким изумлением, словно бы у него на голове вдруг выросли грибы.

— Простите… — пролепетал сержант, не зная, как бы ему оправдать своё торчание у пустующей квартиры соседей.

В массивных кулаках Анастасии Сигизмундовны были зажаты пухлые хозяйственные сумки, переполненные батонами и куриными ножками. Ей некогда было стоять в подъезде, и поэтому она фыркнула:

— Ужас! — и проследовала к своей двери.

Установив сумки на прохладный каменный пол, она отыскала ключи и завозилась с замками.

Переведя дух, Сидоров вернулся домой. Какой-то он стал пугливый в последнее время… Конечно, если неподготовленный человек внезапно увидит Анастасию Сигизмундовну — ещё неизвестно, как он себя поведёт… Но всё же, милиционеру стыдно бояться мифических чертей.

Сержант сел дожёвывать свои бутерброды с холодной водой и попытался отключить мозги от соседней квартиры и её мистических ужасов. Скоро туда кто-нибудь заселится, и всё это закончится…

ЗЗЗЗЫННЬ — заголосил в прихожей телефон и мгновенно включил Сидорову мозги. Он едва не выронил на коленки последний свой бутерброд — так резко они включились. «Кто это ещё в воскресенье?» — удивился Сидоров, невесело подозревая, что нужно будет ползти на работу и снова возиться с «жертвами чертей». Сидоров страшно не хотел поднимать трубку, думал даже отсидеться, пока закончится время вызова и телефон перестанет звонить. Но честь и совесть не позволили: а вдруг это действительно звонят с работы? АОН сломался, поэтому трубку придётся взять…

— Санчес! — взвизгнули там, в мембране, и в ухе Сидорова зазвенел тонкий колокольчик. — Санчес, ты знаешь??

Сидоров отодвинул трубку от уха: слишком уж громко там визжали. Сидоров узнал того, кто его побеспокоил: «Донецкий Ван-Хельсинг» Брузиков — давний друг, отличный парень, однако о-очень увлечённый сверхъестественным.

— Чего? — недовольно пробурчал Сидоров, когда Брузиков наконец-то перестал вскрикивать.

— Санчес, ты говорил, что у тебя у соседей никто не живёт?? — взвизгнул в ответ Брузиков, и Сидорову стало не по себе: снова квартира эта дурацкая…

— Не живёт! — твёрдо сказал Сидоров, стараясь казаться железобетонно спокойным.

— Живёт! — возразил Брузиков. Кроме его визга сержант слышал в трубке ещё какие-то щелчки и глухие удары, словно бы кто-то там рядом с Брузиковым колет щепу и забивает гвозди. — Я вчера… — начал он, а потом — резко передумал. — Санчес, я тут недалеко от тебя, сейчас, причапаю и расскажу, подожди!

Отвязаться от Брузикова было невозможно: если он вознамерился «причапать» — сбить его с курса не сможет и айсберг. Придётся терпеть.

«Причапал» Брузиков практически мгновенно, как будто бы стоял у Сидорова в подъезде и звонил с мобильного. Не прошло и десяти минут, как «Ван-Хельсинг» вовсю ляпал к Сидорову в дверь. Сержант мог бы не открыть, но Брузиков будет ляпать до посинения, и его услышат соседи.

— У меня есть звонок! — Сидоров выдвинулся в подъезд и поймал руку Брузикова, которая по инерции собралась ляпнуть ему в нос.

— Он у тебя не работает! — пискнул Брузиков и рывком вернул себе свою руку. — Поломаешь мне кости, Шварц! — обиделся он, разглядывая своё запястье.

— Не развалишься! — проворчал Сидоров. — Давай, заползай уже!

— Ура! — обрадовался Брузиков и проворно занял собой прихожую Сидорова. «Донецкий Ван-Хельсинг» всегда странно одевался. Сегодня он тоже не сделал исключения. Его костюм выглядел так: шорты цвета хаки, наделённые мириадами карманов, такая же жилетка и футболка чистого канареечного цвета с головой Даффи Дака спереди. Венчала «картину» зеленая бейсболка, что не сверкала новизной уже наверное, лет десять. За спиной же уфолога болтался его любимый рюкзак болотного цвета, набитый неизвестно чем.

— У тебя в соседней квартире живёт какой-то чувак! — вывалил информацию Брузиков и прошествовал на кухню Сидорова, позабыв освободить ноги от кроссовок.

— Эй, разуйся! У меня тут квартира, а не птичник! — закричал ему вдогонку Сидоров.

— Прости, Санчес… — Брузиков вернулся и скинул кроссовки рядом с туфлями сержанта. Сидоров невольно сравнил их и определил, что размер ноги у Брузикова, наверное, сорок седьмой.

— А насчёт чувака — ты, наверное, ошибся… — робко начал Сидоров, убеждая себя в том, что соседняя квартира пустует.

— Нет! — возразил Брузиков и во второй раз откочевал на кухню Сидорова, схватил со стола его третий, не начатый бутерброд и отправил его к себе в рот.

— Это мой… — пискнул Сидоров.

— Спасибо! — поблагодарил Брузиков и продолжил стращать сержанта инопланетянами и вампирами:

— Я вчера охотился, — увлечённо рассказывал Брузиков, уплетая бутерброд, который Сидоров ему уже подарил. — Сидел в засаде как раз возле твоей берлоги. И тут увидел, как в окне прямо рядом с тобой кто-то включил свет! Вон там! — Брузиков показал остатком бутерброда на ту стенку, что была смежной с дьявольской пустой квартирой. — У меня память — как у Штирлица. Я отлично запомнил, как ты сказал, что там никто не живёт! А тут — свет! Санчес, пожалуйста, ведь ты же мент! — Брузиков проглотил бутерброд и сложил свои ручки в молитвенной позе Мадонны. — Давай слазим туда и всё узнаем, а?

— Миха, ты что? — изумился Сидоров. — Хочешь, чтобы я вскрыл чужую квартиру??

— Но она же ничья! — умолял Брузиков. — Тем более, там жил ваш жулик… Ну, ты же мент, скажи, что ищешь его следы… Там может быть вампир, Санчес! Ты живёшь по соседству с вампиром!

— Ты — псих! — постановил Сидоров. — Ты к психиатру сходить не пробовал?

— Все вы так говорите! — обиделся Брузиков. — А я столько их уже видел! Они всегда селятся там, где никто не живёт, или кто-то умирает, потому что в таких местах полно чёрной энергии! Я эксперт в этих делах, понимаешь, Санчес?? Я знаю, что ты — в опасности! Они же едят людей!

Слушая эти сумасшедшие вопли, Сидоров старался выглядеть скептиком и взирал на беснующегося уфолога с высоты деланного безразличия, однако в душе был снедаем мистическим страхом. В дальнем углу за холодильником опять привиделись Горящие Глаза.

— У меня есть план! — радостно заявил Брузиков, оглядываясь, очевидно, в поисках другого бутерброда. Нет, гражданин Брузиков, не найдёте: Сидоров уже всё съел. — Вампиры днём спят, и поэтому мы не рискуем пока что быть укушенными. Зайти в его квартиру надо прямо сейчас, пока не зашло солнце!

— У меня тоже есть план! — Сидорову надоело возиться с сумбурным Брузиковым, он не собирался ни под каким предлогом влезать в соседнюю квартиру, и поэтому решил избавиться от уфолога. — Сейчас ты пойдёшь домой! Иди!

Сидоров схватил друга за рюкзак и потащил в прихожую с целью дальнейшего выбрасывания в подъезд. Брузиков, естественно, сопротивлялся, что-то пищал и ныл, плескал ручками, но Сидоров был непреклонен и прямою наводкой буксировал его к входной двери.

— Будешь мне ещё хоть раз в засаде сидеть — в обезьянник забью! — мрачно пообещал Сидоров, пихая Брузикова. — Пора лишить тебя лицензии на охоту, а то ещё поранишь кого-нибудь! Вон, сколько кольев настругал — под статью загремишь за оружие, но я тебя вытаскивать не буду!

— Да я же спасаю тебя! — захныкал Брузиков, вырываясь. — Я уже давно за твоим домом наблюдаю!

Сидоров молча распахнул входную дверь и пересадил Брузикова через порог.

— Иди, отдохни! — сказал он, толкнув уфолога к лестнице. — И не забивай мне голову своими пришельцами — и так забита!

Брузиков повернул к Сидорову донельзя униженное и оскорблённое лицо и плаксиво проныл:

— Ну ты и бука! Не хочешь — без тебя справлюсь!

После этого Брузиков поправил сбившуюся на затылок кепку и пополз вниз по лестнице.

Сидоров дождался, пока он сползёт и выйдет из подъезда и после этого с победой вернулся домой. Достал его уже тот Брузиков с его «зелёными человечками». В чужую квартиру лезть… Ещё чего!

* * *

Все соседи Утюга уже отправились назад, в не столь отдалённые места, откуда их и привозили на опознание Зубова. Утюг же всё оставался у Недобежкина в изоляторе, потому что допросить его у милицейского начальника не хватало ни времени ни сил. Утюг томился в камере по соседству со Свиреевым «Шубиным» и по ночам слышал, как последний надсадным волком воет песни: «Ты добычи не дождёшься, чёрный ворон, я не твой», «С вором ходила, вора любила. Вор воровал — воровала и я», «Не предавай — не предавал, не убивай — не убивал, не пожалей — отдам последнюю рубаху. Не укради — вот тут я дал в натуре маху». Утюг постоянно находился в «концертном зале», и из-за этого не мог уснуть. Тем более, что вокальные данные Свиреев имел весьма неказистые.

Уехав из психушки, Недобежкин вдруг забыл про воскресный отдых и выказал непреодолимое желание работать.

— Едем в отделение! — решил он. — Утюга будем крутить!

Ежонков понял, что не попадёт сегодня домой до вечера и обиделся:

— Ну, Васёк, подумай: я только с женой помирился… А ты? Она же думает, что я ей изменяю… Уже и по воскресеньям ухожу неизвестно куда!

— На работу! — поправил Недобежкин. — Неужели ты в своём СБУ никогда не выходил на работу по выходным??

— Нет! — отказался Ежонков. — У меня железный график. И, если у профайлера нерабочий день — его никто не дёргает, а все ждут, когда профайлер выйдет на работу по графику!

Пётр Иванович знал, что Ежонков врёт про график. СБУ — та же милиция. А когда это в милиции был «железный график»??

Ежонков всю дорогу до отделения куксился, а Недобежкин придумывал вопросы, которые будет задавать Утюгу. Отделение встретило их пустыми тихими коридорами, запертыми кабинетами и молчаливыми цветами на подоконниках. На службе сегодня были только два человека: дежурил Усачёв и Белкин охранял изолятор.

— Ты добы-ычи не дождё-о-ошься! Чёрный во-орон, я не товоой! — неслось из «апартаментов» Свиреева «Шубина». Как же надтреснуто и заунывно звучит его песня, словно бы его незаслуженно волокут на расстрел. Как только Белкин его выдерживает?

Утюг, напротив, вёл себя очень тихо и смирно, словно коровка на выпасе. Для него это тоже странно, потому что вспыльчивый Утюг, попадая в камеру, начинает стучать по решётке и громко вопить про милицейский беспредел.

На вопрос Недобежкина о том, как дела в изоляторе, Белкин бодро ответил:

— Тот вопит, а этот — молчит!

— Открой-ка молчаливого! — потребовал Недобежкин, и Белкин принялся откупоривать камеру Утюга.

Утюг сидел в углу камеры на краешке дальних нар и пялился на носки своих неэлегантных башмаков, которые достались ему в тюрьме взамен крокодиловых туфель. Когда к нему пришли «гости» — Утюг поднял опустевшие глаза и пискнул:

— Кроты! — нет, не просто пискнул, а всхлипнул, с горькими слезами в охрипшем голосе.

— Опять кроты! — фыркнул Недобежкин и подошёл к Утюгу поближе.

— Кроты! — повторил Утюг и опять уткнул в пол свой потускневший взгляд.

— Не нравится в тюрьме? — ехидно осведомился Недобежкин.

— Нет! — сказал правду Утюг — наверное, впервые в жизни.

— Придётся потерпеть! — отрезал милицейский начальник. — Ежонков, давай, колдуй! Серёгин, диктофон!

Пётр Иванович присел на свободные нары и включил диктофон, приготовившись записывать показания, которые гипнотизёр Ежонков выдавит из Утюга. Гипнотизёр же Ежонков отогнал Недобежкина от Утюга подальше, мотивируя эту акцию следующим образом:

— Твоя аура мешает раскрытию каналов памяти!

— Тьфу, парапсих! — тихонько проворчал Недобежкин, но от Утюга отошёл — а вдруг, действительно, мешает?? И они все быкуют только потому что он около них стоит и не даёт их каналам памяти раскрыться своей аурой?? Да, с этой «порчей» тут во всё поверишь: и в зелёных человечков, и в синих, и в красных.

Утюг не просил адвоката, а охотно согласился на гипноз. Неужели, это в тюрьме ему так «обломали рога»?? Ежонков заставил его рассказывать нудные параграфы географии, а когда соскучился слушать про грунты Украины — громко осведомился:

— Вопросы есть?

— Вопросов нет! — всплакнул Утюг.

— Отреагировал! — обрадовался Ежонков, потирая ручки, словно бы собирался ограбить Лувр. — Давай, Васёк, пушим!

— А аура моя не помешает? — съехидничал Недобежкин.

— Барьер уже преодолён! — настоял Ежонков. — Иди сюда!

— А, можно? — пробормотал Недобежкин и приземлился на нары рядом с отрешённым Утюгом. — Так, Утюжок… Утюжок… Давай, чревовещай про подземелье!

— Подземелье… — повторил Утюг глухо, как Диоген из бочки. — В доме двадцать два по Университетской улице… Они… там. Кашалот отводил туда врагов, они не приходили назад, их уносили… гномы… тролли…черти… Я был, был… Мне приказали спустить дворника, я спустил. Кашалот договорился с Тенью… Он платил Тени дань людьми, чтобы Тень не трогал его бизнес.

— Чёрт, кровожадный какой! — вырвалось из Недобежкина, когда он услышал про дань людьми. — Эй, что-то Кашалот ничего не говорил про дань людьми! Это что-то новенькое… Надо снова привезти его к нам на разговор!

— Он не может брехать под гипнозом! — на всякий случай вставил Ежонков.

— Я понял! — огрызнулся Недобежкин. — Давай, Утюг, продолжай!

— Кашалот! — продолжал Утюг, но не кричал и не дёргался, потому что гипнотизёр Ежонков предусмотрительно лишил его двигательной активности, настроив лишь на считывание информации из долговременной памяти. — Кашалот обложил данью меня в лихих девяностых. Я платил, а потом — Кашалот сказал, что ему моя дань до лампочки и заставил пахать. Он моих киллеров использовал для себя.

Вот это колется под гипнозом! И про киллеров вываливает, и про дань, и про девяностые! Да тут ещё ни одно дело придётся отдать на дознание! Вот, какой ценный кадр, а Недобежкин не хотел допрашивать его!

— Кашалот заставил меня изловить дворника. И сказал привести её в подземелье. Я привёл. И оставил… Там темно и страшно, там водятся черти, которые пожирают. Я убежал, не хотел туда больше лезть. Потом — милиция, схватили меня.

Утюг ни слова не сказал про Сумчатого. Теперь у него во всём был виновен Кашалот. Недобежкин твёрдо решил ещё раз «пригласить» «Большого Динозавра» из тюрьмы на допрос — узнать, что это за «дань людьми» была такая, и сколько людей он на неё угрохал.

— Ладно, Ежонков, расколдовывай Утюга! — распорядился Недобежкин, курсируя по камере. — Тут у нас ещё работка появилась!

Ежонков выпустил Утюга из лап гипноза, и тот вернулся в свою вялую апатию. Недобежкин досадовал на то, что по воскресеньям никто не работает, и выписать Кашалота из тюрьмы прямо сейчас он не сможет. Да, зря они дали его увезти — нужно было подержать ещё денёк. Но разрешение на Кашалота им дали всего на одни сутки… Чёрт, вся эта бюрократия так тормозит следствие!

Недобежкин постучал в дверь камеры три раза, что для Белкина звучало как: «Открывай!». Белкин послушался, отвалил в сторону тяжёлую дверь. В другое время Утюг сорвался бы с места и обязательно побежал бы к двери с воплем:

— Выпускайте честного человека!!

А сейчас — Утюг вяло сидел на нарах и не проявлял ничего, кроме безразличия к жизни. Недобежкин ломал себе голову над тем, чем бы ему ещё заняться, пока нельзя встретиться с Кашалотом. Пётр Иванович надеялся на то, что начальник ничего не придумает и отпустит подобру-поздорову домой. Но ошибся: Недобежкин придумал.

— Чёрный вооорон, я — не твоооой!! — собакой Баскервилей завыл в соседней камере Свиреев «Шубин», натолкнув Недобежкина на мысль.

— Белкин! — воскликнул милицейский начальник, и его клич запрыгал гулким эхом под серыми сводами коридора.

— А? — опешил Белкин, оглушённый начальственной громогласностью.

— Давай, волоки сюда этого «ворона»! — распорядился начальник, загоревшись новой идеей. — Покажем его Утюгу и посмотрим, узнают они друг друга, или нет! Если начнут брехать — будут узнавать под гипнозом! Ежонков, устроишь?

— Устрою, — нехотя согласился Ежонков, мечтая приехать домой под кондиционер и лечь на диван смотреть телевизор.

Когда его дежурство выпадало на воскресный день — Белкину в изоляторе делать было абсолютно нечего. Он только стоял тут день до вечера и плевал в потолок. Поэтому «страж ворот» проникся энтузиазмом Недобежкина и живенько вывел Свиреева из камеры.

— К Утюгу! — Недобежкин показал пальцем на незакрытую камеру Утюга.

— Есть! — отчеканил Белкин и втолкнул «духа штольни» к Утюгу.

Утюг на Свиреева даже не глянул — только забился в угол, как дикая мартышка.

— Харэ придуриваться! — разозлился на него Недобежкин. — Ар-ртист, чёрт побери! Вылазь оттуда!

— Чего ещё? — капризно заныл Утюг, повернувшись к «Шубину» Свирееву.

— Уй, а я этого гуся знаю! — вдруг обрадовался «Шубин», присмотревшись к Утюгу. — Не, слышьте, начальники я его видал где-то! Чёрт, дай бог памяти!

«Шубин» принялся скрести плешивую макушку, размышляя, где бы он мог видеть такого субъекта, как бандит Утюг.

— Не, начальники, не помню! — гавкнул наконец Свиреев, закончив ворочать слабыми мозгами. — Пьяный я был, чи шо?

— У «Шубина» — порча! — тихонько, вкрадчиво напомнил Ежонков, подсунувшись Недобежкину под руку. — Он может только под гипнозом вспомнить!

— Пуши! — разрешил Недобежкин.

Ежонков начал пушить, но Свиреев «Шубин» не вспушился. Он застыл, раскрыл глазищи и выплюнул только:

— Бык-бык!

— Чёрт! — плюнул Недобежкин. — Утюг!

— Ну, что? — обиделся Утюг. — Я тут жить не хочу, а они мне пихают этого крота! Это он заставил меня дворничиху воровать! Он от Кашалота, на Кашалота пашет, кротовая зараза!

Утюг скинул апатичные оковы и с рыком накинулся на загипнотизированного «Шубина», вцепившись скрюченными пальцами в его мятый воротник.

— Ну, я тебе, фашист, накостыляю! — рычал он и дёргал Свиреева, пытаясь повалить на пол.

Но Свиреев под гипнозом сделался несгибаем, как колосс. Сколько Утюг ни дёргал его — он прочно стоял на ногах и не шевелился.

— Оттащить! — Недобежкину не понравился этот «рестлинг», и он решил разнять «титанов».

Серёгин подскочил к Утюгу, быстро скрутил ему руки и оттянул от Свиреева. Утюг фыркал, пыхтел вырывался, и с него валил воображаемый пар, а вот Свиреев продолжал стоять, как стоял. Петру Ивановичу даже пришлось заключить Утюга в наручники, чтобы усмирить его.

— Ну, Свиреев у них давно в обороте, — пробормотал Недобежкин. — И память они ему удалили. Всё, бросаем их… Испортили воскресенье вконец!

Начальник тоже хотел домой отдыхать, и поэтому «распустил консилиум», а Белкину приказал водворить Свиреева «домой». Ежонков ускакал газелью и даже съехал по перилам, не побоявшись сорваться и стукнуться об пол. Пётр Иванович был куда осторожнее, и поэтому пошёл по лестнице пешком.

Внизу, в дежурной комнате на первом этаже поднялось оживление: Усачёв передавал дежурство Казаченке.

…Ночь окутала землю сизой таинственной мглою, пронизанной странными шорохами, что зарождались где-то в далёких закоулках и медленно угасали, пронёсшись над уснувшей землёй. Чёрные силуэты домов вырисовывались в тусклом свете уличных фонарей и отбрасывали длиннющие густые тени на асфальт и газоны. Свежий ветерок холодил, принося с собой загадочные ночные запахи, в разрывах серых туч сверкала полная луна, под которой стремглав носились летучие мыши. Всё спало и все спали — никто не хотел задерживаться на мглистых улицах, где за каждым тёмным углом могут подстеречь. И лишь храбрый охотник, ловец чудищ, спаситель мира Михаил Брузиков, «Донецкий Ван-Хельсинг», сидел в засаде в густом кусте около двухэтажного старого дома, что пристроился посреди тихого парка вдали от автострад. В доме тоже все давно спали, и все окна тонули во мгле. Но Брузикову не нужны были ВСЕ окна. Он наблюдал лишь за одним окном — за тем, свет в котором не зажигался никогда, за окном пустой квартиры, которая с недавних пор никому не принадлежала, в которой поселилось нечто чуждое. Этой ночью, в полнолуние, это чуждое ему и предстоит поймать или уничтожить. Иначе — Брузиков знал — оно может уничтожить не одного мирного слабого беззащитного человека…

У Брузикова была верёвка — длинная, крепкая, с большим стальным крюком на конце. Сейчас, он закинет её на запылённый балкон этой дьявольской квартиры, влезет по ней и попадёт внутрь, в самое логово враждебного проявления дьявольской силы…

Окно оставалось тёмным, Брузиков не спускал с него глаз, усиленных инфракрасными очками — всё смотрел и смотрел, выжидал, готовился к страшному бою. У него было всё для победы над монстром: осиновые колья, кресты, серебряный кинжал и чеснок. Ловец чудищ возносил молитву — чтобы господь защитил его от сатаны… Внезапно в тёмном окне вспыхнул свет! Брузиков замер, не отрывая глаз от этого окна. Охотник не ошибался: свет вспыхнул именно в пустой квартире, где никто не мог его включить. Сидоров не поверил ему, сухарь ментовский, ну и пускай! Брузиков сам поймает Зверя. Ему не нужна слава, ему не нужна известность и награды — он супергерой, который тихо патрулирует город и избавляет его от всяческих напастей…

В дьявольском окне, в призрачном свете проплыл тёмный зловещий силуэт. Брузиков снимал его на видеокамеру. Покажет потом Сидорову — вот тогда милицейский сухарь похохочет…

Призрачный свет в окне погас и сменился тьмою склепа. Всё, пора, больше нет смысла выжидать. Охотник снял с пояса верёвку, бесшумно вылез из куста и направился к двухэтажному дому. Установившись точно под дьявольским балконом, Брузиков размахнулся и метнул крюк. Бросок был точен: крюк зацепился за решётку. Брузиков подёргал верёвку: хорошо зацепился, не сорвётся, можно лезть. Вот Брузиков и полез, как альпинист. Этаж был второй — он быстро залез и оказался на балконе среди хлама, оставленного бывшими жильцами, которые делись неизвестно куда. Инфракрасные очки очень помогали: если бы не они, Брузиков обязательно наткнулся бы либо на вот эту ржавую стремянку, либо на батарею трёхлитровых бутылей, что выстроились на полу, и поднял бы циклопический шум. Проникнув на балкон, Брузиков осмотрелся в поисках лазейки в квартиру. Лазейки не было: окно и балконная дверь оказались задраенными и запертыми на щеколду изнутри. Открыта была одна лишь форточка. Брузиков худой, можно воспользоваться и этим лазом. Но пройдёт ли рюкзак? Протащим!

Брузиков забрался на почерневшую от времени и сырости табуретку и полез в форточку…

…Казаченко отреагировал на вызов немедленно: выскочил из отделения и уже был на месте. Дом, куда его вызвали ловить домушника был через дорогу от отделения. Домушник застрял в форточке. Оконная рама оказалась слишком узка для него и прихватила его как раз поперёк туловища, зажав за талию. Он дёргал ногами и руками, а за спиной у него болтался громадный тяжеленный рюкзак, который ещё сильнее сковывал его движения. Казаченко видел, как болтаются в форточке его ноги, засунутые в какие-то штаны с мешковатыми карманами. Чтобы выковырять незадачливого «Арсена Люпена» из плена форточки — нужно было сначала попасть в квартиру…

— А, уже приехали? — Казаченко услышал за спиной голос пожилой женщины и обернулся. — Это я вас вызвала, я! В этой квартире никто не живёт, она закрытая стоит!

Услыхав сии слова, Казаченко оставил надежды достучаться до хозяев и вызвал бригаду МЧС. Эмчеэсники справились с возникшей проблемой достаточно быстро. Они отжали домкратом дверь, сняли её с петель, проникли в ничью квартиру и оперативненько достали домушника из плена. Выглядел он странно — как какой-то охотник в лесу: весь в камуфляже, с ветками на голове, на щеках тёмно-зелёной краской проведены полоски. К тому же, парень был, кажется, не в своём уме: болтал, что пытается поймать вампира, а грабить квартиру не собирался.

— Ну что, дружище, ты арестован! — сказал ему Казаченко, освободил воришку от рюкзака, заключил его запястья в наручники и вывел из потревоженной квартиры на улицу.

Хозяев квартиры дома не оказалось, зато в подъезд вывалился разбуженный шумом сосед. Казаченко этого соседа отлично знал: соседом оказался Сидоров. Сидоров был сонный и сказал только:

— Ба!

Зато домушник при виде Сидорова оживился не на шутку.

— Санчес! — заорал он диким голосом, дёргаясь в наручниках. — Санчес, скажи этому… этому… медведю, что я… Я ловил!

— Саня, ты его знаешь? — удивился Казаченко. — Форточника этого?

Тогда Сидоров наконец проснулся. Вот, что значили последние слова Брузикова: «Без тебя обойдусь». Он сам полез в проклятую квартиру, как вор. Чёрт, знал бы Сидоров… Хотя, что он мог сделать, когда Брузикова и танк не остановит, если что-либо втемяшится в башку?!

— Знаю, — буркнул Сидоров, чувствуя стыд и позор. — Он не форточник, он — уфолог. Пришельцев всяких ловит…

— И вампиров! — вставил Брузиков. — У Санчеса в соседях вампиры завелись, я сам видел!

— Заткнись! — посоветовал ему Сидоров. — Хоть сейчас про своих вампиров не буровь, а то в психушку отвезут! Ты хоть знаешь, какая статья тебе светит, Миха??

— Та, я не собирался грабить! — оправдывался Брузиков. — Какая статья??

— Ну, да, не собирался! — хохотнул Казаченко. — С мешком таким! — и поднял на вытянутой руке не в меру объёмистый рюкзак «ловца чудовищ». — Лет пять дадут!

Брузиков побелел, как известняк, даже поголубел немного и задрожал меленькой депрессивной дрожью. У него даже подкосились коленки, и он пошатнулся, издав нечленораздельный звук:

— Ииннии-уу… — прямо, писк инопланетянина какой-то.

Сидорову вдруг стало безмерно жаль незадачливого своего друга-уфолога. Пять лет тюрьмы он никоим образом не заслужил, тем более, что он действительно и не думал грабить. А потом — ещё обыщут его рюкзак и найдут все эти вампирьи колья… Чёрт знает, что ему за них пришьют…

— Слушай, Казак, — заступился Сидоров за Брузикова. — Он действительно, не стал бы грабить. Квартира пустая стоит, а ему показалось, что там свет кто-то зажёг. Он повёрнут на этих пришельцах… Ты его не мурыжь, ладно?

— М-да? — Казаченко схватился за подбородок. — Ладно, ночку в обезьяннике скоротает и оштрафую, чтоб неповадно было! Иди уже, планетянин! — он пихнул Брузикова в спину, и тот уныло зашагал вниз по лестнице.

Сидоров ещё стоял и смотрел им вслед, видел, как массивный Казаченко толкает грустного, закованного в наручники уфолога перед собой. Допрыгался «Ван-Хельсинг» до обезьянника. Повезло ещё ему, что Сидоров вышел, а то бы загремел по полной. Вызвала Казаченку Анастасия Сигизмундовна. У неё частенько бывает бессонница, и она просто глазеет в окно. Она заметила, как Брузиков карабкается по верёвке на соседний балкон. Она выпросталась из квартиры на улицу и теперь шумно разговаривала с Казаченкой во дворе. Сидоров был очень сонный, разговор особо не разбирал, понял только, что Казаченко старается побыстрее отбояриться от неё и скрыться.

Зевнув, Сидоров поплёлся досыпать, ведь завтра — гнусный понедельник, и надо будет с утра пораньше корчиться в машине, ехать в постылые Верхние Лягуши.

А в соседней квартире, которая считалась пустой у окна, прячась за пыльной занавеской, высился некий тёмный человек. Он слегка отвернул краешек занавески и выглядывал, наблюдая за тем, как Казаченко уводит в милицию возмутителя спокойствия Брузикова. Когда эта «сладкая парочка» скрылась за поворотом — он отошёл от окна и исчез в темноте.

Глава 137. Верхние Лягуши завтра и послезавтра

Деревня Верхние Лягуши — богом забытое местечко, ютящееся в далёкой стороне от туристических маршрутов, железной дороги и крупных автострад. Верхние Лягуши так бы и прозябали в темноте, без электричества, до скончания веков. Но во Вселенной вдруг что-то резко изменилось. Неизвестно, откуда взялись рабочие, поставили новые каменные столбы и провели в Верхние Лягуши электричество. Во всех домах засияли лампы, заговорили годами молчавшие телевизоры и запели радиоприёмники, динамики которых десятилетиями покрывали слои серой паутины. Потом в деревеньку неожиданно понаехали асфальтоукладчики и покрыли асфальтом каждую улочку. Так что, жители не плавают больше в болоте, стоит пройти дождику, и ходить по деревне можно даже на шпильках. Да уж, что ни говори, а чудеса галактического масштаба, словно бы где-то взорвалась сверхновая звезда.

То, что осталось от рухнувшего опорного пункта милиции — в один прекрасный погожий денёк погрузили в кузов самосвала и вывезли в небытие, куда-то на далёкую свалку. А на расчищенном месте возвели новенькое здание с пластиковыми стеклопакетами в окнах. Полковник Соболев назначил-таки в Верхние Лягуши участкового. Но не кого-нибудь чужого со стороны, а возвратившегося с того света Вовку Объегоркина. В кабинете у Вовки стоит новая мебель, на столе — компьютер, а на стенке — новый календарь на 2010 год.

Не остался без внимания и рассыпавшийся по кирпичику памятник архитектуры, в котором все, кто бы ни зашёл, видел гостей из иных миров. Над ним тоже потрудились: отстроили из руин и превратили в музей. И сколько посетителей в нём побывало — ни один из них ни разу не узрел ни чёрта, ни призрака, ни тракториста Гойденко. А чёрт и правда, больше ни разу нигде не появился. Люди посудачили о нём ещё полгодика, а потом — и вовсе забыли. Раз нету — значит сгинул, а раз сгинул — жизнь наладилась, чёрная полоса закончилась, и можно расслабиться. Правда, расслабились далеко не все — из-за того, что в сельсовете провели глобальные реформы. Во-первых — отремонтировали здание: сменили окна, перекрыли крышу, установили отопление, освещение и компьютеры. А во-вторых — вышибли Семиручку. А новый председатель — в свою очередь — тоже внёс некоторые коррективы в монотонную жизнь верхнелягушинских кабинетных работников: он удалил готичную Клавдию Макаровну. Клавдия Макаровна, правда, не пожелала покидать своё насиженное непыльное местечко, обивала порог председательского кабинета, носила взятки, умоляла, упрашивала. Однако тот, кто занял место Семиручки остался глух к её слёзным мольбам, причитаниям и лживым историям про трёх голодных дочек. Он посоветовал ей ограничиться пенсией, на что Клавдия Макаровна разгневанно пискнула:

— Вы что?? Мне только сорок пять!!

И на следующий день её уже никто не видел, потому что она переехала в другую деревню.

Пётр Иванович и Сидоров, когда ехали в Верхние Лягуши в новой служебной машине, естественно, обо всех этих изменениях и знать не знали. Пётр Иванович, который как всегда был за рулём, удивился только, почему всё не начинается грунтовка, а продолжается ровный, аккуратно заасфальтированный автобан. Да и асфальт тут, пожалуй, даже лучше, чем где-либо и, кажется, новый…

На заднем сиденье развалился вечно едящий гипнотизёр Ежонков. Рядом с ним стоял рюкзак красного цвета, наполненный съестными припасами, которые он взял с собой из дома, чтобы ненароком не проголодаться в дороге. Гипнотизёр то и дело запускал в рюкзак свою пухленькую ручку и вытаскивал то пирожок, то булочку. Он всё ныл, что ему не нравится музыка, которую передают по радио, Пётр Иванович, в конце концов, зарядил ему диск Бетховена. Ежонков любил классическую музыку, потому что считал, что она повышает умственные способности и поэтому остаток дороги уплетал, с умилением купаясь в благородных звуках. Сперва решили ехать в Красное за родственниками Зайцева. Это решил Серёгин, уверенный в том, что родственники скажут, что Зайцева не знают. Тогда можно будет покинуть их и ехать собственно в Лягуши — по Семиручку. Ежонков же ещё хотел заехать к Соболеву и порасспросить его кое о чём, используя «петушиное слово».

В селе Красное всё было по-прежнему. Краснянское РОВД возвышалось над частными домиками двухэтажной «громадой», довлело над ними, как законы довлеют над обществом. Во дворе, около «доски почёта» с надписью «Их разыскивает милиция», стояли и покуривали знакомые всем Хомякович, Кошко и Пёстриков. Эти трое сразу же узнали серебристую «Деу» из Донецка, выронили сигаретки и застопорились, глядя на то, как Пётр Иванович деловито паркуется на тесной парковке возле какого-то поцарапанного «Москвича». Приезд донецких коллег для них ассоциировался со страшными бандами и необходимостью лезть в «призрачные» подземелья — поэтому они и выкатили глазки, думая, что в Верхних Лягушах снова совершилось жуткое злодеяние.

Узнав о том, что на этот раз спуск в подземелья отменяется, все трое как-то расслабились и глянули веселее. Оказалось, что Хомякович даже знает, где проживают эти зайцевские родственники. Фамилия у них была не Зайцевы, а смешная — Переглуховы. Недобежкину как-то удалось выкопать их из пучины безвестности, а Хомякович сообщил Серёгину, что люди с такой фамилией в Красном проживают лишь в одном доме, двадцать третьем по улице Советской, и к тому же успели засветиться в милицейской базе. Переглухов-младший по имени Искандер — никто не знает, почему родители избрали для сына такое нестандартное имя, ведь в семье никогда не водилось мусульман — и по кличке Мойдодыр один разочек с пьяных глаз расколотил камнем и палкой витрину ларька и похитил оттуда семь шоколадок. Пока Хомякович рассказывал Серёгину и Ежонкову про похождения Искандера Переглухова — Сидоров стоял на солнышке и разглядывал тех, кому не посчастливилось угодить на «доску почёта». Там было всего трое «отличников», один из которых — Искандер Переглухов — паренёк лет семнадцати с большой, похожей на лампочку головой, что торчала из узких неспортивных плечиков. Двое других — воры-гастролёры, которые ухитрились обобрать местный продуктовый магазин. Никого интересного на «доске почёта» Сидоров не увидел. Наверное, полковника Соболева мало волновала проблема «чертей» в деревне Верхние Лягуши, и он даже не думал разыскивать пропавшего по их вине Объегоркина.

— Соболев у себя? — настаивал Ежонков, которому всё не терпелось применить к краснянскому начальнику «петушиное слово».

— У себя, — ответил Хомякович, как показалось Серёгину, без энтузиазма уныло. — Закрылся и сидит, как кур на яйцах.

— Ага! — обрадовался Ежонков. — Мы тут как раз к нему идём!

С этими словами гипнотизёр пропихнулся между Хомяковичем и Пёстриковым, поставил одну ногу на нижнюю ступеньку крыльца.

— Соболев сказал, чтобы мы говорили всем, что у него неприёмный день! — крикнул вдогонку Ежонкову Кошко, выбрасывая окурок в мусорный бак. — К нему тут тип какой-то приходил, так он даже через дверь с ним не болтал.

Серёгина заинтересовал этот «тип», и он спросил о том, как он выглядел.

— Та! — отмахнулся Хомякович. — Снова эти, уфологи! Они тут табунами топчутся после того, как Чёртов курган завалился. Всё выклянчивают у шефа санкцию на раскопки, а он их куда подальше всех отправляет. Достали уже, вчера целых шесть штук было.

— Ясно, — кивнул Пётр Иванович, который, как и Соболев, желанием связываться с сумасшедшими уфологами абсолютно не горел. — Попробуем пробиться к Соболеву…

Серёгин вежливо постучался в дверь кабинета краснянского начальника, но ответом ему была тишина. Не хочет полковник Соболев общаться, значит — что-то неладно. Пётр Иванович подозревал, что он каким-то образом завязан с «чертями», потому что, обитая в этих краях, да ещё и имея законную власть, просто невозможно остаться от них в стороне — всё равно завербуют, так или иначе.

Сидоров топтался в сторонке у заросшего паутинами окошка, а Ежонков — нетерпеливо сучил ногами и грыз булочку. Когда же Серёгин второй раз постучался и опять-таки не был удостоен ответом — гипнотизёр запихнул свою булочку в рот целиком, сделал солидный шаг вперёд и схватился за ручку двери.

— Пора входить, — сообщил он. — Соболев надеется отсидеться, но я ему не дам!

Ежонков распахнул дверь, прежде чем ему кто-либо успел сказать: «Постой!» и вставился в кабинет Соболева с наглостью бульдозера.

Соболев сидел, ссутулившись над своим столом, и что-то грыз. Когда Серёгин вошёл в кабинет вслед за «проходчиком» Ежонковым и подобрался к Соболеву ближе — он увидел, что тот грызёт ногти. Увидав незваных гостей, полковник Соболев нехотя отковырнул опустевший, какой-то рыбий взгляд от пустоты и уставился почему-то на Сидорова.

— Замучили… — простонал он, бессильно свесив руки вдоль туловища.

Пётр Иванович заметил, что краснянский начальник похудел: милицейская форма свисала с него пузырями.

— Добрый день! — выпалил Ежонков, не дав никому больше раскрыть рот. — СБУ! — он придвинул к курносому носу Соболева своё удостоверение агента.

Соболев в ответ икнул: видимо, у него кроме СБУ поднакопилось энное количество других серьёзных проблем.

— У нас к вам дело! — деловито продолжал Ежонков, довольный реакцией Соболева на своё удостоверение. — Скажите, знаете ли вы что-нибудь про банду из деревни Верхние Лягуши?

Ежонков сразу же задал Соболеву вопрос в лоб, и Соболев растерялся, потому что о том, что делается в Верхних Лягушах он знал очень смутно. Соболев предпочитал вообще не соваться в эти Лягуши, потому что там очень плохие дороги, а у него — новая машина…

— Я сегодня не принимаю! — Соболев попытался натянуть грозную маску и выпроводить из своего кабинета всех гостей. — И вообще, в Верхних Лягушах есть участковый — к нему и идите! Его обязанность знать всё, что твориться в Верхних Лягушах, а не моя!

— Да? — удивился Ежонков, обладая устаревшей информацией о том, что Верхние Лягуши перебиваются без милиции годами. — Мы были в Верхних Лягушах в прошлом месяце и не нашли там и следа участкового. Чего вы врёте?

— Да назначил я участкового! — плаксиво проныл Соболев, уткнувшись носом в свою столешницу. — Чего вы все от меня хотите?? Другие кофе пьют, а я тут с уфологами проклятыми воюю! У меня уже вот такая голова!

Надо же, и у этого голова «вот такая»! В чём-то раскисший Соболев смахивает на Недобежкина… Такой же издёрганный, скорее всего, замучился со «звериной порчей», которая внезапно поразила обитателей его изолятора. Кстати, о птичках… надо бы применить к этим голубчикам гипноз Ежонкова…

— Повыкидал я их всех! — проворчал Соболев, когда Пётр Иванович пожелал посетить изолятор. — Алкашня. Допились уже, совсем скозлились! Я им — слово, они мне — «БЕ!», я им — слово, они мне — «МЕ»! Чёрт, чёрт бы их подрал! Корми бесплатно, чёрт!

Да, Соболев окончательно развинтился, и в кабинете у него стоит душная жара. Хоть бы вентилятор какой подключил, а то пот с него бежит водопадами… Или хотя бы пусть снимет пиджак…

Когда же Пётр Иванович поинтересовался Переглуховыми — Соболев буркнул, что он — не учасковый — и отправил всех к лейтенанту Матвею. Серёгин был не против того, чтобы идти к лейтенанту Матвею. У Соболева, кажется, истерика, может быть, Матвей поспокойней будет? Но Ежонкова пришлось оттаскивать за уши — так уж вознамерился он применить гипноз. Соболев глазел на этого Ежонкова, как тот упирается и не хочет идти к лейтенанту Матвею, и с новой силой грыз свои бедные ногти.

Да, лейтенант Матвей, несмотря на то, что сам побывал в «чёртовых» катакомбах, был куда спокойнее начальника. Он что-то писал, сидя у себя за столом, и про Переглуховых охотно рассказал следующую историю.

Переглуховы были небедны. Они обитали в глубине села, на центральной улице в коттедже, который, как и Краснянское РОВД, был двухэтажен. Кем работал Переглухов-старший — лейтенант Матвей не вникал, опасаясь за собственное здоровье. Пётр Иванович прекрасно понимал его: порой связываться с некоторыми «деятелями науки и культуры» бывает хлопотно и очень больно. Лучше не подходить к ним вообще — целее будешь.

Госпожа Переглухова являлась домохозяйкой, и выходила из апартаментов только к гаражу, чтобы поехать в Донецк в гипермаркет. Старший сын Переглуховых давно проживал в Киеве и имел непыльную должность где-то в управлении юстиции, а вот младший… На Искандере природа отдохнула. Во-первых, он не вышел ростом — в восемнадцать лет всего метр пятьдесят семь. Во-вторых, мозгов ему тоже было отпущено не шибко: школу едва закончил, папины финансы спасли его от провала на выпускных экзаменах. В университет ДонНТУ так же попал, въехав в приёмную комиссию на родительской крупной купюре. Первый курс перебивался на взятках за зачёты, на сессии выплыл, благо Переглухов-старший подарил ДонНТУ компьютерный класс… Кроме того, Искандер был склонен к алкоголизму, частенько нализывался до веников и чёртиков, и тогда начинал буйно дебоширить, драться и портить урны и скамейки. В драках ему перепадало в глаз и в челюсть, так как бычьей силы он не имел, за искалеченные скамейки платил папа, а вот за ларёк и кражу шоколадок он получил условный срок и попал в милицейскую базу. Родство с Зайцевым у Переглуховых было весьма зыбкое: господин Переглухов приходился сводным братом матери Сергея Петровича.

Серёгин даже не знал, как ему быть. С одной стороны, обеспеченные, со связями в Управлении юстиции Переглуховы могли бы послужить отличной крышей «чёртовой банде». С другой стороны — обеспеченные Переглуховы могли просто высокомерно не общаться со сводными родственниками. А с третьей стороны — обеспеченные Переглуховы могли просто не пойти на контакт и спустить на докучливого Петра Ивановича прожорливую цепную собаку. Что делать? Сидоров настаивал на том, что нужно обязательно поехать к ним и «подпушить Ежонковым», лейтенант Матвей — опасливо предостерегал о некой скрытой угрозе и советовал к Переглуховым не соваться. Пётр Иванович был дотошен, как истинный следователь. Взвесив все «за» и «против», он постановил, что Переглуховых всё-таки, надо навестить. А осторожного Матвея мысленно отнёс к «робкому десятку» — слишком уж он осторожен, перестраховщик какой-то.

Покинув лейтенанта Матвея, Пётр Иванович Серёгин и его отряд отправились прямиком на «резиденцию» Переглуховых.

«Резиденцию» Переглуховых увидели задолго до того, как подъехали к ней. Над россыпью частных домиков собором Парижской Богоматери возвышалась двухэтажная, покрытая всевозможными надстроечками, спутниковыми антеннами и кондиционерами вилла, на крыше которой возились рабочие, пристраивая третий этаж. Обилие островерхих башенок и два мезонина, увенчанных флюгерами, придавали ей сходство с известным замком Бран, где в пятнадцатом веке гнездился кровожадный Влад Дракула. Сидоров смотрел на этот «замок» и невольно опасался, что и тут тоже гнездится кто-либо, подобный Дракуле, например, Верхнелягушинский Чёрт. К слову сказать, Переглухова-старшего зовут Владислав…

Наконец, серебристая милицейская «Деу» приблизилась к массивному кирпичному забору, что отделял «замок» Переглуховых от внешнего мира. Пётр Иванович затормозил у монолитных железных ворот, которые стеною высились метра на два с половиной и имели сверху толстую пружину из колючей проволоки. Даже ворота Сумчатого, пожалуй, уступят этим в непроницаемости… вот это родственнички у Зайцева! Возможно, они и подсуетились, подкинув последнему диплом из Киево-Могилянской академии…

Рабочие на крыше были загорелые до африканской черноты. Намотав на свои головы рубашки в виде тюрбана, они деловито укладывали кирпичи, создавая «замку» третий этаж. Всё, больше из-за забора никто ничего увидеть не мог, только, то тут, то там торчали зелёные макушки садовых деревьев с поспевающими плодами. Да, солидно, очень солидно… Подходя к задраенным воротам, Пётр Иванович подбадривал себя и убеждал в том, что Переглухов-старший, в конце концов не лев и не сожрёт… хотя, кто знает?

«Жареное солнце» нещадно палило и поджаривало макушку, а ветерок, который то и дело налетал порывами — знойный, будто бы летел из раскочегаренной духовки. В летний полдень лучше всего сидеть дома, или, на худой конец — в продутом кондиционерами офисе, а не шататься по солнцепёку, однако следствие требует жертв и они, кажется, скоро будут. Ежонков, например, едва выпростался из салона, истекая потом и обтираясь влажной салфеткой. Гипнотизёр ныл о мороженом и даже просился в бассейн, и Пётр Иванович подумал о том, как хорошо, что Недобежкин остался в РОВД, иначе Ежонков был бы уже бит и даже, чего доброго, выброшен из машины в ближайший водоём.

Серёгин обнаружил у закрытой калитки домофон и несколько раз надавил на кнопку вызова. Он ожидал услышать в ответ королевский напыщенный бас, который его прогонит, и приготовился возразить, отрекомендовавшись милицейским следователем.

— Кто там? — динамик выплюнул какой-то писклявенький взвизг жиденьким голоском и множество технических хрипов.

Пётр Иванович таки отрекомендовался милицейским следователем, и жиденький голосок стал ещё жиже, что натолкнуло на мысль о том, что Переглухов сильно испугался за нечестные доходы.

— А-ы, чем могу помочь? — совсем уж по-мышиному пропищал он где-то в глубине своего замка.

Сидоров сбоку от Серёгина даже хихикнул, развенчав миф о «Дракуле Переглухове». Вот бы ещё и «верхнелягушинского чёрта» так же развенчать — совсем хорошо будет, а то Сидоров до сих пор боится его, этого обитателя преисподней, имеющего Горящие Глаза.

Пётр Иванович каким-то волшебным образом выманил Переглухова из «крепости». Сидоров слышал, как отпираются, лязгая, засовы на калитке и как где-то там, в глубине двора, басовито взлаивает псина. Рабочие на крыше то и дело поворачивали головы и разглядывали тех, кто пришёл в гости к их работодателю.

Наконец-то Переглухов справился с засовами. Серёгину показалось, что тот воевал с ними полчаса — как у Переглухова много засовов… неужели, тут такие злобные домушники?? Или он что-то или кого-то прячет в доме?? Калитка, заскрипев, отворилась и из-за неё мелкими шажками выбрался мелкий субъект, наряженный в майку до колен и подкатанные джинсики. На вид субъект смотрелся лет на срок пять-шесть-семь-восемь и т. д., голова его была увенчана панамой камуфляжной окраски, а на длинном остреньком носу кривовато сидели круглые очки. Пётр Иванович заметил в этом субъекте сходство с Искандером Переглуховым: вот, в кого у этого нелёгкого подростка такая мелкая комплекция — в папашу.

Сидоров едва не хихикнул снова, узрев воочию «грозу села Красное», который до такой степени запугал лейтенанта Матвея. Хотя, Гитлер и Наполеон тоже не отличались богатырскими телесами…

Переглухов обвёл Серёгина, Сидорова и Ежонкова недоумевающими бесцветными глазками и осведомился:

— А?

Кажется, на его лице засел испуг — глазки бегают, рот слегка перекосился. Да и ногами он сучит, словно бы пытается спрятаться от милиции. В дом он никого не пригласил и сам застопорился на пороге в странной нерешительности. Пётр Иванович отлично замечал его волнение, но сам оставался спокойным, как удав — чего суетиться, когда Переглухов уже подцеплен на крючок? Если вдруг он попался «чертям» и получил от них «порчу» — у Серёгина есть Ежонков.

Услыхав о своих сводных родственниках Зайцевых, Переглухов дёрнул тощим левым плечом, поскрёб голову под панамкой и задумчиво буркнул:

— У… Не общаюсь я со своей сестрой! Жадная она, шо та гадюка!

Пётр Иванович ясно видел, что Переглухов врёт. Этот типчик из той же серии, что и Утюг — будет «с учёным видом знатока» сочинять сказки, изворачиваться и находить ответ на любой вопрос. Хоть ты в «слоник» его пихай! С такими хоромами, ещё третий этаж мастырит, и тут же ноет, о том, какая жадная у него сестра… Кстати, в дом не пригласил… Пётр Иванович не стал более топтаться у калитки, прожариваясь на солнце.

— Мы пройдём! — заявил он и по-милицейски уверенно двинулся к Переглухову во двор, пихнув хозяина плечом. За ним тут же последовал Сидоров и потащился Ежонков, который на жаре уже успел превратиться в пластилин. Переглухов вздрогнул, но попятился назад и пропустил милиционеров, чтобы не вызывать на свою тщедушную персону лишний огонь.

Двор представлял собой стройплощадку. Повсюду громоздились штабеля кирпичей, огромные мешки со строительными смесями, в одном углу торчала бетономешалка, а в другом углу — недостроенное строение, похожее на кирпичную коробку.

Вымощенная плиткой дорожка, что вела через двор к дому, была покрыта цементными плюхами, из-за чего приходилось постоянно смотреть вниз, под ноги, чтобы не вступить и не испортить туфли. Ежонков случайно задел рукавом рубашки грубые ко́злы, прислонённые к стене дома, и получил бурое пятно…

— Проходите, — робко, как показалось Серёгину, предложил Переглухов и распахнул дверь. — У меня тут… неубрано…

«Неубрано» — это очень мягко сказано. Прихожая оказалась продолжением стройплощадки, прямо посередине её высилась стремянка, на которой стоял чумазый рабочий и копался с проводкой, торчащей из потолка. Серёгину и Сидорову хоромы Переглухова напомнили Донецкое представительство корпорации «Росси — Ойл», так же изнурённое глобальным ремонтом, который затеял ненастоящий Мильтон. Кстати, никто так и не узнал, куда девался Фёдор Поликарпович Мезенцев. Пётр Иванович ожидал, что скоро его обнаружат на вокзале, или на свалке, лишённого памяти, как Крючковца и Хлестко. А может быть, Мезенцеву повезёт куда меньше и он затеряется среди бомжей…

Когда в развороченную прихожую вполз Ежонков — Переглухов объявил рабочему на стремянке:

— Эй, Данила, перерыв до двух! Пойди, остальным скажи!

— Ага! — кивнул покрытый цементной пылью и мелом Данила, ловко покинул стремянку и охотно удалился во двор.

Едва он скрылся — хозяин воровато повёл головой из стороны в сторону, тщательно закрыл за ним дверь, а потом установил на Серёгина глаза, полные непонятной мольбы.

— Приходил он ко мне, Серёжка беспутный… — выдавил он, и Пётр Иванович удивился, так как думал, что Переглухов не станет распространяться о Зайцеве, тем более — «Серёжка беспутный»…

— Когда? — выскочило из Сидорова.

— В начале лета… — пискнул Переглухов, стащив с лысеющей башки панаму, сминая её в руках. — Я слышал, что он за ум взялся и участковым стал, но как увидел — обалдел. Тощий весь какой-то, глаза безумные. Наркоман! Да, да, подсел! — постановил он с уверенностью паровоза. — Одет в какое-то драньё, умолял меня, чтобы я его от чего-то спас. А я ему кто? — мать Тереза?? У меня нет денег на клиники! Выставил его, а он — как на улицу попал — так заорал по-бычьи: «Му-у!». Я перепугался, что у него ломка начнётся и участкового вызвал. А он — скок через забор и куда-то сбежал. Всё, больше я этого шалопая не видел. Позвонил его мамке, а она мне сказала, что три года не знает, куда он делся! Зачем мне в семью такое позорище? — взвизгнул Переглухов и от избытка эмоций огрел кулаком только что оштукатуренную стену. — Чёрт! — он запачкал руку и принялся счищать серый раствор о свою майку и панамку. — Мой родной сын в Киеве милицейскую должность получил, а тут этот… пострел… биографию ему изгадит…. Прошу вас… — заговорщицки прошептал Переглухов и придвинулся ближе к Серёгину, силясь что-то сказать ему на ушко.

Серёгин отодвинулся от Переглухова, потому что не хотел выпачкаться в его раствор.

— Прошу вас… — повторил Переглухов, кроме руки уделав раствором весь перёд своей майки и всю панамку. — Не давайте делу ход… Умоляю! — его чистая левая рука полезла в карман джинсиков под майкой и явила на свет толстый белый конверт.

Пётр Иванович сразу догадался, что Переглухов пытается всучить взятку, лишь бы информация о якобы наркомании Зайцева никуда не просочилась. Вообще, надо бы копнуть Переглухова на предмет его доходов и налогов. Но, во-первых, сейчас не до этого, потому что надо ещё успеть к Семиручке, а во-вторых, пускай этим занимается налоговая полиция, это их стезя, а не Серёгина. Пётр Иванович отклонил конверт, пообещал никому ничего про Зайцева не говорить и поспешил распрощаться с Переглуховым. Он быстро сообразил, что этот куркуль в «чёртовую банду» пока не попал, мало что знает про «похождения Зайцева», и вообще, только время потеряли на общение с ним.

— Ух, хоть бы чайку предложил! — ворчал Ежонков, уходя от Переглухова. — Надо было связать его и насильно вспушить! Не нравится он мне! Зачем ушли, Серёгин?

— К Семиручке съездим, а потом — можешь пушить! — ответил Пётр Иванович, изнемогая от жары за рулём служебной «Деу».

Случилось так, что Пётр Иванович не узнал деревню Верхние Лягуши, которая успела даже опостылеть ему. Сначала он даже подумал, что заблудился, проехал нужный поворот, или повернул не там… Хотя как это — не там, когда вот он, мост через озеро Лазурное — новый, покрытый свеженьким асфальтом, как и бывшая пыльная грунтовка, которую теперь превратили в автобан. Вдоль автобана в два ряда возвышаются фонарные столбы… А вот и въездной знак — так же новый. «К. лхо… Кр. сная Зве…» и корявую табличку кто-то куда-то убрал. Вместо всего этого возвели высокую стелу с надписью внушительными каменными буквами: «Деревня Верхние Лягуши».

— Эй, да тут капремонт! — удивился Сидоров, высовываясь из окна и во все глаза разглядывая преобразившуюся деревушку.

Ежонков жевал свои припасы и тоже разглядывал окрестности. Но, вместо удивления, он был переполнен подозрительным скепсисом.

— Уж не фашистские ли это агенты заметают следы? — подозрительным полушёпотом цедил он себе под нос. — Как к Семиручке приедем — клешнями в него вцеплюсь…

А потом — Пётр Иванович внезапно и резко затормозил так, что Сидоров едва не набил шишку о приборный щиток, а Ежонков — выронил пирожок под кресло.

— Что ты делаешь?? — изумился гипнотизёр. — Пообедать не дал!!

Сидоров подумал, что впереди препятствие, но, глянув в лобовое стекло, ничего такого не увидел.

— Смотрите! — прошептал в это время Серёгин и показал пальцем куда-то в сторону.

Ежонков и Сидоров проследили, куда направился указующий перст Серёгина и увидели, что на месте серых руин старого ОПОПа высится свежее строение с яркой табличкой: «ОПОП». К зданию ведёт аккуратная мощёная дорожка… вот чудеса! Где же вся эта первобытная дикость, что царила в этих местах со времён царя Гороха??

Серёгин решил зайти в новый ОПОП и увидеть участкового. Сидорову тоже было интересно его увидеть, артачился один только Ежонков, которому было невтерпёж погрузить председателя сельсовета в гипноз и считать его память.

Верхнелягушинский ОПОП был построен по современному проекту, и оказался куда просторнее, нежели «логово» Подклюймухи или Мирного. Кроме того, тут не было никакой готической мглы как в сельсовете, никакого текущего потолка и никакой паутины — всё чисто, светло, уютно…

А вот и кабинет участкового… «Объегоркин В.В.» — прочитал Пётр Иванович на табличке и встал перед дверью, словно его ноги вкопали в пол. Неужели участковым был белобрысый «чертёнок», которого они поймали, и которого унёс из изолятора оголтелый Ярослав Семёнов??

— Что, участковый из «банды»? — осведомился позади Серёгина Ежонков, заглядывая в табличку на двери через его плечо. — Я так и знал, что Соболев с ними завязан! Он же специально его сюда подсадил!

Сидорову вообще было как-то не по себе в этом новом ОПОПе. Несмотря на то, что коридор просторный и светлый, с большими окнами и кондиционером — сержанту всё равно мерещились в углах некие зловещие тени. Он даже слегка побаивался этого Объегоркина, который целых три года томился в услужении у «чертей» и, может быть, уже лишился облика человека, превратился в чудовище сродни Генриху Артеррану. Да и вообще, впечатление такое, что чёрт из Верхних Лягуш никуда не исчез, а только спрятался на время от милиции. Да, кстати, каким могильным холодком веет от этого кондиционера…

Вовке Объегоркину сегодня делать было практически нечего. Составив график проверок пивнушки «Кафе „Мороженое“», он привычно играл в игры на своём мобильном телефоне. Вчера ему прислали помощника — мальчишку из Красного, который только закончил школу милиции. Звали его Борькой, фамилия у него была Ветров, а мечта — как когда-то у Объегоркина — совершить подвиг. Узнав о Гойденко и его пьянстве — Борька взял тракториста за жабры и теперь — напряженно думал, кого бы за ним закрепить. Объегоркин знал, что тракторист всё равно не исправится, кого бы ни закрепили. Но раз новичок рвётся в бой — зачем останавливать, пускай воюет. Объегоркин раньше точно так же воевал, и сейчас тоже бы с удовольствием бы повоевал но, как начальник, старался сдерживать эмоции и быть солидным, бывалым и выдержанным.

Когда раздался стук в дверь — Объегоркин быстренько спрятал телефон — чтобы никто не заметил, как он играет в игры. А Борька Ветров поднял голову от тетрадки, в которой очевидно писал план превращения Гойденко в добропорядочного гражданина.

— Войдите! — крикнул Объегоркин, копируя основательный тон бывшего участкового Зайцева, у которого когда-то служил помощником.

Три человека, покрытых пылью и потом, которые ввалились в кабинет из коридора, были Объегоркину не знакомы. Один, который переступил порог первым, не шёл, а пёр как грузовой автомобиль, второй — почему-то настороженно оглядывался, а на третьего так повлияла жара, что он размяк пластилином и полз, едва отлепляя ноги от ламинированного пола. Объегоркин слегка растерялся: туристы, которых привозили в особняк-музей, в милицию не заходили, «дикие» чужаки забредали в Верхние Лягуши крайне редко и тоже в милицию не заходили… А тут…

— Чем могу помочь? — чуть ошарашено поинтересовался Объегоркин, задвигая мобильник подальше в ящик стола.

«Человек-грузовик» вытащил красное удостоверение милиционера. Когда он придвинул документ к самому носу Вовки — тот прочитал: «г. Донецк», «РОВД Калининского района», «Пётр Иванович Серёгин» и «следователь». Потом следователь Пётр Иванович Серёгин удостоверение захлопнул и водворил назад в карман. Теперь Объегоркин испугался: как-никак произошло что-то серьёзное, раз к нему приехал следователь из Донецка…

— А? — выдавил он, подумав о том, что ему ещё ни разу не приходилось расследовать преступления и ловить преступников.

Следователь Пётр Иванович Серёгин хотел что-то сказать, но внезапно вперёд выдвинулся тот, что плёлся последним — толстячок с пятном на рукаве рубашки — и опёрся обеими полненькими руками о стол Объегоркина.

— СБУ! — продекламировал он, и Объегоркин, привстав, было со стула, повалился назад и едва не сел на пол.

— Ежонков! — зашикал на него Пётр Иванович, однако Ежонков сейчас был неумолим.

Ежонков дорвался наконец-то до «верхнелягушинских чертей» и был готов всех их как одного хорошенечко вспушить.

— Испугался! — довольно заметил Ежонков, видя, как перекашивается мальчишеское личико участкового Объегоркина и как его голубые наивные глазки вылезают на лоб. — Правильно, бойся! Сейчас ты нам расскажешь про всех своих дружков и выдашь, кто такой «верхнелягушинский чёрт», а так же — поведаешь, где, по-твоему, твой начальник Зайцев.

— Ежонков! — снова попытался одёрнуть «суперагента» Пётр Иванович, чувствуя, что тот своей жаждой действия погубит всё на свете.

Ежонков от Серёгина отмахнулся и продолжал надвигаться на Объегоркина.

— Че-чертей не бывает… — промямлил Объегоркин, отодвигаясь от Ежонкова вместе со стулом и пытаясь спрятаться от него за столом. — Эт-то старушки всё поверья плетут… А-а Сергей Петрович… о-он уволился, и вместо него меня назначили…

Борька Ветров взирал на происходящее выпученными глазами и вообще, не знал, говорить ли ему или лучше кротко промолчать? Он не замечал, как чёркает ручкой в своей тетради, зачёркивая весь «стратегический план», который выдумывал весь день. Пётр Иванович сказал Сидорову, чтобы тот охранял его на всякий случай. Мало ли, что? А вдруг помощник Объегоркина тоже в «банде» и вздумает бежать, драться, гипнотизировать??

— Врёт, видите?? — Ежонков развернул корпус к Серёгину и показал пальцем на вжавшегося в спинку стула Объегоркина. — Запутывает следствие, пора пушить!

Вовка Объегоркин был настолько ошарашен, что не смог даже спросить, какое такое следствие он запутывает. Он просто сидел, возил ногами по полу, отодвигаясь от Ежонкова назад и, в конце концов, упёр спинку стула в стенку.

— Пуши… — вздохнул Пётр Иванович и опустился на свободный стул. Да, Ежонков уже испортил всё, что только можно было испортить. Объегоркин, кажется, не помнит, что с ним случилось после того, как он потерялся в подземелье под третьей казармой. Ежонков напугал его вдрызг, теперь Объегоркин попрётся жаловаться Соболеву, если Ежонков, конечно, не внушит ему, что ничего не было. Хотя, скорее всего, Ежонков, как всегда, забудет замести следы…

Ежонков разгулялся во всю свою мощь, Объегоркин, загипнотизированный его маятником, сидел на краешке стула и таращил глаза вперёд. Ежонков «колдовал» вокруг него, заставлял рассказывать параграфы из школьных учебников, всё больше и больше шокируя Борьку Ветрова. Объегоркин буровил что-то про биквадратные уравнения, как им понижают степень, а Сидоров сидел напротив Ветрова и всё пытался разглядеть в этих верхнелягушинских участковых признаки чертей. А вдруг у них Горящие Глаза??

Пётр Иванович даже засыпал уже — так монотонно Объегоркин вещал математические формулы. И вдруг Ежонков решил, что хватит проводить с ним «срезы школьной программы», а пора спросить по существу.

— Всё! — выкрикнул гипнотизёр, и Объегоркин замолк. — Объегоркин, ты в третьей казарме… — принялся он настраивать Вовкин мозг на нужную волну. — Снимаешь линолеум, влезаешь в дырку… Вопросы есть? Что было дальше??

Ежонков повторил это раз пять или шесть — бесстрастным голосом автоответчика. Объегоркин сидел с тупым лицом и не двигался, а потом — насупил брови и сказал:

— Вопросов не-ет… Снимаю линолеум, оттуда пахнуло сыростью. Там сыро и холодно, подполковник Окунев позвал Барсукова… Мы спускаемся вниз, у меня фонарик. Я вижу бетонные стены и коридор, длинный коридор, конец которого где-то очень далеко, не знаю, где… Мы всё ещё идём… Барсуков идёт вторым, я иду первым… И! — Вовка внезапно вскрикнул, будто бы ему отдавили ногу, и заглох, тупо пялясь неизвестно куда, наверное, вглубь пещеры. — Бык-бык! — наконец-то он нашёл в себе силы сказать что-то ещё, прежде чем заглох окончательно.

Ветров беззвучно шевелил губами — был в глубоком шоке, наблюдая гипноз.

— Во, блин, запёрло! — разозлился Ежонков, не в силах выковырять из Объегоркина больше ни словечка. — Чёрт, что им ещё надо-то??

— Ежонков, — вздохнул Пётр Иванович, жалея про себя ни в чём не повинного Ветрова. — Надо было сначала с ними по-человечески поговорить и спросить про Семиручку. А ты?

— А что — я? — обиделся Ежонков. — Если с ним так болтать — он брехать будет, а под гипнозом он брехать не может. Поэтому я решил сразу вспушить! И про Семиручку у него тоже можно под гипнозом спросить! Сейчас, спрошу!

Пётр Иванович бросил быстрый взгляд на Объегоркина и сильно усомнился в том, что новоиспечённый участковый сможет что-то ещё сказать. Выражение лица и взгляд у него были точно такими же, как у Крючковца и Хлестко, когда Ежонков их вчера «крутил». Они оба смогли сказать только «бык», вот и Объегоркин тоже пару раз «быкнул»… И молчит теперь, как бы Ежонков не выбивал из него про Семиручку.

Ежонков так раскраснелся, что походил на злого индюка, и вспотел, промочив рубашку насквозь. Поняв, что вскрыть заблокированную память он не сможет, гипнотизёр плюнул с досады на чистый пол и сердито проворчал:

— Ахь, ну его в баню! Поехали в сельсовет!

Давно уже пора поехать в сельсовет. Серёгин уже действительно заснул, пока этот Ежонков тут подвизался с Объегоркиным. И так понятно, что «черти» не захотят, чтобы он их выдал, и сотрут ему память «под корешок».

— Эй, только ты расколдовать его не забудь! — напомнил Пётр Иванович, тяжело поднимаясь со стула, к которому уже успел приклеиться.

— Проснись! — нехотя буркнул гипнотизёр, раздосадованный неудачей. — Как проснёшься — всё забудешь. Нас нет! Улетучиваемся! — приказал Ежонков Серёгину и Сидорову, и после этого проворно для своей полноты выпрыгнул за дверь.

Глава 138. Тайна председателя Семиручки

Верхнелягушинский сельсовет тоже никто не узнал. Серое подмокшее здание, окружённое страшным ореолом готических тайн, кануло в лету, уступив место свежевыкрашенному и довольно аляповатому произведению в стиле «советский ампир». Как же это Пётр Иванович раньше не замечал, насколько аляповат этот сельсовет, а видел его в тёмном призрачном амплуа готического замка?? Смешно! Новая краска вмиг согнала с сельсовета весь флёр, сделав его скучным и каким-то низким. Серёгин не знал, что старый сельсовет сгорел дотла и развалился, а вместо него возвели новый, точно такой же. Он подумал, что это и есть старый, только покрашенный.

Вокруг сельсовета устроили площадь, установили современный фонтан, заасфальтировали дорожки, посадили клумбочки и поставили скамейки. Как бы это ни выглядело странно, но сегодня, в понедельник, фонтан работал, подкидывая к знойному летнему небу искристые струи воды. На бассейне пристроилось пяток голубей. Они ворковали, вытягивали шеи, пытаясь окунуть клювы в водяную прохладу. Внутри сельсовет тоже изменился до неузнаваемости. Как будто бы оттуда выскоблили всё старое и заполнили новым. Светлый пол, светлый потолок, а стены обшили гипсокартоном, изгнав всю холодную сырость. Новые стеклопакеты сверкали чистотой, Пётр Иванович даже не мог представить себе увальня Семиручку, сидящего среди евроремонта, а то и за компьютером. Кстати, Клавдии Макаровны тоже не видно…

— Что вам угодно? — послышался вдруг за спиной вкрадчивый, незнакомый мужской голос.

Пётр Иванович обернулся и увидел позади себя подтянутого и ухоженного незнакомца с университетским значком на лацкане светло-коричневого пиджака. Серёгин удивился, потому что раньше никогда сего субъекта не видел. Мгновенно взяв себя в руки, Пётр Иванович представился и сказал ему, что хотел бы видеть председателя сельсовета Семиручку. Незнакомец нацепил на себя вежливость, отрекомендовался так:

— Виктор Семёнович Крыльченко, заместитель председателя…

(«А где же Клавдия Макаровна???» — изумился при этом Серёгин).

А потом этот новый заместитель выдал следующее:

— Семиручку переизбрали, и где он сейчас — я не знаю.

— Эй, а кто знает?? — вставился в разговор Ежонков.

Заместитель Крыльченко окинул не шибко вежливого Ежонкова укоризненным взглядом, видимо, складывая про себя не лучшее мнение о милиции, но виду не подал.

— Думаю, Николай Фомич знает, — ответил Крыльченко всё с той же вежливостью, словно подчёркивая, насколько он, интеллигентный работник офиса, лучше воспитан, нежели дубоватые менты. — Николай Фомич Максименко, наш новый председатель.

— Где он? — перебил Ежонков, теребя свой красный рюкзак в поисках пирожка именно с повидлом.

— Николай Фомич в Краеведческом музее, — Крыльченко продолжал быть вежливым. — Улица Революционная, тринадцать.

Революционная, тринадцать! Это же никакой не музей — это особняк Гопникова, который разрушился по непонятной причине прямо на глазах у Серёгина и Сидорова!! Какой тут может быть Краеведческий музей, когда там — пристанище «чертей», да и вообще, гиблое место, наполненное «кавернами» и потайными дверями???!!

— Николай Фомич взял шефство над Краеведческим музеем, — продолжал Крыльченко, очевидно, гордясь своим значком и высшим образованием. — И активно заботится о сохранении наших архитектурных памятников и развитии исторической науки.

— Понятно… — бросил Серёгин, разворачиваясь к выходу.

— Дуем туда! — обрадовался Ежонков и, жуя на бегу, припустил по коридору к открытой двери.

А потом выяснилось, что кто-то на чьи-то деньги отстроил развалившийся памятник архитектуры, возвратив ему прежний облик, устранив все дефекты и сделав из него Краеведческий музей. Последний факт подтверждала вывеска над новой входной дверью, которая так и гласила: «Краеведческий музей». Около музея пристроились два высоких туристических автобуса и несколько автомобилей. Тот заросший сорными травами двор, который окружал старый особняк раньше, и припарковаться на котором могла бы только арба, полностью уничтожили, пространство заковали в тротуарную плитку и закатали в асфальт, соорудив удобную стоянку и шоссе. Перед новым особняком так же поместили фонтан, которого тут никогда не водилось — только уже другой, оформленный под седую старину. Этот фонтан так же работал, и около него вовсю фотографировались шумные туристы, которые, как показалось Серёгину, ворковали на французском языке. Их было очень много, они не давали протолкнуться к особняку, где, по словам любезного Крыльченко, засел этот новый председатель. Пришлось ждать, пока они забьются обратно в свои автобусы и уедут. Вскоре после туристов из особняка выпросталась группа неких официальных лиц. Все такие серьёзные, в костюмах, с папками, разговаривают. Официальные лица двинулись к машинам, Пётр Иванович сообразил, что среди них может быть новый председатель, и направился к ним, опасаясь упустить.

Узнав, что пред ними милиция, официальные лица отставили разговоры, и вперёд выдвинулось самое основательное лицо, неся впереди себя солидное пузцо. Это и был новый председатель Николай Фомич Максименко, ну, о-очень увлечённый историей и памятниками архитектуры. Он был обряжен в пиджак и затянут галстуком, из-за чего ужасно страдал от тропического зноя и взмок даже больше, чем Ежонков. Услыхав, что милиция ищет его предшественника Семиручку, председатель Максименко поправил интеллигентные прямоугольные очки и ответил Серёгину представительным спокойным баритоном:

— Тунеядствует ваш Семиручко. После того, как вышел в отставку — нигде не работает и пьёт. Проблема, пятно на репутации деревни. Не знаю, что с ним делать. Может быть, вы поможете?

— Поможем, — согласился Серёгин.

— Его надо вспушить! — внезапно выпрыгнул из-за спины Серёгина Ежонков, собираясь, видимо, вспушить нового председателя.

Пётр Иванович испугался, что Ежонков своей неистовостью вконец дискредитирует донецкую милицию, и пихнул гипнотизёра локтем в брюшко, мол, не рыпайся, не до этого.

— Правильно, вспушите, — согласился председатель Максименко, подумав, что Ежонков собирается пушить не его, а Семиручку. — Может быть, он одумается?

Сидоров стоял сзади и глазел на восстановленное логово чёрта. Особняк был точно таким же, как и до того, как развалился, только новым, с целенькой блестящей крышей, с чистыми стёклами в окнах, облепленный камерами слежения, оснащённый электропроводкой. Вон там, на втором этаже блестит в одной из комнат электрическая лампа. Но всё равно, даже весь этот апгрейд не изменил тёмной сущности этого адского дома, ведь никто, скорее всего, не подумал засыпать дьявольские подвалы, где обитали эти жуткие «чёртовы бандиты». Подвалы остались, и остались все их смертоносные тайны, остался Верхнелягушинский Чёрт, и Сидоров уверен, что обязательно увидит ещё его Горящие Глаза…

Пётр Иванович быстренько постановил, что надо ехать к Семиручке и за черти поволок за собой Ежонкова, который отбивался и причитал:

— Серёгин, ты что, не видишь что ли, как они вылизали здесь всё?? Да они за всем этим скрываются, и этот холёный хлыщ, — он имел в виду нового председателя, — явный фашистский агент! Они сейчас Семиручку специально заморят, чтобы он крякнул, как все остальные председатели! Он слишком много знает, а они…

— Сейчас поедем к Семиручке и всё узнаем! — Серёгин забил Ежонкова на заднее сиденье служебной машины, что проделать было достаточно трудно в виду лишнего веса гипнотизёра, и захлопнул за ним дверцу. — Ежонков, ты пока что не светись, пускай никто о твоей догадке не знает! — это Серёгин сказал для того, чтобы хоть как-нибудь заставить Ежонкова не орать. — Тебе повезло, что этот гусёк не догадался, что ты собрался пушить не Семиручку, а его самого, а то бы они унесли тебя для опытов!

Петру Ивановичу было смешно подтрунивать над Ежонковым, а вот Сидоров не особо-то веселился, потому что ощутил на своей спине тяжёлый ледяной взор чудища. На улице висела экваториальная жара, солнце превращало всё живое в запеканку, а Сидоров вдруг озяб под этим взором, покрылся холодным потом и как можно скорее забился в машину, чтобы быть как можно дальше от дома Верхнелягушинского Чёрта. Он старался не смотреть на него, ведь Чёрт не дремлет, и его взгляд ужасен…

Пётр Иванович завёл мотор и снял машину с тормозов. Серебристая «Деу» мягко выехала со двора Гопниковского особняка и покатила по новой дороге вглубь деревни, где стояла хата Семиручки. Электрическая лампа в одной из комнат на втором этаже погасла, и в окне на секунду появился тёмный зловещий силуэт незнакомца, напоминающий бесхозную тень…

Хата Семиручки выглядела не самым лучшим образом: серая какая-то, обшарпанная, окошки подслеповатые, заплетенные паутиной. Двор и огород заросли какими-то сорняками вроде лебеды, амброзии и сурепки, яблоки отвешивают ветки яблонь и валяются паданками на некошеной траве. Собачья будка пустует, около неё валяется ржавый обломок цепи. Кажется, Семиручки нет дома — настолько нежилой выглядит его хата.

Пётр Иванович толкнул расшатанную калитку коленкой и вступил в неухоженный двор бывшего председателя. Сидоров и Ежонков двинулись за ним. Ежонков катился, словно колобок и смотрел не вперёд, а назад, словно ожидал погони, а Сидоров не заметил в траве грабли, наступил на них и едва не набил себе на лбу шишку…

Дверь хаты оказалась приоткрытой, и за ней висела нежилая мгла. Серёгин, не раздумывая долго, отпихнул эту дверь и погрузился в полумрак сеней. Он шёл очень осторожно, вглядываясь во всё внимательными глазами. Сени обычно бывают загромождены всяческим хламом, можно споткнуться, упасть, удариться, а то и что-нибудь себе поломать…

Пройдя сени, Пётр Иванович открыл невидимую во тьме дверь и попал на кухню. Первое, что бросилось ему в глаза — это «Говерла» из грязной посуды, что высилась не в раковине, а в мусорном ведре. Странно… Председатель Максименко сказал, что Семиручко пьёт, но ни одной бутылки Серёгин у него на кухне не заметил… очень странно. На столе — хлебные горбушки, остатки какого-то салата, майонезные плюхи…

Ежонков и Сидоров тоже бродили по кухне, но ничего интересного для себя не обнаружили и рвались теперь в другие комнаты. Но Пётр Иванович вдруг заклинился на полдороги и шикнул на обоих:

— Цыц!

— Чего? — обиделся Ежонков.

— А? — увился Сидоров.

— Тише! — опять шикнул Пётр Иванович, внимательно прислушиваясь к тому странному звуку, который зарождался в одной из соседних комнат. Кто-то там разговаривает… Беглый внятный голос, говорит быстро… Ещё там, кажется, есть какая-то женщина, тоже тараторит… стоп! Это же телевизор! В Верхних Лягушах нет электричества… Раньше не было — теперь есть. Семиручко смотрит телевизор!

— Туда! — скомандовал Пётр Иванович и решительно открыл дверь, которая, казалось, вела в нужную комнату.

Семиручко отыскали быстро. Заросший лешачьей страшенной щетиной, растёкся он по клетчатому засаленному дивану и глазел покрасневшими глазами в мелькающий рекламою голубой экран старинного «Электрона» и никак не отреагировал на то, что к нему ввалились целых три незваных гостя.

— У, как распустился! — сочувственно протянул Ежонков, разглядывая замусоренную всяким хламом комнату и самого раскисшего Семиручку.

— Порча? — робко выдавил Сидоров и негромко позвал бывшего председателя:

— Семиручко?

Тот и ухом не повёл, и рылом не повёл. Таращится всё в этот телик, а там весело так поют: «Мятный дирол!».

— Семиручко! — Пётр Иванович затормошил его за плечо, и только тогда Семиручко пришёл в сознание, повернул отупевшее лицо и выдохнул:

— Ыыыыы…

— Это — депрессия! — поставил диагноз Ежонков, оценив состояние бывшего председателя. — После того, как его попёрли с должности — он впал в депрессию!

— Ага, — согласился Пётр Иванович. — И что с ним можно сделать?

— Вспушить! — выкрикнул Ежонков. — Начнём прямо сейчас!

Семиручко не мог понять, кто и зачем к нему пришёл. Он тупо взирал на Петра Ивановича и на Сидорова, и на Ежонкова, который отыскивал в кармане маятник рукой, свободной от булочки. Наверное, у Ежонкова тоже есть какая-то форма депрессии, которую он постоянно заедает…

Наконец, Ежонков нашёл свою гайку и сказал Сидорову:

— А ну, старлей, усади этого студня вертикально! Когда он лежит — мне неудобно стучать к нему в мозги!

Сидоров не верил, что его когда-нибудь восстановят в звании старлея, и это обращение, которое для Ежонкова уже сделалось нормой, казалось ему издевательским. Сидоров молча, схватил Семиручку под мышки и обнаружил, что бывший председатель весит слишком много для того, чтобы сдвинуть его с места в одиночку. Сидоров попросил помощи у Серёгина. Пётр Иванович присоединился к сержанту, вдвоём они, пыхтя, усадили Семиручку на его паршивеньком диванчике и свесили на пол его грязные ноги. Пётр Иванович не подал виду, однако когда Сидоров попросил помочь поднять Семиручку — он удивился, куда же подевалась та страшная сила, которой с недавних пор обладал сержант? Или он сам заметил свою странную исключительность и теперь скрывает её? Нет, с Сидоровым что-то не так, и надо заставить увальня Ежонкова заняться им…

— Что вы делаете? — пискнул Семиручко слабым голосом, но не пьяным, а каким-то безжизненно апатичным, будто бы говорил: «Я не хочу жить».

Он захотел снова улечься, но Серёгин и Сидоров прочно держали с обеих сторон, и поэтому бывший председатель остался сидеть в вынужденной позе, которая была ему неудобна.

— Телик выруби! — капризно буркнул Ежонков. — Реклама эта — не по фэн-шую, не даёт сосредоточиться на главном! «Бу-бу!», «Гу-гу!» — сил моих больше нет! — передразнил он рекламные возгласы «Электрона». — Он только отупляет и приводит к слабоумию и ожирению! Я, например, телевизор, вообще, не смотрю!

Сидоров протянул руку и отключил телевизору питание. Прибор замолк и угас, утопив в темноте своего экрана всех весёлых рекламных персонажей, наделённых «Мятным Диролом» и волшебным «Ванишем», и тогда Ежонков начал свою гипнотическую работу, которая казалась даже немного зловещей.

Ежонков очень быстро добился доступа к мозгам Семиручки, потому что депрессия отняла у него всю волю. По велению гипнотизёра бывший председатель процитировал курс физики за седьмой класс, рассказал пару стихотворений и решил три уравнения. С этим проверочным заданием все справляются на ура, а что будет потом — никто не знает — даже Ежонков.

— Вопросы есть? — потребовал он от Семиручки, решив, что школьная программа ему надоела.

— Вопросов нет! — заявил Семиручко и выпрямил сутулый позвоночник, как солдат.

— А теперь — рассказывай про свои делишки с чертями! — потребовал Ежонков, подбоченившись и приготовившись выслушать захватывающую историю.

Семиручко молчал. «Быковать начнёт» — уныло подумал Серёгин, глядя в лицо бывшего председателя и видя, как быстро тупеют его глаза. Сидоров пожал плечами. Кажется, «черти» догадались, что Ежонков знает «петушиное слово», и прекратили блокировать память своих жертв «порчей», но начали стирать её совсем…

Семиручко посидел-посидел, а потом — вдруг проявил стойкую тенденцию отковырнуться от дивана и куда-то пойти. Пётр Иванович убрал руку с его плеча, Сидоров последовал примеру Серёгина, и освобождённый Семиручко проворно вскочил и принялся кружить по комнате.

— Что он делает? — поинтересовался Серёгин у Ежонкова.

— Не знаю! — пожал плечами гипнотизёр. — Раньше они так не делали! Пусть поползает, посмотрим!

Семиручко побродил из стороны в сторону, подключил в сеть свой телевизор, а потом — вдруг откинул потёртый ковёр и обнаружил крышку погреба.

— В подвал лезет! — прокомментировал Ежонков, видимо, довольный результатом. — Сейчас поведёт нас в подземелье!

Замка на крышке не было, Семиручко просто откинул её и, действительно — полез в к себе в подвал, откуда здорово тянуло плесенью. Подвал был тёмен, но Семиручко даже и не пытался как-либо его осветить, а просто пёр сквозь мрак.

— У меня фонарь есть… — пробормотал Серёгин. — Плохой правда…

— Тащи! — согласился Ежонков. — Полезли! Сидоров, полезли! — крикнул он Сидорову, который в это время обыскивал комод Семиручки и ничего там не находил кроме неоплаченных счетов за коммунальные платежи. Некоторые из них были двух- трёхгодичной давности.

Да, у Серёгина был действительно, плохой фонарик. Даже и не фонарик, а брелок для ключей, оснащённый миниатюрной лампочкой предназначенной освещать замочную скважину в тёмном подъезде. Ежонков определил, что и такой сойдёт, потому что другого фонаря всё равно не было.

Семиручко уже успел скрыться в погребе, и Пётр Иванович, Ежонков и Сидоров полезли за ним. Фонарик Петра Ивановича светил тускло, при таком свете ступеньки лестницы были почти неразличимы. Пётр Иванович нащупывал их носками туфель. То же самое делали и Ежонков с Сидоровым, которые лезли в арьергарде. Сидоров дал себе слово соблюдать «правило Сидорова» и не шибко смотреть по сторонам: а вдруг где-нибудь в сырой темноте появятся Горящие Глаза??

Хорошо ещё, что погреб бывшего председателя был не особо глубоким, и эти ступеньки быстро закончились, а то бы кто-нибудь из них обязательно сорвался. В неверном свете маленькой слабой лампочки маячил призрачный силуэт Семиручки, продвигаясь по подвалу в какую-то тёмную неизвестность. Ежонков в темноте влез головой в паутину и теперь — шумно чихал, вызывая неистовое эхо, которого боялся Сидоров, слыша в нём хохот подземных монстров. Семиручко на это эхо не реагировал никак, он всё шёл, шёл вперёд и наконец, его подвальные странствия прервались у какого-то неуклюжего, покосившегося шкафа. Увидав шкаф, Пётр Иванович вспомнил заколоченную комендатуру полковника Девятки, где тоже был подвал и шкаф, который загораживал «ТАверну». А вдруг у Семиручки тут тоже — «ТАверна»?? Двигать шкаф Семиручко не стал вопреки ожиданиям Серёгина. Он согнулся в три погибели, выдвинул самый нижний ящик и принялся усердно рыться в нём, вышвыривая всё, что попадалось ему под руку, и кидая всё это себе за спину. Пётр Иванович едва увернулся от тяжёлого солдатского сапога, который со скоростью миномётной мины метил ему в лоб.

— Чего это он творит? — изумился Сидоров, позабыв на время свои мистические страхи. — Эй, полегче! — сержант присел, а над его макушкой блеснул в свете фонарика самовар, ударился в глубине подвала о стену и с гулом покатился по бетонному полу.

— Он сумасшедший! — пискнул Ежонков и не успел спастись от зачерствелого бублика, который засветил ему между глаз. — Псих! — подпрыгнул гипнотизёр. — Накостыляю!

Рассерженный, Ежонков рванул вперёд, к Семиручке, который всё вышвыривал и вышвыривал хлам из своего шкафа, но был задержан Сидоровым.

— Потом его побьёшь, — сказал ему сержант, схватив Ежонкова поперёк туловища. — Он же колется!

— Он мне в лоб попал! — кипятился Ежонков, вырываясь из рук Сидорова. — Он не колется, он быкует! Убью!

— Цыц! — прикрикнул на обоих Пётр Иванович, видя, что Семиручко прекратил швыряться и что-то бережно достал.

— Но он мне в лоб попал! — жаловался Ежонков, размахивая чёрствым бубликом, который набил ему синяк. — Отхожу!

— Потом! — одёрнул его Серёгин, а Семиручко тем временем сдул со своей находки пыль и протягивал её на вытянутой руке.

Едва Серёгин взял у него эту вещь — бывший председатель опрокинулся навзничь и затих, лёжа на спине.

«Крякнул!» — испугался про себя Серёгин, вспомнив про Филлипса и Гопникова, и едва не выронил свой плохой фонарик и «подарок» Семиручки. Но нет, бывший председатель не крякнул — он лежал и жалобно стонал:

— Ы-ы-ы…

— Пойдёмте отсюда! — постановил Пётр Иванович, пытаясь рассмотреть, что же такое отдал ему Семиручко.

— А этот? — Сидоров показал пальцем на лежащего Семиручку, стараясь никуда больше не смотреть.

— Пускай в погребе валяется! — выплюнул Ежонков. — У меня теперь шишка будет! Не буду его вытаскивать!

— На, неси! — Пётр Иванович сунул ему «подарок» бывшего председателя и схватил Семиручку под локоток. — Сидоров, хватай его с другой стороны, попёрли!

Сидоров был согласен с Петром Ивановичем и схватил Семиручку с другой стороны. Ежонков первым выкарабкался из погреба на поверхность и опрометью прыгнул к захватанному зеркалу — осматривать свой пострадавший лоб.

— Ну, да, точно, синяк! — донёсся его надсадный ноющий голос.

Семиручко был тяжёл, Пётр Иванович и Сидоров долго пихали его вверх по лестнице, пока вытолкнули из погреба. Оба вспотели, заполучили одышку, устали. Однако, несмотря на все трудности с лишним весом и адинамией Семиручки, всё-таки, спасли последнего. Семиручко вывалился на занозистый деревянный пол и обрушился прямо у ног Ежонкова, который подполз к погребу в надежде узнать, как дела у Серёгина и Сидорова.

— Тьфу ты, халк! — обиделся он и отпрыгнул подальше, испугавшись, что неповоротливый Семиручко собьёт его с ног. — Вы там ещё долго будете копаться, ребятки! Он, кажется, что-то интересненькое для нас с вами нарыл!

Пётр Иванович вылез из погреба, пыхтя и отдуваясь, вытирая с покрасневшего лба литры пота запачканной ладонью. Сидоров выкарабкался вслед за Серёгиным и выглядел не лучшим образом: такой же потный и красный. Ежонков держал в руках нечто, похожее на драную пожелтевшую тетрадь. Серёгин встал с четверенек на ноги, приблизился к гипнотизёру и понял, что тетрадь не только драная и жёлтая, но ещё и наполовину сгоревшая. Лохматые страницы топорщились обуглившимися клоками, однако на них ещё можно было различить текст, нацарапанный от руки и, кажется, пером и чернилами. Серёгин попытался прочитать если не строчку, то хотя бы, одно слово, которое неизвестный оставил после себя на этой бумаге, но не смог, поняв, что написано латиницей и даже не по-английски. Сидоров тоже не разобрал ни словечка, а вот Ежонков — тот вдруг радостно подпрыгнул и объявил:

— Эй, это же немецкий язык! Смотрите, тут написано слово «гросс», слово «дихьтенволькен» и артикль «дер»!

— Да? — буркнул Сидоров, счищая с одежды паутину и пыль. — Знакомое слово «дихьтенволькен»… Где-то оно уже было…

— «Было», «было»! — передразнил Ежонков. — Память у тебя, старлей, ни к чёрту! «Дихьтенволькен» — это по-немецки «Густые облака»! Тут про «Густые облака» написано, вник? Это же бесценный исторический документ, а вы его швыряете, как туалетную бумагу! Эх, вы! Поехали в Донецк, надо экспертизу провести! Быстро, пока на хлопья не разлезлась, положите в кулёк!

Ежонков так суетился, словно в руке у него была не тетрадь, а граната. Пётр Иванович, в который раз подумал о том, как хорошо, что рядом нет Недобежкина — а то бы Ежонков давно бы уже отхватил подзатыльник. Пётр Иванович имел при себе несколько целлофановых пакетов — он всегда носил их с собой на всякий случай — а вдруг действительно, найдут какой-нибудь важный вещдок? Вещдок нашёлся, и тут же занял место в пакете синего цвета, который Пётр Иванович вытащил из кармана. Гипнотизёр Ежонков прав насчёт того, что надо возвращаться в Донецк — Семиручко выдохся полностью, лежит, ноет и едва ворочает ложноножками. Переглуховы к «чёртовому» делу не причастны. А Объегоркин лишён памяти и, как свидетель, полностью бесполезен.

Сидоров был рад тому, что Пётр Иванович наконец-то отдал приказ выбираться из логова Семиручки и садиться в машину. Что-то тут, в этих обновлённых Лягушах было зловещее, жуткое, несущее человеку опасность. Взять хотя бы того Максименко, так ратующего за музеи и памятники: откуда он взялся — неизвестно, кто такой — не понятно. Да и глаза у него такие… как Горящие Глаза…

Пётр Иванович вышел из сеней семиручкиного дома и пошёл к машине. Ежонков никому не отдал обгорелую тетрадку, а аккуратнейшим образом нёс её на ладонях, словно бы тетрадка была из тончайшего хрусталя. Последним выходил Сидоров. Следуя суеверному обычаю древних предков, он не оглядывался, потому что что-то подспудное подсказывало ему, что, оглянувшись, он обязательно окаменеет. Входная дверь ветшающей хаты бывшего председателя не закрывалась, потому что перекосилась. Сидоров задержался и отстал от остальных, пытаясь захлопнуть её. У него это не вышло, дверь болталась на петлях, издавая противненький скрип, и распахивалась, стоило подуть ветерку. Сержант в конце концов наплевал на эту косолапую дверишку и побежал за товарищами бегом. Тем более, Серёгин уже окликнул его:

— Саня, ты чего застрял??

Продираясь сквозь заросли сурепки, Сидоров вдруг ни с того ни с сего нарушил «правило Сидорова»: какая-то неведомая сила внезапно заставила его оглянуться! Ветерок распахнул скрипучую дверь как раз в тот момент, когда случайный взгляд Сидорова упал на неё. И из чёрного провала, коим казались на ярком солнце семиручкины сени, жутким дьявольским огнём сверкнули Горящие Глаза и вмиг пропали, едва Сидоров моргнул. Сержант сжался в комочек: вот он, чёрт, и он наблюдает за ним! Сидоров застопорился, не в силах поднять ногу и идти дальше. Он с усилием отвёл глаза от дьявольских сеней и тут же заметил, как через двор стремглав метнулась ничья тень и исчезла в траве у колодца.

— Подождите! — взвизгнул Сидоров и во всю прыть припустил к служебной машине, которая уже ревела мотором и готовилась к отъезду.

— Ты что закопался? — осведомился Ежонков, едва Сидоров вскочил в кабину. — Мы же спешим, забыл?

— Нет, нет… — Сидоров отфыркивался так, будто бы только что вылез из ледяной воды. — Я… я там… дверь захлопнул…

— Ты чего так пыхтишь? — удивился Ежонков, осторожно погружая подаренную Семиручкой тетрадку к себе в красный рюкзак. — Заболел, чи шо?

— А-а… — не находил, что ответить Сидоров и отвернулся к окошку, чтобы гипнотизёр не заметил, как бегают его испуганные глазки. — Там просто… камень… споткнулся… Да.

— Хм… — хмыкнул Ежонков и решил, что пора съесть сто первый завтрак.

Пётр Иванович вывел «Деу» на шоссе и направил её в сторону города. И никто не заметил во дворе Семиручки, возле колодца, высокую фигуру неизвестного человека, с длинными руками и длинными ногами, одетого во всё чёрное, который смотрел вслед отъезжающей служебной машине из-под тёмных очков. Когда машина скрылась за поворотом — он сделал шаг и внезапно бесследно исчез, словно бы и вовсе не появлялся.

Когда машина Петра Ивановича въехала в город Донецк — в небесах сгустились вечерние сизые сумерки, в которых бесшумными тенями носились за насекомыми летучие мыши. Уставший от непосильной умственной работы Ежонков храпел, растёкшись по заднему сиденью, а Сидоров — сидел и о чём-то думал. Нет, надо бы «подпушить его Ежонковым» — сержант не нравится Серёгину всё больше — как бы он действительно, не получил от «чертей» образец… Пётр Иванович пока решил ничего не говорить об этом Сидорову, пускай пока ничего не знает — нужно сначала этот сложный вопрос обсудить с Недобежкиным.

Недобежкин домой пока что не собирался. Он сидел, проглатывал третью чашку кофе и внимательно просматривал запись из камеры Кашалота, где «Большой Динозавр» жалуется засланному Крекеру на свою нелёгкую судьбу. Да, Крекер умеет раскрутить человека на откровение — что ни говори, а тут у него — талант. Кашалот вываливал правду про нечестные сделки с субъектом по кличке Тень, который, по его мнению, работал на «Росси — Ойл».

— Я ходил, ходил к Поликарповичу ихнему, он там всей этой шарашкой заправляет! — плакал на записи Кашалот. — Но они выставили меня! Они сказали мне, что у них не числится Тень… Но он сожрал мой бизнес, он испоганил мне старость, он украл у меня документы, которые оставил мне мой отец… Я лишился наследства из-за него…

Стоп! Украл документы, которые Кашалоту оставил отец! А у Кашалота отец — Никанор Семёнов! Вот, для чего Тень так плотно взял в оборот Кашалота — чтобы через него выйти на Никанора Семёнова! У Кашалота имелось какое-то наследие от отца, вот Генрих Артерран его и реквизировал, попутно разорив «Большого Динозавра» в пух и прах. Очевидно — тоже для того, чтобы привлечь внимание Никанора Семёнова!

На стуле для посетителей около стола Недобежкина пристроился Смирнянский, а на другом стуле высился Синицын.

— Утюг этот мне не нравится больше всех! — буркнул Смирнянский, шелестя бумагами на столе Недобежкина. — Врёт, как Мюнхгаузен — песня!

— А мне вот, не нравится Никанор Семёнов! — проворчал Синицын, заглядывая в видеозапись через плечо милицейского начальника. — Настоящий «чёрт»!

Недобежкин пожал плечами и продолжил смотреть видеозапись с Кашалотом. Сидя с Крекером, «Большой Динозавр» поддался логорее, вываливал всё, что накопилось на его изболевшейся душе, и рассказывал о том, как его предал родной брат, разделил отцовскую компанию на две, и как после этого к ним ко всем прицепился Тень.

— Они говорят, что это я похитил Ярослава, чтобы завладеть его частью компании, но это не я, а Тень!! — разрывался на видеозаписи Кашалот, завешивая благодарные уши Крекера тоннами информационной лапши. — Те-е-ень! Тень и «Росси — Ойл»!!!

Бывший агент СБУ, а ныне слесарь, запись Кашалота почти не смотрел, а занимался тем, что разбирал результаты различных экспертиз, что скопились у Недобежкина на столе и лежали неопрятными грудами. В бумажном хаосе он нашёл результаты сравнения отпечатков Никанора Семёнова, который недавно приходил к ним в отделение с майором Кораблинским, с пальчиками настоящего Никанора Семёнова, что стоял у истоков послевоенных спецслужб и «отхлебнул» образец. Смирнянскому нелегко было добиться этой экспертизы, он едва уговорил Мурзика достать из архива СБУ личное дело настоящего Никанора Семёнова и сличить хранящиеся там отпечатки с теми, что «подарил» им «второй» Никанор. Мурзик совершил эту операцию на свой страх и риск, незаконно проник в архив, выкрал дело, а потом — в тайне ото всех сравнил отпечатки и написал следующее: то, что они абсолютно идентичны. Нет, это заключение не являлось субъективным мнением дилетанта, потому что человек, называющий себя Мурзиком, знал толк в экспертизе, Смирнянский знал, что ему можно доверять. Он подсунул заключение Мурзика под нос Недобежкина и сказал ему, оторвав от Кашалота:

— Глянь, Васёк, всё сходится, — он ткнул пальцем в слово «идентичны». — Никанор Семёнов из твоего райотдела — тот же самый, который работал с нами! Ежонков, псих наш комнатный, прав насчёт образцов…

— Ты только теперь это понял? — саркастически заметил Недобежкин и нажал на паузу, остановив воспроизведение записи Кашалота, потому что вопли толстого бандита с замечаниями Смирнянского сливались в один надсадный нервирующий вой. — Туго соображаешь, Игорёша. Слушай меня внимательно! — милицейский начальник отодвинулся от монитора и уставился на Смирнянского. — До того, как я связался с этим «чёртовым» делом, я был заядлым материалистом! А сейчас я поверил и в образцы, и в эти ваши «результаты». Что, по-твоему, влезло тогда в наш архив в СБУ?? Что такое ничья тень?? Знаешь, дружище, я много раз пытался пройти под камерой слежения так, чтобы она засняла только мою тень! И знаешь, чего я добился этим?

— Чего? — осведомился Смирнянский, который был настолько толстокож, что умел пропускать мимо ушей все ругательства Недобежкина и оставаться при этом спокойным, словно Лондонский Тауэр.

— У меня ничего не получилось, как бы я ни ходил, ни ползал, ни прыгал, ни бегал! — милицейский начальник хлопнул кулаком по столешнице и едва не вывернул свой кофе. — Камера слежения — нормальная камера слежения, которая привешена на нормальную стенку — не может снять человека так по-идиотски! Помнишь, что говорил Серёгин, когда Ежонков его гипнотизировал??

— Да много чего нёс… — проворчал Смирнянский. — Васёк, с каких пор ты стал верить Ежонкову? Он же сумасшедший, для него главное — доказать свой бред про нацистских агентов! Он и Серёгина так…

— ТЕНЬ! — это слово Недобежкин вколотил, громко стукнув кулаком по столу и перебив все рассуждения Смирнянского, заставив его замолчать. — Серёгин говорил: «ТЕНЬ»! — СТУК! — и стол сотрясся. — Бизнес Кашалота сожрал некто по кличке ТЕНЬ! — СТУК! — Кашалот — сын Никанора Семёнова! — СТУК! — В фашистском плену Никанор Семёнов сидел у Генриха Артеррана на базе «Наташенька», и получил от него образец! Как ты думаешь, они из-за этого имели личные счёты? Когда человеку ломают жизнь и здоровье препаратом, изменяющим ДНК?? — Недобежкин навалился животом на стол, железно глядя в глаза Смирнянскому. — А если бы с тобой такое сделали — ты бы захотел отомстить?? Через годы, через века — всё равно, когда, лишь бы восстановить справедливость??

— Люди столько не живут… — скептически хмыкнул Смирнянский. — Васёк, мы же милиция, а ты навязываешь мне какую-то фантастику… будь реалистом, дружище! Я не верю в «бессмертных горцев». Я, конечно, занялся «Густыми облаками», но только для того, чтобы развенчать весь этот миф про их «образцы». Ну, не бывает «волшебного зелья», это не мультфильм про Астерикса, Васёк. Я удивляюсь, как Ежонков забил тебе голову!

— Ты блеял! — не унимался Недобежкин, и продолжать обрушивать на полированную столешницу свой тяжёлый кулак. — Во-первых, блеял, во-вторых — не хотел лечиться! Генрих Артерран прикинулся Тенью, чтобы через Кашалота выйти на Никанора Семёнова! Генрих Артерран, затеял всю эту кашу с Зубром, чтобы найти какие-то свои документы! Вот они, кто главные «черти» — Генрих Артерран и Никанор Семёнов! Генрих Артерран отдал концы, и значит — методом исключения — главным чёртом остаётся Никанор Семёнов! Вот, кого мы должны поймать, а не Зайцева этого несчастного!

— Куда мы денем Зубова? — спокойно осведомился Смирнянский, покусывая кончик ручки, которую он взял со стола.

Синицын в этот спор не вмешивался. Ему страшно надоело скрываться в «теремке» Ежонкова, сидеть там, как партизан какой-то, в то время, как его семья живёт в трауре по нему. Вчера Синицын видел в магазине свою жену. Она набрала продуктов — из сумки выглядывали кукурузные палочки «Мак-Дак», молочные в синей пачке — такие, какие обожает их младший сын. Синицын хотел было подойти к жене и сказать ей, что он жив, однако рядом стоял Ежонков, который ухватил его за рукав и не пустил.

— Ты что? — зашипел тогда Ежонков. — Хочешь, чтобы их всех из-за тебя провалили в забой?? «Черти» пока на свободе — тебе рановато семьёй рисковать!

Синицыну захотелось отправить гипнотизёра куда подальше, ведь он ужасно скучал по жене и детям. Но, подумав, решил, что да, Ежонков прав — если Синицын высунется — проклятые «чёртовы» бандиты могут напасть на след его семьи и действительно, провалить их всех в какой-нибудь забой. Нет, лучше пока что оставаться мёртвым. «Чертей» уже осталось немного, скоро Недобежкин разберётся с ними, и Серёгин ему поможет и он, Синицын, обязательно сделает всё, чтобы все они уселись за решётку…

— Зубова — в Москву! — постановил Недобежкин. — Мне из Москвы звонили сегодня утром и сказали, что завтра приедут опознавать твоего Зубова. Надеюсь, они увезут его с собой, потому что у меня изолятор не резиновый!

И в этот момент позвонил Пётр Иванович.

— О, делегация вернулась! — обрадовался милицейский начальник и распорядился, чтобы Серёгин срочно ехал в отделение.

Не успел Пётр Иванович войти в кабинет начальника, как его оглушил вопросом Смирнянский.

— Серёгин! — заорал он, вскочив со стула. — Скажи, ты веришь в чертей?

— Не верю! — твёрдо ответил Пётр Иванович, который именно в ЧЕРТЕЙ действительно, не верил. — Василий Николаевич, вот, что мы нашли у Семиручки, — Серёгин протянул начальнику целлофановый кулёк, где покоилась обгоревшая тетрадь.

Недобежкин алчно схватил находку, повертел в руках, вытащил из кулька, полистал.

— Осторожнее, Васёк! — взмолился Ежонков, который тащился вслед за Серёгиным. — Не видишь что ли, как подпалено?

— Так, в Киев, на экспертизу! Завтра же с утра отправлю! — постановил Недобежкин, поняв, что сам таинственных «иероглифов» не разберёт.

— Видишь, Ежонков, не верит никто в твоих чертей! — втюхивал Смирнянский Ежонкову, пока Пётр Иванович знакомил начальника с деталями своей верхнелягушинской командировки. — Щелбан тебе, беллетрист!

— Иди, прочищай водопровод! — огрызался Ежонков, лопая свои булки. — Не в чертей, а в фашистских агентов надо верить, потому что они бывают! А в чертей только софисты верят!

— Ты хоть знаешь, кто такие софисты?? — не унимался Смирнянский и уже начинал махать кулаками. — И вообще, не путай понятия «софисты» и «фашисты»!

— Девочки, не ссорьтесь! — разнял их Недобежкин, у которого уже была «вот такая голова». — Завтра Кашалота подвезут, я договорился, — это он Серёгину сказал. — А на сегодня хватит, а то чокнемся все и сразу. Правильно ты, Серёгин, сделал, что Сидорова отпустил.

Глава 139. Конец тридцать седьмого дела

Из Москвы по душу Зубова приехали трое. Они были наряжены в гражданскую одежду — обычные брюки и простые рубашки, а один даже был в шортах. Когда они ввалились в кабинет Недобежкина — милицейский начальник сначала и не разобрался, что за гости к нему пожаловали. Недобежкин хотел было возмутиться, ведь как всегда, он был занят, а они его отвлекли. Но гость в шортах показал документ, в котором явственно обозначилась его личность — майор Московского уголовного розыска Антон Антонович Кайдаш. Двое его спутников работали там же, на Петровке, только в Секретном отделе и занимались расследованием военных преступлений.

— А… — пробормотал Недобежкин, узнав, кто такие эти трое в штатском. — За Зубовым?

Оказалось, что Антон Кайдаш — невысокий и коренастый субъект, на голове которого успела зародиться лысинка — в «лихих девяностых» работал вместе с настоящим Денисом Зубовым и хорошо знал последнего в лицо. Двое его спутников — из секретного отдела как раз занимались засылом Зубова в банду «Динозавров» для… Этого они не могли сказать, потому что сами об этом не знали. Сверху, из Управления МВД, им опустили приказ подготовить Дениса Зубова к выезду в Донецкую область на поиски следов военного преступника — фашистского учёного, который изобрёл какой-то яд. «Яд» — вот, как назвал московский «секретчик» по фамилии Кузнецов образцы Генриха Артеррана. Ну, что ж, яд — так яд. Недобежкин не возражал им особо, а просто — повёл в изолятор, где в отдельной камере держали отбритого от клочков бородищи подпорченного «чертями» Дениса Зубова. Вместе с Недобежкиным на опознание пошёл и Пётр Иванович — его обязали писать протокол.

Зубов был очень тихим. После сеанса психотерапии и гипноза с Ежонковым у него появились проблески разума, он осмыслил свою личность и занимался тем, что пытался вспомнить всё, что забыл, пока был диким Калугиным. Сейчас Зубов, закутанный в нелепый полосатый свитер с чужого плеча, сидел на нижних нарах, и на лице у него установилось выражение индийского йога. Свитер Зубову отказал Казаченко, потому что Зубов постоянно мёрз из-за пережитого стресса. Белкин, молча, отворил его камеру и пропустил туда Недобежкина, Серёгина и троих москвичей. Москвичи прошли вглубь камеры и застопорились напротив полосатого Зубова, вперили в него свои глаза и начали соображать, узнают они в нём кого-нибудь, или не узнают.

— Здравствуйте, — тихим вежливым человеческим голосом сказал им Зубов.

Да, «петушиная магия» Ежонкова повлияла на него благотворно: лишила дикости, тяги к запойному пьянству и пробудила в замороченной голове интеллект.

— Здравствуйте, — москвичи тоже поздоровались, но по имени пока что Зубова не называли. Внимательный Пётр Иванович занёс этот факт в протокол. Недобежкин остановился у двери камеры, которую Белкин сразу же завалил и запер на ключ, и скрестил руки на груди, всей своей позой молчаливо говоря: «Давайте быстрее узнавайте его и увозите!». И прямо тут же можно ещё прибавить: «У меня вот такая голова!».

Похоже, эти москвичи ждут, когда же Зубов узнает их — поэтому они стоят около него и не роняют ни одной буквы. Милицейский начальник разгадал намерения московских коллег, придвинулся к Зубову, показал пальцем на Антона Кайдаша и осведомился:

— Зубов, вы кого-нибудь из них знаете?

Зубов пожал плечами и выдавил с обречённым видом:

— Может быть и знаю, а может быть и нет… Я никого не помню… Я не помню даже, как выглядела моя жена… И была ли у меня вообще жена…

— Это — Зубов, — решил вдруг Антон Кайдаш, едва выдавливая слова от волнения, которое охватило его при виде внезапно нашедшегося друга. — Денис Зубов…

— И что вы собираетесь с ним делать? — поинтересовался Недобежкин, который в душе страстно желал освободить камеру от Зубова.

— Зубов поедет с нами в Москву! — обрадовал Недобежкина секретчик Кузнецов. — С ним ещё много работы. Как вы нашли его? — неожиданно спросил он не у Недобежкина, а почему-то у Серёгина, который на весу царапал в протоколе опознания слово «Узнали».

Недобежкин сделал Серёгину незаметный для остальных знак «Молчи!», и Пётр Иванович притворился, что замешкался, составляя протокол, а милицейский начальник сказал:

— Он был в плену у «Динозавров». Сидел в подвале. Удивительно, как они ещё не убили его?

— Понятно, — кивнул «секретчик» Кузнецов. — Всё, мы забираем его.

Зубов безропотно поплёлся туда, куда повели его эти москвичи. Он им безоговорочно верил, потому что страстно желал вновь обрести свою утерянную личность и стать тем, кем был до знакомства с таинственной и мистической «бандой Тени». Москвичи вывели Зубова на улицу и посадили его в свою машину. Кузнецов забрал у Серёгина копию протокола опознания, и — всё, они исчезли за поворотом улицы Овнатаняна.

Почти одновременно с тем, когда забрали Зубова — был привезен несчастный Кашалот. Недобежкин, как только увидел его — так сразу распорядился, чтобы «Большого Динозавра» тащили в допросную. Кашалот похудел ещё больше — брюки на нём повисли парусами.

— Вы угробите меня! — застонал он в лицо Недобежкину. — Сколько можно? Хотите расстрелять — давай, рази! — он бы начал бить себя в грудь, не будь его руки стянуты наручниками.

— Успокойся, Кашалот! — отрезал Недобежкин, брезгливо морщась при виде разнюнившегося бандита, чьи усы повисли унылыми сосульками, как у вымокшего таракана. — Ты от нас кое-что скрыл, и теперь это всплыло! Придётся расколоться!

— Да что вы от меня хотите?? — рыдал Кашалот на весь коридор, а Казаченко тащил его в допросную. Его крик всех пугал, из кабинетов то и дело высовывались большеглазые головы и провожали Кашалота изумлённым взглядом.

Недобежкин пошёл к себе в кабинет и позвонил Ежонкову.

— Приезжай, — сказал он гипнотизёру. — Кашалота подвезли. Расклеился, чёрт, возьми, как каракатица какая-то.

— О’кей! — Ежонков согласился на редкость охотно, что за ним наблюдалось крайне редко. Обычно «суперагент» ныл, что занят, или хныкал про жену. — Жди меня, и я приду! — пропел он в трубку и скрылся в гудках. Очевидно — прыгнул на мопед и рванул по шоссе, нарушая все правила, которые только содержит свод ПДД. После поездки в Верхние Лягуши жена отобрала у гипнотизёра «Ниссан Патруль 4 Икс», отдала его в автосервис на покраску, а потом — закрыла в гараже и поменяла замки, чтобы Ежонков не добрался до роскошного автомобиля и не испортил его снова.

Кашалот вконец скис, и на его лице чётко выделялись скулы. Он затравленно сидел на самом краешке стула и был похож на замученного лагерного узника, которого не кормят и стегают плётками. Скрупулёзный и дотошный Пётр Иванович снова был призван отвечать за протокол и теперь сидел за столиком в углу допросной над листом бумаги и ждал, когда Кашалот начнёт говорить. Недобежкин же восседал за письменным столом на середине допросной и тоже ждал, когда Кашалот начнёт говорить. А Кашалот говорить не спешил. Он только проклинал всё, что видел и всё, что слышал. А так же — дёргал скованными руками и шмыгал носом. Он пытался отказаться от «дани людьми» и обвинял Утюга в «запойной брехне», обзывая его «брехливым кротярой». Ежонков топтался на траверсе стола Недобежкина, заглядывал милицейскому начальнику в глаза и задавал немой вопрос: «Вспушить?».

— Давай! — наконец-то санкционировал Недобежкин, опасаясь, что от нытья Кашалота у него опять станет «вот такая голова».

Пообщавшись с Ежонковым и его маятником, Кашалот сразу же успокоился и начал рассказывать стихотворение «Бородино». Потом Ежонкову показалось, что «Бородино» — слишком длинное стихотворение, он попросил толстого бандита прервать декламацию и вопросил у него:

— Вопросы есть?

— Вопросов нет! — бодро отреагировал Кашалот. Он подёргивал скованными руками, а будь его руки свободны — принялся бы охлопывать свои карманы в поисках ручки.

— Я приказывал своим «быкам» ловить бомжей… — пискнул Кашалот, заслышав вопрос о «дани людьми». — Это Тень… Взрывал мои заправки… Он сказал, что не будет взрывать за дань людьми. Своих врагов я тоже ему отдавал. Зачем — не знаю. Тень их ест.

Всё, больше Кашалот ничего не мог сказать даже под гипнозом. Слова «Тень их ест» «Большой Динозавр» повторил раз шесть, или семь.

— Запёрло! — вздохнул Недобежкин, а Пётр Иванович поставил в протоколе точку. Ну что ж, хоть так, а Кашалот всё равно, признался. Каких именно врагов он «отдавал» Тени «на съедение» — от Кашалота так и не добились. Он назвал фамилию Зубова, а потом — «пустил быка».

Недобежкин дал добро на выведение Кашалота из транса и тот, услышав команду «Проснись!», свалился со стула на пол. Придя в себя, Кашалот заревел горючими слезами, что вокруг него одни волки.

— Завёл пластинку! — буркнул Недобежкин и встал из-за стола. — Пора забить его в кутузку и больше никогда не выковыривать оттуда, пока не отсидит!

Эксперты-графологи и переводчики в Киеве мучились с тетрадкой Семиручки почти что две долгих и нудных недели. Наверное, они там, у себя в лабораториях, пыхтели и потели, пока им удалось выделить текст на обгоревших страницах, разобрать не самый каллиграфический почерк. И плюс ко всему перевести написанное с немецкого на русский язык. Недобежкин звонил им через день, задавал вопросы, а они кормили его завтраками и рассказывали про небывалую сложность полученного задания.

— Если бы она не обгорела — прочесть написанное было бы куда легче, — оправдывался всегда один и тот же киевский голос на другом конце телефонного провода, заставляя Недобежкина тихо злиться на бывшего председателя Семиручку, который не смог уберечь от возгорания вверенный ему верхнелягушинский архив.

В тот день работы было много. Хотя, Пётр Иванович уже и не помнит, когда в последний раз у него было мало работы. В кабинете Недобежкина — прямо на самой середине — прочно расположился Ежонков. Перед ним стоял стул, а на стуле сидел в трансе сержант Сидоров. Сидоров с большой неохотой согласился на гипноз, но его заставил Недобежкин, которого Пётр Иванович застращал своими рассказами про фантастическую силу, которой якобы обладал сержант. Милицейский начальник отлично помнил, как Сидоров вещал про катакомбы и Генриха Артеррана, который водил его по подземным лабораториям. А вдруг Сидорову подарили образец, и он теперь у них — мутант?? Но Сидоров отказался подтверждать мутацию: он начинал рассказывать про коридор, про человека в белом халате и про освещённую комнату, но как только подбирался к тому месту, где его в эту комнату затаскивают — начинал вопить не своим голосом, вынуждая Недобежкина и Ежонкова прервать сеанс.

— Снова вопит, — вздохнул Смирнянский, который сидел около Ежонкова, словно какой-то инспектор, наблюдая за тем, как гипнотизёр терпит с Сидоровым явное поражение.

— Зачем всё это нужно? — спросил Сидоров, когда милицейский начальник решил провести на нём «следственный эксперимент» и приказал поднять тумбочку, в которой хранились и пылились какие-то толстенные папки. На тумбочке высился керамический цветочный горшок, и Сидоров предусмотрительно поставил его на пол, опасаясь разбить.

— Давай, Сидоров, поднимай! — настаивал милицейский начальник и наладил веб-камеру, собираясь снимать «цирк Сидорова» на видео.

Сержант присел на корточки, обхватил тумбочку обеими руками, вцепился ей в бока и что было сил — потянул вверх. Разогнуться Сидоров так и не смог: дубовая, монолитная тумбочка оказалась тяжела, словно кусок железобетона. Едва Сидоров напрягся — с него градом хлынул пот, а тумбочка так и осталась стоять на месте, не сдвинутая.

— Не могу… — пропыхтел Сидоров, бросив дурацкую эту тумбочку. — Там что, булыжников куча, что ли? Зачем всё это?

— Не поднял! — констатировал Недобежкин и выключил камеру. — Значит, не всё так плохо.

— Что — плохо? — опешил Сидоров, незаметно потрогав тяжеленную тумбочку носком ботинка.

— Ничего! — отрезал Недобежкин и поставил точку в той бумаге, которую усердно писал. — Сидоров, верни вазон на место, а ты, Серёгин, позвони-ка Давыдовичу!

Дело было в том, что вчера на вокзале обнаружили ещё двоих ретроградов. Врач Иван Давыдович привычно показал их по телевизору, и Пётр Иванович и в этих тоже узнал бойцов Самохвалова. Врач Иван Давыдович определил их в палаты, и теперь Недобежкин решил узнать, как они там поживают. Крючковец и Хлестко поживали намного лучше, им даже пророчили выздоровление. Крючковец узнал свою жену, а Хлестко уже научился говорить. Отупение, которое держало в плену их мозги, потихоньку сдавало позиции, бывшие пленники «чёртовой банды» постепенно обретали утерянную личность. Недобежкин надеялся, что все «найдёныши» рано или поздно оклемаются и вернутся к нормальной жизни. Должны вернуться, иначе проклятое тридцать седьмое дело не закрыть… Проклятое тридцать седьмое дело не закрыть, пока на свободе Никанор Семёнов.

Сидоров возвратил керамический вазон обратно, на тумбочку, где он стоял с начала веков и успел оставить след в виде белых полос, которые остаются тогда, когда, поливая цветок, воду проливают на мебель.

Пётр Иванович уже подошёл к телефону и начал набирать номер психушки, как вдруг пришёл факс из Киева. Факс был очень длинный, принтер всё скрежетал и скрежетал, выплёвывая длинную ленту вощёной бумаги с сообщением.

— Перевели! — обрадовался Сидоров.

— Наконец-то, не прошло и века! — буркнул Недобежкин, которому не терпелось прочитать то, что нацарапали ему переводчики. Они много нацарапали, потому что прочитать и перевести удалось большую часть тетради. Некоторые фрагменты, конечно, разобрать так и не смогли — уж очень они обгорели, бумага успела превратиться в чёрные угольки и пепел. Смирнянский кинул глазом на длиннющий факс и скептически заметил:

— А где написано, что Семиручко вам правду подкинул? А вдруг они всё это специально написали, а вам с Сидоровым сбагрили, чтобы вы от них отстали? Я не верю Семиручке, Васёк, как хочешь!

— Экспертиза всё определила! — уверенный в силе экспертов, милицейский начальник приблизил факсимиле к глазам. — Вот тут они нам выдали всё, что нашли!

— Ну, читай! — буркнул Смирнянский. — Что уже теперь делать?

Недобежкин начал читать вслух. Заключение графологов изобиловало сложными терминами, и милицейский начальник пропускал их, не желая ломать язык:

— Так, а, вот, написано: «…бумага гербовая, изготовлена в одна тысяча девятьсот сороковом году в Австрии, что видно по гербу…». Ишь ты, всё знают, черти! Ой, что за слово такое… тьфу ты! А, вот: «…родной язык автора текста относится к латинским… Наклон букв свидетельствует о том, что текст написан левой рукой, но автор не левша, а скорее амби… амби… амбидекстр…». Блин, кто это ещё за амбидекстр??

— Амбидекстр — это человек, который одинаково владеет обеими руками! — вставил Ежонков, словно ходячий энциклопедический словарь. Он приосанился и скрестил руки, словно Наполеон, подчёркивая силу своего интеллекта.

— Я понял! — Недобежкин переварил информацию об амбидекстре и продолжил читать. — «Записи сделаны между тысяча девятьсот восьмидесятым и восемьдесят девятым годом советскими фиолетовыми чернилами… Дальше следует перевод…». — Недобежкин не мог не то что усидеть — устоять на месте, а беспокойно нарезал круги по кабинету, волоча хвост длинного факсимиле по полу. Наконец, этот хвост зацепился за тумбочку, которую пытался «выжать» Сидоров, и оборвался.

Но Недобежкин этого даже не заметил, потому что бы сильно увлечён чтением. Зато заметил Серёгин. Он встал со своего стула, подошёл и вытащил из-под тумбочки извалянную в пыли и уже помятую бумагу. Подняв этот кусок, Пётр Иванович поднёс его к глазам. Написано там было следующее:

«…Они поставили задачу: создать сверхчеловека, которого не могла бы взять ни пуля, ни голод, ни жажда, который мог бы одолеть любого врага и выжить повсюду — от Антарктиды до пустыни Аукер. Я вдохновился этой идеей, я пожелал добиться от проекта результата любой ценой. Я решил, что смогу повлиять на природу человека, проникнуть в его геном и, соединив его с геномом этого существа, изменить то, что сотворил господь, как казалось мне, в лучшую сторону. Созданный мною препарат я испытал на себе. Как истинный исследователь, как многие до меня, пошёл я этим путём… Но быстро понял, что я не господь, а настоящий господь, который где-то там, среди небес, видимо, покарал меня за грех, что взял я, осмелившись изменить постоянное. Теперь тот, кто фактически был Я — мёртв, ибо мой геном разрушен, а в моём теле живёт монстр, гибрид человека и прототипа, РЕЗУЛЬТАТ, за который я так долго боролся. Это он не даёт моему телу умереть, заставляет его жить столетиями, лишь бы не потерять своё вместилище, которое даёт ему возможность бывать. Я осознал это и поставил себе другую цель — создать вещество, которое убьёт монстра и освободит меня, антидот, что нейтрализует образец. После принятия антидота тело моё умрёт мгновенно, ведь образец был в нём слишком долго, оно слилось с этим чуждым проявлением и, расставшись с ним, не сможет существовать. Я не боюсь того, что уйду в прах, поскольку такова судьба каждого простого человека. Теперь, изведав мощь сверхсущества, я стремлюсь вернуться к тому, что было определено мне богом — к смертной слабости и возможности покинуть этот мир. Антидот уже почти готов. Прежде чем принять его, я сотру все следы своих исследований и уничтожу прототип, во избежание того, что они попадут не в те руки и уничтожат всё существующее. Я не собираюсь ни с кем воевать, ничего завоёвывать и уничтожать человечество. Я хочу лишь спасти его от самого себя.

Не монстр, но учёный, барон Генрих Фердинанд фон Артерран ХIХ».

Пётр Иванович не замечал, как читает это вслух и не понял, что Недобежкин замолчал, слушая этот отрывок. Ежонков и Смирнянский сидели, выпучив изумлённые глаза. Сидоров — тот вообще, попятился и наткнулся на тумбочку, от чего вазон на ней закачался и едва не расквасился об пол.

— Вы что-нибудь поняли? — вопросил у всех сразу Недобежкин, возвышаясь за своим столом, словно статуя некоего греко-римского бога. — Зайцев этот ни в чём не виноват, а мы с вами записали его в черти, и держим его в камере. Надо выпускать Зайцева, отправлять назад, в Верхние Лягуши! Кто будет заниматься этим?

— Я — пас! — булькнул Ежонков. — Я и так уже всё СБУ поднял Никанора разыскивать. Тут одни черти только знают, где он засел, старый крыс!

— Так ты что, в СБУ капнул про наше дело?? — изумился Смирнянский и даже поднялся со стула. — Ты же всё ныл, что это секретно! Скажи, Васёк, что он — предатель! — пискнул Смирнянский, повернувшись к Недобежкину. — Теперь из-за него нас всех загребут!

Недобежкин не знал пока, что ему делать: злиться, или пока подождать? Он разинул рот, собравшись выдать своё мнение, но Ежонков опередил его.

— Тише, Игорёша, — спокойно ответил гипнотизёр на все предъявленные претензии. — Никанора Семёнова Секретный отдел СБУ уже годами разыскивает. А я сказал только, что Никанор замечен в Донецке. А они, как всегда, подняли «бондов»!

— Ну, смотри мне, Ежонков! — буркнул Смирнянский, который когда-то сам был «бондом». — Если ко мне твои «бонды» завалят и решат меня загрести — я тебя прижучу, колобок!

— Бу-бу! — ехидно передразнил Ежонков. — Ты, Игорёша, кстати, у нас порченый! А Генрих Артерран у нас, оказывается, фашистский агент! Я, между прочим, сразу это сказал, но вы мне никто не верили! А Генрих Артерран сам написал, что он — фашистский агент!

На этот раз даже Недобежкин не шикнул на Ежонкова. Увлечённый фашистскими агентами гипнотизер, пожалуй, в чём-то прав, ведь тот Генрих Артерран, который барон, действительно, был замешан с фашистами.

— Вот что, — сказал он, сев за стол. — Вообще-то мы не имеем права выпускать Зайцева просто так, иначе развалим дело, — милицейский начальник, чтобы сбросить стресс, деловито сворачивал в трубочку длинный факс. — Зайцев должен предстать перед судом, и всё такое, потому что так положено по букве мы тут ничего не сможем сделать. Только ребята, нам нужно пропускать его потерпевшим, а не обвиняемым, потому что он и правда — потерпевший.

Пётр Иванович согласился с начальником. Да, Зайцев — совсем не «чёрт» и даже не член «чёртовой банды», как сначала казалось. Он не может уделывать «звериной порчей», потому что сам уделан по полной программе.

Серёгин положил оторванный кусок факса на стол Недобежкина и отправился в свой кабинет — исправлять в деле статус Зайцева с обвиняемого на потерпевшего.

Глава 140. Финал Верхнелягушинского Черта

Уезжая из Донецка на Мадагаскар, Никанор Семёнов продал бывшую квартиру Гарика Белова, в которой проживал как Семенцов. Вернувшись в Донецк во второй раз — чтобы сдаться Недобежкину, он переночевал в пустующей квартире Интермеццо, чем страшно взбудоражил уфолога Брузикова и испугал Сидорова. Теперь он и эту квартиру покинул, и шёл по коридору Калининского РОВД. Никто не знает, каким образом он обманул всевидящий и никого не пропускающий роботурникет и поднялся на второй этаж. Он шёл быстро, уверенной твёрдой походкой, оставляя позади себя одинаковые двери кабинетов и Казаченку, который стоял у двери своего кабинета и никак не мог откупорить заедающий замок. Никанор Семёнов остановился только тогда, когда достиг двери с красной обивкой и с инициалами Недобежкина на позолоченной табличке.

— Я сдаюсь, — тихо сказал Никанор Семёнов и поднял руки так, словно бы добровольно шёл в плен.

Недобежкин выкруглил глаза и едва заставил себя отодвинуться от стола, чтобы не навалиться на него своим животом. Милицейский начальник ничего не мог сказать, не мог даже вызвать Серёгина. Он лишь хлопал глазами, наблюдая за тем, как настоящий «верхнелягушинский чёрт», последний главарь «банды Тени», организатор жутких похищений, владыка подземелья, наводящий на всех «звериную порчу», идёт с повинной и садится на стул для посетителей рядом с его столом.

— Давайте, надевайте на меня наручники, — разрешил Никанор Семёнов и протянул изумлённому Недобежкину свои старческие, покрытые глубокими морщинами руки.

Сейчас он почему-то выглядит лет на десять старше, чем тогда, когда приходил к ним в отделение с Кораблинским… Или это просто такое освещение??

— А… Бэ… Вэ… — промямлил Недобежкин, сползая со своего вращающегося стула. Он сделал это очень неуклюже, стул крутнулся, и милицейский начальник едва не упал.

— Понимаю, что вы удивлены, — проворчал Никанор Семёнов, откинувшись на спинку стула. — Только, пожалуйста, шевелитесь побыстрее. Моё время, к сожалению, уже не резиновое.

Безвкусная жидкость, похожая на простую воду, начинала действовать — Никанор Семёнов чувствовал, как старческая дряхлая слабость расползается по всему его телу, делая движение мучительным. Он видел и слышал всё хуже, ему тяжело было удерживать на весу слабеющие руки. Да, Генриху Артеррану удался его антидот, образец в крови Никанора Семёнова распадался, возвращая своему хозяину человеческий облик и человеческое бессилие перед старящим временем.

— Серёгин! — слабеющий слух словно бы издалека уловил перекошенный ужасом вопль милиционера Недобежкина, который призывал другого милиционера — Серёгина.

Никанор Семёнов опустил руки, так и не дождавшись от Недобежкина наручников. Он ещё слышал, как распахнулась с треском дверь, как застучали шаги… А потом — словно бы погрузился в ватный тёплый сон…

Недобежкин испугался недаром: Никанор Семёнов постарел раза в два у него на глазах. Когда в кабинет начальника, услыхав вопль, ворвался Серёгин — лишившийся образца «результат „Густых облаков“» уже был похож на мумию древнего фараона. Вслед за Серёгиным заскочил Сидоров и — застопорился на пороге, увидав, то, что сидело стуле для посетителей.

— Никанор Семёнов… — с огромным трудом заставил себя выдавить вконец ошарашенный Недобежкин и, не устояв на ослабевших от ужаса ногах, повалился в неудобное коленно-локтевое положение и уткнулся носом в пол.

— Никанор Семёнов! — крякнул Пётр Иванович, схватив рукою собственные губы, а перед глазами у него тот час же всплыл Гопников, который точно так же состарился и рассыпался прахом.

Испугавшись леденящего кровь вида стареющего на глазах Никанора Семёнова, Недобежкин поднял такой громкий шум, на который сбежались все, кто был в то утро в отделении. Они топтались на пороге, видели то, что осталось от главаря «чёртовой банды» и скребли макушки, размышляя над тем, что бы это такое могло быть, если не кучка странного песка. Гипнотизировать было некому, и всё отделение долго судачило о странном происшествии в кабинете начальника.

Пётр Иванович медленно, с долей мистической опаски, приблизился к останкам Никанора Семёнова. Он обошёл кругом стул, на которых они покоились, скосил изумлённый глаз на кучку праха, которая насыпалась на пол под стулом. Очевидно было, что Никанор Семёнов пришёл сюда сам, сел на стул, а потом… Нет, этому нет другого объяснения, кроме того, сумбурного, которое написано было в обгоревшей тетради Генриха Артеррана: Никанор Семёнов принял мифический АНТИДОТ, который вывел из его организма ещё более мифический ОБРАЗЕЦ.

— Что с ним делать? — выдавил из себя Серёгин, превозмогая холодный страх.

— Ежонкову звони… — глухо отозвался из коленно-локтевого положения Недобежкин.

Когда приехал Ежонков — Недобежкин уже был поднят с пола и усажен в кресло. Шок постепенно отпускал, милицейский начальник обрёл дар речи и способность мыслить. Он выпил почти два литра минеральной воды, и только после этого смог работать. Первым делом он приказал всем, кто толпился в дверях и бестолково глазел, очистить его кабинет и закрыть дверь с той стороны. Остались только Пётр Иванович и Сидоров. Ежонков совсем не испугался, когда узрел в кабинете Недобежкина мумию. Он только подпрыгнул, едва не провалив пол весом, авторитетно заявил:

— Вот, видите, как он действует? Никанор Семёнов таскал в себе образец шестьдесят девять лет, и этот образец не давал его организму стареть. А теперь — он каким-то образом лишился образца и сразу же намотал себе все «вырванные годы»! Это просто, как отпарить репу! — Ежонков цокнул языком, будто бы съел что-то вкусное, и хотел ещё что-то сказать, но тут ожил Недобежкин.

— Он ко мне сдаваться пришёл, — пропыхтел он, выпивая очередную кружку воды. — Сел вот, на стул и сказал, чтобы я его арестовал. А потом — «крякнул»…

— Ага! — кивнул «суперагент» Ежонков, довольный тем, что Никанора Семёнова не придётся больше разыскивать. — Я вызову «лимузин», чтобы его оттарабанили на базу. Гопникова я уже изучил… почти, ещё не все экспертизы готовы. Теперь Никанора буду изучать. Я всё-таки, должен выделить из них этот образец!

Пётр Иванович ещё подумал, каким образом Ежонков собирается выделять ОБРАЗЕЦ, когда по его же словам, АНТИДОТ его полностью разрушает?? Но ничего не сказал, потому что в медицине не смыслил.

«Лимузин» из СБУ приехал спустя минут десять. Он выглядел, как простая карета «Скорой», а люди, которые выбрались из его недр, одеждой напоминали обыкновенных врачей. Они тащили с собою носилки, на которые и погрузили прах Никанора Семёнова, который за час уже успел истлеть так, словно годами покоился в могиле.

— Всё, Серёгин, — выдохнул Недобежкин, когда все они скрылись, унеся «груз 200», и исчез Ежонков. — Можешь считать, что наше тридцать седьмое дело закрыто. Можешь звонить тому Зубровому сыночку… Лукашевичу, или как его там, и сказать, что мы обезвредили заказчика.

Глава 141. Подвигу — слава!

Жара спала, Донецк мог вздохнуть свободнее, ведь в воздухе поселилась приятная ласкающая тело прохлада. Во дворе Калининского РОВД было людно: все работники отделения собрались на торжественное построение, устроенное в честь вручения наград тем, кто отличился при поимке «банды Тени». На торжественное награждение прибыло две делегации: одна — из Областного ОВД, а вторая — из Киева. Начальником киевской делегации был толстенький генерал очень добродушного вида, который, наверное, как и Ежонков любил покушать сдобного и сладенького. Ну да, сладенькое способствует выделению в организме человека гормона радости серотонина, поэтому киевский начальник и был таким добродушным.

Во дворе отделения соорудили помост вроде сцены и принесли микрофоны и трибуну. Дворник Карпухин, Казаченко, Сидоров, Муравьёв, Усачёв и Серёгин вчера полдня корячились, пока построили из металлических заготовок этот помост, втащили весьма тяжеловесную трибуну, навесили красные бархатные занавеси, большой пластмассовый герб и плакат с надписью: «Подвигу — слава!»

Микрофоны принесли из актового зала РОВД, Муравьёв почти полтора часа подключал их, потому что у приготовленной для микрофонов переноски не хватило длины шнура и пришлось искать удлинитель. Микрофоны были не очень хорошие, иногда фонили, но это не так уж и важно: настроение у всех было приподнято-торжественное, тем более, что погода выдалась на славу. На безоблачном небе красовалось нежаркое приветливое солнце, а ветерок нёс свежесть. Киевские и донецкие начальники, все в парадных мундирах, собрались на помосте, добродушный киевский генерал произносил торжественную речь, прославляя героизм.

С одной стороны от помоста сверкал медью, гремел маршами духовой оркестр. В оркестре был и Усачёв: когда-то он закончил музыкальную школу и умел играть на трубе. А с другой стороны от помоста — построился, вскинув ружья на плечо, почётный караул под командованием Муравьёва, готовый давать в честь героев праздничный салют. Начальники из делегаций долго произносили речи, ведь каждый из них должен был вставить словцо, а потом — на сцену пригласили и самих героев: Недобежкина, Серёгина, Синицына и Сидорова.

Гуськом они взошли на помост и построились на сцене под августовским солнышком в ровную подтянутую шеренгу. Сидоров оступился на ступеньках, едва не упал, да и в целом чувствовал себя очень неловко: на него все смотрели, и сержанту казалось, что они припоминают про себя его «прокол» с Интермеццо. Но он старался улыбаться и казаться полностью счастливым, ведь на этот раз он никого не упустил, и его награждают, а не корят.

Петру Ивановичу тоже было немного неудобно стоять на сцене у всех на виду, он был скромным и предпочёл бы тихую славу в узком кругу сослуживцев.

Синицын же думал о том, как плохо, что рядом нет его семьи, что они не видят его сейчас, и до сих пор считают, что его несчастное тело покоится на дне забоя.

Оркестр на время замолк, толстенький генерал из Киева подкатился к микрофону и торжественным голосом объявил:

— За мужество и героизм при задержании опасных преступников, за самоотверженный труд во благо закона следователь Калининского районного отделения милиции Пётр Иванович Серёгин награждается медалью за отвагу первой степени! Так же Петру Ивановичу Серёгину присваивается звание майора МВД!

Объявив это, киевский генерал взял с трибуны прямоугольную коробочку и вместе с ней подошёл к Петру Ивановичу. В коробочке была новенькая сияющая медаль, он аккуратно вытащил её и прицепил на лацкан пиджака Серёгина.

Когда утих гром аплодисментов — киевский генерал возвратился за свою трибуну, приблизился к микрофону и продолжил вещать:

— За мужество и героизм, проявленные при задержании преступников, за умелые и оперативные действия в опасной ситуации оперуполномоченный Калининского районного отделения милиции Александр Александрович Сидоров награждается медалью «За отвагу» первой степени и восстанавливается в звании старшего лейтенанта МВД!

Вот это да! Не обманул Ежонков, когда обещал Сидорову восстановить его в звании! Сидоров даже покраснел, когда подошёл к нему киевский генерал и пришпилил медаль на его милицейский китель. Он ещё ни разу не получал медалей, а всю свою службу считался Пончиком — неповоротливым, ленивым не обладающим интеллектуальным блеском. Дрожащей рукой пожимал он руку киевскому генералу и даже думал, что это происходит не с ним или во сне. Сидоров украдкой дотронулся мизинцем до своей медали и ощутил её металлический холодок.

Киевский генерал вновь установился у микрофона, набрал в лёгкие воздух и провозгласил:

— За мужество, героизм и самоотверженность, проявленные при задержании опасной банды, — старательно и громко выговаривал он, — следователь Калининской районной прокуратуры Григорий Григорьевич Синицын награждается медалью «За отличие в службе» первой степени! Так же Григорию Григорьевичу Синицыну присваивается звание подполковника МВД!

Григорий Григорьевич зорко всматривался перед собой — в лица милиционеров, заполнивших двор, в лица зевак, которые толпились поодаль возле клумбы и у гаражей. Среди них Синицын искал глазами свою семью. Он знал, что они не могли прийти, ведь он всё ещё скрывается, но надеялся на чудо. Киевский генерал одарил его медалью, Синицын пробормотал что-то пространное, потряс генералу пухленькую руку… Нет, они не пришли, они не знают, что он не в забое, он тут, живой да ещё и с медалью…

Наконец, наступила очередь Недобежкина. Недобежкин, наверное, больше всех волновался, потому что был начальником. Он постарался не выдать волнения, поправил усы и приосанился, когда киевский большой начальник возвратился на своё место у микрофона и в окружении свиты торжественно завёл:

— За мужество и героизм, проявленные при задержании опасной банды, и за неординарные способности организатора начальник Калининского районного отделения милиции Василий Николаевич Недобежкин награждается почётным орденом МВД Украины «Крест славы» и званием героя Республики Украины! Так же Василию Николаевичу Недобежкину присваивается звание генерала МВД!

Взрыв аплодисментов на время заглушил раскаты оркестра. Кто-то свистел, кто-то кричал, пищал, верещал… Надо же, Недобежкин теперь генерал! Усачёв усердно дул в свою трубу и даже покраснел весь, словно бы разгружал вагон гантелей. Милиционеры, стоявшие в почётном карауле, вскинули ружья, взвели курки.

— Готовьсь! — скомандовал Муравьёв. — Огонь!

Громом грянул залп ружейного салюта, вспугивая дремавших на ближних деревьях птиц.

— Готовьсь! Огонь!

ЗАЛП!

— Готовьсь! Огонь!

ЗАЛП!!

Голуби и горлицы крутились в воздухе, трепеща крылышками, и роняли серые и коричневые перья.

Смирнянский и Ежонков топтались в заднем ряду около дворника Карпухина и смотрели на всё происходящее через богатырское плечо Казаченки.

— Ну, вот! — сварливо ворчал Смирнянский и пихал Ежонкова в мягонький бочок. — Их вон, награждают, повышают, Васёк — тот вообще, генералом заделался… а я?? Я — унитазы починяй! Как говорится: «Кесарю — кесарево, а слесарю, чёрт возьми, слесарево»! Вот уже, жизнь, разлюли малина!

— А наша работа — тайная! — вкрадчиво заметил Ежонков, дожидаясь праздничного стола. — Игорёша, тебя, кстати, восстанавливают в СБУ. Хочешь — приходи на работу.

— Да? — оживился Смирнянский и схватил Ежонкова за плечо.

— Да, — подтвердил Ежонков. — Про тебя приказ ещё позавчера опустили. Сказали, чтобы я тебе передал, но я человек занятой, работы по горлянку, в общем, я забыл тебе это сказать.

— Ах, ты ж! — вскипел Смирнянский, пихнув Ежонкова, сжав кулаки. — Ты… Да я тут с унитазами, а ты!.. Поколочу, Ёжик в тумане!

— Эй, полегче! — испугался Ежонков, убегая от Смирнянского за дворника Карпухина.

— Тише, ребята, не даёте послушать! — повернулся к ним массивный Казаченко.

— Ежонков! — зашипел Смирнянский, сдвинув брови, и Ежонков подумал, что отхватит-таки тумака. — Ежонков, дай обниму тебя, дружище! — Смирнянский резко переменил настроение и заключил пухленького гипнотизёра в медвежьи объятия.

— Задушишь! — закряхтел Ежонков.

Спускаясь со сцены, Синицын всё ещё машинально искал среди толпы собравшихся лицо жены. Нет, её здесь нет и быть не может. Он хочет, чтобы она была, но… И вдруг случилось желанное чудо.

— Извините, простите… — Людмила Синицына протолкалась сквозь толпу в первые ряды и там застопорилась, когда внезапно увидала Григория Григорьевича. Кто-то позвонил ей и сказал, чтобы она приехала сюда…

— Гри… — промямлила Людмила Синицына, не веря своим изумлённым глазам. — Гри… — Она прижала к губам руку с платком, который когда-то давно купила мужу, с которым оплакивала его целый год. — Гри… — она больше ничего не могла выговорить, не могла двинуться с места, так как впала в глубокий шок, видя Синицына живым и здоровым притом, что была уверена в неоспоримо жутком факте: её муж упал в забой и там погиб. Все затихли. Перестал играть оркестр, никто ничего не говорил.

— Папа! — раздался в наступившей тишине детский голосок.

— Папкаааа!! — радостно завизжал второй голосок.

Из-за спины Людмилы Синицыной выскочили двое мальчишек и бегом бросились к Синицыну. С чубатой рыженькой головы одного из них ветерок сдул кепку, и она упала на асфальт.

— Папка вернулся!

Синицын подхватил на руки обоих своих сыновей и так и стоял, прижимая их к себе, повторяя только два слова:

— Родные, дорогие…

— Гриша! — Людмила Синицына выпала из ступора, подбежала к мужу, обвила обеими руками его шею, залилась слезами. — Гриша… Господи… Родной мой… Живой… Живой… Боже…

Она плакала и плакала, а Синицын гладил её по волосам и не мог ничего говорить от переполнившего его счастья снова быть со своей семьёй.

— Готовьсь! Огонь! — снова скомандовал Муравьёв.

Этот салют уже был дам в честь Синицына и его семьи, и гром его поддержал гром аплодисментов. Усачёв подул в свою трубу, и за ним заиграл и весь оркестр.

После торжественной части в актовом зале РОВД устроили банкет.

ХЛОП! ХЛОП! — хлопали хлопушки, выстреливая конфетти и кучерявые ленты серпантина. Колонки усилителей разрывались, испуская музыкальные звуки.

Столы ломились от всяческих лакомств, на еду никто не поскупился. Кроме того — принесли дорогой коньяк, шампанское, несколько сортов вин, а так же — патриаршую старку, минеральную воду и напиток «Живчик». Сидоров не пил спиртного, из напитков выбрал «Живчик». Он оставался абсолютно трезвым, зато наелся от пуза. Сидоров перепробовал почти все блюда, однако пожалел потом, что так сильно набил живот. Когда начались танцы — Сидоров, заплетенный локонами серпантина, сидел на стуле, словно сытый удав и взирал на танцующих сонными умиротворёнными глазами, но сдвинуться с места не мог вообще. Тут же к нему подобрался Ежонков с пирожным в руке и заметил наставительным тоном, убрав с его плеча серпантиновую косму:

— Старлей, что-то ты нахомячился! Не, ну, правда, — подтвердил он, осмотрев вялого Сидорова с головы до ног. — Набрался под завязочку, как пау́т! Так и до Пончика опять докатишься! Смотри, вставай и танцуй!

Сидоров хотел огрызнуться, мол, Ежонков сам Пончик, даже не Пончик, а уже целый торт, и сам хорошо «нахомячился», но вместо этого смог издать только отрыжку. Такой ответ лишь укрепил Ежонкова в его мнении, и гипнотизёр отошёл, похохатывая, выплюнув:

— Настоящий Пончик! Советую: устрой завтра разгрузочный день! — с этими мудрыми словами «профессор» отъел от пирожного целый кус.

Тут же Ежонкова с этим пирожным перехватила жена. Госпожа Ежонкова оказалась на полголовы выше пухленького супруга. Кроме того, она была вся подтянута, как спортсменка, с ровнейшей осанкой и с дорогой причёской из хорошей парикмахерской. Она отобрала у Ежонкова пирожное и заметила, не скрывая ехидства:

— Тебе, колобок, пора обратить внимание на талию! А ты тут уминаешь! Капуста, капуста и капуста! С завтрашнего дня на завтрак у тебя, дорогой, нежирный творог!

Ежонков фыркнул:

— Фу! — весь вечер пытался пробраться к сладкому столу, но был каждый раз оттащен от него за уши и подставлен к овощам.

Госпожа Ежонкова с упоением рассказывала жене Недобежкина про комплекс упражнений какой-то Терезы Тапп, которая, очевидно, являлась светилом дамского фитнеса, приглашала её в тренажёрный зал и советовала всякие очистительные клизмы.

Пётр Иванович проводил банкет в шумной компании на редкость общительной родни Недобежкина. Оказалось, что у начальника большая и очень яркая семья, члены которой обожают поболтать наперебой.

— Вот, знаете, как я закрываю малину? Безо всяких банок и представьте себе: ничего не варю! — вещала Серёгину тёща Недобежкина, стряхивая конфетти с пышных синеватых кудрей. — Нужно только перекрутить её с сахаром и заморозить в морозилке!

— А знаете, как лучше всего насаживать червя? — тут же перебивал её двоюродный брат Недобежкина, считавший себя экспертом рыбалки. — Берёте червя…

Познакомившись с Недобежкиным-рыболовом по имени Степан, Серёгин взгрустнул о том, что рядом нет Хомяковича и Кошко. Интересно, знают ли они все эти премудрости про червя?

Тётка Недобежкина вообще, была чумовая. Она постоянно танцевала — перетанцевала, наверное, со всеми — и всё жаловалась, почему так мало танцев. В перерывах она курила и глотала напитки, рассуждая о разных диетах, тренажёрах и средствах от целлюлита. Но, скорее всего — только рассуждала: её фигура, затянутая в недлинное ярко-зелёное платье, напоминала прямоугольник, или хлеб-кирпичик. Да, тётка Недобежкина немолода, но и в её возрасте есть женщины гораздо стройнее. Она и Серёгина заставила плясать — и оттоптала ему все ноги.

— Ой, ребятки, пляше-е-ем!! — это мимо проскакал ошеломлённый счастьем Синицын и закружился в каком-то сумасшедшем гопаке под песню «Прорвёмся, опера́».

Людмила Синицына крутилась в таком же гопаке, подбрасывала воздушные шары, которые летали тут повсюду, и к тому же — громко подпевала:

— «И если завтра будет круче, чем вчера — „Прорвёмся!“ — ответят опера»!

Смирнянский по случаю накатил рюмочку-другую коньячку и теперь — с самым солидным видом деловито толковал архивариусу Зинаиде Ермолаевне:

— У нас на службе главное — не только мускулы, но и мозги! Я, например, всегда думаю, прежде чем рисковать. И это правильно, потому что, не думая, можно запросто схлопотать пулю…

Казаченко, забыв про богатырские тяжёлые габариты, лихо отплясывал с техничкой Зоей Егоровной, и пол под ними ходил ходуном.

Ежонков каким-то образом улучил момент, когда Серёгин и Недобежкин окажутся поблизости друг от друга и вокруг них будет как можно меньше посторонних. «Суперагент» подошёл сначала к Недобежкину и что-то ему зашептал, однако из-за музыки милицейский начальник ничего не услышал.

— Громче! — потребовал он, покрыв своим голосом Верку Сердючку.

— Поговорить надо! — Ежонков тоже покрыл Верку Сердючку. — Вон, Серёгин там уплетает устриц, надо к нему подойти!

Недобежкин удивился, о чём можно сейчас ещё говорить, но всё-таки, пошёл к Серёгину вслед за Ежонковым.

— Серёгин! — Ежонков хлопнул его по плечу и Пётр Иванович едва не уронил устрицу, которую уплетал.

— Чего? — удивился Серёгин, шамкая полным ртом.

Кто-то выстрелил хлопушку, и на плече Ежонкова повисла серпантинная косица, а Недобежкина обсыпало конфетти.

— Чёрт! — буркнул Ежонков, удалив косицу и сбросив её на пол. — Серёгин, помнишь, когда Никанора отгружали, я вам про экспертизы говорил, что они ещё не закончены?

— Ну, помню, — согласился Серёгин без особого энтузиазма, потому что не хотел больше думать про Никаноров, Христофоров и т. д., а просто отдохнуть.

— Так вот, — загадочно прошептал Ежонков, урвав-таки себе пирожное. — Мы обнаружили в Гопникове и в Никаноре несколько клеток чужеродной ДНК. Это же открытие века, понимаете? Прорыв, Нобелевская премия!

— Шнобелевская премия! — угрюмо буркнул Недобежкин. — Я бы на вашем месте поуничтожал бы всю эту дрянь, пока никто не продал её талибам каким-нибудь дурацким! Артерран тот недопеченный был абсолютно прав, когда собрался стереть все свои результаты! А вы снова их вытаскиваете!

Серёгин был согласен с Недобежкиным, а вот Ежонков заверял, что из лабораторий СБУ выделенные образцы никуда не могут деться, потому что там «мощная, пятиступенчатая система защиты».

— Там даже муха пролететь не может! — горячился Ежонков. — Доступ имеют только пять человек. У вас стоит в отделении турникет со сканером? Стоит. Он сканирует ваши пропуска. У нас тоже есть такой сканер, только он сканирует код ДНК, прежде чем допустить кого-либо к образцам! И потом — какое достижение в науке… Работы, правда, с ними много, антидот ихний хорошенько покоцал молекулы. Но я думаю, наши спецы восстановят формулу!

— Чёрт… — буркнул Недобежкин. — Далась им эта формула…

— Кстати, Давыдович звонил, — Пётр Иванович решил, что если сейчас не переведёт разговор на другую тему — он сам собой переведётся в драку.

— Да? — Серёгин рассчитал верно: Недобежкин заинтересовался и позабыл про «формулу» Ежонкова. — И что он сказал?

— Хлестко выписали домой, — начал рассказывать Серёгин, схватив со шведского стола какой-то банан. — И вчера ещё троих ребят нашли на вокзале. Давыдович сказал, что постепенно они выздоровеют.

— Отлично! — просиял Недобежкин и схватил со шведского стола куриную ногу. — Сколько у нас уже найденных?

— Жирная пища на ночь вредна! — вставил Ежонков, показав свои швейцарские часы, циферблат которых говорил, что на дворе уже десятый час вечера.

— Десять, — ответил Серёгин начальнику. — И это, слава богу, все.

— Аллилуйя… — умиротворённо выдохнул Недобежкин, радуясь, что весь этот жуткий кошмар с «чертями», фашистами и «порчеными», наконец, позади и можно подумать об отпуске. Он отъел кус от куриной ноги, а Ежонков покачал головой, ратуя за здоровый образ жизни, хотя сам его не особо-то и вёл.

Праздновали часов до двух ночи, и закончился сабантуй лишь тогда, когда хозяева и гости начали засыпать кто на стульях, кто на столах, кто под столом. Сидоров медлительной улиткой пополз домой, обхватив руками сытое пузо. Он так и не смог потанцевать — всё сидел, моля бога о том, чтобы его не стошнило. Плачевное состояние сержанта заметила жена Ежонкова и дала ему волшебный «Мезим-форте». Сидоров взял пальцами чудесную таблетку, но пил её пятнадцать минут, потому что еле заставил себя поглотить стакан минеральной воды. «Мезим-форте» действовал безотказно, и Сидорову вскоре стало легче. Но всё равно, танцевать он не решился, чтобы не схлопотать заворот кишок.

У Петра Ивановича наоборот — ноги гудели от танцев, и он тащился домой такой же медлительной улиткой, как и Сидоров.

Наконец-то шумный праздник закончен, и Пётр Иванович смог вернуться в свою тихую квартиру к сонному Барсику и спокойному отдыху. Барсик привычно запросил кормёжки, и Серёгин насыпал ему корм. Всё, с завтрашнего дня у него начинается по́том и кровью заслуженный отпуск, и надо будет подумать, куда бы поехать отдыхать. Донецк уже достал до розовых слонов, тут всё напоминает про тридцать седьмое дело, о котором Пётр Иванович вообще вспоминать не хочет.

«02:53» — показывали на кухне электронные часы, и Серёгин решил, что всё, пора ложиться спать…

Проснулся Пётр Иванович от настойчивого и требовательного звонка. Сначала он никак не мог понять спросонья, что это звонит: будильник, телефон, или пожаловали гости? Открыв всего один глаз, Пётр Иванович увидел, как пробиваются сквозь занавески солнечные лучи. Утро. Нет, не утро: заметив на тумбочке часы, Серёгин увидел цифру «12:26». Цифра ужаснула, ведь первой мыслью было: «Опоздал на работу!». Но, нет, какая работа, он же в отпуске! От сердца приятно отлегло, однако звон-то не прекращался! Проснувшись окончательно, Пётр Иванович понял, что пожаловали гости: разрывается трелью дверной звонок. «Кого это принесло?» — удивился Пётр Иванович и машинально подумал о том, закрутил ли он в ванной кран? Серёгин выбрался из-под одеяла, не нашёл свои тапки и поплёлся в прихожую босиком. Барсик во всю крутился под ногами и надсадно мяукал, прося есть. Серёгин даже чуть не упал, когда споткнулся о вечно голодного питомца. Добравшись до двери, он обыденно спросил:

— Кто там?

— Я, — ответили за дверью, и Пётр Иванович сразу же открыл.

На пороге стояла его жена, держа за руку десятилетнего сына. Рядом с ней стояла массивная сумка и чемодан на колёсах.

— Наташа?? — удивился и обрадовался Серёгин, не веря собственным глазам. Жена больше года не давала о себе знать, ни разу не позвонила, не брала трубку, и вдруг — вернулась…

— Папа! — воскликнул мальчик и обнял Серёгина за одетую в пижамный рукав руку.

Пётр Иванович едва не расплакался, подхватил сына на руки и закружился вместе с ним на месте.

— Петя, я подумала и решила, что не могу тебя бросить! — выпалила Наташа скороговоркой, теребя пуговицу на своей блузке.

— Т-ты почему не позвонила? — робко осведомился Серёгин, покосившись на сумки. — Я бы тебя встретил…

— Звонила! — надула губки Наташа. — А ты не отвечаешь!

Серёгину стало стыдно: он не слышал телефона, потому что спал, как убитый. Опустив сына на пол, Пётр Иванович схватил обе сумки и затащил в квартиру.

— Мяу! — это Барсик устал ждать и выпростался в коридор, подметая пыль лохматым хвостом.

— Так, не кормим, — заметила Наташа и переступила порог. — Ну, всё, пришла моя очередь следить за порядком!

Никто не забыт и ничто не забыто (Весёлая статистика).

Все, кто нарушили закон и были отловлены, предстали перед судом и получили по заслугам. «Награды» выданы в годах.

Кашалот — 25 (сами понимаете + дважды организовывал побег и дважды попался);

Чеснок — 15 (за секретаршу);

Бобр — 15 (за всё досталось);

Хряк — 15 (нашли «очкарика»);

Додик — 10 (наворотил хорошо);

Утюг — 7 (сопротивление аресту, запутывание следствия, нечестные сделки);

Сумчатый — 7 (король Ночного Донецка — меньше дать не солидно);

Уж — 7 (киллер ещё тот);

Крекер — 5 (киднеппинг затянул);

Тракторист Гойденко — 3 (условно) + по 6 месяцев исправительных работ за каждый утопленный трактор;

Свиреев «Шубин» — 3(условно, с депортацией в Верхние Лягуши);

Кубарев — 2 (условно);

Батон — 1,5 (за активную помощь следствию срок принято считать условным, и Батон вернулся домой к своей жене);

Ведёркин — 1 (условно);

Сабина Леопольдовна — 0,5 (условно);

Коля «Интермеццо» — в Сибири на всю оставшуюся жизнь;

Росси — затерялся в неизвестных застенках;

Мильтон — затерялся по соседству с Росси;

Мезенцев — там же где-то, вместе с ними;

Зайцева на суде оправдали, потому что всё, что он совершил — он совершил, находясь под гипнозом, не отдавая себе отчёта;

Поливаев и Сорокин — по 15 суток за хулиганство;

Брузиков — ночь в обезьяннике + 250 грн. штрафа;

Кораблинский — лёгкий испуг.

Глава последняя. Заключение

…Мачете свистело в воздухе и смачно врубалось в мясистые яркие листья. Хряп! Хряп! Листья отлетали в стороны и падали на влажную чёрную землю. Три человека продирались сквозь плотные тропические заросли, затерянные где-то в дикой глубине острова Мадагаскар. Первым шёл Митч — Джеймс Митчелл — высокий, плечистый и чрезвычайно загорелый человек в грязноватом жёлтом комбинезоне и щербатом пробковом шлеме. Это он интенсивно прокладывал путь с помощью мачете. За ним следовал Уоллес — кургузый толстячок в красной футболке и в кепке с надписью «Диснейленд». Последним же плёлся похожий на шнурок неудачник Паркер в мятой панамке в заклеенных посередине синей изолентой круглых очках. Паркер беспрестанно чихал и махал руками, как мельница — гонял назойливых кусачих москитов, которые в этой отдалённой части джунглей были особенно велики. Брюки и рубашка невезучего субъекта были покрыты коричнево-зелёной липкой грязью: он успел побывать в болоте. За его костлявой спиной тяжело свисал огромный рюкзак — Паркер тащил все вещи.

— Далеко ещё? — отдуваясь, прохныкал он и вытер со лба пот клетчатым и весьма несвежим платком.

— Нет, — ответил Митч, энергично орудуя мачете. — Племя должно быть именно здесь.

Нет, эти люди не являлись ни археологами, ни антропологами, ни палеонтологами. Они даже не были учёными. Все трое были браконьерами и контрабандистами. Митч и Уоллес — прожжённые, Паркер — новичок. По каким-то своим тайным каналам из десятых-одннадцатых рук, «капитан команды» Митч узнал о том, что на острове Мадагаскар, посреди джунглей, обитает, чуть ли не до каменного века отсталое племя то ли, индейцев, то ли пигмеев. И из тех же рук Митч узнал, что эти пигмеи (или индейцы?) владеют просто сказочными сокровищами, доставшимися им от некоего легендарного народа вроде атлантов/гиперборейцев/арийцев. Митч быстренько раздобыл яхту — нанял по дешёвке латанное-перелатанное корытце со смешным и нелепым для судна названием «Пьяная вишня». Яхту, как могли, подлатали, а потом — Митч подумал и решил переименовать её. Яхта получила настоящее морское название — «Русалка» — и развесёлая троица авантюрных аферистов пустилась в опасный путь…

Очередной удар мачете уничтожил разлапистую ветку, и взорам троих «героев» открылась деревня. Нет, деревней в понимании цивилизованных американцев сие селение можно было назвать с большой натяжкой: беспорядочное множество кособоких домишек, похожих на неопрятные кучи хвороста, и несколько дымящих кострищ. Полуголые и чёрные, как уголь, дикари хаотично суетились среди своих убогих жилищ — что-то приносили, уносили, латали…

— Они не выглядят Рокфеллерами, — многозначительно заметил Уоллес и прихлопнул на круглой щеке москита. — Даже не Билл Гейтс.

— Но, Густафсон не мог врать! — огрызнулся Митч, всматриваясь сквозь ветки прищуренными глазами.

— Признай, Джим, надул тебя твой Густафсон! — фыркнул Уоллес и надвинул кепку на самый нос, закрываясь от солнца её зелёным козырьком.

— Заткнись, Сэм! — взорвался Митч и угрожающе взмахнул мачете.

Паркер не знал никакого Густафсона, и поэтому скромненько молчал в сторонке. Он уже давно понял, что даже если его нечестные товарищи и найдут в этой глуши какой-нибудь клад — то ему, очкарику, не достанется ни цента. А может быть, ещё и побьют…

Дикари разложили огромный костёр и поджаривали на нём какого-то оленя. Один дикарь — весь в клочковатых волосах и разноцветных обмотках — тряс над костром и оленем длинным посохом и временами выкрикивал отрывистые фразы, похожие на вопли павиана, или гамадрила. Потом он начал безумно подскакивать на одном месте и колотить своим посохом о землю. Проделывая всё это, дикарь — наверное, дикий шаман — не забывал жадно коситься на аппетитно подрумянившуюся тушу оленя.

— Ну, Джим, что с ними делать? — осведомился Уоллес, опасливо поглядывая на внушительную толпу гориллообразных дикарей, ожидающих своей порции оленьего мяса. Да, у них громадные кулаки: двинет разок — и ты труп…

— Пальнём пару раз в воздух — они попрячутся! — процедил сквозь зубы Митч и выволок из кобуры пистолет. — Тогда посмотрим, что у них есть, и чего у них нет.

Митч, не спеша, вышел из зарослей, забычковал сигарету, вскинул пистолет и три раза выпалил в синие небеса. БАХ! БАХ! БАХ! Громкие сухие хлопки взбудоражили собравшихся на обед дикарей. Громилы, что минуту назад казались несокрушимо смертоносными, задрожали мелкой дрожью, сбились в паникующую кучу и попятились, а потом — и вовсе, разбежались, сверкая чёрными заскорузлыми пятками. Шамана — словно бы ветром сдуло, так быстро он исчез и даже посох свой не захватил.

— Дело сделано! — довольно сообщил Митч и широкими шагами победителя направился вглубь опустевшей деревни.

Похоже, Уоллес оказался досадно прав: Густафсон надул Митча. Пожитки дикарей были до такой степени скудны, что их и пожитками-то не назовёшь — какой-то убогий хлам. Митч, переходя от лачужки к лачужке, проклинал всё существующее, Уоллес докучливо зудел ему под руку, кичась своей прозорливостью, а Паркер молча, тащил рюкзак. Брошенная в огне костра оленина начинала подгорать и удушливо завоняла палёным.

— Пойдём отсюда! — злобно бросил Митч, сплюнув под ноги. — Чёртова дыра, чёртов Густафсон, чёрт понёс меня сюда! Какими чертями я теперь расплачусь за чёртову яхту??!

Митч круто развернулся и зашагал назад, к зарослям, из которых только что выпростался. Уоллес потопал за ним.

— Черти бы побрали этих дикарей! — кипятился долговязый «командир экспедиции» Митч.

— Ну, может быть, это какое-нибудь другое племя… — примирительно пробормотал кургузый контрабандист Уоллес, желая успокоить разъярённого Митча. — Чёрт знает, сколько тут их, троглодитов этих…

— Заткнись, Сэм! — рыкнул Митч, и тут же заметил, что их третий товарищ Паркер куда-то исчез. — Чёрт, куда подевался этот очкарик? — фыркнул он и огляделся в поисках Паркера.

— Неужели, спёр шмотки? — предположил Уоллес и поскрёб под кепкой лысую макушку.

— Чтооо??!! — лицо Митча мгновенно превратилось в львиный оскал, а правая рука устремилась в кобуру за пистолетом.

Он бы выхватил оружие и начал бы, от злости, стрелять куда попало, но Паркер внезапно вынырнул откуда-то из-за раскидистых кустов. На его длинном конопатом лице висела счастливая улыбочка придурка, а в руках торчала некая штуковина размером с рацию.

— Вы только гляньте! — выдохнул он с таким восторгом, с каким мог бы выдохнуть телёнок на лугу.

— Чёрт! — в сотый раз повторил Митч и протянул длинную руку, чтобы схватить находку Паркера, но не успел: откуда ни возьмись, возник шаман.

Внешне дикарь напоминал циркового павиана, которого для смеха обрядили в пёстрое тряпьё. Он сделал два маленьких шага, а потом — совершил большой прыжок и издал обезьяний визг. В руке Митча мигом возник пистолет, и шаман очутился на мушке. Уоллес пожал плечами, а Паркер попятился, выронив находку. Если чумазый и заросший шаман вздумает ещё раз прыгнуть — Митч влепит ему пулю в лоб. Знал ли шаман, что такое пуля? Наверное, нет. Однако он не стал больше прыгать, а подполз поближе на четвереньках и о чём-то жалобно заговорил.

— Эй, что он там скулит? — осведомился Уоллес, который не мог понять ни слова.

— Паркер! — позвал Митч новичка — он, собственно и взял-то этого ботаника с собой только из-за того, что тот закончил факультет филологии и знал триста два африканских языка.

— Чего? — Паркер выдвинулся вперёд, но совсем немного, держась на почтительном расстоянии от звероподобного шамана.

— А ну, растолкуй! — приказал Митч.

Паркер прислушался к бормотанию шамана.

— Эй, я его понимаю! — обрадовался он, сдвинув очки на кончик длинного носа. — Он говорит, цитирую: «Белый чужой человек, ты пришёл за сокровищами богов. Это было сказано в пророчестве, что ты придёшь и принесёшь палку, которая делает „БАХ!“…»

— «Палка, которая делает „БАХ!“?!» — фыркнул Митч, повертев свой пистолет перед глазами. — Это оружие, дубина!

— Я не слышу его, Джим! — буркнул Паркер. — Ты не мог бы ругаться потише?

— Чёрт! — ответил ему Митч. — Давай, ботаник, бухти дальше!

— «Ты получишь его, потому что пророчество велит нам отдать его тебе», — продолжил переводить Паркер, а Митч явил на лицо плотоядную улыбочку: кажется, он скоро станет миллионером, нет, мультимиллионером… нет — МИЛЛИАРДЕРОМ!

— «Оно там, на плато, из-за которого восходит солнце», — закончил Паркер, а шаман показал грязным пальцем куда-то на кусты, что пышно разрослись за спиной Митча.

Митч потёр ладони и подумал, что этот дикий получеловек сейчас уберётся восвояси, чтобы «белый чужак» чего доброго не жахнул в него из «бахающей палки». Но шаман не убрался, а вместо этого изобразил гримасу ужаса и снова запричитал, сложив руки в каком-то умоляющем жесте.

— Эй, ребята, он говорит, что на плато есть ущелье, в котором живёт монстр, — предупредил Паркер, с долей боязни покосившись на шамана. — Вернее, не монстр, а древний демон, которого боги оставили сторожить сокровища. Он предупреждает нас об опасности…

Но Митча уже обуяла сумасшедшая жажда наживы.

— Да ну его с его побасенками! — отмахнулся он от шамана и Паркера. — До темноты должны успеть! — определил Митч, взглянув на небо. — Пошли, ребята!

Митч широкими шагами проследовал к тем кустам, на которые показал шаман и врубился в них, рассекая мачете упругую тёмно-зелёную листву.

— Да, байки и есть! — подбодрил сам себя Уоллес, согнав со спины табун мурашек. — Нету демонов. И монстров нету.

Уоллес потащился туда же, куда и Митч, только с куда меньшим желанием, а вот Паркер — тот идти вообще не хотел, а хотел повернуть назад и вернуться на «Русалку». Последние слова дикаря внушили ему мистический тёмный страх пред неведомыми чудищами — а вдруг поверье правдивое, и в том их ущелье действительно, обитает некто жуткий, питающийся людьми. Паркер даже представил себе, как этот древний демон выползает из ущелья, обвивает его с ног до головы чёрными липкими щупальцами, и как вонзает в его слабую шею свои длинные клыки, с которых капает голодная слюна…

— Паркер! — резкий окрик Митча вывел Паркера из ступора. Паркер, словно бы, вывалился из сна в реальность, и леденящий рык демонического монстра вмиг обернулся безобидным визгом лемуров.

— Иду, иду! — отозвался Паркер и бегом побежал догонять товарищей, которые успели отойти довольно далеко.

Они долго шли — успели сделать два привала и облегчить Паркеру рюкзак, съев часть пищи. Шумные лемуры прыгали над головами с одной ветки на другую, Уоллес постоянно глядел на них вверх и часто спотыкался о корни. Паркер наоборот, глядел вниз, потому что боялся наступить на змею, а Митч орлиным взором взирал вперёд и только вперёд, и вскоре увидел, что джунгли закончились. Впереди расстилалась безлесная каменистая равнина, покрытая пучками редкой травы. Среди травы едва различалась узкая тропинка, что широкими зигзагами убегала вдаль, туда, где громадами громоздились бугристые скалы.

— Эй, Джим, тут кто-то ходит! — заметил Уоллес, разглядывая тропинку. — Люди же протоптали, не зверюги!

— Да? — удивился Митч. — Да, дикари эти и лазают! Кто же ещё-то? Айда, чего стали?

— Вообще-то, давно уже не ходит! — это выпростался из зарослей Паркер, увидел тропку и сразу понял, что она уже успела порядочно зарасти. — Смотрите, сколько травы наросло…

Но товарищи его уже не слышали, потому что бодро шагали по этой заросшей тропиночке, и перед глазами у них стояли не возможные опасности, а золотые горы. Тропинка начала постепенно уходить вверх. Она становилась всё круче и каменистее. Под ногами то и дело сновали юркие ящерки, а над торчащими из травы цветами вились большие бабочки. Ветер совсем утих, сделав воздух неподвижным и сонным. Да, вокруг было спокойно и мирно, как в маленьком раю, и солнышко ласково пригревало плечи и головы. Только один Паркер боялся непонятно, чего. Он опасливо озирался по сторонам, словно бы искал там того, кто мог бы угрожать ему. Равнина была пройдена, тропинка привела их в узкую долину между двумя отвесными скалами, чьи серые вершины были покрыты вечными снегами и терялись в необъятной вышине, прикрытые дымкой. Паркер постоянно смотрел назад, будто за ним кто-то шёл и прятался всякий раз, когда он оборачивался. Склон слева от Паркера был весь изрыт какими-то пещерками, или большими норами. В них сгустился непроницаемый жуткий мрак, и в этом мраке, кажется, притаился… он? Оно? Они? Паркер старался держаться поближе к товарищам и не смотреть в эти проклятые чёрные дырки, однако взгляд предательски возвращался к ним. У Паркера пробегала по спине и коленкам неприятная дрожь: оттуда, из дыр кто-то за ними следит — кто-то недобрый, и возможно, неземной… В одной из этих многочисленных дыр вдруг возникли Горящие Глаза. Моргнув разок, они скрылись до того, как Паркер успел их рассмотреть…

Тропинка закончилась, и искатели сокровищ вышли на плато. Ровное, как стол, оно тянулось необозримо далеко, и даже зоркий, как орлан Митч не видел ему ни конца, ни края. Окинув плато мрачным взглядом уставшего путника, Митч угрюмо буркнул себе под нос:

— Ну, и где?

— Эй, Джим, кажется, тебя и дикарь тоже надул! — хохотнул Уоллес, который из-за лишнего веса устал даже больше, чем остальные, но старался выглядеть бодро, чтобы Митч не язвил по поводу его рыхлой фигуры и животика.

— Или Паркер! — зарычал Митч и надвинулся на Паркера, стиснув кулаки. — Пойди-ка сюда, очкарик, сейчас я, кажется, тебе накостыляю по очкам!

— Полегче, Джим! — испугался Паркер и, увёртываясь от кулаков товарища, выскочил на самое плато. — Мы же только пришли сюда… Я клянусь, я не брехал тебе! Я сказал так, как сказал этот цветной чувак… Джим, ты же сам видел, как он показал в эту сторону…

— Убью! — не получив золота, Митч был зол, как стая демонов, и махал кулаками, целясь Паркеру по зубам. — Зубья повыбиваю, тухлый гамбургер, чёрт!

— Может, повременишь, с убийством, Джим? — встал на защиту Паркера Уоллес.

— Заткнись, жирный мешок! — громыхнул Митч Уоллесу и, наконец, попал кулачищем по несчастной физиономии Паркера. — Тут, кроме пыли и камней ничего нету! Чёрт!

Тщедушный Паркер отлетел футов на семь и шлёпнулся навзничь на каменистую землю.

— Ойй… — заныл он, потому что больно ударился.

— Убью, очкарик! — рычал между тем Митч и уже хватался за мачете, чтобы снести Паркеру башку, как той индейке.

— Н-не надо… — лепетал Паркер и закрывал лицо руками, но Митч не слушал и уже замахнулся мачете из-за головы.

Острый клинок сверкнул на солнце смертоносной сталью, но был перехвачен в полёте: Уоллес подоспел вовремя и вцепился в бешеную руку Митча.

— Пусти, пусти меня, чёрт с тобой! — Митч задёргал рукой, пытаясь высвободить её из объятий толстяка, но тот не выпускал, а только проворчал:

— Ты, Джим, головорез… Но имей же голову на плечах! Надо походить, посмотреть… А потом уже прикончить Паркера, если ничего не найдём!

Паркер испугался, собрался что-то пискнуть о своей пощаде, но не успел. Земля под ним затрещала и с грохотом провалилась. Пискляво вопя, Паркер рухнул куда-то вниз, а над образовавшейся дыркой взвилось и заклубилось облачко песка и пыли. Митч выронил мачете, и оно встряло остриём в землю. Уоллес отпустил его обмякшую руку.

— Эй, Паркер? — вопросил Митч у пространства перед собой.

— Ты жив? — Уоллес подобрался к зияющей дыре и осторожно заглянул в неё.

— Паркер! — пихнув Уоллеса в мягкий бок, в дырку заглянул и Митч.

— Я тут! — сипло отозвался Паркер из дыры, и его слова несколько раз повторило гулкое эхо: наверное, там была не просто яма, а целая длинная пещера.

— Эй, он нашёл! — обрадовался Митч и мигом забыл, что минуту назад собирался зарубить Паркера мачете. — Паркер, ты просто гений! Давай, кидай сюда всё, что там лежит!

Паркер упал на груду чего-то мягкого и поэтому не разбился, хотя высота была порядочная — футов девять. Он пошевелился и обнаружил, что ему повезло остаться без переломов. Тогда Паркер освободился от рюкзака, встал на ноги и огляделся. Вокруг было мглисто и очень пыльно. Пыль клубилась облаками, и Паркер от неё чихал и чихал, не в силах остановиться. К тому же воздух оказался холодным, как зимой в Нью-Йорке, и прорванная в нескольких местах рубашка не могла защитить Паркера от пронизывающих сквозняков.

— Брр! — зябко поёжился Паркер, который успел привыкнуть к африканской жаре и отвыкнуть от холода.

— Чего ты там? Заснул, что ли? Кидай наверх всё, что сможешь подбросить! — настаивал Митч. Паркер видел его голову против света, и она казалась ему чёрной.

Паркер посмотрел себе под ноги и понял, что кидать наверх пока что нечего: то мягкое, на что он упал, оказалось грудой мелкого песка, а больше тут ничего не было.

— Эй, Джим, тут ничего нет! — крикнул Паркер, а спустя миг — замолчал и застыл: из мрака длинной пещеры на него смотрели и сверкали адским огнём Горящие Глаза.

Уоллес и Митч видели сверху, как Паркер топчется в этой дурацкой яме и толкали друг друга в предвкушении того, что сейчас завладеют несметными богатствами.

— А, Паркер захотел всё себе заграбастать! — по-своему понял ступор товарища Уоллес и больно толкнул Митча локтем. — Джим, очкарик хочет нажухать нас!

— Паркер!! — заревел Митч, а потом — заглох с разинутым ртом.

Нечто тёмное и страшное мгновенно вынырнуло из мрака, схватило слабосильного Паркера за горло и утащило туда же, во мрак!

— Господи, помилуй! — начал креститься около Митча Уоллес.

А Митч перепугался, сделал неосторожное движение и сам полетел в дьявольскую дыру. Уоллес прыгнул, схватил его за ногу, не дав грохнуться, и что было сил, потянул на себя.

— А, а, спаси, спаси меня! — бился в истерике Митч и судорожно дёргался, так как спиною ощущал на себе клыки неведомого монстра.

Уоллес тянул изо всех сил, но вытащить Митча так и не смог, а только стащил сапог с его ноги. Митч обрушился на дно ямы, а Уоллес отлетел назад с его сапогом в руках. Он вскочил на ноги, бросился к дыре, но услышал оттуда леденящий кровь вопль Митча и стал, как вкопанный. А спустя несколько минут — отшвырнул ненужный сапог и кинулся наутек, куда глаза глядят.

…Митч очнулся и обнаружил, что в глаза ему бьёт какой-то ужасно яркий свет. Первые мгновения он даже думал, что умер, и свет этот — божественный. Но потом, когда его глаза к этому свету попривыкли — Митч увидел, что лежит под бестеневой лампой. Под такой лампой, какие, обычно, бывают в операционных.

— Эй? — робко позвал Митч неизвестно кого, разглядывая покрытые белоснежным кафелем стены комнаты, где он находился.

Митчу никто не ответил, зато из света выплыл человек — высокий, прямой, как флагшток, и немного худощавый, одетый в белый докторский халат. Глаз незнакомца Митч не увидел, потому что их скрывали чёрные очки. За спиной субъекта — «флагштока» маячил некто с растрёпанной неопрятной шевелюрой, тоже одетый в белый докторский халат. В руках у растрёпанного торчал шар из прозрачного стекла с водой и рыбками внутри. Растрёпанный «доктор» то и дело подносил шар-аквариум к безумным глазам и сюсюкался с рыбками, как с родными детьми.

— Эй, я не понял?.. — Митч шевельнул рукой, и оказалось, что его рука пристёгнута ремнём к жёсткому столу.

— Джеймс Митчелл, как я полагаю. Простите, мистер Митчелл, но мне придётся поставить на вас небольшой опыт, — с устрашающим спокойствием сказал Митчу субъект-«флагшток». — Вопросы есть?

Митч, устрашённый не на шутку, судорожно вспоминал молитвы. От страха отнялось всё тело, он не мог даже плескать ручками и сучить ножками. Он видел у себя над головой, на белоснежном потолке огромную надпись рублеными буквами больничного синего цвета: «GOGR».

И это было немудрено, ведь держателем контрольного пакета акций Генерального Управления Генетических Исследований, содержащего ни много ни мало семьдесят один процент всех акций, был именно он, Генрих Артерран. Именно этот интересный факт оберегал неудачник Сэнди от Росси. Генрих Артерран приказал Сэнди молчать и держать своё присутствие в ГОГРе под завесой тайны и к тому же — следить за Росси. Сэнди доложил Артеррану про Джека, и Артерран прикрыл проект Росси, а вместе с ним — исчез и Сэнди…

— Олдриджс, — сказал Генрих Артерран растрёпанному доктору. — Убирай рыбок, начинаем опыт. И ещё — скажи своему Джеку, пускай поищет на плато других людей. Я видел, что они там были.

Генрих Артерран отошёл от стола куда-то к стене и Митч с ужасом увидел, что идя, этот человек, затянутый в белый халат, сгибает колени не вперёд, как обычно делают люди, а назад, словно страус. Да, прав оказался дикий шаман: на плато обитают чудовища, и Митч с товарищами таки, угодили к ним на обед…

Генриху Артеррану не удалось уйти из жизни, потому что вожделенный антидот, который «расколдовал» всех остальных, не подействовал на него. И теперь Генрих Артерран, скрываясь на Мадагаскаре под личиной древнего демона, продолжает свои изыскания и надеется когда-нибудь освободиться от «проклятия» прототипа и триста седьмого образца…

* * *

В секретной лаборатории СБУ, которая была защищена даже от мух пятиступенчатой защитой, собрались те пятеро, кто по коду ДНК имел доступ к образцам препарата, которые удалось выделить из клеток тел Гопникова и Никанора Семёнова. Каждый из них блистал недюжинным интеллектом, совершил по нескольку открытий в медицине, биологии, молекулярной физике, физиологии и микробиологии. Они и были призваны восстановить почти мифический «Образец 307», фактически, возродить проект «Густые облака», который Генрих Артерран так рьяно пытался стереть. Сейчас эти научные светила ничего не изучали, а размышляли над другой проблемой, которая оказалась, пожалуй более серьёзной, нежели восстановление попорченных антидотом Артеррана молекул Триста седьмого образца. Проблема состояла в том, что некто среди бела дня несанкционированно проник в лабораторию, фантастическим образом миновав все пять ступеней защиты. Неизвестный налётчик проник в закрытое хранилище, где содержались образцы таинственного препарата, которые этим учёным удалось выделить, и вероломно выкрал всё, оставив лишь пустые полки. Да, проблема была колоссальна, потому что таинственный грабитель не оставил шансов продолжить проект «Густые облака», ведь в телах Гопникова и Никанора Семёнова частицы триста седьмого образца уже полностью разрушены антидотом.

Конец

Content

Анна Белкина
G.O.G.R

Часть первая. «Жизнь на краю цивилизации»

Вводное слово

Глава 1. Верхние Лягуши вчера и сегодня

Глава 2. Черт

Глава 3. Тракторист встречает черта

Глава 4. «Гиблое место» покупают

Глава 5. Милиция против Чёрта

Глава 6. Поп

Глава 7. Чёрт победил милицию

Глава 8. Хихикающий стул

Глава 9. Явление Чёрта

Глава 10. Исчезновение Вовки

Глава 11. Зайцев ищет Объегоркина

Глава 12. А Лягуши живут…

Часть вторая. «Приключения на берегу Кальмиуса»

Глава 1. Сидоров дежурит

Глава 2. Пётр Иванович Серёгин

Глава 3. Серёгин и Сидоров начинают действовать

Глава 4. Странные дела

Глава 5. Где логика?

Глава 6. Свет во тьме

Глава 7. Взлёты и падения Степана Ведёркина

Глава 8. Первые и вторые трудности

Глава 9. Копаемся в архивах

Глава 10. Поиск

Глава 11. День рожденья — грустный праздник…

Глава 12. Конец. Конец? Концы в воду!

Глава 13. Следователь прокуратуры Синицын

Глава 14. Новый старт

Глава 15. И новый финиш

Глава 16. Внимание! Всем постам!

Глава 17. Спасение Насти

Глава 18. Опять нужна машина!

Глава 19. Исчезновение майора Синицына

Глава 20. Явление «Жигулей»

Глава 21. Николай Светленко — король воров

Глава 22. Неудача и везение

Глава 23. «Запорожец» с секретом

Глава 24. Где Синицын?

Глава 25. Карпец и потерянное дело

Глава 26. Пиковый король

Глава 27. Герои и злодеи

Глава 28. Чем чёрт не шутит…

Глава 29…пока бог спит!

Глава 30. Новый следователь прокуратуры

Глава 31. Дискотека «Парапет»

Глава 32. Бэтмен среди летучих мышей

Глава 33. Началось неофициальное расследование

Глава 34. ЧП за ЧП

Глава 35. Тайна Крекера

Глава 36. Битва и победа

Глава 37. Додик

Глава 38. Неофициальное расследование продолжается

Глава 39. Компания «Росси-Ойл» в Донецке

Глава 40. Археологи. Или спелеологи?

Глава 41. Нитка оборвалась

Глава 42. Куда не заплывали кашалоты

Глава 43. Прилетает Мартин Мильтон

Глава 44. Обстоятельства выясненные и невыясненные

Глава 45. Сила сильных, слабость слабых

Глава 46. Король воров и король сыщиков

Глава 47. И снова таинственное исчезновение!

Глава 48. Письмо

Глава 49. Щелкунчик

Глава 50. Схватка с Ужом

Глава 51. История Ужа

Глава 52. Кроты

Глава 53. «Ёлки-палки!»

Глава 54. Что такое «не везёт», и как с этим бороться?

Глава 55. Завершение операции «А»

Глава 56. Ловушка для Сидорова

Глава 57. Находка в штольне

Глава 58. Лерочка

Глава 59. Когда приоткрываются тайны

Глава 60. Поимка Батона

Глава 61. Появление Додика

Глава 62. Спелеологи-профессионалы

Глава 63. Сумчатый

Глава 64. Подземный житель

Глава 65. Сумчатый — «Король ночного Донецка»

Глава 66. Банда разбойников «Гроза»

Глава 67. Во имя любви

Глава 68. «Дом Кофе»

Глава 69. Бунт на подлодке

Глава 70. Опять этот Зайцев!

Глава 71. Личные интересы

Глава 72. План Серёгина

Глава 73. «Ночной Донецк» остется без «Короля»

Глава 74. Каша с Чесноком

Глава 75. Импичмент для «Короля»

Глава 76. Бал Золушки

Глава 77. Опасности и приключения

Глава 78. После драки кулаками не машут

Глава 79. Новые тайны

Глава 80. Срывы и провалы

Глава 81. Капитан Зайцев — гениальный следователь

Глава 82. Западня бе входа и без выхода

Глава 83. Секретные агенты

Глава 84. Кашалот и «китобойный сейнер»

Глава 85. Сбитый спутник

Глава 86. Проблемы начинаются

Глава 87. Чеснок попал на мушку

Глава 88. Заговор

Глава 89. Аня

Глава 90. Страсти накаляются

Глава 91. Новые обстоятельства старого дела

Глава 92. Страшная месть

Глава 93. И страшный прокол

Глава 94. Движение вперед

Глава 95. «Мутант» Вася и «черти» из штольни

Глава 96. Движение назад

Глава 97. Всплытие Кашалота

Глава 98. Необъяснимо, но факт!

Глава 99. Внедрение «разведчика»

Глава 100. «Операция „Кооперация“»

Глава 101. Возвращение при невыясненных обстоятельствах

Глава 102. «Добрый» Шубин

Глава 103. Небольшая тайна капитана Зайцева

Глава 104. Двойной агент

Глава 105. Ошибка резидента

Глава 106. Спасение утопающих

Глава 107. «Дух штольни» приоткрывает тайны бытия

Глава 108. Миссия невыполнима

Глава 109. Пончик против Интермеццо

Глава 110. «Анна и „король“»

Глава 111. «Король воров» в лапах закона

Глава 112. Анна сбежала из капкана

Глава 113. Кашалот обретает челюсти

Глава 114. «Бой с Тенью»

Глава 115. Правда о кошках и собаках

Глава 116. Вранье о кошках. Неизвестность о собаках…

Глава 117. Тупик для «врача-оккультиста»

Глава 118. Грибок под соусом «Наскоста(1)»

Глава 119. Задан новый поиск

Глава 120. Экскаватор и «преисподняя»

Глава 121. Пещера Дракулы

Глава 122. Замена Лисичкину

Глава 123. Трудности перевода

Глава 124. Все упирается в… Зайцева??

Глава 125. И мертвые воскреснут…

Глава 126. Таинственное посещение

Глава 127. Тайна взломщика сейфа

Глава 128. Охота на зайцев: сезон открыт

Глава 129. «Семнадцать мгновений» Батона

Глава 130. Охота на зайцев: сезон в разгаре

Глава 131. Блуждающий в сумерках

Глава 132. Подъем из глубины

Глава 133. «Подземный Дракула» снимает маску

Глава 134. мышеловка захлопнулась

Глава 135. Из мышеловки извлекают мышь

Глава 136. Зайцев допрыгался

Глава 137. Невероятные чудеса

Глава 138. Абдукция, или похищение??

Глава 139. Собираются «Густые облака»

Часть третья. И снова в Верхних Лягушах

Глава 1. Милиционеры въезжают в деревню

Глава 2. Первая вылазка

Глава 3. Плотник и черт

Глава 4. Загадки без отгадок

Глава 5. Архивная пыль

Глава 6. Рассказ деда Захара

Глава 7. Соседи

Глава 8. Сидоров увидел… черта??

Глава 9. Филлипс и «Наташенька»

Глава 10. Черти атакуют!!

Глава 11. Живут ли в Чертовом Кургане черти?

Глава 12. Сидоров в «Зазеркалье»

Глава 13. Искания Филлипса: новая попытка

Глава 14. Спецагент и черти

Глава 15. Решено разобраться

Глава 16. Тракорист и кирпичи

Глава 17. Гойденко и подземные жители

Глава 18. Хлебоедов и тайна подземного автомобиля

Глава 19. Испытания Вавёркина

Глава 20. Завещание Гопникова

Глава 21. Приключения Сидорова

Глава 22. Черт??

Глава 23. Черт лишается жилища

Глава 24. Гибель «Наташеньки»

Глава 25. «Автомобиль-беглец»

Глава 26. Тайна исчезнувшего «Москвича» и «киевская колдунья»

Глава 27. Конец путешествия

Глава 28. Один в поле не воин

Часть четвертая и последняя. «Вопросы есть? — Вопросов нет!»

Глава 1. Лунный свет

Глава 2. Расследование Недобежкина

Глава 3. Недобежкин становится в тупик

Глава 4. Возвращение Серегина

Глава 5. Начинается секретное расследование

Глава 6. Таинственный Гоха

Глава 7. «Кашалотова креветка»

Глава 8. Сидоров и Человек-Невидимка

Глава 9. «Креветка» уплывает

Глава 10. Новоселье Коли

Глава 11. Куда ведут следы Гопникова?

Глава 12. Коля влезает на склад

Глава 13. Что такое — быть «в супе»?

Глава 14. Грязная работа

Глава 15. Операция «Б»

Глава 16. Поиски Гопникова

Глава 17. Ежонков

Глава 18. «Гогр»

Глава 19. Недобежкин и Верхние Лягуши

Глава 20. Экспедиция натыкается на черта

Глава 21. Коварство Верхних Лягуш

Глава 22. Коля работает

Глава 23. «Надо искать!»

Глава 24. Тайна золотого ключика

Глава 25. Продолжение «Операции Б»

Глава 26. Задержка

Глава 27. Третья казарма

Глава 28. Милиционеры попали на «Наташеньку»

Глава 29. «Встреча на Эльбе»

Глава 30. Морской бой

Глава 31. «Варфоломеевская ночь»

Глава 32. Разбор полетов

Глава 33. Подбираемся к тайне

Глава 34. В гости к Люциферу

Глава 35. В гости к Люциферу

Глава 36. Ушедший да вернется

Глава 37. Все дело в «Гогре»?

Глава 38. Гоха и «GOGR»

Глава 39. Лицо безликого

Глава 40. Верхнелягушинские черти в проекте «Густые облака»

Глава 41. Привет от Интермеццо

Глава 42. Арест Мезенцева

Глава 43. «Вот — новый поворот…»

Глава 44. «Густые облака» врываются в Донецк

Глава 45. В игру вступил Смирнянский

Глава 46. Неизвестное науке существо

Глава 47. Незаконное вторжение

Глава 48. Следы распутываются

Глава 49. Открытие за открытием

Глава 50. Гости Бориса Карпеца

Глава 51. Рыбка на крючке

Глава 52. Кто гложет Карпеца?

Глава 53. Есть ли в первой квартире тайна?

Глава 54. Работа кипит и булькает

Глава 55. Работа хлещет через край

Глава 56. Сидорова похитили

Глава 57. Сюрприз

Глава 58. Сидоров в «Гогре»?

Глава 59. Недобежкин и фантомы

Глава 60. Недобежкин и фантомы

Глава 61. Петр Иванович на краю великой тайны

Глава 62. Интермеццо под колпаком

Глава 63. На горизонте забрезжил Гопников

Глава 64. О Синицыне

Глава 65. Синицын на базе «Наташенька»

Глава 66. История с «Нотариусом»

Глава 67. Полицейский слет

Глава 68. Синицын вляпался

Глава 69. Недобежкин засылает шпиона

Глава 70. Коля готовится к побегу

Глава 71. Серегин и Недобежкин попадают в переплет

Глава 72. Побег Коли

Глава 73. Серегин и Недобежкин находят «ГОГР»

Глава 74. Муравьев на пороге открытий

Глава 75. Штольня

Глава 76. Досадная неприятность

Глава 77. Глобальные поиски

Глава 78. Третий щупает ходы

Глава 79. Побег из темницы

Глава 80. Первый бой

Глава 81. Подготовка

Глава 82. Подземные тайны остались под землей

Глава 83. Тайна и гибель Эммочки

Глава 84. Соболев хватается за голову

Глава 85. Эхо «Наташеньки»

Глава 86. Что скрывают недра?

Глава 87. А ведь не все тайны еще раскрыты!

Глава 88. И снова неудача!

Глава 89. Таинственный Потапов

Глава 90. В Донецк! В Донецк! В Донецк!

Глава 91. Как излечилась «звериная порча»

Глава 92. Невероятная история Филлипса

Глава 93. ЧП преследуют

Глава 94. Сидоров «пушит» секретные архивы

Глава 95. Те, кто вынырнул из Леты

Глава 96. Страдания Вертера

Глава 97. Недобежкин стучится в «Росси-Ойл»

Глава 98. Кто поймает Интермеццо?

Глава 99. Там, где зимуют раки

Глава 100. В игру вступают глобальные силы

Глава 101. Глобальные силы и верхнелягушинский черт

Глава 102. Очевидное-невероятное

Глава 103. Продолжение очевидного-невероятного

Глава 104. Гопников

Глава 105. Охота на ведьм

Глава 106. Финал Гопникова

Глава 107. Победа??!! Только вот, над чем?

Глава 108. Триумф Ежонкова

Глава 109. Федор Поликарпович Мезенцев и Генрих Артерран

Глава 110. Генрих Артерран без Мезенцева и без купюр

Глава 111. Появился Никанор Семенов

Глава 112. Росси возвращается в ГОГР

Глава 113. Конец «Наташеньки»

Глава 114. Рабы и свобода

Глава 115. Короткое продолжение

Глава 116. Никуда не денешься

Глава 117. Арест Росси

Глава 118. Агент Интерпола в Калининском РОВД

Глава 119. «Звериная порча» не отступает

Глава 120. Молчание… козлят??

Глава 121. Хождение по мукам

Глава 122. Никанор Семенов укрощает «звериную порчу»

Глава 123. «Петушиное слово»

Глава 124. Воскрешение Верхнелягушинского черта

Глава 125. Смирнянский и тайны Интерпола

Глава 126. Дом Смирнянского

Глава 127. Отыскался Зайцев

Глава 128. За дело взялся Подклюймуха

Глава 129. Поливаевский мужик!!! Поливаевский мужик… Поливаевский мужик?

Глава 130. След милиционера Геннадия

Глава 131. Геннадий Вениаминович Калугин

Глава 132. «Образец 307», Разгадка всех загадок…

Глава 133. Дантист и Денис Зубов

Глава 134. Сидоров и Генрих Артерран

Глава 135. Антидот

Глава 136. Судьба человека

Глава 137. Верхние Лягуши завтра и послезавтра

Глава 138. Тайна председателя Семиручки

Глава 139. Конец тридцать седьмого дела

Глава 140. Финал Верхнелягушинского Черта

Глава 141. Подвигу — слава!

Глава последняя. Заключение