Джеффри Хоскинг

ИСТОРИЯ СОВЕТСКОГО СОЮЗА

ПРЕДИСЛОВИЕ

Если смотреть с Запада, народы Советского Союза кажутся серой, безликой и инертной массой. Когда мы видим на экранах телевизоров, как они маршируют ровными рядами мимо Мавзолея на Красной площади, трудно представить себе, что эти люди могут быть чем-то большим, нежели простой довесок или пушечное мясо для стоящих на трибуне бесстрастных вождей, которых они приветствуют. Отчасти это и есть тот образ, который хотела бы нам внушить машина советской пропаганды. Но не является ли это также и следствием того способа, которым мы изучаем эту страну? Ведь большинство общих работ по Советскому Союзу сосредоточиваются либо на его лидерах, либо на его роли в международной жизни, как это видится с Запада.

В этой книге также много внимания уделяется советским лидерам. Их нельзя игнорировать в таком централизованном и политизированном обществе. Но я пытался проникнуть немного глубже в их взаимодействие с различными социальными слоями, религиозными и этническими группами, которыми они управляют. По счастью, за последние десять-пятнадцать лет на Западе и в самом Советском Союзе (хотя и в меньшей степени из-за цензуры) было опубликовано довольно много хороших монографий, дающих нам больше информации об образе жизни рабочего класса, крестьянства, служащих и даже самой правящей элиты. Кроме того, многие эмигранты последних лет представили искренние свидетельства о своей жизни на родине, которые позволили нам лучше понять, как думают, ведут себя и реагируют на те или иные события простые люди.

Чтобы сконцентрироваться на этом материале и нарисовать, насколько это возможно в ограниченном объеме, законченную картину советского общества, я намеренно почти ничего не говорил о внешней политике и международных делах. Уже существует много блестящих исследований, из которых читатель может узнать о роли Советского Союза в международной жизни, что-либо добавить на эту тему не входило в задачи настоящей книги. Я, однако, уделил некоторое внимание отношениям Советского Союза с другими социалистическими странами, находившимися в сфере его влияния. Как я утверждаю в главе 11, развитие событий в этих странах следует рассматривать практически как внутренние дела Советского Союза. Кроме того, попытки восточноевропейских стран найти свои собственные “пути к социализму” выявили в социалистической традиции такие элементы, которые были затемнены или скрыты в самом Советском Союзе. Однако, поскольку эти элементы могут быть очень важны, необходимо дать им должное освещение.

Более того, опять же в интересах завершенности описания, я сознательно сосредоточил основное внимание на времени сталинского единоличного правления: примерно от начала первых пятилетних планов в 1928 году до его смерти в 1953 году, — так как этот период кажется мне наиболее принципиальным для понимания Советского Союза сегодня. И именно этому периоду посвящены многие опубликованные в последнее время работы.

Чтобы не перегружать повествование и сделать его более связным, я рассматривал конкретные темы, — такие, как литература, религия, образование и законодательство, — не в каждой отдельной главе, а в общих разделах, охватывающих более крупные временные периоды. Так, например, читатель, интересующийся Русской православной церковью, найдет материал о ней в главах 9 и 14.

Эта книга является результатом моего пятнадцатилетнего преподавания в рамках программы по русским исследованиям в Университете Эссекса и отвечает наиболее часто возникающим потребностям студентов в связи с курсом истории после 1917 г. Я им многим обязан, особенно самым любознательным, которые подвигли меня отказаться от туманных обобщений и рассказать им, какой в действительности была жизнь в далекой и важной стране, где они никогда не были. Мне также много дало общение в течение этих лет с моими коллегами по историческому факультету и по Центру русских и советских исследований Университета Эссекса. Блестящее собрание русских книг в библиотеке Эссекского университета в основном обеспечило меня теми материалами, в которых я нуждался. Особенно же я благодарен хранителю этого, собрания Стюарту Ризу за его неослабное внимание к моим нуждам.

Я очень признателен моим коллегам, которые прочли полностью или частично более ранние варианты рукописи: профессору Леонарду Шапиро, Питеру Франку, Стиву Смиту, Бобу Сервису и наиболее неутомимому из моих студентов — Филипу Хиллзу. В критические моменты мне очень помогло обсуждение рукописи с Майком Баукером, Вильямом Розенбергом и Джорджем Коланкевичем. В тех случаях, когда я пренебрег их советами и выбрал свой собственный путь, я несу за это полную ответственность.

Я многим обязан моей жене Анне и дочерям Кэтрин и Джанет, вдохновлявшим и поддерживавшим меня в течение всей работы. Без их бесконечного терпения и снисходительности эта книга была бы давно заброшена, и тогда они могли бы больше меня видеть.

Школа славистики, Лондонский университет, июль 1984 г.

ПРЕДИСЛОВИЕ КО ВТОРОМУ ИЗДАНИЮ

По странному совпадению первое издание этой книги было опубликовано в тот самый день, когда Горбачев стал Генеральным секретарем Коммунистической партии Советского Союза. Это послужило для книги хорошей рекламой, но привело также и к тому, что текст быстро померк перед значительными событиями, начавшими происходить при новом руководстве. На последних страницах первого издания я отмечал, что, когда придут перемены, они будут более быстрыми и радикальными, а советские люди окажутся к ним более готовы, чем мы привыкли думать. В качестве прогноза на будущее это было относительно верно, но тем не менее всего лишь четыре года Новой эры, за счет которых я расширил последнюю главу, оказались существенными для понимания произошедших принципиальных изменений и для соотнесения их с ранней советской историей. Я также воспользовался этой возможностью, чтобы исправить несколько ошибок в первоначальном тексте, и выражаю свою признательность критикам и читателям, указавшим мне на них.

Школа славистики и восточноевропейских исследований, Лондонский университет, июль 1989 г.

ВВЕДЕНИЕ

“Философы только объясняли мир; задача заключается в том, чтобы изменить его”. Это знаменитое высказывание Маркса приглашает нас оценивать его учение по практическим следствиям, то есть по тому типу общества, которое появилось в результате применения этой доктрины. Тем не менее, как это ни парадоксально, многие марксисты сами же откажутся признать правильность такого критерия. Они отбросят пример советского общества как неудачное отклонение, продукт исторической случайности, состоящей в том, что первая социалистическая революция произошла в стране, не готовой к социализму, — в отсталой самодержавной России.

Поэтому важно начать с вопроса, обращенного к нам самим: почему это произошло? Действительно ли это была историческая случайность? Или же в российских дореволюционных традициях имелись элементы, благодаря которым страна была предрасположена к принятию того типа правления, которое ей навязывали последователи Маркса?

Конечно же, Россия была во многих отношениях отсталой и, бесспорно, самодержавной. Рассуждая с экономической точки зрения, в области сельского хозяйства, коммерции и промышленности Россия плелась позади Западной Европы, начиная с позднего средневековья, что в значительной степени объясняется двумя веками относительной изоляции вследствие татарского ига. Однако неверно, что история предполагает единственный путь, и эта отсталость имела как отрицательные, так и положительные черты. Она сделала народные массы более приспосабливаемыми, лучше приспособленными к выживанию в чрезвычайных обстоятельствах. Но, может быть, именно она и помогла сохранить внутреннее ощущение общности в крестьянских коммунах (мир) и рабочих кооперативах (артель).

С другой стороны, с политической точки зрения, Россию девятнадцатого столетия следует скорее считать “продвинутой”, если понимать под этим сходство с западноевропейскими политическими системами двадцатого века. Это было в высшей степени централизованное, бюрократизированное и во многих отношениях светское государство. Его иерархическая система в значительной мере определялась способностями индивидуумов; значительная доля его ресурсов приходилась на оборону, причем использовалась система всеобщей мужской воинской повинности, и ее роль в экономике становилась все более интервенционистской. Более того, оппоненты государства, радикалы и революционеры, шли по пути светских утопий с той же смесью альтруизма, героизма и интенсивного самопоглощения, которая характерна для западногерманских и итальянских террористов 60-х и 70-х годов. Чего в России, естественно, не было, так это парламентской демократии, хотя и она появилась в зачаточном состоянии и начала развиваться с 1906 года.

Что же касается самодержавия, то существовали достаточно веские причины, почему именно оно должно было бы остаться главной политической нормой правления в России и почему оно было приемлемо для большинства населения России. Нет необходимости постулировать врожденный “рабский менталитет”, как это склонны делать многие западные люди. Прежде всего следует помнить о равнинных, открытых границах России, которые были одновременно ее силой и ее слабостью. Силой потому, что они давали народу России возможность распространяться на восток, в результате чего Россия, колонизовав фактически всю северную Азию, оккупировала в конце концов одну шестую земной поверхности. Слабостью потому, что благодаря им Россия была более уязвимой для нападения с востока, с юга и, особенно в последние столетня, с запада. По этой причине все российские правительства выдвигали защиту своей территории в качестве главного приоритета, в чем находили чистосердечную полную поддержку своего населения. Национальная безопасность была в действительности чем-то большим, нежели приоритет, — одержимостью, которой при необходимости все остальное приносилось в жертву при восторженном одобрении народа.

Любой другой народ в таких обстоятельствах реагировал бы точно так же. Впрочем, это не означает, что русские правительства не злоупотребляли доверием народа; напротив, они считали возможным делать это снова и снова. Но географические и исторические причины предпочтения сильной власти практически всегда преобладали.

Другая причина для самоотождествления народа с самодержцем заключалась в том, что с исторической точки зрения образование России как нации с собственным самосознанием началось необычайно рано. Татарское нашествие тринадцатого века пробудило в качестве реакции сильное русское национальное чувство, центром которого стала православная церковь, бывшая единственным национальным институтом, пережившим катастрофу. А поскольку религиозная служба велась не на латыни, а на церковнославянском языке, близком к родному, то национальное чувство имело глубокие корни в среде простого народа. Все это придало русскому национальному характеру черты простонародности, а также инстинкт самосохранения и приземленность, которые до сих пор дают себя знать. Его религиозная основа утвердилась сразу же после того, как Русь -сумела, благодаря силе московских правителей, сбросить татарское иго. Московский великий князь провозгласил себя царем (цезарем) и наследником Византии, попавшей в руки иноверцев в 1453 году: “Два Рима пали, третий Рим восстает, четвертого же не будет”. Россия стала Святой Россией, единственным истинным христианским царством на земле.

Чтобы обеспечить создание армии и защиту страны, русские цари ввели строгую служебную иерархию для всего населения. Дворянам были пожалованы земли в форме поместий, или имений, при условии, что они пойдут на гражданскую или военную службу, причем последнее предпочтительнее. Они также должны были сформировать боевой отряд из крестьян, вверенных их попечению. Таким образом была постепенно оттеснена прежняя независимая аристократия — бояре, а крестьяне стали крепостными, прикрепленными к земле, обязанными служить своему господину, платить налоги и поставлять рекрутов для армии. Как для дворян, так и для крестьян их общественный статус и функции в обществе определялись государственной службой. Общество практически стало придатком государства.

В конце концов даже церковь была взята на службу. Этот процесс начался в семнадцатом веке, когда церковный глава, патриарх Никон, попытался завоевать церкви верховное положение путем исправления ошибок в богослужебных книгах, накопленных там в теченье столетий, которые, по его мнению, бесчестили Русскую православную церковь перед лицом других церквей. Он претендовал также на то, чтобы церковь занимала в государстве более значительную роль. И хотя царь Алексей устранил его как опасного соперника, реформы, которые он поддерживал, были одобрены Церковным Собором. Эти реформы вызвали к жизни яростное неприятие церковнослужителей и мирян, которые чувствовали, что целостность русской веры была нарушена иностранным влиянием. Вся сила и исключительность русского национального сознания и свойственный ему инстинкт самосохранения были проявлены староверами, которые остались верны старой богослужебной традиции и были готовы к тюрьме или ссылке или даже к массовому самоубийству, нежели подчиниться новой и чуждой традиции. Старая вера дожила до самой революции 1917 года и пережила ее, отбирая у официальной церкви многих ее приверженцев, причем наиболее пылких.

Быть может, самый важный аспект этой харизмы, чье значение для российской истории едва ли можно переоценить, состоит в том, что церковь стала зависеть в выполнении своих реформ от принудительно навязанной ей поддержки со стороны государства. Таким образом, был расчищен пучь для Петра I, который в начале восемнадцатого века упразднил патриархат, символ церковной независимости, и заменил его так называемым Святейшим Синодом, фактически государственным учреждением, возглавляемым к тому же не священнослужителем, а мирянином. Петр сделал это, руководствуясь теми же целями, что и Генрих VIII в Англии: поставить церковь под строгий государственный контроль, дисциплинировать ее и сделать пригодной для выполнения государственных задач, таких, как образование и социальное обеспечение простых людей, отеческая забота и надзор за ними. Главный теоретик церкви при Петре Феофан Прокопович настаивал на том, что государство должно быть нераздельной и неоспоримой верховной властью на земле, имеющей все права, включая право толковать божественные законы. Любое менее четкое устройство он считал опасным, поскольку в этом случае у простых и доверчивых людей могло бы возникнуть заблуждение, что существует надежда на церковную поддержку их бунтам и антигосударственному сопротивлению. Такой светский подход к проблеме отношений между церковью и государством, навязчивая идея гражданского беспорядка были близки к образу мыслей многих европейских протестантских мыслителей того времени, в особенности, Томасу Гоббсу. Начиная с того времени, тень Левиафана нависла над Россией.

Петр 1 разрушал и многие другие русские традиции. Он перевел столицу из Москвы в болотистую местность на Балтийском побережье просто потому, что море обеспечивало прямой доступ к портам Европы, чей более прогрессивный образ жизни Петр надеялся использовать для спасения России. В новом городе Санкт-Петербурге он потребовал от своего дворянства следовать европейской моде во всем: от образования до одежды. Когда некоторые его придворные отказались сбрить бороды, считавшиеся по московским обычаям признаком мужественности, Петр взял ножницы и отстриг их сам. И новшества, и грубоватый способ их введения вызвали к жизни сильную оппозицию. Староверы даже считали его Антихристом.

Екатерина II завершила подчинение церкви государству, отняв громадные церковные землевладения, что привело к обнищанию священства и поставило его в зависимость от прихожан. Духовенство действительно стало подчиненным сословием, не имея ни образования, ни финансовой самостоятельности для того, чтобы сохранить особое положение даже в духовном отношении. Оно было более или менее замкнутой социальной группой, поскольку у сыновей священников практически не было иного выбора, кроме продолжения образования в духовной семинарии и следования по стопам отцов. Высокая культура и политика того периода были в значительной степени секуляризованы; интеллектуальная элита в большинстве своем считала священников людьми менее образованными и занимающими более низкое положение, распространяющими предрассудки на потребу плебеям. Было бы трудно переоценить значимость подчинения церкви государству. Это значило, что Святой Русью, до сих пор видящей себя единственной хранительницей правильной веры, управляли абсолютно светским способом, превосходя в этом большинство протестантских государств, в результате чего возникала почти агрессивная светская культура.

Российский способ правления в девятнадцатом веке часто называют реакционным, но этот взгляд основан на поверхностном сравнении с западноевропейскими политическими системами. В действительности, начиная уже со времени Петра I, российские правительства были почти опасно радикальны в своем стремлении к проведению перемен. Это объяснялось тем, что они постоянно ощущали потенциальную военную угрозу со стороны европейских стран, которые в целом были лучше оснащены в техническом отношении. Отвечая на этот вызов, Петр I многим пожертвовал для создания сильной армии и флота, а также современной военной промышленности, опережающей европейскую, перестроил государственное административное устройство, систему налогообложения и образования и другие общественные порядки. Он считал, что все ресурсы страны — материальные, культурные и духовные — должны служить государству на благо общества в целом. Его преемники продолжали эту работу, но столкнулись как с преимуществами, так и с недостатками слабости общественных институтов. Преимущества состояли в том, что ни капризное дворянство, ни городская аристократия не обладали достаточной независимостью, чтобы препятствовать монаршим повелениям. Недостатки же заключались в том, что существующие аристократические и городские институты (элита города и страны) зачастую были даже недостаточно сильны для того, чтобы служить передаточным звеном для приказов сверху, как это осуществлялось в других европейских странах. Из-за их отсутствия намерения правительства часто просто сходили на нет среди громадных российских просторов.

По этой причине некоторые российские самодержцы, а именно Екатерина II в конце восемнадцатого века и Александр II в шестидесятых годах девятнадцатого века, в действительности пытались создать или укрепить то, что Монтескье называл “промежуточными сущностями”, то есть самоуправляющимися собраниями дворян и горожан с прямой ответственностью за местное правление. Другие же, например Павел I и Николай I, считали, что эти собрания преследуют собственную выгоду и приводят к раздроблению страны, и стремились сдерживать их деятельность и управлять ими с помощью особых государственных чиновников, контролируемых центром. История правления Российской империи, начиная от Петра I до революции 1917 года, во многом и объясняется такого рода колебаниями между местной автономией и жесткой централизацией, между поддержкой местной элиты и недоверием к ней.

Появление радикальной интеллигенции в девятнадцатом столетии было в определенном смысле неестественным следствием этих неудовлетворительных отношений. Большинство радикалов происходили из тех социальных слоев, из которых царское правительство пополняло ряды чиновников центрального и местного аппаратов — мелкое дворянство, священнослужители, армейские офицеры и специалисты. Все они, как правило, проходили через ту же образовательную систему, что и государственные служащие. Они исповедовали те же идеалы, что и часть бюрократии, стремящаяся к переменам: прогресс, равенство, материальное благосостояние для всех, уничтожение привилегий. Однако, будучи разочарованными иерархичностью и авторитарностью государственной службы, а также полным несоответствием реальности идеалу, они, как правило, еще в студенческие годы изменили свое мировоззрение и приняли на вооружение революционную идеологию.

В отсутствие истинно консервативной политической теории и при недостатке поддержки со стороны независимой церкви российское имперское государство часто оказывалось крайне уязвимым при столкновении с активистами революционного движения. В сущности, собственные идеалы государства были отняты его оппонентами, и в результате правительство оказалось покинуто теми, на кого в нормальных условиях оно должно было бы опираться. Даже Достоевский, писатель консервативных взглядов, сказал однажды, что, если бы он знал о том, что революционеры собираются взорвать Зимний дворец, он бы не сообщил о заговоре полиции из боязни, что его сочтут доносчиком. Совершенно не обязательно одобряя сам терроризм, дворяне и представители свободных профессий иногда сочувствовали мировоззрению террористов. Так, например, безупречно либеральная партия кадетов в 1906 году отказалась публично заклеймить терроризм, опасаясь дискредитировать себя в глазах общественного мнения. Таким образом революционерам удалось создать своего рода “альтернативную общественную структуру”.

Это ничуть не облегчало практическое разрешение проблем, стоявших перед радикалами. Было абсолютно непонятно, как им добиваться достижения своих целей. Александр Герцен, по-видимому, первый бескомпромиссный российский социалист, полагал, что ядром нового общества должна стать крестьянская община, но его суждения о том, нужна ли для этого революция и какой ей быть, отличались противоречивостью. Михаил Бакунин настаивал на том, что единственно важным является поднять народные массы на восстание, и это само по себе очистит и уничтожит зло существующего общества, оставив людям свободу импровизации. Напротив, Петр Лавров надеялся, что революция вообще не понадобится. Он чувствовал, что образованные слои общества имеют долг перед народом, поскольку своим образованием они обязаны его тяжелому труду. Они должны заплатить этот долг путем “хождения в народ” и передачи народу плодов образования, обучая народные массы тому, как они могли бы создать истинно гуманное общество на основе собственных Структур: мира и артели. В семидесятых годах девятнадцатого века несколько сотен студентов попытались реализовать на практике взгляды Лаврова, выучившись ремеслам и надевши толстовки и валенки, чтобы жить в деревне, торговать и распространять правильное учение. Большинство, хотя и не все крестьяне, встретили их с непониманием и с некоторым подозрением: в то время по крайней мере их вера в “царя-батюшку” была все еще не поколеблена. Многие из студентов-идеалистов, “ходивших в народ”, окончили свой путь в тюрьме.

Их неудача придала сил и уверенности тем, кто утверждал, что революционное движение должно вести за собой и должно использовать насилие, разрушая правительственный аппарат с помощью террора и при возможности захватывая власть посредством восстания. Для осуществления этих целей возникла организация “Народная воля”; в 1881 году она действительно совершила успешное покушение на императора Александра II. Однако установить другой режим или хотя бы даже осуществлять эффективное воздействие на преемников Александра ей уже было не под силу. Фактически это была пиррова победа, приведшая лишь к усилению репрессий.

Казалось, что к восьмидесятым годам девятнадцатого века русское революционное движение зашло в тупик, будучи неспособным достичь поставленных целей ни с помощью мирной пропаганды, ни посредством террора. Именно в этой ситуации марксизм предложил себя в качестве панацеи для трудного времени. Его первый российский представитель, Георгий Плеханов возглавил тех, кто отказался принять методы борьбы, используемые “Народной волей. Он приветствовал марксизм, поскольку тот подтверждал его правоту в неприятии переворота: революция никоим образом еще не могла прийти в Россию, просто потому, что для этого еще не созрели объективные социальные и экономические условия. Таким образом, плехановская интерпретация подчеркивала важность детерминистских черт марксизма: он утверждал, что капитализм еще даже не начинался в России, так что социалистическая революция, возникающая только в результате противоречий капиталистического общества, не имела надежды на успех. По его мнению, Россия должна была прежде всего принять путь капитализма вместе с сопутствующим ему разрушением крестьянской общины и созданием крупномасштабной промышленности, поскольку эти процессы способны породить подлинно революционный класс — фабричный пролетариат, который не обманет надежд радикальной интеллигенции, как это сделало крестьянство. Плеханов принял марксизм с энтузиазмом, так как увидел в нем научное объяснение исторических процессов и гарантию того, что революционеры, если они последуют по этому пути, не будут более понапрасну терять свои надежды, а в действительности, и жизни. Прежних же революционеров он презрительно назвал популистами.

Историки России часто рассматривают марксизм так, как если бы он пришел в эту страну в виде окончательно сформированного и внутренне последовательного учения. На самом же деле это был совершенно другой случай. Сам марксизм являлся продуктом европейского опыта, весьма далекого от того, что испытывали русские революционеры в шестидесятые и семидесятые годы девятнадцатого века, в частности, разочарования во Французской революции и европейских восстаниях 1848–49 годов. Разрыв между революционными ожиданиями и последующей реальностью всегда был огромен. Маркс объявил, что это обусловлено тем» что революционеры недостаточно внимания уделяют объективным социально-экономическим условиям: по сути они все были утопическими социалистами. Напротив, свою собственную разновидность социализма он описал как научную. Он утверждал, что пролетариат, растущий теперь неконтролируемо вместе с расширением капиталистической промышленности, преодолеет разрыв между идеалом и реальностью. Наиболее благоприятным для этого было положение фабричного рабочего, поскольку он был одновременно и “субъектом” и “объектом” истории: объектом потому, что был жертвой экономических законов, а субъектом — так как понимал, что ему нечего терять, и находился под впечатлением представлений о более справедливом и процветающем обществе, которое может возникнуть в результате восстания. Поскольку неизбежные противоречия капитализма все тяжелее давят на рабочих, они неотвратимо подымутся и сбросят своих угнетателей, творя из общей нужды более справедливое и гуманное общество.

Таким образом, Маркс преодолел, к собственному удовлетворению и удовлетворению большинства своих последователей, тревожащий разрыв между идеалом и его осуществлением. Беда в том, что не было и нет обязательной связи между представлением Маркса об углубляющемся социально-экономическом кризисе, при котором каждый движим собственными материальными интересами, и миром гармонии и братства, который должен возникнуть в результате революции. Рассуждая логически, если рабочие действительно совершают революцию под влиянием своих экономических интересов, то наиболее вероятным последствием такой революции была бы дальнейшая экономическая борьба, но с другим набором хозяев. Тем не менее идея о том, что рабочая революция каким-то магическим способом устранит все конфликты в обществе, имела огромную привлекательность. Она представлялась и реалистичной, и оптимистичной одновременно. Она совмещала в себе привлекательность науки и религии. Вот что делало ее такой соблазнительной, и более всего для России, где интеллигенция уже намучилась со светским государством, взявшим на себя религиозные прерогативы.

Безусловно, молодого Владимира Ульянова, или Ленина (имя, под которым он стал известен), увлекла именно эта двойственная природа марксизма. Он находился под сильным впечатлением казни своего старшего брата Александра в 1887 году за участие в подготовке к убийству императора. Ленина привлекали идеализм и самопожертвование его брата, но в то же время он не считал возможным отдавать свою жизнь напрасно. Он, безусловно, собирался следовать целям Александра, направленным на революционные преобразования общества. Поэтому научная сторона марксизма была для него чрезвычайно важна. Чтение “Капитала” Карла Маркса стало для него, как он позднее признавался, настоящим откровением, поскольку ему казалось, что там раскрыта предопределенность революции в объективном эволюционном процессе развития общества, если только хватит упорства и терпения дождаться соответствующего момента. В своих ранних произведениях Ленин проделал сходный анализ собственно российской социально-экономической структуры, преследуя цель показать, что капитализм уже разрушает экономику крестьянской общины и что капитализм, а потому, в конечном счете, и революция, неизбежен в России. Ленин предполагал, что России предстоит пойти дальше, чем большей части Европы, и вслед за Плехановым он предвидел необходимость двух этапов революции: 1) буржуазно-демократическая революция, когда феодальная система, еще не полностью разрушенная в России, была бы окончательно уничтожена союзом буржуазных либералов со все еще маленькой рабочей партией; 2) более поздний социалистический этап, который наступит в свое время, когда капитализм полностью разовьется, а рабочий класс достигнет зрелости.

Все это имело достоинства очевидной необходимости. Но при этом располагалось на столь протяженной временной оси, что для полной реализации потребовалось бы устрашающее терпение и самоограничение. В действительности же Ленин не долго придерживался первоначальной полной схемы, а начал изыскивать способы сближения двух этапов. Более того, по-своему он понимал разрыв между наукой и пророчеством у Маркса. Он не разделял уверенности своего учителя в том, что рабочие автоматически осознают всю значимость своего предназначения в существующем обществе, и в том, чем это закончится. Напротив, в своей работе “Что делать?” (1902 г.) он выразил опасение, что предоставленные самим себе рабочие не будут стремиться к революции, а станут бороться за более ограниченные цели, такие, как повышение заработной платы, улучшение условий труда и более гуманное отношение к себе со стороны работодателей. Его собственный опыт пропагандистской деятельности на фабриках Санкт-Петербурга в девяностых годах девятнадцатого века привел его к выводу, что “у рабочих не было, да и не могло быть осознания неустранимости противоречий между их собственными интересами и всей современной политической и социальной системой”. Это относится не только к российским рабочим: “История всех стран показывает, что рабочий класс сам по себе может развить только тред-юнионистское сознание, то есть убежденность в необходимости создавать тред-юнионы, бороться с работодателями, добиваться от правительства того или иного закона”. Только “образованные представители имущих классов — интеллигенция” могли полностью понимать реальные, в отличие от поверхностных, нужды рабочих. Для того, чтобы осуществить революцию, требовалась подлинно революционная партия, то есть “состоящая прежде всего и главным образом из людей, профессионально занимающихся революционной деятельностью. На первый взгляд казалось, что это исключает рабочих, поскольку они по необходимости профессионально занимались фабричным трудом.

Таким было наиболее значимое прояснение слабого места в марксистской теории. На практике Ленин никогда и не пытался организовывать свою партию таким образом. Но теоретически он всегда придерживался этого определения революционной партии и по сути объявил его краеугольным камнем истинно революционного сознания. Ради этого он готов был даже порвать с другими марксистами, придерживающимися другого взгляда. На съезде, бывшем в действительности учредительным для Российской социал-демократической партии, в Брюсселе и Лондоне в 1903 году Ленин настаивал на том, что “личное участие в одной из партийных организаций” должно быть определяющим критерием членства. Его главный оппонент Юлий Мартов предлагал более слабую формулировку: “регулярная личная поддержка под руководством одной из партийных организаций”. Это бы облегчило рабочим вступление в полноправные члены партии даже в условиях нелегальности. Ленин потерпел неудачу в этом конкретном голосовании, но тем не менее получил на съезде поддержку большинства и именно поэтому стал называть свою фракцию “большевиками”, в то время как мартовцам пришлось удовольствоваться прозвищем “меньшевики”.

Вопрос, спровоцировавший величайший раскол в Российской социал-демократической партии, звучит как мелкий организационный софизм. Однако в действительности оказалось, что этот софизм символизировал более глубокие расхождения, разведшие большевиков и меньшевиков еще дальше. Со временем стало ясно, что они имели в виду два разных типа революции. Меньшевики придавали большое значение созданию парламентской “буржуазной” республики, в которой партия рабочего класса будет функционировать как легальная оппозиция до тех пор, пока она не станет достаточно многочисленной для того, чтобы взять власть в свои руки. Ленин, однако, становился все более нетерпелив, его не устраивала растянутая программа действий, предусматриваемая таким представлением. Он жаждал сжать весь процесс и провести обе революции вместе, причислив крестьян (осуществляющих буржуазно-демократическую революцию против помещиков) к союзникам рабочих (осуществляющих социалистическую революцию против капиталистов). Однако до своего окончательного возвращения в Россию из изгнания в 1917 году он не раскрыл полностью своих взглядов по этому вопросу.

На самом же деле Ленин внедрил в русский марксизм некоторые элементы популистской традиции: лидерство небольшой группы интеллигентов-революционеров, готовность рассматривать крестьянство как революционный класс и ужатие буржуазной фазы революции.

У популистов, однако, были свои собственные взгляды. Они оправились от прострации, в которой находились в восьмидесятых годах девятнадцатого века, и к 1901 году им удалось сформировать новую политическую партию со своим центром в эмиграции — партию социалистов-революционеров. Их теоретики уже не оспаривали тот тезис, что промышленный капитализм пришел в Россию, но утверждали, что он принял форму, весьма отличную от той, которую предполагал Маркс. Во-первых, он жестко контролировался государством. Во-вторых, большинство рабочих не полностью порвали с сельской местностью: они были “крестьяне-рабочие”, а не пролетарии в смысле Маркса. Социалисты-революционеры отказывались по существу признать наличие каких бы то ни было фундаментальных различий между рабочими и крестьянами: их организация позволяла им с определенным успехом работать и с теми, и с другими. Они также провозгласили “беспристрастность борьбы” для продолжения дела “Народной воли” посредством террора, направленного против чиновников. Между 1901 и 1908 годами они совершили успешные покушения на великого князя, нескольких министров и более сотни высших государственных чинов.

В 1905 году произошли восстания и в городах, и в сельской местности. Эти взрывы были мало чем обязаны организационным усилиям социал-демократов и социалистов-революционеров, а скорее их постоянному влиянию. Наиболее же мощным фактором этого послужило длительное недовольство крестьян и рабочих, составлявших к тому времени подавляющее большинство населения России.

Крестьянская реформа, проведенная Александром II в 1861 году, освободила крестьян от личной зависимости, но не устранила других трудностей в их жизни, обременив их дополнительными тяготами. Среди них обязанность выкупить землю, которую они уже считали своей, и, согласно Локку, это действительно было так, поскольку они “вложили в нее свой труд”. Общинное крестьянское правовое самосознание никогда не признавало законным пожалование царем земли дворянам.

Чтобы обеспечить выкуп “заново выделенной” крестьянам земли, а также выполнение других повинностей, правительство привязало их к “деревенской общине”, которая часто, хотя и не всегда, совпадала со старым понятием “мир”. Этот социальный институт был в большей степени объектом мифотворчества, нежели серьезного эмпирического исследования, возможно, в большей степени, чем что-либо еще в русской истории, — отчасти потому, что его члены почти не оставили письменных свидетельств, а отчасти потому, что правые и левые идеологи с этим связывали слишком много надежд и опасений. Правительство видело в общине гаранта законности и порядка, так же как и гаранта примитивной социальной безопасности, в то время как революционеры, по крайней мере популисты, рассматривали ее деятельность как разновидность рудиментарного социализма, которая может обеспечить российскому обществу прямой переход к реальному социализму без неприятной промежуточной стадии — капитализма. На Великой Руси мирской сход, состоящий из глав хозяйств, периодически перераспределял землю, добавляя наделы растущим семьям (наряду с обязательным увеличением соответствующей повинности) и урезая землю семьям, потерявшим своих членов. С другой стороны, на Украине и в Белоруссии существовали совершенно другие обычаи: земля там, как правило, передавалась в семье по наследству и не являлась объектом постоянного перераспределения. В обоих типах общин лес, луга, пастбища и водные источники находились в общем пользовании.

Общинная система землевладения, хотя и обеспечивала подстраховку в трудные времена, имела реальные экономические недостатки. Все сельчане были вынуждены принимать безопасные, но примитивные и непродуктивные формы ведения сельского хозяйства: открытую трехпольную систему с нарезанными наделами. В то время как крестьянское население очень быстро росило — примерно с 55 миллионов в 1863 году до 82 миллионов в 1897 году, — мир на деле затруднял внедрение улучшенного семенного фонда, удобрений или механизмов и препятствовал улучшению почвы, поскольку обработчики земли никогда не знали, не заберут ли у них их надел и не передадут ли его кому-нибудь другому.

Низкая продуктивность сельского хозяйства лишь отчасти была следствием общинного землепользования. В какой-то степени это было также и результатом низкого уровня урбанизации. В тех местах, где, как в большинстве районов Западной Европы, существовала плотная сеть городов и развитых коммуникаций между ними, существовал рынок, готовый к приему разнообразных видов сельскохозяйственной продукции. В России этому требованию отвечали лишь районы близ Санкт-Петербурга и Москвы. На прочих обширных пространствах главных сельскохозяйственных районов России крестьяне скребли землю деревянными плугами, выращивали рожь и овес и жили на диете из “щей да каши”, как гласит народная поговорка. На сторону же продавали они чрезвычайно мало и только в том случае, если их к этому вынуждала экономическая необходимость.

Поэтому, хотя картина и менялась от области к области, кажется достаточно ясным, что большинство крестьян были бедны, в неурожайные годы жили под угрозой голода, и положение становилось все хуже. В 1890 году более 60 процентов крестьян, призванных в армию, были признаны негодными к военной службе по причине плохого здоровья — и это произошло до голода 1891 года.

Сами крестьяне считали, что причины этого очевидны: им нужно было больше земли и они имели на нее право. В полях соседей-помещиков они видели свое потенциальное спасение. Но это было иллюзией: общая площадь крестьянского землевладения почти в три раза превышала поместные землевладения, поэтому простая экспроприация чужой собственности проблемы не решила бы. Но в 1905 году крестьяне были убеждены, что это не так и что их жалобы справедливы. Действуя сообща, по решению всего мира, они стали брать дело в собственные руки, захватывая поместья и изгоняя помещиков. Правительству понадобилось много времени, чтобы навести порядок.

В действительности простого решения российской аграрной проблемы не существовало, что подтверждает позднейший опыт развитых стран. Только терпеливое совмещение усовершенствованного землевладения и методов ведения сельского хозяйства с постепенным развитием торговли и промышленности в государстве может в конце концов привести деревню к процветанию. Но миф о том, что такое простое решение существует и что крестьяне имеют естественное право на всю землю, был наиболее взрывоопасным фактором в российской политике в последние годы царского правления.

Петр Столыпин, бывший премьер-министром с 1906 по 1911 год, попытался начать такой процесс постепенного улучшения ситуации, дав крестьянским хозяйствам право выходить из общины, обустраиваться самостоятельно и огораживать свой участок земли. После многообещающего старта эта программа была резко прервана войной и революцией.

Российские рабочие, другой важный фактор революционного восстания 1905 года, были также чрезмерно беспокойны по сравнению со своими западноевропейскими коллегами. Возможно, это обусловлено их необычайно тесной связью с землей. По реформе 1861 года крестьянин, отправившийся в город на постоянную работу, по-прежнему числился в своей общине и по закону оставался крестьянином. Его семья по-прежнему платила там налоги, и он, как правило, регулярно посылал им деньги, чтобы помочь с этим справиться; вероятно, праздновать Рождество или Пасху он возвращался в семью или же поздним летом приезжал помочь с урожаем. Некоторые рабочие, особенно занятые на строительстве или транспорте, организовались в ремесленные кооперативы, или артели, которые берут свое начало в сельской жизни; иногда их можно было встретить и в тяжелой промышленности. Частные фабрики нередко укрепляли связи с деревней, набирая основную массу рабочей силы в одной конкретной области, сами же рабочие часто организовывали землячества, чтобы держаться друг друга и своей родной деревни.

По сравнению с рабочими, жившими в городах на протяжении одного или более поколений, эти “крестьяне-рабочие” оказывались необычайно склонны к беспокойству во времена кризисов. Это могло объясняться отчасти тем, что их право на землевладение в деревне давало им нечто вроде опоры, а следовательно, и повышенное ощущение безопасности. Отчасти же это можно объяснить и тем, что в отсутствие легальных профсоюзных организаций в городах традиция совместных действий была гораздо сильнее в сельской местности. В их случае также многие отрицательные факторы, возникшие в городе: перенаселенность, дороговизна, условия труда и давление со стороны мастеров — накладывались на обиды, вынесенные ими еще из деревни. Как утверждает Р.Е. Джонсон, один из последних исследователей этой проблемы, “наложение сельских и городских раздражителей и пристрастий способствует созданию особенно взрывоопасной смеси”.

В любом случае опыт 1905 года показал, что российские рабочие во времена кризиса оказались необычайно способны к созданию своих собственных институтов. Фактор, вызвавший взрыв беспокойства в этом году, был по иронии судьбы создан отцом Гапоном, священником, который хотел спасти монархию. В воскресенье, 9 января, в столице России Санкт-Петербурге он повел за собой огромную демонстрацию, несущую иконы и портреты царя. Люди должны были дойти до Зимнего дворца с петицией, включающей требования прожиточного минимума и гражданских прав. Войска, выведенные на улицы города, при виде толпы запаниковали и открыли огонь; почти две сотни человек были убиты и гораздо больше ранено. Этот инцидент, вошедший в историю под названием Кровавое воскресенье, имел драматические последствия: больше, чем что-либо другое, он подорвал бытующий в народе образ великодушного царя-батюшки. Это способствовало снятию внутренних ограничений, которые ранее мешали крестьянам взять отправление закона в свои руки. И, конечно же, это послужило вкладом в нарастающую волну забастовок, демонстраций, а порой и беспорядков, захлестнувшую промышленные города России. Рабочие тогда впервые учредили профсоюзные организации, с большой неохотой узаконенные правительством. Они также создали советы рабочих депутатов. Возникнув как забастовочные комитеты, избранные на рабочих местах, часто эти органы временно выполняли функции местного правительства в городах, где обычная администрация была парализована забастовками. Они также вступали в переговоры с работодателями и правительством. Короче говоря, они приобрели краткий, но насыщенный опыт самоуправления, незабываемый для рабочих, которым никогда прежде не позволялось организовываться ради защиты своих собственных интересов.

Массовые народные волнения дали слою специалистов и интеллигенции возможность выставить свои требования о выборном парламенте или даже конституционном собрании, чтобы определить будущую форму правления России. Были сформированы политические партии, из которых наиболее влиятельными стали конституционные демократы (или сокращенно кадеты), возглавляемые профессором истории Московского университета П.Н. Милюковым. В качестве идеала они выдвигали конституционную монархию по британской модели или даже парламентскую республику, как во Франции.

В конце концов перед лицом всеобщей забастовки царь Николай II с неохотой уступил многим требованиям кадетов. В Октябрьском манифесте 1905 года он обещал отныне соблюдение гражданских прав всех граждан, дал согласие на созыв парламента — Думы, которую следовало избрать путем непрямых, но достаточно представительных выборов. В ее уставе было письменно предусмотрено, что “без [ее] согласия не действует ни один закон”. Эта уступка избавила Николая II от прямой оппозиции либералов, после чего он смог отдать приказ полиции и армии, которые остались почти полностью лояльными, разгромить рабочее и крестьянское движение.

В течение нескольких лет своего существования Дума подвергалась давлению со стороны правительства, а порой просто игнорировалась им; причем дважды была целиком распущена. Тем не менее само ее существование сильно изменило политическую жизнь. Ее выборные ассамблеи оставались для рабочего класса и крестьянства своего рода минимальным средоточием политического образования и активности даже в то время, когда правительство пыталось отказаться от некоторых из своих уступок 1905 года. А с другой стороны, одновременное существование относительно свободной прессы означало, что читающая публика (в то время очень быстро увеличивающаяся) получала несравнимо больше информации о политических событиях, чем когда-либо прежде. Все это, в сочетании с быстро растущей грамотностью, с горьким политическим опытом 1905 года и со все ускоряющимися социальными и экономическими изменениями, было потенциально крайне взрывоопасно.

Вдобавок царское самодержавие было втянуто в самую гущу первой мировой войны. Глобальные войны, конечно же, увеличивают все ставки во внутренней политике, поскольку на карту поставлено само выживание. Кроме того, правительству удалось переиграть Думу, которая проявила себя осторожной и временами чрезмерно критичной, в то время как пресса, несмотря на цензуру военного времени, оставалась более свободной, чем когда-либо до 1905 года. Вопрос о том, смогла ли бы выжить конституционная монархия, созданная октябрьским манифестом, если бы не война, — остается открытым. Несомненно то, что война пришлась на самый сложный для нее момент: когда она еще полностью не утвердилась в глазах общества, но уже тем не менее страдала от того, что подвергалась жестокой критике, которую сделали возможной гражданские свободы. Кровавое воскресенье подорвало авторитет царя. Его положение теперь еще больше расшатывалось слухами, — распространявшимися прессой,

у хотя и всегда без достаточных оснований, — что царская семья постоянно компрометируется “святым человеком” сомнительной репутации Распутиным и что двор даже вступил в предательские сношения с вражеской Германией. Как сказал обычно сдержанный Милюков в своей знаменитой речи в Думе в ноябре 1916 года: “Это глупость или предательство?”

На фоне этих публичных обвинений более или менее естественные трудности войны: военные поражения, нехватка вооружения и пищи — выросли в проблему, ставящую под сомнение выживание самой монархии.

Конец пришел относительно внезапно и, по крайней мере для революционных партий, неожиданно, в феврале 1917 года, когда очереди за продуктами в Петрограде вдруг переросли в политические демонстрации, требующие конца того, что многие до сих пор называли самодержавием.

Когда даже казаки, долгое время служившие верной опорой порядку, отказались разгонять народные толпы, Николай II внезапно понял, что лишился всех приверженцев. Либералы и социалисты пришли к соглашению впервые со времени 1905 года, и состояло оно в том, что монархия должна исчезнуть. Опасаясь национального единения, даже армейские генералы не решились препятствовать этому требованию. Двое думских депутатов были посланы к царю, который подписал свое отречение в железнодорожном вагоне под Псковом 2 марта 1917 года.

Как нам теперь известно, падение монархии открыло путь к власти революционным марксистам. Россия стала первой страной, попавшей под марксистское социалистическое влияние. В свете всей предшествующей истории России, по-видимому, можно увидеть, почему должно было так случиться. Жизнь страны долгое время строилась на чрезвычайно авторитарном фундаменте (по крайней мере, до 1905 года), при этом находясь в сфере влияния идеологии, якобы религиозной, но проводимой государственными средствами, вследствие чего теряющей большую часть своего духовного потенциала.

В этом смысле Россия созрела для перехода власти к общепризнанной светской идеологии, характеризующейся неявными религиозными обертонами, чем фактически и был марксизм, особенно в большевистской интерпретации.

На самом же деле российское самодержавие, особенно начиная с Петра I, уже продемонстрировало образец социалистического правления: концепцию идеологизированного государства, которому все слои населения безусловно и в равной степени обязаны служить. Однако многое должно было произойти, прежде чем именно этот вариант марксистского социализма взял верх.

ОКТЯБРЬСКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ

Свидетельством внезапности политических перемен в России было то, что после падения монархии на смену ей пришел не один, а целых два режима. С одной стороны, политики из бывшей Думы образовали Временное правительство, ведущую роль в котором играли сначала кадеты, а потом меньшевики и социалисты-революционеры. Оно называлось “Временным” потому, что должно было исполнять свои обязанности только до созыва Учредительного собрания, избранного всем народом. С другой стороны, рабочие Петрограда (так тогда назывался Санкт-Петербург) поспешили оживить в своей памяти дни свободы 1905 года путем возрождения Петроградского совета. К ним присоединились солдаты столичного гарнизона, впервые принимавшие активное участие в революции, и их общая трибуна была известна как Совет рабочих и солдатских депутатов.

Но правительство и советы воздерживались от попыток борьбы друг с другом — и не зря. Временное правительство, начавшее свою деятельность с отмены царской полиции и охранки, не имело эффективных способов принуждения и поэтому было вынуждено терпеть советы как проявление народной воли, по крайней мере, в больших городах. Так, военный министр Гучков сказал: “Временное правительство не имеет никакой реальной власти, и его директивы выполняются лишь постольку, поскольку это дозволяется Советом рабочих и солдатских депутатов, который обладает всеми существенными элементами реальной власти, поскольку войска, железные дороги, почта и телеграф — все в его руках”. Лидеры советов, со своей стороны, признавали, что Временное правительство состоит из опытных политиков, что оно может обеспечивать лояльность армейских офицеров, уменьшить вероятность контрреволюции и добиться международного признания. Те из них, кто был склонен к теоретизированию, определяли Временное правительство как “буржуазный” институт, за которым советы будут приглядывать с помощью рабочих до тех пор, пока не окажется возможной социалистическая революция.

Временное правительство с самого начала находилось в сложном, ненадежном положении. Оно не было приведено к власти посредством выборов, но также не могло и объявить себя прямым преемником старого имперского правительства или Думы. Князь Львов, его первый премьер-министр, заявил, что оно было создано “единодушным революционным энтузиазмом народа”. Это было довольно шатким основанием, в особенности учитывая тот факт, что новое правительство оказалось в ситуации, когда оно было не способно провести реформы, ожидаемые “народом”. Главным препятствием была война. Крестьяне могли сколько угодно требовать перераспределения земли в свою пользу, но разве можно было справедливо осуществить такую сложную операцию без скрупулезного земельного учета и в то время, как миллионы крестьян-солдат с неоспоримым правом на собственную долю находились на фронте вдали от своих деревень и не могли, таким образом, участвовать в разделе? Рабочие приступили к самоорганизации, с тем чтобы пользоваться большей долей в управлении фабрик и предприятий, но не было ли безответственно пытаться предпринимать такую сложную реорганизацию в процессе борьбы за сохранение выпуска промышленной продукции для военных нужд на должном уровне? Могли ли проблемы поставок, погубившие царское правительство, быть решены в разгар войны? И, наконец, что важнее всего, — было ли совместимо солдатское требование предоставить им право выбирать собственные комитеты и участвовать в командовании своими подразделениями с дисциплиной, необходимой на передовой?

Пока продолжалась война, ни один из этих вопросов не мог быть разрешен без серьезного и разрушительного политического конфликта. Прекратить же войну оказалось почти невозможным (я говорю “почти” потому, что большевикам в конце концов удалось это сделать, но ценой почти совершившегося раскола партии надвое). Лидеры Петроградского совета пытались организовать конференцию социалистов стран-участников войны с тем, чтобы те склонили свои правительства к переговорам о мире “без аннексий и контрибуций”. Английское и французское правительства, однако, разрушили этот план, запретив членам своих парламентов участвовать в этом мероприятии. Альтернативой могло бы стать подписание сепаратного мира с Германией и Австро-Венгрией, но это фактически было бы равнозначно капитуляции, и до тех пор, пока дни Временного правительства не были сочтены, ни один из его членов не осмелился рекомендовать такой отчаянный шаг. Итак, война продолжалась. Военные проблемы подрывали усилия Временного правительства, направленные на установление новой политической системы до тех пор, пока народные ожидания, вызванные к жизни февральской революцией, не привели в конце концов к власти большевиков.

Вновь обретенная в феврале свобода способствовала небывалому подъему в стремлении простых людей к самоорганизации. Часто утверждают, что русские — пассивный народ, привыкший исполнять то, что ему велят его правители. В действительности это далеко не так. Отчасти по причине огромных расстояний многие русские местности оставались, по крайней мере до начала двадцатого столетия, относительно не зависящими от влияния центрального правительства и были вынуждены создавать собственное устройство. Но даже в непосредственной близости от правительства и постоянно подвергаясь его давлению, русские оказывались чрезвычайно изобретательны в создании таких социальных форм, при которых складывалось впечатление, что они подчиняются своим правителям, в то время как на деле они управляли делами, насколько это было возможно, к собственной выгоде. Такой была многовековая основа крестьянской общины, которую правительство всегда рассматривало как средство пополнения казны и военного призыва. Теперь же, в 1917 году, после внезапного исчезновения правительственной системы подавления, произошел настоящий взрыв создания организаций “самопомощи” среди русских рабочих, крестьян и солдат, каждая — со своими собственными, часто преувеличенными требованиями.

Крестьяне видели в февральской революции возможность исправить то, что они считали несправедливостью, растянувшейся на долгие годы, — а именно, что большая часть земли, на которой они работали, им не принадлежала. Как было сказано в резолюции Самарской области, “земля должна принадлежать тем, кто обрабатывает ее своими руками, чьим потом она полита”. Крестьяне были готовы поддерживать Временное правительство до тех пор, пока оно активно занимается вопросом полной передачи им земли. Но проходили месяцы, Временное правительство ничего не делало, и они потеряли к нему интерес, обратившись вместо этого к прямым действиям. По иронии судьбы правительство само помогло им в организации институтов, благодаря которым это стало возможно: местные земельные комитеты, созданные для проведения земельного учета и подготовки к окончательной земельной реформе, в действительности на самом низшем уровне подчинялись самим крестьянам и все больше переходили к прямому захвату земли. Эти случаи участились после того, как армия начала разваливаться. Типичным сценарием было следующее: дезертир возвращался с фронта в деревню, принося вести о захвате земли в других областях. Крестьяне собирались на традиционных общинных сходках или же под крышей местных земельных комитетов, обсуждали ситуацию и принимали решение отобрать имение местного землевладельца. Затем они все шли к конторе управляющего, требовали ключи, объявляли землю, орудия труда и домашний скот отчужденными и давали хозяевам сорок восемь часов на то, чтобы покинуть усадьбу. После чего они делили землю между собой по издавна применяемым в общине и выдержавшим проверку временем принципам “трудовой нормы” или “нормы потребления” (то есть распределяли землю по количеству рабочих рук или по количеству едоков) — в зависимости от того, какой из этих принципов был принят в данной местности. Они применяли насилие тогда, когда считали это необходимым и когда ситуация выходила из-под их контроля.

При этом неизбежно между крестьянами и Временным правительством возникло недоверие. Оно углублялось благодаря правительственной политике поставок. Вследствие возникших проблем со снабжением города хлебом царское правительство в последние месяцы своего существования ввело монополию на закупку зерна по фиксированным ценам. Временное правительство не видело иного выхода, кроме продолжения этой же политики, хотя запоздалый пересмотр цен в период высокой инфляции не мог не вызвать негодования крестьян. В конце концов это привело к тому, что крестьяне начали отказываться отдавать произведенный ими продукт в счет поставок. И здесь отсталость сельской экономики сыграла крестьянам на руку. Им, конечно же, было удобнее покупать спички, парафин, соль, скобяные изделия и водку на городском рынке, но если условия торговли оказывались для них невыгодными, крестьяне всегда могли повернуться спиной к рынку и обойтись теми примитивными продуктами, которые они производили сами. Летом и осенью 1917 года именно так и поступали многие крестьяне, возвращаясь к натуральному хозяйству, от которого постепенно уходили их отцы и деды, отгораживаясь от рынка и отказываясь поставлять продукты кому бы то ни было за пределами собственной деревни. Всем русским правительствам приходилось считаться с потенциальным изоляционизмом крестьянских сообществ до тех пор, пока в 1929–30-х годах Сталин не взломал сельскую экономику грубой силой. Нигде творческая энергия революционного периода не проявилась так явно, как в многообразии организаций, создаваемых рабочими в городах России. Главенствующее положение, конечно же, занимали советы, в которые рабочие Петрограда вновь устремились, как только в феврале 1917 года у них появилась такая возможность. Однако нельзя сказать, что Петроградский совет или совет любого другого крупного города действовал в соответствии со своими изначальными идеалами. Может быть, это было и невозможно. В пленарных заседаниях Петроградского совета принимали участие три тысячи членов, и даже его исполнительный комитет вскоре разросся до неконтролируемой величины, так что многие его функции пришлось передать бюро, состоящему из двадцати четырех членов, в котором каждая из основных социалистических партий имела заранее согласованную представительскую квоту. Довольно естественно, что существовала тенденция занимать представительские места скорее профессиональными политиками и специалистами, нежели рабочими и солдатами. На деле попытка ввести прямую демократию привела к увлекательному, но непродуктивному хаосу, так что реальные дела вершились на более высоких этажах немногочисленными выборными чиновниками. Среди рядового состава это породило ощущение, что с их голосами вообще не считаются. Как мы еще увидим, это недовольство сыграло важную роль в событиях 1917 года и снабдило большевиков силой, приведшей их к власти. В ответ рабочие стремились отдавать больше сил организациям низших уровней, которые более непосредственно выражали их чаяния. В некоторых случаях этими организациями становились профсоюзы. Они, однако, не слишком хорошо соответствовали быстро меняющейся революционной ситуации. Ведь это были организации с определенными местными корнями, а также — сильные национальные организации; некоторым из них, затаившись, удалось сохраниться с 1905 года, несмотря на преследования. Они были организованы по производственному принципу, то есть по отраслям промышленности, независимо от конкретных навыков, квалификации или ранга членов. Это приводило к тому, что иерархические расколы происходили внутри союзов, что ослабляло их влияние. Кроме того, они были ориентированы, конечно же, на функционирование в рамках относительно стабильной экономической и политической среды, на защиту интересов своих членов в этих условиях. Но они не были хорошо приспособлены к быстро меняющимся условиям и к борьбе за реальную власть. Поэтому неудивительно, что меньшевики и социалисты-революционеры имели большое влияние на многие союзы уже до, а также и после Октября.

В этом отношении фабричные и цеховые комитеты (фабзавкомы) были лучше приспособлены к ситуации 1917 года. Часто они образовывались так же, как и советы в 1905 году: они возникали как неформальные забастовочные комитеты во время февральско-мартовских событий, но на этот раз на уровне отдельных фабрик или даже цехов. Вопрос о том, как им следует развиваться, вызывал дискуссию. Многие социалисты-революционеры и большинство меньшевиков хотели, чтобы они занимались вопросами культуры и социального обеспечения рабочих и представляли их интересы на переговорах с работодателями. Однако, по существу, это изменило бы их статус, сделав их чем-то вроде местных отделений профсоюзов. С другой стороны, и анархисты на протяжении краткого периода времени, и большевики хотели, чтобы фабзавкомы действительно управляли фабриками или же по меньшей мере надзирали за исполнением этой обязанности управляющими. Анархисты подразумевали, что таким образом они станут ячейками самоуправляющегося общества, в то время как большевики планировали подчинить их государственной экономической администрации зарождающегося социалистического общества. И для тех, и для других, однако, лозунгом дня был “рабочий контроль”, и они убеждали Петроградский съезд фабзавкомов принять его в конце мая — первый случай официального принятия большевистской резолюции.

Таким образом, между февралем и октябрем 1917 года фабричные комитеты оказались в авангарде всей борьбы рабочего класса: за 8-часовой рабочий день, за повышение заработной платы и улучшение условий труда и, наконец — этот вопрос становился все важнее, — за рабочий контроль. Сначала силы были направлены прежде всего против давления мастеров и служащих (с непопулярными личностями рабочие обращались иногда следующим образом: связанными запихивали их в тележки и под свист и улюлюканье выкатывали за заводские ворота, с тем чтобы скинуть их в ближайшую реку). Однако все больше и больше борьба стала затрагивать само существование предприятий. Сталкиваясь с незнакомой активностью рабочих, а также с более привычными проблемами нехватки сырья, топлива и запасных частей, предприниматели порой решали, что игра не стоит свеч и что их капитал было бы лучше вложить во что-нибудь более надежное. Началась волна закрытия фабрик. Рабочие считали это локаутом и в ответ часто захватывали фабрику, пытаясь поддержать производственный процесс своим собственным управлением.

С самого возникновения некоторые советы и фабричные комитеты имели в своем распоряжении вооруженные формирования. Они, будучи созданы в горячие дни февраля, получили название “Красной гвардии”. Они были способны обеспечить себя; оружием и обмундированием либо благодаря расположенности — гарнизонных солдат, либо просто обворовывая оружейные заводы. Они патрулировали фабричные помещения и поддерживали порядок в индустриальных районах (где в действительности никогда не соблюдались предписания милиции Временного правительства). Но до корниловского мятежа в конце августа они не играли реальной роли в политике. На этом этапе, однако, большевики, к тому времени уже контролирующие советы Петрограда и многих других городов, привлекли их в качестве военизированных подразделений под эгидой советских военно-революционных комитетов, сформированных изначально для противодействия военному перевороту. В такой форме они и внесли решающий вклад в октябрьский захват власти.

Настоящими же блюстителями порядка в 1917 году как на фронте, так и в тылу были солдаты. Их полномочия подтверждались знаменитым Приказом № 1, принятым в самый разгар событий в бурлящем и хаотичном Петроградском совете, еще даже до того, как было сформировано Временное правительство. Изначально он был предназначен лишь для петроградского гарнизона, но вскоре распространился гораздо шире, возможно, потому, что отвечал солдатским чаяниям и был быстро подхвачен в большинстве частей. Он призывал военных избирать комитеты для управления всеми подразделениями вплоть до роты и посылать делегатов в новые советы рабочих и солдатских депутатов. Солдатам предписывалось признавать советы (в большей степени, чем Думу) своим политическим руководством. В ситуации боевых действий следовало, как и раньше, подчиняться офицерам, комитетам же вменялось в обязанность контролировать вопросы вооружения, а офицеры вне службы более не должны были признаваться старшими. На практике же в некоторых подразделениях комитеты присвоили себе власть большую, чем это подразумевалось Приказом № 1: право выбирать и смещать офицеров.

Положение офицеров на притяжении 1917 года было незавидным. Из-за больших потерь на фронте за два с половиной года войны большинство младших офицеров лишь недавно получили это звание, а поскольку они происходили из того же социального класса, что и их подчиненные, то зачастую оказывались неопытны и неуверенны в своем новообретенном превосходстве. Хотя некоторые из них реагировали на новую ситуацию достаточно гибко и находили общий язык с подчиненными, многие бросились на преувеличенно жесткую защиту своих недавно полученных полномочий. Среди старших офицеров было гораздо больше опытных военных, начавших службу еще до 1914 года. Но они в массе своей были людьми, приученными считать политику гиблым делом, в котором они, соответственно, и не разбирались. Неудивительно, таким образом, что на всех уровнях офицерского корпуса находилась опора для возврата к безусловной дисциплине дофевральского периода.

Факты доказывают, что солдаты, особенно на передовой, оставались патриотами даже после февраля и были решительно настроены по крайней мере воспрепятствовать продвижению немцев в глубь России. Все же революция внедрила в сознание подчиненных ощущение того, что не всем приказам следует безоговорочно подчиняться. Мирная программа советов циркулировала в их рядах и привела к распространению убежденности в том, что справедлива лишь оборонительная война. Формулировка “без аннексий и контрибуций” была очень популярна. Активная борьба за мир возбудила ожидания, что война скоро закончится и все смогут вернуться домой. Еще больше эти ожидания подогревались настойчивой пропагандой большевиков, посылавших агитаторов, газеты и листовки, популяризующие идею сепаратного мира, который следовало заключить независимо от союзников.

Эти ожидания были разбиты министром обороны Керенским, объявившим в июне наступление на юго-западном фронте. Это время было выбрано отчасти для того, чтобы помочь союзникам (мятежи, происходившие в это время во французской армии, казались опаснее русских), но также и потому, что офицеры надеялись: это устранит ощущение бессмысленности происходящего и восстановит дисциплину среди рядовых. Однако все обернулось совсем иначе. Солдатские комитеты обсуждали приказ о наступлении очень подробно: некоторые отказались ему подчиниться, другие же сначала шли вперед, а затем отступали, осознав масштаб потерь. Так или иначе, наступление скоро обернулось поражением, в котором русская армия потеряла свои территории. И что более серьезно, это очень сильно сказалось на духе армии. Целые подразделения оставляли свои позиции, причем в некоторых убивали офицеров, пытавшихся восстановить порядок. После чего взбунтовавшиеся солдаты захватывали товарные вагоны или даже целые поезда, а затем, угрожая оружием, заставляли перевозить их глубоко в тыл. Оттуда они могли вернуться домой с винтовками наизготовку, чтобы, как мы уже знаем, принять активное участие в разделе земли.

Гарнизонные войска были настроены даже более решительно, чем регулярные части на фронте. Большинство в них составляли недавно мобилизованные крестьяне и рабочие, проходящие подготовку и все еще непосредственно отождествляющие себя с тем классом, из которого они вышли. В исходном соглашении Временного правительства с Петроградским советом было оговорено, что эти войска не будут посланы на фронт, а останутся в столице “для защиты революции”. И действительно, отказ пулеметного полка отправиться на фронт спровоцировал июльские события в Петрограде, когда недисциплинированная вооруженная толпа вызвала уличные беспорядки.

Но даже и на этом этапе армия не распалась окончательно. Некоторые подразделения сохраняли лояльность, в особенности казачьи части со своими особыми традициями или специальные, войска: артиллерия, кавалерия и инженерные войска. Нигде развал не был настолько полным, чтобы немцы, наступая, чувствовали себя в полной безопасности. Сознавая это, высшее германское командование сдерживало продвижение своих войск, опасаясь, что крупное наступление может стать тем. фактором, который восстановит моральный дух русской армии.

Во время февральской революции большевиков, по самым высоким оценкам, насчитывалось не более 20 тысяч, а их лидеры были разбросаны по ссылкам в России или находились в изгнании за границей. По этой причине приноровиться к внезапным переменам им было даже труднее, чем другим партиям. Они серьезно разошлись во мнениях относительно того, что делать, но ведущие фигуры в России, а именно Каменев и Сталин, склонялись к сотрудничеству в советах с другими социалистическими партиями для осуществления “неусыпного наблюдения” над Временным правительством. Многие из них поговаривали и о сближении с меньшевиками.

Ленин, однако, был совершенно другого мнения. В феврале он все еще находился в Швейцарии. В Россию он возвратился с помощью высшего германского командования — через Германию и Швецию в специально предоставленном ему “пломбированном вагоне”. Немцы постарались обеспечить его возвращение, рассчитывая на то, что он начнет подстрекать к беспорядкам в России изнутри и распространять свою идею сепаратного мира. Впоследствии они стали финансировать партию большевиков, оплачивая издание газет и деятельность агитаторов, оказавшуюся столь эффективной в среде солдат и рабочих.

Возвратившись в Петроград, Ленин облил презрением идеи “революционного оборончества”, условной поддержки Временному правительству и сотрудничества с другими социалистическими партиями. “Буржуазный” этап революции, утверждал он, уже закончился, настало время рабочим брать власть в свои руки, что они могли сделать через советы. России следует в одностороннем порядке выйти из войны, призывая при этом рабочих всех сражающихся народов превратить ее в мировую гражданскую войну, восстав против своих правительств. Земельные поместья должны быть немедленно экспроприированы, а вся остальная земля — национализирована и передана в распоряжение “советов сельскохозяйственных тружеников и крестьянских депутатов”.

Ленинская новая программа не должна была стать полным сюрпризом для тех, кто читал его произведения начиная с 1905 года, но все же она представляла собой некий поворот в его мышлении. Изучение империализма привело его к взглядам, что социалистическая революция произойдет в мировом масштабе при восстании колонизированных народов против своих эксплуататоров. С этой точки зрения Россия, как самая слабая из империалистических сил, но одновременно и самая сильная из колоний (в том смысле, что она подвергалась эксплуатации французского, германского и других капиталов), была естественным местом для первоначальной вспышки революции, хотя ей быстро понадобится поддержка экономически более сильных стран, чтобы она не задохнулась. На деле Ленин сблизился с позицией Троцкого, который начиная с 1905 года проповедовал “перманентную революцию” в мировом масштабе. Троцкий признал факт этого сближения, присоединившись летом к большевикам.

Другой новый поворот ленинского мышления заключался в убеждении, что империализм создал экономические предпосылки социалистической революции — тресты и синдикаты, крупные банки, железные дороги, телеграф и почту — и что после того, как империалистическое государство будет разрушено, эти структуры переживут его и будут использованы новым пролетарским правительством. Поскольку они были достаточно сложными и саморегулируемыми, потребуется лишь обеспечить то, чтобы они служили всему народу, а не маленькому классу эксплуататоров, — а это, по существу, задача учета и контроля. Он утверждал, что “капитализм упростил работу по учету и контролю, свел ее к простой системе отчетности, которой мог овладеть любой грамотный человек”.

Это видение и было фактическим источником ленинской уверенности в 1917 году. Похоже, он был действительно убежден, что посредством советов простые рабочие могут взять власть в свои руки и управлять сложной экономикой. Он называл это видение “государством-коммуной” по образцу Парижской коммуны 1871 года. Это приводило к определенным внутренним противоречиям в его идеологии, поскольку источником Парижской коммуны, безусловно, был именно тот тип “революционного оборончества”, который Ленин отвергал. Но этот образ оказался для него полезен и сбил с толку некоторых его оппонентов. Как бы то ни было, усилившийся радикализм Ленина нашел большой отклик среди большевиков, и к маю большая часть его программы была принята в качестве партийной политики.

Сперва позиции большевиков в новых народных органах были довольно слабыми. Однако разочарования лета и осени привели к тому, что некоторые уже работающие в них делегаты переметнулись к большевикам, новые же были избраны по большевистскому мандату. Привлекательность большевиков заключалась в их программе “мира, земли и хлеба”. На фоне Временного правительства, которое не могло кончить войну и, следовательно, было не способно ни провести земельную реформу, ни обеспечить продовольственные поставки, большевики могли предложить то, чего хотели почти все рабочие, крестьяне и солдаты. С помощью таких обещаний большевистские ораторы часто завоевывали аудиторию, а постепенно также и новые народные органы. Прежде всего это произошло в фабричных комитетах, затем в советах рабочих депутатов, а затем в солдатских комитетах и некоторых профсоюзах. Провал июльского восстания и публичные разоблачения относительно германской поддержки Ленина привели к тому, что популярность большевиков временно упала, но она вновь ожила и даже возросла после корниловской истории в августе.

Эта история была предметом множества дискуссий, и даже сейчас не до конца ясно, что же именно произошло. В последнюю неделю августа генерал Корнилов, главнокомандующий русской армией, послал войска с фронта в Петроград, очевидно, с намерением разогнать советы и арестовать всех большевистских лидеров, — вероятно, с тем, чтобы ввести военное правление. Его планы были расстроены действиями Керенского (тогдашнего премьер-министра), который объявил его арестованным, действиями железнодорожных рабочих, заблокировавших продвижение его войск, а также действиями солдат гарнизонных войск южнее и западнее Петрограда, которые братались с корниловскими солдатами и убеждали их, что они воюют не на той стороне. Главнокомандующий армией генерал Корнилов, не перенеся такого позора, покончил с собой.

Странным во всем этом деле представляется то, что Корнилов лишь незадолго перед этим был назначен Керенским с очевидной целью укрепить дисциплину в армии. Действительно, начальные этапы самого переворота были согласованы с Керенским, который затем внезапно изменил свои намерения. Все происшедшее, казалось, было предопределено неразрешимыми противоречиями положения Временного правительства. Керенский хотел восстановить дисциплину в армии, чтобы иметь возможность продолжать войну, в особенности после разгрома июньского наступления, но в то же время он понимал, что предлагаемые Корниловым меры: отмена солдатских комитетов на фронте, восстановление всей полноты офицерской власти, введение военной дисциплины в тыловых гарнизонах, на оружейных заводах и на железных дорогах — отвратят от него его союзников в советах, а возможно, и спровоцируют народное восстание при поддержке большевиков. В конце концов Керенский не смог продолжать двигаться двумя путями одновременно и перешел на сторону советов, причем сделал это таким образом, что Корнилов подвергся максимальному унижению.

Совершенно несомненно одно: это фиаско драматическим образом возродило шансы на успех большевиков. Верховное командование было сбито с толку, деморализовано и возмущено Временным правительством. Алексеев, преемник Корнилова, в середине сентября с негодованием подал в отставку, заявив: “У нас нет армии”, и назвав своих коллег-офицеров “мучениками” ввиду всеобщей недисциплинированности. Напротив, статус и чувство собственного достоинства рабочей милиции (которая стала теперь называться “Красная гвардия”) неимоверно возросли, особенно в Петрограде: за сентябрь и октябрь в нее вступило множество новобранцев. Большевистский взгляд на происходящие события в основном, казалось, подтвердился, и практически все народные органы, а прежде всего советы, резко приняли их сторону. С начала сентября большевики получили большинство в важнейшем Петроградском совете, а председателем его стал Троцкий. Москва вскоре последовала примеру Петрограда, и стало ясно, что выборы на Второй Всероссийский съезд советов приведут к тому, что большевики окажутся самой большой партией.

Чтобы предотвратить малейшую возможность повторения корниловской истории, Петроградский совет 9 октября учредил Военно-революционный комитет (ВРК) для организации “революционной обороны” столицы как от военного путча, так и от намерений Керенского, который, как доносили, собирался эвакуировать город и позволить немцам (уже бывшим в Риге, всего в трехстах милях от Петрограда) оккупировать город и уничтожить советы. Предложение учредить ВРК поддержали социалисты-революционеры и левое крыло меньшевиков — его первым председателем стал социалист-революционер. Но все же большинство его членов были большевиками. Новый орган немедленно приступил к координации действий Красной гвардии и с помощью пламенного оратора Троцкого начал убеждать гарнизонные войска признать высшим авторитетом ВРК, а не Временное правительство.

Весь сентябрь Ленин — сначала из безопасной Финляндии (ордер на его арест был выписан еще в дни июльских событий), затем из тайного убежища в Петрограде — бомбардировал Центральный Комитет партии письмами, настаивая на том, что момент для восстания настал. Он мотивировал это большевистским большинством в советах, нарастанием волны крестьянских беспорядков, существованием намерения сдать Петроград (что привело бы к ситуации “Парижской коммуны”), а в международном аспекте — недавним восстанием на германском балтийском флоте. Созданный ВРК представлялся ему подходящим инструментом для захвата власти. И действительно, именно на следующий день после создания ВРК, 10 октября, Ленин наконец убедил своих коллег по Центральному Комитету, что восстание “стоит на повестке дня”.

Однако даже на этом этапе среди ближайших соратников Ленина были скептики, — а именно Зиновьев и Каменев, два старейших члена партии большевиков. Их аргументы стоят того, чтобы остановиться на них подробнее, поскольку они представляют собой важную разновидность позиции большевиков в то время. Они утверждали, что большевики больше выиграют от совместной работы с другими социалистическими партиями в коалиционном правительстве, в основе которого будут находиться советы, чем если они будут действовать в одиночку и рискнут на насильственный захват власти. Крестьяне, -рабочие и солдаты все больше и больше поддерживают большевиков; таким образом, скоро они станут преобладать в советах и получат значительное количество мест в Учредительном собрании, выборы в которое приближаются. К чему рисковать, этим, производя насильственный переворот, который всех отпугнет? А даже если он и закончится успешно, то тогда большевики должны будут в одиночку нести всю полноту ответственности за выполнение неимоверно трудных задач: улучшение продовольственных поставок, восстановление промышленности и экономики и, что самое сложное, либо добиваться мира с Германией, либо вести против нее “революционную войну”. Для выполнения таких задач нужна коалиция, а сейчас, что существенно, большевики в состоянии ее возглавить.

Конечно, можно спорить о том, только ли за иную тактику ратовали Зиновьев и Каменев, только ли за то, что после второй мировой войны стало известно как политика “народного фронта”. Как бы то ни было, их доводы опирались на более глубокие концептуальные различия. Позиция Ленина была утопической, даже апокалиптической: для него большевики воплощали, в некоем мистическом смысле, народ, и если они захватят власть, то она ipso facto окажется в руках народа. Зиновьев и Каменев, напротив, были практическими политиками, которые беспокоились о том, как власть может быть реально использована. Вероятно, их взгляды совпадали со взглядами большинства большевиков в советах.

Они сделали одно важное наблюдение: “Поскольку выбор зависит от нас, мы можем и должны ограничиться оборонительной позицией”. Именно такую позицию и занял ВРК во время событий, и, может быть, это и оказалось решающим фактором для успеха восстания. Потому что в конце концов захват власти был спровоцирован действиями Керенского, который в ночь с 23 на 24 октября попытался закрыть две большевистские газеты и арестовать некоторых большевиков, инкриминировав им антиправительственную агитацию. По инициативе Троцкого ВРК ответил на это открытием закрытых газет, а затем для обеспечения безопасности Второго Всероссийского съезда советов, который должен был открыться в Петрограде на следующий день, войска ВРК начали захватывать мосты, железнодорожные узлы и станции, а следующей ночью — и телеграф, и правительственные министерства. Ленин вышел из укрытия и отправился в Смольный институт, ставший штабом ВРК, с тем чтобы убедить членов ВРК не ограничиваться оборонительной тактикой, а перейти в наступление и арестовать Временное правительство. Так все и произошло — благодаря влиянию Ленина или же по естественному развитию событий. ВРК призвал балтийских матросов из Кронштадта и Гельсингфорса, в то время как попытки Керенского призвать части с передовой почти начисто провалились — настолько упал авторитет Временного правительства в среде армейских офицеров. В конце концов Керенский скрылся из города на автомобиле, чтобы самостоятельно продолжать борьбу. Оставшиеся члены Временного правительства были арестованы поздней ночью с 25 на 26 октября в Зимнем дворце.

Уже 25 октября Ленин счел возможным выпустить прокламацию, объявляющую, что власть перешла в руки советов. Однако, что важно, в качестве новой власти он указал не Съезд советов и даже не Петроградский совет, а скорее ВРК, «который встал во главе пролетариата и Петроградского гарнизона”. Тем самым он намеренно приписал власть органу, в котором большевики обладали наибольшим весом. Когда этим же вечером собрался Съезд советов, многочисленная и влиятельная группа меньшевиков и социалистов-революционеров, включая большинство членов Исполнительного комитета первого Всероссийского съезда советов (состоявшегося в июне), осудила этот шаг как узурпацию власти и покинула собрание, чтобы сформировать Комитет общественного спасения и попытаться организовать сопротивление единоличному правлению большевиков. Из меньшевиков остались лишь немногие, в то время как гораздо более представительная группа социалистов-революционеров, поступившая так же, объявила о создании левой партии социалистов-революционеров, что завершило и узаконило разрыв, фактически существовавший уже в течение нескольких месяцев.

После того как власть оказалась в руках советов, следовало ожидать, что осуществлять ее будет Всероссийский Центральный Исполнительный Комитет (ВЦИК), который был избран съездом, чтобы заниматься текущими делами в перерывах между собраниями и представлять власть в движении советов. В него, конечно же, входили представители разных социалистических партий. Ленин, однако, объявил, что высшим органом нового правительства рабочих и крестьян становится Совет народных комиссаров (Совнарком), своего рода совет министров, который составят исключительно большевики. Впрочем, левых социалистов-революционеров также пригласили в нем участвовать, но те отказались, поскольку считали, что должны быть представлены и другие социалистические партии.

В результате совместных действий Ленина и Центрального Комитета большевики захватили власть под предлогом защиты советов от Временного правительства, намеревавшегося их закрыть. Именно этим руководствовалось большинство участников захвата власти, и многие из них ожидали в итоге образования коалиционного социалистического правительства на базе советов.

И действительно, была все же сделана попытка создать именно такое правительство при поддержке союза железнодорожных рабочих Викжель, который приветствовал ликвидацию Временного правительства, но осуждал единоличный захват власти большевиками. Викжель призвал представителей основных партий и политических организаций стремиться к достижению согласия в вопросе об образовании социалистической коалиции. Свой призыв Викжель подкрепил угрозой забастовки на железной дороге. Несмотря на возражения Ленина, некоторые большевистские лидеры приняли участие в этих переговорах и, в частности, обсуждали политические последствия вывода Ленина и Троцкого из состава правительства. Они были обеспокоены тем, что для применяемых их правительством мер характерны нетерпимость и деспотизм, например, запрещение выпуска несоциалистических газет. 4 ноября пятеро из них: Зиновьев, Каменев, Рыков, Ногин и Милютин — вышли из состава Центрального Комитета партии, заявив: “…мы не можем нести ответственность за гибельную политику Центрального Комитета, которая проводится против воли подавляющего большинства рабочих и солдат”. Другие большевики выходили из состава Совнаркома, предостерегая, что “существует только один способ удержать власть в руках чисто большевистского правительства: политический террор”.

Однако эта фронда в высших партийных слоях скоро рассеялась. Переговоры Викжеля ни к чему не привели — отчасти из-за обструкции, которую им устроил Ленин, отчасти же из-за того, что социалисты-революционеры и меньшевики не хотели продолжать обсуждение чего бы то ни было с партией, подавляющей свободу печати. Первые отколовшиеся члены Центрального Комитета, неожиданно оказавшись в изоляции, вымолили себе позволение вернуться путем отречения от своего собственного мнения. Зиновьев комментировал это так: “Мы скорее предпочтем ошибиться вместе с миллионами рабочих и солдат и умереть вместе с ними, нежели отойти от событий в этот решающий исторический момент”. Это был лишь первый из множества случаев, когда сомневающиеся большевики подавляли свои личные колебания перед лицом того простого факта, что их партия находится у власти, и из-за своей убежденности, что это — единственное, что действительно имеет значение. Как сказал об этом Леонард Шапиро: “Самая главная слабость оппозиции заключалась в том, что, так долго поддерживая политику восстания и не предвидя при этом всех ее следствий, они чувствовали, что им уже слишком поздно уходить в сторону”. Это не совсем справедливо по отношению к Зиновьеву и Каменеву, публично высказавшим свои сомнения перед восстанием, но верно отражает основные затруднения всех несогласных с Лениным большевиков.

Во время этих событий Викжель оказался неспособен мобилизовать железнодорожных рабочих на приведение в исполнение угрозы забастовки. Со своей стороны, Ленин решил как-то расширить и укрепить основание своего режима, приняв левых социалистов-революционеров в Совнарком. Они пробыли там всего три месяца, прежде чем ушли в отставку после подписания Брест-Литовского договора.

В провинциях, как и Петрограде, власть также перешла к большевикам вследствие той или иной формы захвата власти советами. Противниками их были либо малочисленные и плохо вооруженные силы прежних местных царских органов власти — земств и муниципалитетов, либо Комитеты народной безопасности по петроградской модели. Там, где большевики имели большинство в местных советах, они брали власть мирно, а для подавления противников использовали свое численное преимущество в местных ревкомах (эквивалентах ВРК). Там, где они не преобладали, большевики формировали совет только из рабочих или же непосредственно призывали Красную гвардию либо сочувствующие гарнизонные части для формирования ревкома и захвата власти. Одно из жесточайших сражений произошло в Москве, где ревком не был сформирован советом до совершения петроградского переворота, а затем советским войскам понадобилась еще неделя применения артиллерийского огня для победы над Комитетом народной безопасности.

Единственными местами, где большевистские методы успешно применялись против них же самих, были в основном национальные области, в которых могла быть обеспечена поддержка политике, направленной против “русских” или “москвичей”. Выдающимся примером был Киев, где украинские националисты умудрились затопить местный съезд советов.

Единственно кто мог бы успешно сопротивляться большевистскому перевороту, это офицерский корпус. Однако после прецедента с Корниловым они совсем не горели желанием поддерживать Временное правительство. Генерал Черемисов, командующий Северным фронтом, отказался отозвать из своего района какие бы то ни было войска для защиты Керенского. Отчаянно приехав на фронт, последний преуспел лишь в том, что поднял около семисот казаков под командой генерала Краснова; они продвинулись до Пулковских высот, под Петроградом, но встретили сопротивление и в конце концов были отброшены превосходящими силами Красной гвардии и моряков Балтийского флота. Восстание кадетских офицеров в городе не было скоординировано с этой акцией и подавлено Красной гвардией отдельно.

Таким образом, в течение ноября и декабря большевикам удалось распространить свой контроль на большую часть страны, прежде подчинявшейся Временному правительству. Оставался, однако, последний потенциальный предел их власти. Это было Учредительное собрание, всеобщие выборы надвигались, даже несмотря на происшедший захват власти. Об этом органе русские демократы и социалисты мечтали еще до революции 1905 года. Большевики сами критиковали Временное правительство за то, что оно не торопится его созывать, и даже после захвата власти они называли свое новое “Рабочее и Крестьянское правительство” временным из уважения к правам собрания.

У Ленина было сильное предчувствие, что Учредительное собрание не поддержит большевиков, но он решил, что его новое правительство не может позволить себе такой вопиющей непоследовательности, как запрет его созыва. Результаты выборов, которые состоялись в ноябре, подтвердили его опасения. Социалисты-революционеры получили 15,8 миллиона голосов и оказались крупнейшей партией, располагающей 380 местами, в то время как большевики, с 9,8 миллионами голосов и 168 местами, оказались хотя и уважаемой партией, но явно второй по величине. Как только это стало очевидным, Ленин начал говорить об Учредительном собрании, как если бы оно было тем же, что и Временное правительство, — органом “буржуазно-демократического типа”, чьей единственной функцией должна была бы быть передача трибуны “демократическому органу высшего порядка”, а именно советам.

Даже несмотря на то, что они проиграли на выборах, большевики позволили Собранию состояться. Однако они делали все возможное, чтобы создать у его членов впечатление, что новое правительство их лишь терпит и что существует даже непосредственная угроза. Совнарком издал декрет, объявляющий вне закона ведущих деятелей Кадетской партии (которой принадлежало 17 мест в Учредительном собрании) как партии “врагов народа” (это было первое использование формулировки, которая при Сталине стала приводить к ужасающим последствиям); их газеты были закрыты, а некоторые делегаты партий социалистов-революционеров и кадетов были даже арестованы. В день созыва Учредительного собрания, 5 января 1918 года, Красная гвардия заняла посты по всему Петрограду, особенно много гвардейцев стояло вокруг Таврического дворца, где оно должно было состояться. Даже во время самих заседаний солдаты злобно посматривали на делегатов с балконов и символически целились в них из винтовок.

Большевики предложили Собранию резолюцию, в которой признавались полномочия Советского правительства. Собрание ее отвергло и перешло к принятию первых десяти статей нового Основного закона о земле, который должен был занять место новых большевистских законов по этому же поводу. Тогда гвардейцы потребовали от председателя объявить перерыв в работе сессии и заперли и опечатали здание, с тем чтобы делегаты не смогли собраться на следующий день. Отказ от принятия большевистской резолюции означал насильственный конец Учредительного собрания.

Некоторые социалисты-революционеры еще до начала работы Учредительного собрания догадывались, что его судьба будет решена силой. Они создали Комитет защиты Учредительного собрания и, как ВРК до них, обратились за поддержкой к гарнизонным войскам города. По информации одного из его членов, Бориса Соколова, Семеновский и Преображенский полки были готовы такую поддержку оказать, но Центральный Комитет социалистов-революционеров решил не использовать оружия при защите Собрания. Они предполагали, что правительство выиграет любое вооруженное столкновение в столице, и поэтому решили положиться на нравственную притягательность Учредительного собрания и на широкую поддержку, которую социалисты-революционеры имели по всей стране в целом. Когда позднее состоялась рабочая демонстрация в защиту Собрания, она была безоружна, и Красная гвардия разогнала ее силой, причем не обошлось без жертв.

Роспуск Учредительного собрания был ратифицирован на следующий день Третьим Всероссийским съездом советов, и советское правительство наконец устранило слово “временное” из своего названия.

Учитывая сопротивление, оказанное умеренными социалистами, нельзя заключить, что они неправильно оценивали как историческую ситуацию, так и природу партии большевиков. Все они считали Октябрьский переворот авантюрой, морально предосудительной и объективно неоправданной с точки зрения социального и экономического развития России. Все они относились к большевикам как к введенным в заблуждение товарищам, которые получат урок как от истории, так и от русского народа. Никто из них не думал, что большевики могут долго продержаться у власти. По этой причине большинство социалистов-революционеров и меньшевиков, стремясь сохранить свою совесть и репутацию незапятнанными для грядущих битв, реагировали на все происходящее выходом из контролируемых большевиками советов и законодательных органов. Так или иначе, таким образом они капитулировали без боя (хотя некоторые места, в особенности Москва, были в этом смысле исключением). Лишь неохотно и с опозданием многие из них осознали, что для того, чтобы сопротивление большевикам было эффективным, оно должно было быть подкреплено силой.

Впоследствии некоторые армейские офицеры, либеральные партии и многие социалисты-революционеры изменили свое мнение, придя к выводу, что было необходимо воевать с большевиками. Однако к тому времени это означало гражданскую войну, в которой у большевиков уже были большие преимущества.

ВОЕННЫЙ КОММУНИЗМ

Уже после роспуска Учредительного собрания не было ясно, какого типа правительство смогут создать большевики, каковы будут его отношения с местными советами как с местными средоточиями власти, а также — какую поддержку оно получит от различных слоев населения. Большевики призывали передать “всю власть Советам”, но Ленин явно не безоговорочно принимал этот лозунг, и способ, каким он создал Совнарком, не предвещал хорошего будущего децентрализованному правительству. Большевики также много говорили о “диктатуре пролетариата” и назвали свое правительство “рабоче-крестьянским”, но как мог пролетариат воспользоваться своей новообретенной властью? Какими должны были быть отношения между новыми централизованными органами советского правительства (признанные все еще по большей части лишь на бумаге) и органами вроде профсоюзов и фабричных комитетов, которые хотели защищать свои собственные, более узкие интересы?

На эти вопросы у большевиков не было совершенно никакого ясного ответа. Как мы видели, они разделились по вопросу о том, как брать власть и даже нужно ли ее вообще брать.

Даже у самого Ленина не было четкого представления, как он собирается управлять огромной, раздробленной, истерзанной войною страной. Он это полностью признавал. Незадолго до захвата власти он говорил: “Мы не делаем вида, что Маркс или марксисты знают дорогу к социализму в деталях. Это чепуха. Мы знаем направление пути. Мы знаем, какие классовые силы ведут нас по нему, но конкретно, практически, его покажет опыт миллионов, когда они решат действовать”.

У него было общее видение, изложенное в работе “Государство и революция”, как простые рабочие и крестьяне вступают во владение исправно работающим механизмом империалистической экономики. В ранние дни нового режима он часто возрождал это видение, говоря о нем языком, в котором смешивался демократический волюнтаризм с безжалостной авторитарностью. “Товарищи рабочие, — заклинал он 5 ноября 1917 года, — помните, что вы сами управляете государством. Никто не собирается вам помогать, если вы сами не объединитесь и не возьметесь за все государственные дела. Сплотитесь вокруг своих советов, укрепите их. Беритесь за работу прямо здесь, у самых истоков, не ожидая приказов. Наведите строжайший революционный порядок, подавляйте безжалостно все анархические выходки пьяных хулиганов, контрреволюционных кадетов, юнкеров, корниловцев и тому подобное. Учредите строжайший контроль за производством и учет продукции. Арестовывайте и отдавайте под трибунал, на суд революционного народа всех, кто осмелится поднять руку на народное дело”. Это была речь утописта, уверенного, что он уже на пороге идеального общества.

Некоторые из самых ранних большевистских законодательных актов, казалось, реализовывали это видение на практике, создавая или укрепляя органы, через которые рабочие, крестьяне и солдаты могли бы осуществлять наибольший контроль за своей собственной судьбой, а также и за управлением страной.

1. Декрет о земле от 26 октября 1917 года отменил без компенсации все частные землевладения и призвал деревенские и волостные земельные комитеты перераспределить землю, гарантированную таким образом крестьянам на равной основе. Декрет был сформулирован так, как об этом говорили на Крестьянском съезде в нюне 1917 года. Он отражал программу социалистов-революционеров и давал крестьянам то, что большинство из них в то время хотело, ни словом не упоминая о конечной большевистской цели национализации земли.

2. Декрет о рабочем контроле от 14 ноября 1917 года давал выборным фабричным комитетам власть осуществлять контроль над промышленными и коммерческими предприятиями, ради чего было отменено понятие коммерческой тайны.

3. Декреты, изданные в ноябре и декабре, отменяли все ранги, знаки отличия и иерархические приветствия в армии и подчиняли все военные формирования выборным солдатским комитетам, в чьи функции входили среди всего прочего и выборы своих офицеров.

4. Существующие судебные органы декретом от 22 ноября 1917 года были заменены “народными судами”, судьи в которые должны были избираться рабочим населением. Советами тотчас же должны были избираться специальные революционные трибуналы для рассмотрения случаев контрреволюционной деятельности, наживы, спекуляции и саботажа.

С другой стороны, некоторые самые ранние меры, принятые большевиками, указывают в другом направлении, в направлении более крепкой центральной власти. 2 декабря 1917 года был создан Верховный Совет по национальному хозяйству, почти повсеместно известный под своей аббревиатурой — ВСНХ, с целью “выработать общие нормы и план для регулирования экономической жизни страны”, а также “согласовывать и координировать деятельность других экономических органов”, в том числе профсоюзов и фабричных комитетов. В январе 1918 года фабричные комитеты были преобразованы в местные отделения профсоюзов, а вся структура в целом подчинялась ВСНХ. Это необязательно делалось вопреки желаниям самих рабочих: в действительности существует множество свидетельств того, что, для того чтобы хоть как-то поддержать производство в отчаянно трудных экономических условиях, многие фабричные комитеты были только рады искать помощи у более крупной структуры. Тем не менее на практике это означало, что экономика становилась все более и более централизованной еще до того, как разразилась гражданская война.

То же самое относится и к решению о создании ЧК, или полностью — Чрезвычайной Комиссии по борьбе с контрреволюцией и саботажем. Она была учреждена Совнаркомом 7 декабря 1917 года. Ее непосредственными задачами стали борьба с грабежами, хулиганством и торговлей на черном рынке, которые увеличивались с пугающей быстротой, и наблюдение за организациями, известными своим несогласием с большевиками. В своих ранних призывах ЧК пыталась мобилизовать население так же, как это делал Ленин: “Комиссия призывает всех рабочих, солдат и крестьян прийти к ней на помощь в борьбе с врагами Революции. Сообщайте Комиссии все новости и факты об организациях и отдельных людях, чья деятельность вредит Революции и народной власти…” На практике ЧК никогда не подчинялась ни одному советскому органу, и даже ни одному партийному органу, а лишь Совнаркому, и имела возможность неконтролируемо расширять свои полномочия.

Другим источником неопределенности относительно нового советского режима были его отношения с внешним миром. Ленин подстрекал к захвату власти в надежде, что этот пример спровоцирует рабочие революции в других странах Европы, особенно в Германии. Поскольку проходили месяцы, а этого не случалось, становилось ясно, что большевикам предстоит выполнять свое обещание прекратить войну не посредством переговоров с дружественной социалистической Германией, а посредством достижения какого-либо соглашения со старой империалистической Германией. При ослаблении русской армии, которому сами же большевики и способствовали, это могло означать лишь принятие абсолютно всех условий, которые германским генералам взбредет в голову продиктовать. Троцкий в качестве недавно назначенного комиссара по иностранным делам попытался испытать в действии новую “народную дипломатию”, обратившись непосредственно к немецкому народу через головы его лидеров, но его слова не дали никакого немедленного результата.

Возникшая дилемма, как разрешить эту ситуацию, чуть было снова не разорвала большевистскую партию надвое. Германия требовала балтийские провинции и всю Белоруссию и Украину, что означало потерю значительной части промышленного и сельскохозяйственного богатства России. Левые коммунисты под предводительством Бухарина утверждали, что принятие этих условий означает капитуляцию перед империализмом и потерю дорогой возможности продолжить мировую революцию, начатую Октябрем. Бухарин соглашался с Лениным, что русская армия уже не способна сдерживать Германию в регулярных военных действиях, но отвергал такое положение.

“Товарищ Ленин предпочел определить революционную войну исключительно как войну больших армий с поражениями по всем правилам военной науки. Мы предполагаем, что война с нашей стороны — по крайней мере для начала — неизбежно будет партизанской войной быстро передвигающихся подразделений… В самом процессе борьбы… все большие и большие массы будут постепенно перетянуты на нашу сторону, в то время, как в империалистическом лагере, напротив, элементы дезинтеграции будут все увеличиваться. Крестьяне будут втянуты в борьбу, когда они услышат, увидят и поймут, что их землю, хозяйство и хлеб у них забирают, — это единственно реальная перспектива”.

Взгляды Бухарина, безусловно, находили широкую поддержку в партии. Они могут показаться донкихотскими, но его рецепт вовлечения масс, особенно крестьян, в революцию через партизанские военные действия против оккупантов сильно напоминали методы более поздних коммунистических лидеров, таких как Мао, Тито и Хо Ши Мин. Однако Ленин предпочел другую политику. Для мировой революции, считал он, наиболее ценным было существование советского правительства. И его, как ничто иное, нельзя подвергать опасности. Из этого следовало, что единственной возможной политикой было получение “передышки” посредством капитуляции перед германскими требованиями. Следовало сохранить то, что может быть сохранено, а международная революция откладывалась на далекое будущее.

В этой полемике, как мы видим, Ленин занимает позицию, противоположную той, что он занимал в октябре. Тогда он был интернационалистом в перспективе, полагаясь на революционный порыв рабочих всего мира. Теперь же он не перестал доверять революционному духу рабочего класса, не руководимому партией большевиков (как в “Что делать?” много лет назад), и отступил в единственную “социалистическую крепость”. Партия в конце концов приняла его аргументы, и советская Россия подписала договор в Брест-Литовске, полностью согласившись на все требования Германии. Многое проистекло из этого решения, в частности, создание сравнительно традиционной армии (см. ниже) и отказ от “открытой дипломатии”. Можно даже углядеть здесь первые проблески концепции “социализма в одной отдельно взятой стране”, которую позднее развил Сталин. Как бы то ни было, последовавшее затем поражение Германии, нанесенное западными союзниками освободило Ленина от наиболее разрушительных последствий его решения: после ноября 1918 года Германия отступила с оккупированных территорий.

Левые социалисты-революционеры были согласны в этом вопросе с левыми коммунистами и в негодовании вышли из состава правительства, назвав Брест-Литовский договор “предательством”. С этого времени большевики осуществляли в буквальном смысле слова “однопартийное правление”. Как будто для того, чтобы обозначить этот разрыв, они переименовали себя в Коммунистическую партию (в память о Парижской коммуне).

Большевистские методы захвата и укрепления власти естественным образом привели к гражданской войне. Это-то Ленин как раз всегда признавал. Он неоднократно повторял, что первая мировая война должна быть превращена в' классовую борьбу или “международную гражданскую войну”. Та же логика лежала в основе его решимости в 1917 году избегать любых соглашений с другими партиями, даже принадлежащими к социалистическому лагерю, и добиваться насильственного захвата власти без посторонней помощи.

Потребовалось, однако, некоторое время для того, чтобы различные антибольшевистские силы осознали реальность ситуации и отошли от прежних ошибочных взглядов. Старшие офицеры царской армии ушли к донским казакам, где они пытались собрать антибольшевистскую Добровольческую армию. Однако из-за разногласий между казаками им понадобилось много времени для того, чтобы обеспечить безопасность базовой территории. Задолго до того, как им это удалось, возможность для антибольшевистской деятельности созрела в совершенно другой части России, а именно в Сибири. После окончания военных действий на германском фронте, когда Чешский легион эвакуировался по Транссибирской железной дороге, в Челябинске между ним и Красной гвардией разыгралось сражение. С помощью телеграфа чехам удалось установить контроль над железной дорогой на всем ее протяжении. Поскольку она является единственной жизненно важной артерией Сибири, это означало, что вся огромная территория целиком, вместе с Уралом и частью Волжского бассейна, стала местом, где могли группироваться антибольшевистские силы.

Первыми воспользовались сложившейся ситуацией социалисты-революционеры. С самой Октябрьской революции они пребывали в нерешительности и расходились во взглядах относительно того, как следует относиться к большевистской угрозе. Покинув Второй съезд советов, они объявили захват власти “преступлением против родины и революции, означающим начало гражданской войны”. Но подкреплять эту декларацию действиями им не хотелось. Одним из сдерживающих факторов была боязнь оказаться наряду с корниловцами на стороне контрреволюции: они все еще ощущали, что с большевиками их связывают давнишние узы социалистического братства. Тем не менее некоторые социалисты-революционеры без одобрения их Центрального комитета организовали покушение на германского посла и попытались в июле 1918 года захватить власть посредством переворота в новой столице — Москве. Этот переворот был подкреплен вооруженными восстаниями в Ярославле и в одном или двух других северных городах, приуроченными по времени к высадке союзников в Архангельске. Высадку, однако, отложили, и восстания были подавлены.

Воспользовавшись чешским мятежом, социалисты-революционеры образовали правительство в Самаре, на Волге, и назвали его Комитет членов Учредительного собрания, или Комуч. Как следовало из их названия, они хотели вновь созвать Учредительное собрание на небольшевистской территории. Они рассматривали себя как “третью силу”, стоящую между проявляющимися “красной” и “белой” ориентациями. Их программа гласила, к примеру, что земля является “неотъемлемой собственностью народа”, что было не по вкусу большинству генералов. В Омске Временное правительство, возглавляемое кадетом П. Вологодским, напротив, обещало, что вся национализированная собственность, включая землю, будет возвращена прежним владельцам. В конце концов два правительства достигли компромисса и сформировали объединенную Директорию, но ее, в свою очередь, скинули офицеры и казаки, возражавшие против ее (умеренно) левой программы; они объявили адмирала Колчака верховным правителем и “командующим всеми наземными и морскими силами России”. Таким образом, политическая нерешительность и отсутствие единства подрывали усилия белых, в то время как все попытки найти “третью силу” провалились, поскольку такой силе всегда необходима поддержка армейских офицеров, что в данном случае означало, белых.

Появляющиеся белые армии действительно пользовались некоторой иностранной поддержкой — им помогали прежние союзники России, в особенности, Британия и Франция. Однако не следует преувеличивать эффективность этой поддержки. Дело в том, что, хотя правительства союзников и были обеспокоены зарождающимся вакуумом власти и ростом коммунизма в России, они не знали точно, ни чего бы им хотелось, ни как этого лучше достичь. Летом и осенью 1918 года основной их целью было вновь ввергнуть русских в состояние войны с Германией. Когда в ноябре 1918 года эта цель потеряла смысл, некоторые западные политики тем не менее по-прежнему придерживались точки зрения, что необходимо избавить Россию от большевизма, который в противном случае мог распространиться по Европе как чума (видение Троцкого наоборот). Большинство же, с другой стороны, чувствовало, что приоритетной задачей после долгой войны должно наконец стать возвращение войск домой и что в любом случае антикоммунизм — это политика, которая приведет к расхождениям в общественном мнении дома. И в самом деле, некоторые британские солдаты взбунтовались. По этой причине большая часть союзных войск в течение 1919 года покинула Россию, хотя японцы и оставались дольше на Дальнем Востоке, где они имели давние геополитические интересы.

Возможно, наиболее весомым вкладом союзников было снабжение белых оружием, амуницией и боевой техникой, без чего последние вряд ли могли бы бросить сколько-нибудь осмысленный с военной точки зрения вызов коммунистам. С другой стороны, они никогда не вводили в дело количество людей, достаточное для того, чтобы сыграть решающую роль в исходе войны; но, помогая в той мере, в какой они помогали, союзники делали белых уязвимыми для обвинений в отсутствии патриотизма, в том, что они поощряют вмешательство иностранцев во внутренние дела России. Они также дали коммунистам безупречные основания для уверенности, что, как Ленин и предупреждал их, империалисты готовы сокрушить молодое Советское государство. Интервенция союзников заложила фундамент для многих мифов.

Белые в любом случае были способны представлять серьезную угрозу Советской республике. Особенно выделяются два кризисных момента. Первый относится к августу 1918 года, когда чехи и другие силы белых захватили Казань на Волге. Она находится на расстоянии около четырехсот миль от Москвы, но юная Красная Армия не была готова противопоставить им сколько-нибудь значительные силы, так что столица оказалась очень уязвима. Троцкий, бывший тогда военным комиссаром, бросился на своем, ставшем потом знаменитым, бронированном поезде собирать силы для защиты города Свияжска на подступах к Москве. Ему удалось это сделать и отбить Казань. Именно тогда он издал приказ: “Я предупреждаю: если подразделение отступит, будут расстреляны сначала комиссар, а потом и командир”. Этот кризис послужил решающим импульсом для создания полномасштабной Красной Армии, а также для объявления красного террора (см. ниже).

Второй момент, когда казалось, что красные могут быть побеждены, относится к осени 1919 года. Добровольческая армия, ставшая наконец под командованием генерала Деникина грозной силой, воспользовалась восстанием казаков против красных для того, чтобы завоевать большую часть южной территории и Украину, а к октябрю продвинулась до Чернигова и Орла (последний находится менее чем в двухстах милях от Москвы). В то же время генерал Юденич, используя в качестве базового балтийский регион, двинулся на Петроград и к октябрю дошел до его окраин. В обоих случаях Красная Армия приняла вызов и смогла отбросить атакующих назад.

Таким образом, белых постигла окончательная неудача. Отчасти, как уже говорилось, это произошло вследствие отсутствия политического единства: по крайней мере им не удалось выступить в качестве центра для всего многообразия антибольшевистских сил. Им не удалось даже привлечь на свою сторону достаточно большое число последователей из народа, хотя и рабочие, и крестьяне все больше разочаровывались в большевистском правлении по мере его претворения в жизнь. Политические программы белых были неопределенными и не отвечали имевшимся потребностям; так, они ничего не делали для того, чтобы убедить крестьян, что в случае победы белых у них не отберут землю, которую они получили в 1917 году. Им не удалось предложить рабочим надежного статуса для профсоюзов, фабричных комитетов и других новых представительных органов, возникших в 1917 году. Реально единственной их последовательной политической идеей была “Россия единая и неделимая”, что, конечно же, отталкивало представителей нерусских национальностей, которые в ином случае вполне могли бы поддержать белых, поскольку национальная политика большевиков начала проявляться в действии.

Все это не имело бы большого значения, если бы белые не демонстрировали народу всем своим поведением, что они более справедливые и ответственные правители, нежели большевики. Но это было не так. Отвечая за расквартировывание и снабжение продовольствием в районах, где они сражались, белые реквизировали и мародерствовали менее систематично, но навряд ли менее безжалостно, чем большевики. Они никогда не прославляли террор как систему правления, но тем не менее часто его применяли. Более того, белые генералы то и дело теряли контроль над своими подчиненными, так что, хотя Колчак и Деникин сами были морально безупречны, они оказались не в силах удержать свои армии от совершения эксцессов. Как писал своей жене сам Колчак, “многие белые не лучше большевиков. У них нет совести, нет чувства чести или долга, только циничный дух соревнования и наживы”. Этим способом нельзя было выиграть гражданскую войну, особенно если противники — такие мастера политической пропаганды.

Создание Красной Армии — один из самых явных примеров того, как коммунисты выворачивали наизнанку лозунги революции. Большевики пришли к власти, разрушив старую армию. Когда они думали о том, что могло бы ее заменить, им виделось нечто вроде вооруженной народной милиции по образцу Красной гвардии. Именно это и сделало принадлежащую левым коммунистам программу “революционной войны” против германцев такой логичной и привлекательной. Даже еще некоторое время после того, как Ленин обеспечил провал этой идеи в Брест-Литовске, режим оставался лишь при очень маленькой новой армии, так называемой Рабоче-Крестьянской Красной Армии, построенной по принципу, провозглашенному большевиками в 1917 году: там не было ни знаков отличия, ни званий, и командование каждым подразделением осуществлялось выборным комитетом, в чьи задачи входило и избрание офицеров. Военная дисциплина признавалась лишь в боевых условиях, и даже тогда командиры подразделений должны были действовать без права карать за непослушание смертью.

Однако эта структура долго не просуществовала. Во время неразберихи, царившей на брест-литовских переговорах, Германия возобновила на некоторое время свое наступление. Это послужило жестоким напоминанием о беспомощности и донкихотстве новой русской армии. Троцкий решил ее ликвидировать и построить заново на более традиционных принципах. Он учредил Верховный Военный Совет под руководством царского генерала Бонч-Бруевича для выполнения задачи создания новой армии. По всей территории, контролируемой красными, была раскинута сеть военных комиссариатов для набора рекрутов, сначала на добровольных началах, а затем, после чешского мятежа, в качестве принудительной воинской повинности. Подразделения Красной гвардии и милиции большей частью были расформированы как ненадежные, из каждого из них было взято лишь по несколько членов партии для создания ядра вновь сформированных и традиционно устроенных полков. Но кому же командовать новыми подразделениями? У партии не было под рукой достаточного количества людей с необходимой военной подготовкой и опытом для командования войсками в условиях современных военных действий. При поддержке Ленина Троцкий обратился к офицерам старой царской армии, по крайней мере, к тем, кто не ушел служить белым. Их знаки отличия и звания не были восстановлены, но в остальных отношениях им дали дисциплинарные полномочия, к которым они привыкли, вплоть до права карать смертью за неподчинение. Никаких глупостей типа “солдатских комитетов” больше не существовало: они были попросту отменены, а на смену им пришли “политические комиссары”. Они назначались с одобрения партии и должны были находиться рядом с офицерами (некоторые из них, по крайней мере сначала, неохотно стали служить красным) для обеспечения их лояльности, передачи политических указаний и поднятия уровня политического сознания среди призванных на военную службу. Комиссар явным образом не был подчинен офицеру, а был ему равен, обладая при этом правом казнить офицера, если тот совершит предательство по отношению к Красной Армии.

Методы Троцкого вызвали волну критики как внутри партии, так и вне ее. Во ВЦИКе меньшевик Дан воскликнул: “Так появляются Наполеоны!”, в то время как внутри партии так называемая “военная оппозиция” призывала вернуться в принципу милиции и сместить старорежимных офицеров. Как бы то ни было, Троцкий создал эффективную военную организацию под предельным контролем партии. Учитывая, в какой спешке она создавалась и как велики были стоящие перед ней задачи, Красная Армия воевала исключительно хорошо, и можно признать, что моральный дух в ее рядах был выше, чем в каком-либо ином слое населения России. Конечно же, войска получали лучшее питание, чем практически кто-либо еще в то время, и служба в Красной Армии была замечательным способом продвижения в новом обществе. Сотни тысяч рабочих и крестьян в Красной Армии вступали в партию, и некоторые из них по этой причине заняли позднее высокие и ответственные посты в новом обществе. Троцкий действительно делал все от него зависящее, чтобы солдаты Красной Армии получали специальную подготовку и продвигались на командные посты по возможности быстрее. К концу гражданской войны эти новые выдвиженцы составляли две трети офицерского корпуса; некоторым суждено было прославиться во время второй мировой войны. Все это сильно сказалось на социальной структуре партии.

Другим основным инструментом революционного режима стала ЧК. Как мы уже знаем, она была учреждена таким образом, что не подлежала контролю ни со стороны партии, ни со стороны советов. Она возникла вне даже тех придуманных на скорую руку законодательных норм, которые новый режим для себя установил. В самом деле, можно сказать, что ЧК воплощала ленинскую противоречивость в вопросах демократии и авторитаризма. “Рабочие и солдаты, — убеждал он президиум Петроградского совета в январе 1918 года, — должны осознать, что никто им не поможет, кроме них самих. Злоупотребления вопиющи, спекуляция чудовищна, но что сделали массы солдат и крестьян для борьбы с этим? Пока массы не подымутся на стихийные действия, мы ни к чему не придем… Пока мы не применим к спекулянтам террор — расстрел на месте — мы ни к чему не придем”.

С самого начала именно ЧК, “карающий меч” пролетариата, в действительности выполняла эти функции, хотя Ленин и говорил о “стихийных действиях масс”. По меньшей мере с неявного одобрения Ленина, ЧК скоро переступила ограничения, которые вначале были наложены на ее деятельность: она перешла от простого расследования контрреволюционных преступлений к аресту подозреваемых, а оттуда — к организации судебных процессов, вынесению приговоров и даже к их исполнению. Первым был расстрелян ЧК человек с бесспорно экзотическим именем: князь Эболи. Это был вымогатель, особенно обидевший главу ЧК Феликса Дзержинского тем, что называл себя членом его организации. “Таким образом, — сказал Дзержинский, — ЧК держит свое имя незапятнанным”. ЧК также получила право создавать свои собственные вооруженные формирования для выполнения своих растущих обязанностей.

С января по июль 1918 года левые социалисты-революционеры были представлены в составе руководящей Коллегии ЧК, и они сопротивлялись скорому отправлению правосудия и применению смертной казни (к которой русские революционеры традиционно питали отвращение). Штейнберг, комиссар юстиции и левый социалист-революционер, стремился ограничить судебные функции ЧК именем “революционных трибуналов”, которые хотя и не обязательно были сами мягки с обвиняемыми, были по крайней мере избраны советами и до некоторой степени находились под их контролем. На самом деле они точнее воплощали идею вовлечения народных масс в правосудие.

После восстания в июле 1918 года левые социалисты-революционеры были изгнаны из ЧК, и республика вступила в более опасный период, когда скорое правосудие стало более приемлемым. Начало было положено делом мятежников из Ярославля. Будущий премьер-министр Н.А. Булганин возглавлял там отряд ЧК, который расстрелял в общей сложности 57 повстанцев, в основном, офицеров, в то время как комиссия по расследованию отобрала для казни еще 350 пленников. Тогда это был еще единичный случай, но с объявлением 5 сентября красного террора такие операции стали обычным делом. Декрет гласил, что “жизненно важно защитить Советскую республику от ее классовых врагов посредством их изоляции в концентрационных лагерях. Все лица, замешанные в деятельности Белой гвардии, заговорах и восстаниях, должны быть расстреляны”. Отпала необходимость в доказательстве того, что было совершено реальное преступление, если речь шла о человеке не рабочего и не крестьянского происхождения. Само его существование могло служить поводом сделать вывод, что он борется с советской системой, а стало быть, и с народом в целом. Зловещий термин “враг народа” стал проникать в официальные инструкции и пропаганду. Лацис, председатель ЧК Восточного фронта, говорил свои офицерам в ноябре 1918 года:

“Мы не ведем войну против отдельных людей. Мы искореняем буржуазию как класс. Во время расследования не ищите свидетельств того, что обвиняемый словом или делом выступал против советской власти. Первые вопросы, которые вы должны поставить, это: к какому классу он принадлежит? какого он происхождения? какое у него образование или профессия? Это и есть те вопросы, которые должны определить судьбу обвиняемого. В этом значение и суть красного террора.

Образ общественной гигиены стал частью стандартного языка советской пропаганды. Уже в декабре 1917 года Ленин призывал к “избавлению русской земли от всех паразитов”, под которыми он подразумевал “праздных богачей”, “священников”, “бюрократов” и “неряшливых и истерических интеллигентов”. А 31 августа 1918 года “Правда” заклинала: “Города должны быть очищены от этого буржуазного разложения… Все, кто опасен делу революции, должны быть уничтожены”.

Концентрационные лагеря, изолируя классовых врагов от обычных людей, служили тем же санитарным целям. Ленин первым предложил создать их в письме к Пензенскому областному совету 9 августа 1918 года (город был в опасном положении на уязвимом Восточном фронте): “Жизненно важно создать усиленную гвардию из надежных людей для проведения массового террора против кулаков, священников и белогвардейцев; ненадежные элементы должны быть заперты в концентрационных лагерях за пределами города”. Такие лагеря были снова упомянуты в декрете о красном терроре, и, очевидно, к тому времени они уже существовали, хотя узаконивающий их акт не был проведен ВЦИК до 11 апреля 1919 года. К 1922 году, по официальной статистике, существовало около 190 лагерей, в которых содержалось 85 тысяч заключенных. Согласно Солженицыну и другим, условия в большинстве из них (были и печально известные исключения) были тогда еще терпимыми в сравнении с более поздним временем: заключенные работали восемь часов в день и регулярно получали небольшую заработную плату. Возможно, сказывались пережитки представлений об “исправительном труде”. С другой стороны, заключенные были заложниками — их можно было расстрелять или вывезти на барже и утопить в реке в качестве возмездия за те или иные действия белых в гражданской войне.

Невозможно узнать, сколько людей погибло от руки ЧК в этот период. Лацис утверждал, что к декабрю 1920 года ими было расстреляно 12733 человека. По оценке Чемберлена в его образцовой истории революции, это количество ближе к 50 тысячам; позже Роберт Конквест привел цифру 200 тысяч, относящуюся к периоду с 1917 по 1923 год, предполагая при этом, что еще 300 тысяч погибли в результате применения иных репрессивных мер, таких как подавление крестьянских восстаний, забастовок и мятежей.

Эти цифры, конечно, уступают в сравнении с позднейшей деятельностью Сталина, и при этом, конечно же, нельзя забывать, что все это происходило во время настоящей гражданской войны, когда и противоположная сторона также проявляла жестокость. Создается впечатление, что зверства белых носили спорадический характер и иногда происходили без ведома белых лидеров, в то время как красные искренне и гордо признавали террор частью своей системы. Об отношении Ленина мы уже говорили выше, а Троцкий (в работе “Терроризм и коммунизм”, 1920) называл террор “не более чем продолжением… вооруженного восстания”. Возможно, эти различия и незначительны. Но можно сказать с несомненностью, что Ленин ввел и сделал обыденным безжалостное применение насилия ко всем реальным и воображаемым “врагам”, создав для осуществления этого надзаконные органы вне советского или партийного контроля.

Каковы бы ни были намерения большевиков, когда они пришли к власти, не может быть никаких сомнений, что за время гражданской войны, они забрали обратно либо аннулировали большую часть благ, розданных ими народу в октябре, при этом демократические органы, созданные с их помощью, они подчинили жесткому, а зачастую и жестокому контролю сверху. Однако “во время гражданской войны” не обязательно значит “вследствие гражданской войны”; по этому вопросу среди историков существуют значительные разногласия. Советские и некоторые западные историки приписывают крайнюю авторитарность большевистского правления в чрезвычайной ситуации, с которой им пришлось столкнуться. С другой стороны, многие западные историки настаивают на том, что такая авторитарность прослеживалась в ленинских взглядах с самого начала, поэтому-то он и организовал собственную фракцию и порвал со всеми, кто не мог согласиться с ним всем сердцем.

В действительности, не нужно постулировать абсолютную несовместимость этих двух точек зрения. Самим своим методом захвата власти большевики ввергли Россию в ситуацию, близкую к гражданской войне, которая позднее и развилась в настоящую гражданскую войну. Более того, некоторые из их наиболее авторитарных мер были приняты либо до, либо после самых критических фаз гражданской войны. Война фактически лишь предоставила большевикам первую возможность схватиться с действительностью, выйти из царства фантазии в царство практической политики. Они руководствовались туманными, но мощными предубеждениями, привнесенными ими в ситуацию. Война к тому же некоторым образом обеспечила им наилучшую возможность для сочетания демократии (в смысле контакта с массами) и авторитарности по типу ленинских высказываний в ноябре и декабре 1917 года. В работе “Государство и революция” он требовал “организовать всю национальную экономику по образу почтовой службы… все под контроль и руководство вооруженного пролетариата — такова наша непосредственная цель”. Если заменить “вооруженный пролетариат” на “партию и Красную Армию”, то мы получим картину, довольно близкую к тому, чем в действительности был военный коммунизм. Но, конечно же, в этой замене — вся суть. Ленин с легкостью совершил переход от понятия “пролетариат” к понятию “партия”, не замечая всей сомнительности и гнусности замены одного другим. Так же противоречива и его статья “Насущные задачи советской власти”, относящаяся к апрелю 1918 года, в которой он умудрился одновременно утверждать, что “без полномасштабного государственного учета и контроля за производством и распределением продукции рабочее правление не сможет удержаться и возвращение под иго капитализма неизбежно”, но при этом “каждая фабрика, каждая деревня — это производительно-потребительская коммуна… с правом своего собственного решения вопроса о контроле за производством и распределении продукции”. Возможно, такая противоречивость была естественной для того, что все еще оставалось в значительной степени утопической программой, подвергавшейся воздействию действительности.

Как бы то ни было, не может быть никаких сомнений, что реальные меры, принятые еще и до, но особенно во время и после гражданской войны, чудовищно усилили мощь государства и аннулировали все преимущества и блага, гарантированные большевиками народу в октябре. Суть военного коммунизма заключалась в следующем: 1) национализация фактически всей промышленности в сочетании с централизацией ресурсов; 2) государственная монополия на торговлю (которая не могла удовлетворить потребности людей и поэтому сопровождалась возникновением сильного черного рынка); 3) стремительная инфляция, приведшая к частичному прекращению денежных сделок (что приветствовалось теми большевиками, которые считали, что при социализме деньгам нет места) и широкому распространению бартера и выплат заработной платы товарами; 4) реквизирование крестьянских излишков (и даже не излишков) продукции. Алек Ноув резюмировал это очень четко: “Осада экономики коммунистической идеологией. Частично организованный хаос. Бессонные комиссары в кожаных куртках, работающие круглые сутки в тщетной попытке заменить свободный рынок”.

Уже и так чрезмерно измученная более чем тремя годами огромной войны, а затем страхами и конфликтами революции, экономика наконец развалилась. К 1921 году производство в сфере тяжелой промышленности составляло около одной пятой от уровня производства в 1913 году, а в некоторых сферах фактически прекратилось вовсе. Производство продуктов питания падало не так страшно, насколько мы можем судить по тем неизбежно ненадежным цифрам, которыми располагаем, но системы торговли и транспорта, необходимые для того, чтобы произведенные продукты попадали к потребителю, разрушились. Ситуация как в городах, так и в сельской местности была неописуемой. Евгений Замятин так вспоминал зимний Петроград времен военного коммунизма: “Ледники, мамонты, пустыни. Черные ночные утесы, немного напоминающие дома; в утесах пещеры… Пещерные люди, завернутые в шкуры, одеяла, меха, переходят от пещеры к пещере”. А Пастернак в “Докторе Живаго” описывал разруху на железной дороге.

Поезд за поездом, покинутые белыми, стояли праздно, остановленные поражением Колчака, нехваткой топлива и снежными заносами. Навеки обездвиженные и похороненные в снегу, они растянулись почти без просвета на долгие мили. Некоторые из них служили крепостями для вооруженных банд разбойников либо прибежищами для сбежавших преступников или политических беженцев — невольных бродяг тех дней, — но большинство из них были коллективным моргом, общими могилами для жертв холода и тифа, свирепствовавшего по всей железной дороге и косившего целые деревни в ее окрестностях.

В сельской местности крестьяне уже приступили к приятной задаче экспроприации частной земли и раздела ее между собой. По большевистскому Декрету о земле руководить этим процессом должны были, в основном, старые деревенские коммуны, в которых, конечно же, большее влияние имели лучше устроенные и зажиточные деревенские семьи. Перераспределение, порождавшее множество разногласий, было в результате, возможно, не так уж и справедливо; в любом случае радость от него была отравлена открытием, что даже если забрать всю частную, церковную и государственную землю, каждое крестьянское хозяйство смогло бы увеличиться в среднем лишь на полдесятины (немногим больше акра).

Более того, крестьянам начали докучать чиновники-поставщики, ищущие продукты и не способные, предложить за них достаточного количества денег и товаров. Конечно, эта проблема была унаследована от Временного правительства, но в условиях усиливавшегося голода в городах зимой 1917–1918 гг. она стала гораздо жестче, а столкновения ожесточеннее. При политической философии, свойственной большевикам, они были вынуждены рассматривать эту проблему в свете борьбы классов и, следовательно, реагировать на нее намного резче, чем Временное правительство. В январе Ленин предложил, чтобы Петроградский совет выслал вооруженные формирования для поиска и конфискации зерна и чтобы им были предоставлены полномочия расстреливать сопротивляющихся. А в мае ВЦИК и Совнарком издали совместный декрет, в котором те, кто не хотел сдавать зерно государству, были названы “крестьянской буржуазией” и “деревенскими кулаками”. “Остается лишь один выход: на насилие зерновладельцев против голодающих бедняков ответить насилием против тех, кто скрывает зерно”. Для организации классовой войны в деревнях и для большей оптимизации поисков спрятанных запасов в каждой деревне и в каждой волости были созданы “комитеты бедных крестьян” (комбеды). Теоретически они должны были состоять из всех крестьян, чье хозяйство не превышает норм, установленных при перераспределении земли. Но на практике, каковы бы ни были внутренние разногласия в деревне, крестьяне реагировали на чужаков все более возмущенно. Немногие, за исключением совсем нищих и пропащих, были готовы помогать пришельцам, зарящимся на чужое добро, и комбеды выродились в деревенские банды, грабящие ради собственного обогащения или же до бесчувствия напивающиеся самогоном. Сами большевики скоро осознали, что комбеды приносят больше вреда, чем пользы, и ликвидировали их в ноябре 1918 года.

На самом деле, снабжение городов продовольствием осуществлялось большей частью помимо государственной монополии на поставки. Крестьяне с трудом пробирались с мешками провизии в города и там либо продавали ее по высоким ценам, либо — ввиду ненадежности денег — обменивали на промышленные товары, предлагаемые непосредственно ремесленниками или рабочими. Интеллигенты и работники умственного труда отдавали за продовольствие мебель и фамильные драгоценности в отчаянной борьбе за жизнь; иногда они и сами отправлялись за этим по деревням. Рассказ Зощенко, в котором озадаченный крестьянин принимает рояль в обмен на мешок с зерном, представляет собой лишь легкое преувеличение. Половина России оказалась на проселочных или железных дорогах, неся или везя все, что можно было продать. Это были так называемые мешочники, ставшие частью повседневной жизни. Такие городские рынки, как знаменитая (или пресловутая) Сухаревка в Москве, стали аренами постоянно живой и отчаянной торговли, посредством которой люди пытались выжить. Конечно же, коммунисты крайне не одобряли такую коммерцию: она нарушала их монополию на торговлю и оскорбляла их классовое чутье. Время от времени они блокировали дороги вокруг городов для того, чтобы задерживать мешочников. Но в действительности они никогда не пытались окончательно искоренить незаконную торговлю, поскольку понимали, что в конечном итоге это приведет ко всеобщему голоду.

Подобные невзгоды, так же как и комбеды, естественно, восстановили крестьян против, коммунистов. Масла в огонь добавили закрытие церквей и аресты священнослужителей, наряду с принудительной мобилизацией в Красную Армию. За период между весной и осенью 1918 года в сельской местности значительно участились случаи насилия против коммунистов и чиновников, ведающих продовольственными поставками. Но волна насилия все еще сдерживалась опасением, что если белые победят коммунистов, крестьяне потеряют недавно полученную землю. Однако осенью 1920 и весной 1921 годов, когда белые больше не представляли никакой опасности, случайные волнения вылились во всеобщий крестьянский бунт.

Согласно голландскому историку Яну Мейеру, типичное крестьянское восстание начиналось со схода, традиционного собрания глав крестьянских хозяйств. На нем выносился приговор, и местные коммунисты или члены комбедов подвергались аресту или расстрелу. Оружие захватывалось в местном отряде военной подготовки (созданном Красной Армией), а реквизиционная бригада изгонялась. Затем крестьяне старались полностью отрезать себя от внешнего мира и силой защищали свое изолированное положение.

Эти разрозненные восстания достигли кульминации в страшных бунтах областей Черноземья, Волжского бассейна, Северного Кавказа и Сибири (главных зерновых областей) в 1920–1921 годах. Вероятно, самые значительные происходили в Западной Сибири, где насчитывалось около 60 тысяч вооруженных повстанцев: они заняли два крупных города, Тобольск и Петропавловск, и отсекли несколько перегонов Транссибирской железной дороги на три недели в феврале-марте 1921 года. Нам мало известно об этом восстании; однако в черноземной Тамбовской области остались кое-какие письменные свидетельства, скрупулезно изученные американским историком Оливером Радки. Многое из того, что он узнал, может оказаться верным также и для других восстаний.

Тамбовское восстание было классическим крестьянским восстанием, происшедшим без прямого влияния или поддержки со стороны какой-либо политической партии. Партия социалистов-революционеров, для которой было бы естественно покровительствовать этому восстанию, поддерживала его крайне сдержанно — возможно, потому что опыт гражданской войны научил социалистов-революционеров, что борьба означает подчинение генералам, а этого им не хотелось. Верно, что вожак этого восстания, Антонов, некогда сам был левым социалистом-революционером и что черты, характерные для социалистов-революционеров, прослеживались в программе, выпущенной Союзом Трудящегося Крестьянства (который был гражданской, не боевой ветвью движения). Программа включала повторный созыв Учредительного собрания, обновленные гарантии гражданских свобод, полную национализацию земли и реставрацию смешанной экономики. Но два последних пункта в любом случае представляли собой естественные крестьянские требования.

Сначала армия Антонова состояла из случайных банд дезертиров Красной Армии, лишенных собственности крестьян и других людей, находящихся “в бегах” по разным причинам. Только после окончательного поражения Деникина Антонов пополнил свои силы. Затем началась кампания по убийству большевиков и советских чиновников, совершались набеги на сельские советы и правления (люди Антонова сжигали документы точно так же, как это делали французские крестьяне в 1789 году), на железнодорожные станции и зернохранилища.

Окончательно восстание разыгралось лишь в августе — сентябре 1920 года, когда появились реквизиционные бригады, предъявляющие свои права на часть урожая, который в том году и так был плохим. Вспыхнули стычки между бригадами, реквизирующими зерно, и сельскими жителями. На помощь к последним пришел Антонов. Сначала ему очень везло: тысячи крестьян потекли в Зеленую армию (под этим именем она стала известна), а поскольку большевистский моральный дух и силы в Тамбове были невелики, то Зеленой армии удалось освободить целые сельские районы и создать гражданское правительство. Зеленая армия в некотором смысле удивительно походила на Красную Армию по структуре, она даже была укомплектована политическими комиссарами, хотя, естественно, в ней числилось лишь несколько обученных офицеров, — даже противники красных подражали их методам. В период своего расцвета Зеленая армия насчитывала около 20 тысяч штыков, причем гораздо большее количество народа воевало в ее нерегулярных частях. Она перерезала не менее трех главных железнодорожных линий, от которых зависело сообщение большевистского правительства с Волгой и Северным Кавказом. К декабрю 1920 года эта ситуация стала настолько тревожить Ленина, что он создал специальную комиссию по борьбе с бандитизмом, во главе которой сначала встал Дзержинский. Выжившие местные большевики и работники ЧК были вывезены из Тамбовской области, а туда были посланы специальные войска под командованием Антонова-Овсеенко (прежде войска Петроградского ВРК), а позднее — Тухачевского (который только что подавил Кронштадтское восстание). Эти войска захватывали села одно за другим, расстреливая крестьян, подозреваемых в том, что они воевали на стороне Антоновской армии, целыми группами. Некоторые деревни они сожгли дотла. В то же время они вытеснили Зеленую армию из относительно редкого леса на открытое пространство, где вооруженным пулеметами подразделениям было легче с ней справиться.

Репрессии, однако, сочетались с уступками. Реквизиция зерна в Тамбове была отменена по специальному приказу Ленина, и даже было привезено какое-то скудное продовольствие. На самом деле в Тамбове проводились предварительные испытания новой экономической политики, и оказалось, что в сочетании с безжалостными репрессиями, отбивающими у крестьян охоту воевать, она дает хорошие результаты.

Осталось объяснить, однако, почему это и другие крестьянские восстания провалились. Ведь их цели разделяло большинство крестьянских общин, особенно в зернопроизводящих регионах, а в некоторой степени даже и городские рабочие. При этом никогда не существовало прочной связи ни с отдельными крестьянскими движениями, ни с рабочими. Сознание крестьян оставалось слишком ограниченным местными сельскими рамками. Зеленая армия предприняла однажды атаку на город Тамбов, но, как представляется, атака эта была относительно легко отбита красногвардейцами. Прежде всего, сказывалась нехватка политической координации, которую могли бы обеспечить социалисты-революционеры, не будь они уже организационно ослабленными и не стремящимися браться за оружие. В любом случае, крестьяне к этому времени не доверяли уже никаким политическим партиям и никакой помощи от городской интеллигенции.

В некотором смысле при том, что большинство марксистов было изначально настроено против села, неудивительно, что отношения между большевиками и крестьянами испортились так резко. Однако с рабочими, которые должны были бы стать естественными союзниками нового правительства, дела обстояли немногим лучше. Мы уже знаем, что к лету 1918 года большевики национализировали большую часть промышленности и подчинили фабричные комитеты профсоюзам, централизовав “рабочий контроль” до такой степени, что он больше не исходил от рабочих. Это бесспорно внесло свой вклад в утрату революционных идеалов, но тем не менее рабочие часто принимали такую централизацию как альтернативу еще более страшной угрозе голода. Дело в том, что мирные инициативы большевиков, как бы несомненно популярны они ни были, вызвали огромную безработицу. Было подсчитано, что не менее 70 процентов российских заводов работали “на войну”, — и это были самые крупные предприятия, предоставляющие рабочие места большому количеству людей. Контракты, связанные с государственной обороной, резко прервались вместе с прекращением огня в декабре 1917 года, и в Петрограде в период между январем и апрелем 1918 года из-за отсутствия работы было уволено около 60 процентов рабочих. Предприятия, пережившие этот спад, зачастую переходили на единоличное управление, поскольку Ленин в это время очень увлекся четким разделением полномочий, и начинали практиковать сдельную оплату труда. Так как иногда во главе предприятий вставали те, кто раньше управлял капиталистическим производством, а теперь работал под государственным надзором, дисциплина снова стала такой, какой была в предреволюционные дни.

В то же время росли цены на продовольствие: в Москве цены на картошку удвоились за период с января по апрель 1918 года, а на ржаную муку (основной компонент русской буханки хлеба) выросли вчетверо. В Петрограде дневной рацион питания снизился до 900 калорий при необходимом минимуме в 2300 для нефизического труда. Производительность труда упала, так как рабочие были истощены от постоянного недоедания. Для того чтобы лучше питаться, многие воровали, пользовались черным рынком, выезжали в село, чтобы выменять что-либо на еду, или даже вновь оседали в деревнях по праву родства или по общинному праву, если эти права у них еще оставались. Многие рабочие, конечно же, вступили в Красную Армию. Начался сильный отток населения из больших городов. За период с середины 1917 до конца 1920 года количество фабричных рабочих упало примерно с трех с половиной миллионов до немногим больше миллиона. Те же, кто оставался, либо делали карьеру в новых партийных или государственных органах (отдававших предпочтение выходцам из пролетариата), либо же были голодными, холодными, беззащитными и бессильными.

Демонстрации по поводу Учредительного собрания первый раз предоставили рабочим возможность высказать свои новые претензии. История с расстрелом безоружных рабочих красногвардейцами стала широко известна, рабочие на многих предприятиях осуждали Совнарком, требовали разоружения Красной гвардии (в некоторых резолюциях она сравнивалась с царской жандармерией) и призывали к новым выборам в советы. 9 января (как раз в годовщину Кровавого воскресенья 1905 года) огромная процессия сопровождала похороны убитых.

Небольшевистские политические партии были слишком изолированы и дезорганизованы для того, чтобы придать движению четкое направление. Тем не менее неким инакомыслящим меньшевикам удалось организовать в Петрограде так называемое Чрезвычайное собрание делегатов заводов и фабрик, которое состоялось в марте 1918 года. Неясно, как происходили выборы в это собрание, но в него вошли некоторые активисты рабочего движения 1917 года, особенно из числа меньшевиков и социалистов-революционеров. Их речи изобиловали свидетельствами вновь возникшего в рабочей среде недовольства голодом, безработицей, закрытием и эвакуацией предприятий и учреждений (столица только что была переведена в Москву), на произвольные аресты ЧК, советы превратились в послушные придатки правительства, профсоюзы больше не были в состоянии защищать свои интересы, советы не позволяли рабочим отзывать неудовлетворяющих их делегатов для того, чтобы выбрать новых. “Куда ни повернешься, — жаловался один из рабочих депутатов, — натыкаешься на вооруженных людей, которые выглядят, как буржуи, и обращаются с рабочими, как с грязью. Кто они, мы не знаем”. В общем, они чувствовали, что им обещали хлеба и мира, а дали нехватку продовольствия и гражданскую войну; им обещали свободу, а дали нечто вроде рабства. Собрание потребовало роспуска Совнаркома, отказа от Брест-Литовского мира и повторного созыва Учредительного собрания.

Собрание это положило начало движению, распространившемуся на другие части России, и вызвало ряд забастовок и протестов, направленных против коммунистической политики. Создается впечатление, что это движение в основном привлекало рабочих металлургической и оружейной промышленности (которой особенно сильно досталось в конце войны). Дебаты, происходившие на Собрании, отражают потерю ориентации и тревогу этих рабочих. С другой стороны, многие рабочие продолжали отождествлять “советскую власть” с коммунистами, видя в них свою главную надежду в неясном и опасном мире. В июне 1918 года коммунисты получили поддержку рабочего класса на выборах в Петроградский совет, в то время как всеобщая забастовка,- устроить которую Собрание призывало 2 июля, потерпела фиаско. Неуспех забастовки отчасти объяснялся усилившимся давлением правительства. Было арестовано все московское бюро Чрезвычайного собрания, а Красная Армия перекрыла кордонами весь Невский район в Петрограде (южную промышленную часть города, где движение было особенно сильно) и объявила там военное положение.

К лету 1918 года, хотя многие, возможно, даже большинство рабочих, были глубоко разочарованы в коммунистическом правлении, у них не было серьезной альтернативы. Этим может объясняться бессистемность и нерешительность их деятельности по сравнению с предыдущими годами. Большинство, во всяком случае, было озабочено тем, чтобы выжить. В 1917 году они ощущали себя на подъеме, творящими будущее посредством новых демократических органов, которые они сами же и создали. Теперь же они как бы достигли своих целей, но при этом столкнулись с нищетой, неуверенностью и угнетением, каких прежде никогда не знали. Созданные ими органы теперь использовались против них. Из двух политических партий, которые могли бы ясно выразить их горести и направить в какое-либо русло, меньшевики посвятили себя строго легальной деятельности через советы, а социалисты-революционеры разошлись в вопросе о том, следует ли открыто противостоять большевикам. Один меньшевик так резюмировал политические настроения рабочих в июне 1918 года: “К черту вас всех, большевиков, меньшевиков, и всю вашу политическую трескотню”.

Это разочарование и неуверенность, в сочетании с усиливающимися репрессиями, которые начали применять коммунисты, вероятно, объясняют провал движения, начатого Собранием. 21 июля ЧК наконец арестовала всех 150 участников конгресса и забрала их на Лубянку, где им предъявили обвинение в заговоре против советского правительства и пригрозили смертной казнью. В конце концов, однако, через несколько месяцев все они были постепенно освобождены. Время сфабрикованных судебных процессов против тех, кто совершал Октябрьскую революцию, еще не наступило.

Рабочие больше не были способны ответить на вызов, бросаемый им коммунистическим режимом, но то, как они голосовали в советах в период с 1919 по 1921 год, показывает степень их разочарованности. Часть их поддержки перешла к меньшевикам, которые получили сильное представительство в профсоюзах, особенно в среде типографских рабочих. Меньшевики также посылали все увеличивающееся число делегатов в советы, несмотря на то, что они были изгнаны из них на некоторое время после июня 1918 года. Даже после того, как они вновь были допущены в советы, меньшевики постоянно подвергались официальному третированню: то их кандидатов арестовывали незадолго до выборов, то результаты голосования меньшевиков признавались недействительными по техническим причинам. С тех пор, как советское голосование стало происходить посредством поднятия руки, стало легче осуществлять подтасовку результатов голосования меньшевиков. Лишь их упорством можно объяснить то, что они вообще еще имели каких-то своих депутатов в советах: один или два были избраны даже уже в 1922 году, после чего Центральный Комитет партии (или оставшиеся в эмиграции его члены) запретили дальнейшее участие в советских выборах как слишком опасное для голосующих. В любом случае, к этому времени все партийные лидеры, все еще находящиеся в России, были арестованы ЧК. Основной политической деятельностью меньшевиков с тех пор стал выпуск эмигрантского журнала “Социалистический вестник”, для которого явно требовалась широкая сеть корреспондентов внутри страны: в течение следующей декады в нем были опубликованы подробные отчеты о жизни рабочего класса в Советском Союзе, бесценные для историков.

Рабочее движение, конечно же, было также страшно ослаблено голодом, нищетой и оттоком множества городских жителей в деревню. К 1921 году число промышленных рабочих составляло примерно треть уровня 1917 года, к тому же оно было беднее во всех отношениях. У коммунистов были свои идеи относительно того, как восстанавливать предполагаемую социальную базу своего режима. Для того чтобы принять солдат, пришедших из Красной Армии в конце гражданской войны, Центральный Комитет в начале 1920 года принял решение преобразовать некоторые армейские подразделения в “трудовые армии”, — таким образом, Третья Армия стала Первой Трудовой Армией. На железной дороге и на некоторых ключевых промышленных предприятиях была введена военная дисциплина, а политические комиссары Красной Армии заменили профсоюзных чиновников. “Трудовые солдаты” валили деревья, расчищали дороги, восстанавливали мосты и железнодорожные линии. Все это, предполагалось, облегчит переход к мирной плановой экономике, без разрухи, которую повлекла бы за собой демобилизация. Некоторые коммунисты думали, что “трудовая армия” в любом случае является вполне подходящей промышленной единицей для социалистического общества. “В пролетарском государстве милитаризация — это самоорганизация рабочего класса”, — заявил Троцкий. А в “Распорядке дня” он убеждал их: “Начинайте и заканчивайте свою работу …под звуки социалистических песен и гимнов. Ваша работа не рабский труд, а высокая служба социалистическому Отечеству”.

Не все были согласны. Рабочая оппозиция усиленно сопротивлялась этой идее, и во время великого кризиса в феврале — марте 1921 года Ленин перешел на их точку зрения (но только по этому вопросу). Не говоря уже об огромном негодовании, которое трудовые армии вызывали у солдат, желавших вернуться домой, их фактические трудовые достижения не впечатляли. В 1921 году они были отменены.

К 1921 году коммунисты остались единственной значительной политической силой в Советской России. Они были также и исключительно важной социальной силой. Большинство других классов в российском обществе были уничтожены или страшно ослаблены во время революции и гражданской войны — даже рабочий класс, от чьего имени правили коммунисты. В отсутствие правящего класса профессиональные чиновники коммунистической партии и Советского государства максимально приблизились к выполнению этой функции. Конечно, социальным классом в полном смысле этого слова их еще нельзя было считать: их сила и их органы были еще в зачаточном состоянии, так же как и их обычаи и культура, и они, безусловно, еще не изобрели способа сохранения своей власти и привилегий. Во многих смыслах историю Советской. России можно считать историей их попыток вырастить эту зачаточную власть и привилегии в свое постоянное, надежное и общепризнанное достояние, каковое желает иметь любой правящий класс.

Всякий, кто был знаком с большевиками в феврале или даже октябре, мог бы не узнать их в 1921 г. — так сильно они изменились во многих отношениях. В феврале это была небольшая партия подпольщиков и ссыльных, без четкой организации (вопреки ленинским принципам) и к тому же раздираемая противоречиями. Однако ее идеи были понятны и близки массам, она была жизнеспособна и начала налаживать реальные связи с народными массами, прежде всего с рабочими и солдатами. К октябрьским дням партия большевиков почти не изменилась, но численность ее выросла почти в десять раз, и так же возросло влияние на рабочие и солдатские массы — ни одна другая партия в те дни не могла похвастать такими же достижениями. Но к 1921 г. она, изменилась, можно сказать, неузнаваемо. Теперь она стала массовой — многие вступали в нее ради карьеры. Партия была жестко организована, s непреклонна и нетерпима к взглядам, отличным от ее собственных. Уже тогда начался отрыв от народных масс, взиравших на нее со страхом и недоверием. В 1921 г. X съезд партии освятил это преображение.

Так что же произошло? Основной причиной изменения стал опыт реальной власти и гражданская война; и то, и другое — прямой результат ленинских решений, принятых в октябре с целью захвата власти.

Наиболее заметной переменой стал рост численности партии. После массового вступления новых членов в 1917 г. к 1921 г. она выросла еще в три или четыре раза. Теперь она насчитывала около семисот пятидесяти тысяч человек. Процесс этот отнюдь не был равномерным. Так, сразу после октября наблюдался значительный прирост численности партии, но вскоре последовал массовый выход из нее — возможно, за счет рабочих, разочаровавшихся во власти большевиков. Рост численности партии наблюдался и во время гражданской войны — тогда в нее вступали солдаты Красной Армии. Периодические “чистки” изгоняли из партии людей сомневающихся, продажных и просто карьеристов.

Приливы и отливы численности партии в известной степени отражают то беспокойство, которое лидеры испытывали по поводу ее рядовых членов. Кадровая политика определялась двумя противоречивыми соображениями. Коммунисты были, несомненно, правящей партией, но при этом называющей себя массовой. Однако в правящей партии неизбежно появление слоя лиц, которые вне зависимости от их социального происхождения представляют собой типичный средний класс. Партия, утрачивающая базу в лице рабочего класса и сталкивающаяся с растущей враждебностью крестьянства, подвергается постоянной опасности превратиться в основном в партию служащих. Между 1917-м и 1921 гг. численность рабочих в партии упала с 60% до 40%. Более того, создается впечатление, что многие из тех, кто называл себя рабочим, на деле являлись теперь администраторами, комиссарами, командирами Красной Армии и т.д. И действительно, партийная статистика показывает, что в октябре 1919 г. только 11% членов партии работали на заводах, однако многие из них занимали административные посты.

Другим естественным результатом роста численности партии стало уменьшение пропорции большевиков дооктябрьского призыва. Летом 1919 г. выяснилось, что только пятая часть членов партии вступила в нее до революции. Пропорция эта будет уменьшаться и в дальнейшем. Большинство коммунистов того времени сформировалось в боях гражданской войны; они почти не имели опыта революционной борьбы на заводах, не говоря уж о тюрьмах, ссылках и жарких теоретических спорах подполья. Типичным коммунистом отныне был не плохо одетый интеллектуал, но комиссар в кожаной куртке с маузером на боку. Среди партийных работников теперь преобладали выходцы из Красной Армии — необразованные, теоретически неграмотные, часто грубые, но хорошие организаторы. Большинство этих людей, в прошлом рабочих или крестьян, были рады вырваться из своей среды. Нельзя сказать, что партия в это время приобрела совсем уж военный вид, но большинство партийных функционеров действительно решало все проблемы волевыми методами, силой и принуждением. Опыт военного времени и привел Ленина к выводу, что сущностью политики является принцип: кто — кого.

Гражданская война и опыт реальной власти заметно повлияли и на организационную структуру партии. Если для секретариата в лице Свердлова и Стасовой в 1917 г. было вполне возможным вести всю переписку ЦК и более или менее точно помнить списки членов партии, то по мере сращивания ее с государством такая практика становилась все менее допустимой. Однако для того, чтобы структура партии приобрела законченные формы, понадобилось немало времени. Даже спустя год с небольшим после Октябрьского переворота импровизация часто была вполне обычным делом.

В недавнем исследовании Роберта Сервиса убедительно доказывается, что окончательно сформировавшаяся структура партии начала оказывать сильнейшее давление на низовые партийные организации. В чрезвычайных обстоятельствах гражданской войны первичные партийные организации, отправив своих лучших представителей на фронт, умели выдвигать из своих рядов способных руководителей. Присылаемые Москвой эмиссары и инструкторы Центрального комитета находили на местах благосклонный прием; и только. Испытывая постоянную нехватку помощников и соратников, партийные секретари на местах единолично принимали важные решения. Партийные собрания превращались в пустую формальность, а резолюции принимались, по чьему-то меткому выражению, “кавалерийским наскоком”. Исчезла практика выборов партийных работников и серьезного обсуждения и кандидатов, и политических альтернатив. Общепринятой стала практика назначений партийных функционеров сверху. В чрезвычайных обстоятельствах или для принятия действительно важных решений обычным стал приезд посланных центром комиссаров.

Разумеется, это было типично для ленинского стиля руководства — и Троцкого тоже, если говорить именно о тех аспектах управления, о которых речь шла выше. Оба имели обыкновение рубить гордиевы узлы, рассылая директивные телеграммы. Так решались все проблемы на местах. Теперь инстинктивная авторитарность Ленина и Троцкого была узаконена.

Это значит, что складывался слой профессиональных партийных работников, прежде всего в среднем и высшем звене партии. В условиях, когда партия железной рукой держала и советы, и Красную Армию, их основной задачей было простое управление. Усложнение структуры произошло в 1919 г. в самой партийной верхушке. Причиной тому послужили гражданская война и смерть Свердлова в марте этого года. Центральный комитет обычно имел в своем составе девятнадцать полноправных членов и восемь кандидатов. При такой численности было трудно быстро принимать решения, и потому на УШ съезде в марте 1919 г. было решено образовать Политическое бюро (Политбюро) из пяти членов ЦК. Первоначально ими стали Ленин, Троцкий, Сталин, Каменев и Крестинский. Параллельно было образовано Оргбюро, в чью задачу входила организационная и кадровая работа Центрального Комитета. Вскоре Оргбюро превратилось в идеально упорядоченное собрание досье и учетных карточек всех партийцев. Сначала только два члена Политбюро входили и в Оргбюро — Крестинский н Сталин. Преобразованию подвергся и Секретариат: он должен был вести переписку и заниматься “текущими вопросами организационного и исполнительного характера”. Оргбюро было наделено “высшими полномочиями в организационной работе”. На деле эти два органа дублировали друг друга. Сталин не входил в состав Секретариата до 1922 г., когда это случилось, он стал не просто генеральным секретарем, но оказался единственным человеком, заседающим во всех трех директивных органах партии.

Новые органы, особенно Политбюро, сразу же фактически присвоили многие из властных функций Центрального Комитета. Теоретически ЦК должен был собираться раз в две недели, но в оставшиеся месяцы 1919 г. это случалось по меньшей мере в два раза реже. Между тем с апреля по ноябрь Политбюро собиралось 29 раз, Оргбюро — 110. Девятнадцать раз оба органа заседали совместно.

Продолжали оформляться и отношения партии с народом. В декабре 1919 г. в низовые партийные организации была спущена директива, предписывающая создавать партийные ячейки в любой организации, учреждении или на предприятии, где работают не меньше трех коммунистов. Задачей этих ячеек было усиление влияния партии во всех направлениях, проведение политики партии среди беспартийных и осуществление партийного контроля за работой всех предприятий и учреждений. Следовало убедиться, что для осуществления этих властных полномочий отобраны подходящие люди. Поэтому IX съезд рекомендовал партийным организациям всех уровней составить списки лиц, пригодных для определенных видов работы с последующим их использованием по назначению. Согласованные и дополненные в Секретариате, эти списки стали зерном, из которого впоследствии выросла система номенклатуры, охватившая не только партию, но и вообще все стороны жизни.

Но далеко не вся партия одобряла эти изменения. Многие влиятельные коммунисты, не входившие, однако, в высшие ее звенья, были обеспокоены происходящим. Они видели, что все эти новшества противоречат идеалам, ради которых большевики захватили власть. В 1919–20 гг. в партии образовались две самостоятельные группы — “Демократические централисты” и “Рабочая оппозиция”. Первые призывали к восстановлению “демократических” элементов, заложенных в ленинской теории партийной организации. Речь шла о восстановлении свободы выборов и дискуссий по всем важным вопросам. “Рабочая оппозиция” была обеспокоена “растущей пропастью” между партией и рабочими, от чьего имени она якобы выступала, взывая к “самодеятельности масс”, которую в 1917 году декларировал Ленин. Отличительной особенностью “Рабочей оппозиции” была мысль о том, что промышленностью должны руководить не столько специалисты и управляющие, собранные правительством в ВСНХ, сколько профсоюзы. Самый пламенный и обаятельный член этой группы, Александра Коллонтай утверждала, что на место “самодеятельности” пришла “бюрократия” — порождение системы партийного руководства. Коллонтай тоже призывала вернуться к подлинным выборам и свободным дискуссиям среди рядовых членов партии. Может создаться впечатление, что “Рабочая оппозиция” пользовалась значительной поддержкой промышленного пролетариата, но эта проблема требует дополнительного исследования.

Едва успели закончиться дискуссии по этим вопросам, партия столкнулась с кризисом, может быть, более опасным, чем гражданская война, — крестьянские волнения в Тамбовской губернии (о них говорилось выше). И в то же время сначала в Москве, а затем и в Петрограде во второй половине февраля 1921 г. начались забастовки и демонстрации промышленных рабочих. Поводом стало уменьшение нормы выдачи хлеба, но очень скоро требования рабочих приобрели политический характер. Это явилось следствием трех лет голода и репрессий. Рабочие требовали свободы торговли, прекращения продразверстки и упразднения привилегий и дополнительных пайков специалистам и партийным работникам, свободы слова, печати и собраний, восстановления свободных выборов в заводские комитеты, профсоюзы и советы, амнистии политзаключенным из партий социалистической ориентации. Раздавались даже отдельные призывы к созыву Учредительного собрания. Требования были выдвинуты не без влияния эсеров и меньшевиков, которые, несмотря на свое полулегальное положение, вновь стали популярны в рабочей среде.

Зиновьев, партийный вождь Петрограда, закрыл те заводы, где волнения были наиболее сильны (узаконив тем самым локауты), и объявил военное положение. В город были введены части особого назначения и курсанты, которые заняли ключевые позиции. Наиболее видные эсеры, меньшевики и некоторые рабочие были арестованы. В то время, когда войска вошли в город, а из мостовых уже выворачивали булыжники, Зиновьев распространил слух о планах отмены продразверстки.

Меры эти до известной степени успокоили город, но волнения успели перекинуться в расположенную по соседству с Петроградом военно-морскую базу Кронштадт, штаб-квартиру Балтийского флота. У моряков Кронштадта были старые революционные традиции, еще с 1905 г., когда они создали первый совет. Балтийцы сыграли решающую роль и в Октябрьском перевороте. Симпатии кронштадтских моряков были в основном на стороне анархистов, которым принадлежит оригинальная концепция совета как свободной и самоуправляемой революционной общины. Конечно, эти идеалы были бесцеремонно отброшены большевиками, и даже теперь, когда больше года прошло после фактического окончания гражданской войны, по-прежнему не было ни малейших признаков улучшения жизни.

Первого марта делегация моряков отправилась на встречу с рабочими Петрограда и по возвращении доложила о ее результатах грандиозному митингу матросов. Несмотря на присутствие Михаила Калинина (президента Российской Советской Республики), митинг единогласно принял резолюцию, полностью повторявшую требования петроградских рабочих (Учредительное собрание, однако, не упоминалось). Некоторые пункты резолюции были проникнуты спокойным достоинством: “Ввиду того, что теперешние советы не выражают волю рабочих и крестьян, незамедлительно провести новые выборы с тайным голосованием и избирательной кампанией с полной свободой агитации среди рабочих и крестьян”.

Советское правительство незамедлительно отреагировало на эти события, объявив кронштадтское движение “контрреволюционным заговором”. Руководителем его был объявлен бывший генерал царской армии Козловский, которого Троцкий назначил командующим кронштадтской артиллерией. Коммунисты назначили своего командующего — Тухачевского. Он должен был возглавить части особого назначения и атаковать крепость по льду Финского залива. Снова и в гораздо большем, чем ранее, количестве были использованы части особого назначения и курсанты. 17 марта начался последний штурм Кронштадта, завершившийся взятием города. Обе стороны понесли колоссальные потери. У восставших эти потери были неизмеримо большими вследствие массовых репрессий. ЧК расстреляла сотни причастных к восстанию людей. X съезд партии, чьи заседания были омрачены этими событиями, принял решения, утвердившие жесткую централизацию партии, начавшуюся в 1917 г. Ленин, подчеркнув, что кронштадтский мятеж нашел отклик во многих промышленных городах, заявил, что эта “мелкобуржуазная контрреволюция” “несомненно, опаснее Деникина, Юденича и Колчака, вместе взятых”. Он отметил также, что связь партии с рабочим классом была недостаточной, и настаивал на всеобщей солидарности и воссоединении всех сил. Ленин предложил на рассмотрение съезда две резолюции: одна осуждала “Рабочую оппозицию”; как “анархо-синдикалистский уклон”, другая, называвшаяся. “О единстве партии”, целиком была посвящена проблеме внутрипартийных фракций. Резолюция съезда постановила, что в будущем все предложения, критика и теоретические вопросы должны выноситься на общепартийный суд, а не обсуждаться внутри замкнутых групп: “Съезд предписывает незамедлительно распустить все, без изъятия, образовавшиеся на той или иной платформе группы и поручает всем организациям строжайше следить за недопущением каких-либо фракционных выступлений. Неисполнение этого постановления съезда должно вести за собой безусловное и немедленное исключение из партии”. На съезде царило настроение осажденной крепости, и потому даже члены “Рабочей оппозиции” вошли в большинство, проголосовавшее за обе резолюции. Карл Радек, делегат X съезда, прокомментировал эти события словами, которые звучат теперь как зловещее предсказание: “Когда началось голосование за эту резолюцию, я понимал, что ее можно обратить против нас. Тем не менее я поддержал ее… Пусть Центральный Комитет в минуту опасности примет самые жесткие меры против лучших членов партии, если считает это необходимым… Это не так опасно, как наши колебания, и это очевидно”.

На самом деле фракции и разные программы действий появлялись, вопреки решениям съезда, на протяжении еще нескольких лет. Тем не менее именно X съезд окончательно оформил подмену рабочего класса партией, и именно он дал в руки партийных вождей средства подавления всякого инакомыслия.

СОЗДАНИЕ СОВЕТСКОГО СОЮЗА

В 1917 г. большевики захватили самую большую в мире страну, которая в политическом отношении была многонациональной империей[1]. Этногенез этой невообразимой сумятицы народов уходит в глубину веков. Многие народы вошли в состав Российской империи еще в глубоком средневековье.

Начало этому процессу положило татарское иго. Как было сказано в 1-й главе, восточные орды сыграли важную роль в становлении российского национального самосознания. Но вместе с тем завоеватели способствовали разделению древнерусского этноса. Россияне, оставшиеся к северо-западу от земель, покоренных татарами, в дальнейшем развивались самостоятельно. Появились оригинальные язык и культура (белорусские); в конце концов белорусский язык стал официальным языком литовского государства[2], поглощенного впоследствии Польшей. По этой причине белорусский язык стал по преимуществу крестьянским, вобрав в себя сельскохозяйственную терминологию польского происхождения. На юге и юго-западе территории Древней Руси сложился украинский этнос (“живущие на окраине”). Сначала украинцы оказались под властью татар, позднее — Польши[3]. Подобно белорусам, часть украинцев перешла в католицизм, и некоторые из украинских православных христиан признали формально главенство Папы римского над своей церковью (так называемые “униаты”). Украинский этнос вобрал в себя казаков (“свободных людей”), бежавших от налогов, рекрутчины и крепостничества Московской Руси. Они образовали на ничейной земле между Россией, Польшей и Турцией своеобразную общину воинов, самоотверженно отстаивавших свою независимость. Казацкие традиции стали частью национального достояния украинского народа, и это невзирая на то, что к XIX веку казаки были поглощены российской армией и преданно несли службу по охране границ империи.

После разделов Польши в конце XVIII века белорусы и большая часть украинцев[4] были снова присоединены к России. К тому времени их традиции и культура уже сильно отличались от великорусской. Народы Украины и Белоруссии были по преимуществу крестьянскими, но правящая элита, в данном случае сельская, была русского, польского и даже еврейского происхождения.

Завоевательная политика России привела под ее власть народы, не имевшие с русскими вообще ничего общего. Уже в XVI веке русские предприняли контрнаступление, в результате которого были захвачены татарские земли, а равно и земли других мусульманских или языческих народов в бассейне Волги. Процесс этот занял гораздо больше времени, чем татаро-монгольское завоевание самой России. В XVII веке было покорено последнее независимое татарское ханство и Крыму, и русские приступили к завоеванию кавказских горцев — эти войны шли почти сто лет. Кавказцы оказались доблестными воинами и под руководством своего вождя Шамиля объявили джихад (“священную войну”) против завоевателей.

Середина и конец XIX в. стали временем проникновения русских в оазисы Средней Азии. К тому времени русская армия уже завоевала пустыни и степи, населенные тюрками-мусульманами. Целью этого наступления было частью обеспечение безопасности существующих границ, частью — нужда в хлопке, частью — жажда военной славы. После того, как российская армия оставила оазисы Средней Азии, казахи, обитатели туркестанских степей, начали постепенно вытесняться оттуда переселенцами из Украины и России[5], в то время как русские рабочие, большинство из которых было железнодорожниками, расселялись по оазисам, прокладывали железные дороги и открывали таким образом путь войскам и торговцам хлопком. Среди местного населения нарастало сопротивление. Оно достигло кульминации в крупном антиевропейском восстании в 1916 г.: обе стороны понесли огромные потери, множество среднеазиатских мусульман бежало через китайскую границу.

В горах Кавказа обитали два древнейших в мире христианских народа — армяне и грузины. Они были со всех сторон окружены мусульманами и непосредственно граничили с Турцией. Оба народа попали под власть России в самом начале девятнадцатого века. Они относились к русским как к неотесанным выскочкам, но сюзеренитет России признавали, поскольку та являлась мощной христианской державой, защищавшей их от натиска ислама. Во всех других отношениях грузины и армяне сильно разнились между собой. Грузины были земледельческим народом, состоявшим в социальном плане из аристократии и крестьян, но с заметной и. яркой прослойкой интеллигенции: грузины заслужили репутацию народа гордого, любящего свою родину, щедрого и гостеприимного. Космополиты армяне, напротив, были по преимуществу городскими жителями, ловкими банкирами и торговцами, действовавшими подчас за пределами своей страны — их можно было встретить не только на Кавказе, но и на всем Ближнем Востоке.

В начале восемнадцатого века Петр Великий завоевал прибалтийские регионы, еще в средние века попавшие под власть тевтонских рыцарей и немцев. Немецкие помещики и бюргеры лютеранского вероисповедания властвовали над большим земледельческим населением, состоявшим из эстонцев, латышей и литовцев. Эстонцы говорили на языке, родственном финскому, в то время как языки двух других народов не имели ничего общего с языками других народов Европы[6]. В девятнадцатом веке в этих странах появилась собственная интеллигенция, часто группировавшаяся вокруг церкви. В самом начале двадцатого века, по мере индустриализации этих относительно развитых регионов, начал расти и местный рабочий класс. Пробуждение национального самосознания на деле привело к особой жестокости столкновении во время революции 1905 г.

В конце восемнадцатого века в результате аннексии Польши подданными России стали несколько миллионов евреев. Они говорили на языке идиш и исповедовали собственную религию. Под общим покровительством короны их общины (кагалы) были самоуправляемыми. Большинство из них было торговцами, ремесленниками, содержателями постоялых дворов и трактиров и т.д. Императорское правительство решило ограничить места их проживания той территорией, которую они уже занимали, — впоследствии она стала известна как черта оседлости. Свободно выбирать место жительства могли лишь представители некоторых профессий и евреи с высшим образованием. Дискриминация со стороны властей усугублялась предубеждением по отношению к евреям со стороны прочего населения, что выливалось иногда в жестокие погромы, особенно с начала 1880-х гг. Евреи стали искать выход из того положения, в котором они оказались, — часть их создала свою собственную социалистическую партию (Бунд), другие призывали основать национальное государство на земле предков в Палестине (Сионисты).

Народы Российской империи к началу двадцатого века находились на самых разных стадиях национальной интеграции: некоторые из них представляли собой примитивные скотоводческие роды, в то время как у других была уже собственная образованная интеллигенция и рабочий класс. Но во всех случаях современные социальные процессы — урбанизация, индустриализация, развитие торговли и распространение начального образования — приводили к обостренному росту национального чувства как среди собственно русских, так и среди других народов. Все большее число жителей империи вынуждено было решать вопрос: кто я прежде всего — подданный России или своей малой родины? От ответа зависели выбор языка и культуры, карьера, нередко вероисповедание.

Еще острее этот вопрос поставили революционные события 1917 г. Марксизм не содержал готовой формулы решения национального вопроса. Сам Маркс был склонен недооценивать эти проблемы. Он считал, что индустриально развитые нации Европы, по крайней мере в те времена, обладали естественным правом выступать от имени мирового пролетариата. Национальная специфика в его глазах имела значение куда меньшее, чем собственно экономическая.

Из всех оттенков европейского марксизма Ленин избрал промежуточную позицию. Он не разделял мнения австрийских марксистов Отто Бауера и Карла Реннера о нациях как об исторически перманентных общностях. По мнению Ленина, существование наций и других социальных образований было обусловлено экономическими законами. С другой стороны, Ленин не соглашался и с точкой зрения Розы Люксембург, в соответствии с которой сразу же после социалистической революции нации должны слиться в единую мировую общность. Подобно другим марксистам, Ленин был склонен недооценивать национальное сознание как социальную силу. Но все же он прекрасно понимал, что в условиях, сложившихся в 1917 г., стремление бывших подданных Российской империи к независимости делало их мощными потенциальными союзниками. Опыт Австро-Венгерской империи заставил Ленина осознать роль, которую национальные чувства играют в революции, названной им “буржуазной”.

Во время первой мировой войны на Ленина очень сильное впечатление произвел и революционный потенциал колониальных народов, особенно азиатских. В своей работе “Империализм, как высшая стадия капитализма” Ленин пришел к выводу, что теперь классовая борьба идет на международном уровне и колониальные народы в целом подвергаются эксплуатации со стороны промышленно развитых государств Европы и Северной Америки. Из этого следовало, что на данной стадии исторического развития революционным стал лозунг национального самоопределения. В наибольшей степени это было истинным для России, где всячески следовало поощрять нерусских подданных империи к свержению угнетателей, побудить их взять собственную судьбу в свои руки, даже — в силу необходимости — под руководством национальной буржуазии.

Таким образом, Ленин осознавал реальность и силу национальных чувств. Вместе с тем он считал, что в конце концов они все же второстепенны. Ленин всегда верил, что этот “конец концов” близок, и потому для его взгляда на национальный вопрос была характерна двойственность. Та же двойственность отличала и его послеоктябрьскую национальную политику. По мысли Ленина, народам бывшей Российской империи нужно было дать возможность либо провозгласить свою полную независимость, либо войти в Советскую Россию в качестве ее составной части. Промежуточные варианты он вообще не рассматривал. На деле же, однако, случилось так, что большинство народов в 1917 г. избрало не полную независимость и не окончательную ассимиляцию Россией, но либо форму мелкой ассоциации, либо автономный статус внутри многонациональной федерации.

В этом существенном пункте большевики не попадали в той общих чаяний народов России. Более того — мировая революция так и не началась, и Ленин не мог предложить народам истинный интернационализм. Единственное, что он мог сделать, — это предоставить им возможность войти в состав многонационального государства, где русские преобладали количественно, господствовали в администрации и где доминировали русский язык и культура. Не обладая таким средством самозащиты, как федеральная структура, народы России оказывались перед опасностью полной русификации. Это было то самое зло, против которого они боролись при царе, не без участия самого Ленина. Опасность эта усугублялась теорией большевизма, где национальная независимость рассматривалась как второстепенная по отношению к “пролетарскому интернационализму”. Ленин часто повторял, что задачей пролетарской партии является самоопределение “пролетариата внутри каждой нации”, а не национальное самоопределение как таковое.

Столкнувшись с этой дилеммой, правительство большевиков с самого начала было вынуждено искать компромисс. На деле они приступили к созданию федеральной структуры управления, отвергавшейся ими в теории. В “Декларации прав трудящегося и эксплуатируемого народа” (январь 1918 г.) дано ясное определение нового советского государства как “федерации советских национальных республик”. Тогда это было, конечно, всего лишь декларацией, так как большевики не контролировали большую часть бывшей империи, где предполагалось создание национальных республик. Федерация была делом будущего и более желательна, чем дезинтеграция. Тем не менее само применение этого слова имело далеко идущие последствия. Оно хорошо сочеталось с “Декларацией прав народов России” (2 ноября 1917 г.), где провозглашались равенство и суверенность всех народов страны, ликвидировались все национальные привилегии и запреты и провозглашалось право наций на самоопределение “вплоть до отделения и создания независимых государств”.

Для разрешения многочисленных и деликатных национальных проблем был создай Народный комиссариат по делам национальностей (Наркомнац) во главе со Сталиным. Наркомнац выступал посредником в межнациональных конфликтах и вырабатывал рекомендации для большевистской политики по отношению ко всем нерусским. Поскольку все большее количество народов попадало под власть советов, постольку и Наркомнац становился инструментом реального политического влияния. Во главе его стояла “коллегия”, своего рода большой комитет, в котором заседали выборные от различных народов представители. Таким образом, Наркомнац детально сопоставлял и суммировал мнения различных народов, а равно и проводил принятые решения в жизнь.

Всякий раз, когда самоопределение наций вступало в противоречие с “пролетарским интернационализмом”, предпочтение отдавалось последнему. Это заметно даже на примере Финляндии, бывшей российским протекторатом в течение всего лишь ста лет. Действительно, когда несоциалистическое правительство Финляндии под руководством Свинхуфвуда провозгласило независимость, советское правительство в Петрограде признало ее. Но в то же самое время оно поддерживало восстание красных внутри Финляндии, имевшее целью посадить в Хельсинки просоветское правительство. Восстание было подавлено после подписания в Брест-Литовске мирного договора, когда германские войска выступили на стороне белофиннов. Во время восстания стала очевидна опасность, которая впоследствии будет возникать снова и снова: красные повстанцы воспринимались местными жителями как проводники русификации. Им оказывали такое сопротивление, как иностранным оккупантам.

История Эстонии, Латвии и Литвы во многом повторяет финскую. Национальные советы Эстонии и Латвии воспользовались советской декларацией прав народов и объявили о независимости от России. Это привело лишь к их аресту Красной гвардией, которая установила советский режим. Он был, в свою очередь, сметен германскими войсками, оккупировавшими эти страны в соответствии с Брест-Литовским мирным договором. После поражения Германии в ноябре 1918 г. национальные движения трех прибалтийских стран начали борьбу за образование независимых республик. Борьба эта велась на два фронта — против Красной Армии и местных социалистов (особенно сильны они были в Латвии). В этой борьбе победили национальные движения, получившие лишь незначительную помощь от нерегулярных немецких частей и от британского флота. Последний был отправлен туда с целью освободить регион и от немецкого, и от российского влияния. Таким образом Эстония, Латвия и Литва стали независимыми республиками, каковыми и оставались до 1940 г.

Независимость Польши от России к моменту прихода большевиков к власти была уже fait accompJi[7], поскольку Царство Польское (русская часть Польши) было полностью оккупировано германскими войсками с 1915 г. Признание нового государства было чистой формальностью. Но в 1920 г. проблема возникла вновь, так как польский лидер Пилсудский принял решение вторгнуться на Украину и вновь присоединить к Польше земли, бывшие в ее составе до разделов в конце восемнадцатого века. Первоначально полякам сопутствовал успех, и они даже захватили Киев. Но Красная Армия, одержав победу над Деникиным, перегруппировалась и смогла изгнать с Украины польские войска. Вслед за тем встал вопрос: должна ли Красная Армия, воспользовавшись стремительностью своего наступления, вторгнуться в пределы собственно Польши и установить в Варшаве советскую власть. Мнения советских лидеров разделились, причем весьма знаменательно, как именно. Троцкий занял безукоризненно интернационалистскую позицию. По его мнению, социалистическая революция должна была стать плодом усилий самих польских рабочих. Вторжение же Красной Армии лишь убедит поляков в том, что русские возвращаются, хоть и под другим знаменем, но для того, чтобы оккупировать их страну и править ею, как прежде. Ленин придерживался противоположной точки зрения — он полагал, что обстоятельства вновь благоприятствуют мировой революции: вдохновленные героической борьбой Красной Армии против буржуазии и помещиков, польские рабочие восстанут и сбросят правительство. Вслед за тем революция должна распространиться на Германию и, может быть, на остальную Европу. На краткий опьяняющий миг вернулись мечты октября 1917 г.: в Москве дожидался Польский Временный революционный комитет, возглавлявшийся социал-демократом Мархлевским. Он готовился принять бразды правления в Варшаве (эти факты стали достоянием гласности в 1944–45 гг.). В то же время Сталин засел за разработку планов создания суперконфедерации советских республик, куда должны были войти Польша, Венгрия и Германия.

Польская кампания ознаменовалась окончательным возвращением части старого офицерского корпуса в новую Красную Армию. Генерал Брусилов, возможно, самая значительная фигура среди бывших царских командиров и человек, несомненно, не имевший ничего общего с коммунистами, опубликовал в “Правде” воззвание, где призывал офицеров забыть несправедливость, которую им пришлось вынести. Теперь офицеры, писал Брусилов, обязаны всеми силами защищать “возлюбленную Россию” и отдать свои жизни в борьбе с чужеземными захватчиками, которые могут принести отечеству неисчислимые бедствия. Многие его товарищи-офицеры откликнулись на призыв.

И теперь, когда всех должно было встревожить возрождение русского национализма под коммунистической личиной, интернационалист Карл Радек предложил готовое оправдание: “Поскольку Россия является единственной страной, где власть взял рабочий класс, рабочие всего мира должны теперь стать русскими патриотами”. Разумеется, слова Радека были всего лишь продолжением тех аргументов, которые Ленин использовал для оправдания Брест-Литовского мирного договора: они знаменовали одну из стадий постепенного зарождения доктрины “построения социализма в отдельно взятой стране”.

Кончилось дело тем, что Красная Армия Варшаву взять не смогла. Это вызвало среди большевиков споры — даже более жаркие, чем прежде (Троцкий обвинял в поражении Сталина, не соблюдавшего субординации). Ленин, однако, подвел итог этим спорам, заявив, что поляки действовали не как социалисты и революционеры, но как империалисты. Революция в Польше, которую, по словам Ленина, так ждали большевики, не произошла. Рабочие и крестьяне, обманутые Пилсудским, защищали своего классового врага, позволив солдатам Красной Армии голодать, нападали на них из засады и убивали.

На деле же война 1920 г. показала, что Советская Россия была готова выйти на мировую сцену как новая великая держава, обладающая традиционно сильной армией, и что соседи именно так будут воспринимать ее действия, несмотря на то, что предлогом послужит оказание братской пролетарской помощи. Двусмысленность советской “братской помощи” сохранялась вплоть до появления “доктрины Брежнева”.

Непосредственным результатом войны стало чрезвычайно благоприятное для Польши установление границы. В соответствии с Рижским договором 1920 г. к Польше были присоединены территории, населенные крестьянами преимущественно украинского и белорусского происхождения. До 1939 г. граница проходила лишь немного восточнее столицы Белорусской Советской Республики — Минска.

Украина являет пример национального движения, и в дореволюционной России игравшего немаловажную роль. После 1917 г. в это движение влились новые силы. В девятнадцатом веке украинский национализм был развит очень слабо, что отчасти объясняется правительственными репрессиями. Несколько оживленнее националистические настроения были на границе с Австро-Венгрией, где власти относились к нему более терпимо. Революция 1905 г., ослабление национальных ограничений и появление украинской городской интеллигенции привели к своеобразному расцвету национализма. Тем не менее сохранялось положение, когда подавляющее число говорящего по-украински населения было крестьянами, а в городах ощущалось чрезвычайно сильное влияние русской, еврейской и польской культур. Промышленные рабочие в большинстве своем были русскими. Это прежде всего относится к новым индустриальным центрам — Харькову (самый большой город на Украине), Кривому Рогу и Донбассу. В целом на востоке Украины русских было больше, чем на западе.

После февральской революции в Киеве собралась Центральная Рада (по-украински “совет”), избранная вполне произвольно (но не более, чем советы того же времени в России). В выборах принимали участие в основном городские жители, причем те из них, кто считал себя украинцем. В июне после неудачных переговоров с Временным правительством Рада издала “Универсал” (старый казацкий термин) и провозгласила создание “Автономной Украинской Республики”. Это произошло под давлением Украинского воинского съезда, представлявшего украинских офицеров и солдат, бывших императорских военнослужащих. Они собрались на площади Св. Софии в Киеве и постановили не расходиться до тех пор, пока постановление об автономии не будет принято летом 1917 г. собиралось великое множество различных съездов, представлявших все слои украинского общества: крестьянские общины, сельскохозяйственные кооперативы, земства и горожане, университеты и школы, госпитали и армейские части. Все они гордо говорили только по-украински и демонстрировали приверженность традициям, отличным от русских. На деле имело место взрывоопасное формирование украинской нации, искавшей и утверждавшей свою общность в этом множестве организаций и митингов, подобных тем, в каких участвовал тогда же российский рабочий класс. Однако в среде украинцев-горожан преобладало не социальное, но национальное сознание. Остается неясным, можно ли сказать то же о крестьянах, многие из которых разделяли обиды и чаяния своих российских соседей и жаждали прежде всего земли. После Октябрьской революции Рада, снова поддержанная Украинским воинским съездом, провозгласила создание Украинской Народной Республики (III Универсал от 7 ноября 1917 г.). Рада пообещала в ближайшее время провести земельную реформу и созвать Украинскую конституционную ассамблею. На этой стадии Рада вовсе не настаивала на полной независимости от Советской России — украинские интеллектуалы всегда воспринимали себя как часть России, но хотели быть самоуправляемой частью. Однако вскоре между Петроградом и Киевом начались ожесточенные споры. В Киеве и других украинских городах независимо от Рады были созданы советы рабочих и солдатских депутатов. Благодаря характерному для крупных украинских городов этническому составу населения в этих советах преобладали русские. Верные Раде войска разогнали некоторые советы. Точно так же большевики поступали со своими оппонентами в других частях бывшей Российской империи. Но национальные чувства украинцев были столь сильны, что даже советы не составляли в этом смысле исключения. Поэтому, когда в декабре в Киеве начал работу Всеукраинский Съезд Советов, его большинство оказалось во всех отношениях небольшевистским. Напуганные этим, большевики отозвали своих представителей и организовали альтернативный съезд в Харькове, где они могли быть уверены в поддержке со стороны российского рабочего класса. Таким образом, и на Украине большевики стали проводниками политики русификации.

Так на Украине была подготовлена сцена для драмы гражданской войны, и действующие лица — красные войска и украинские военные формирования — заняли свои места. Красные смогли захватить Киев, прежде чем германская оккупация Украины в марте 1918 г. приостановила на время борьбу.

На протяжении следующих двух с половиной лет Украиной управляли по меньшей мере восемь разных правительств. Ни одно из них не могло не то что объединить страну, но даже получить поддержку большинства населения. Это было не только результатом разнородности сил, имевших в регионе свои интересы, но также следствием столкновения интересов разных групп населения. Удивительно, что ни немцы, ни поляки, ни белые армии Деникина (они сокрушили украинскую автономию) не смогли получить массовую поддержку. Но еще удивительнее то, что стабильной поддержкой не располагала и Рада или возникшее Позднее украинское националистическое правительство Петлюры. Это стало возможным потому, что, как признавал впоследствии лидер Рады Винниченко, Рада не сумела заручиться поддержкой крестьян путем проведения решительной земельной реформы. Кроме всего прочего, большинство украинских деятелей было крестьянами, для которых аграрный вопрос имел по меньшей мере такое же значение, как национальный: любой, кто игнорировал их интересы, лишал себя жизненно важной для него поддержки. Похоже, дело обстояло именно так, поскольку украинские крестьяне горячо поддерживали Махно, вождя анархистов. Вероятно, он был более внимателен к их нуждам, но и он не мог создать стабильное и прочное правительство. Ему мешало отсутствие широкой поддержки в других слоях населения.

Не располагая единодушной поддержкой крестьянства, украинские националисты не могли рассчитывать получить таковую со стороны русских, предпочитавших московское правительство киевскому. Тем более нечего было надеяться на евреев, которых Петлюра оттолкнул жестокими погромами. Таким образом, в час своей очевидной победы украинское национальное движение потерпело поражение, и со временем красные смогли окончательно закрепиться в Киеве.

Тем не менее краткий и бурный период независимости Украины имел последствия для победоносных украинских большевиков. В октябре 1919 г. Центральный комитет Украинской коммунистической партии был упразднен, и она стала подчиняться непосредственно Москве. Но многие украинские коммунисты не признали это решение. Они резко протестовали и добились от Ленина жесткого осуждения великорусского (т.е. московского) шовинизма. Он рекомендовал Украинской коммунистической партии образовать вместе с боротьбистами (украинские эсеры) коалиционное правительство и дал членам партии указание решительно бороться со всеми препятствиями против “свободного развития украинского языка и культуры”. Для этого Ленин, в частности, предлагал сделать обязательным наличие в штате любого административного учреждения определенного числа лиц, говорящих по-украински, а знание украинского языка обязательным условием поступления на государственную службу.

Имея такое правительство, Украина в 1920-х гг. пережила действительно невиданный расцвет культуры, языка и образования. Но этот расцвет не мог не быть хрупким, так как система жесткого подчинения Москве осталась неизменной.

Нечто похожее произошло и в Белоруссии, где достаточно небрежно были проведены выборы сразу двух рад — в Минске и в Вильнюсе. На время они объединились и под защитой германского оружия провозгласили независимость (после подписания Брест-Литовского мирного договора). После ухода германских войск в ноябре 1918 г. Белорусское государство прекратило свое существование, а его территория была по Рижскому мирному договору поделена между Польшей и Советской Россией. Как и в случае с Украиной, краткий период непрочной независимости лег в основу националистических мифов.

Народы Закавказья отделились от России не столько по желанию, сколько благодаря стечению обстоятельств, отторгнувших их от империи. Три наиболее крупных народа этого региона — грузины, армяне и азербайджанцы — имели между собой мало общего. Азербайджанцы — мусульмане, остальные — христиане. Но если грузины были оседлым народом, состоявшим из крестьян и аристократии (5% населения были дворянами), то среди армян имелось значительное число изворотливых и преуспевающих купцов, которые в большинстве жили за пределами собственно Армении; их недолюбливали, как это обычно случается с удачливыми иностранными предпринимателями. В большинстве крупных городов Закавказья имелось значительное русское меньшинство — администраторы, специалисты с высшим образованием и рабочие.

Все три закавказских народа имели друг к другу территориальные претензии. В особенности армяне и азербайджанцы — их отношения можно охарактеризовать как взаимные жестокость и насилие. Многочисленные местные националистические и социалистические партии желали ослабления жесткой российской власти, но никто, за исключением исламистских движений, не искал отделения от России. Все три народа боялись и ненавидели друг друга, а армяне вообще жаждали защиты России как гарантии от повторения чудовищных массовых убийств армянского крестьянства, учиненных турками в 1890-х гг. и в 1915 г.

Если принять во внимание все, сказанное выше, то едва ли покажется удивительным провал всех попыток создания Закавказской федерации в 1917–18 гг. Всё три народа пошли каждый своей дорогой, и все они искали вооруженной поддержки извне. Грузины обратились сначала к немцам, потом к англичанам; азербайджанцы просили того же у своих мусульманских друзей-турок; армяне прибегли к помощи белых под командованием Деникина, который, будучи глух к национальным чувствам, сам в конце концов искал поддержки у ненавидимой армянами Турции.

Немцы, турки и Деникин в конце концов сами оказались побежденными; англичане ушли, и три республики стали открытыми для проникновения Советской России. Армения и Азербайджан были ослаблены внутренними конфликтами и территориальными претензиями друг к другу и в 1920 г. были вновь присоединены к России. Для этого большевики использовали метод, опробованный ими в Финляндии и Прибалтике: военное вторжение сочеталось с восстанием местных красных. Азербайджан был особенно уязвим, поскольку там существовала большая колония русских рабочих на бакинских нефтепромыслах. Армения же была ослаблена нападением Турции.

Грузинская республика была в некоторых отношениях более серьезным противником. Это единственное закавказское государство имело стабильное правительство под руководством меньшевика Ноя Жордания. Правительство провело земельную реформу и благодаря этому получило широкую поддержку крестьянства. Тем не менее Красной Армии после вторжения в Грузию в феврале 1921 г. потребовалось чуть больше месяца, чтобы подавить упорное сопротивление. У Ленина были сомнения относительно выбора времени вторжения, к тому же он требовал проведения более мягкой оккупационной политики в Армении и Азербайджане. В это время сама Россия находилась в преддверии Новой экономической политики, и Ленин понимал, что грубые коммунистические методы должны вызвать повсеместное возмущение. Он призывал проводить особую политику по отношению к “грузинской интеллигенции и мелким торговцам” и даже говорил о возможности компромисса с меньшевиками Жордания. Из этого ничего не вышло, но не только из-за ошибок Ленина. Сталин жаждал установить у себя на родине жесткий режим, что, как мы увидим впоследствии, привело к прямому конфликту с Лениным.

Взаимоотношения большевизма с исламом были противоречивыми. Разумеется, атеизм марксистов несовместим со строгим монотеизмом ислама в принципе. Тем не менее многие политически активные мусульмане примкнули к тем или иным социалистическим течениям за последние десять лет перед революцией. Отчасти это объяснялось сугубо прагматическими соображениями: после событий 1905 г. мусульмане увидели в социализме политическое течение, способное организовать подпольную партию, мобилизовать массы и создать реальную угрозу правительству их угнетателей. Привлекала их и возможность получения международной помощи. Но было и еще одно соображение основополагающего значения, сделавшее возможным принятие социалистических идей мусульманской интеллектуальной элитой: социалистическая теория обещала им братство и равенство всех народов и солидарность в борьбе с западным империализмом. Представитель радикальной интеллигенции татар Поволжья Ханафи Музаффар предсказывал, что коммунизм объединит все мусульманские народы: “Как и коммунизм, ислам отвергает узкий национализм”!

Но особенно примечательно, что он так продолжил свою мысль: ислам интернационален и признает братское единение всех народов только под знаменем ислама. Из этих слов Музаффара становится понятным, что привлекало мусульман в коммунизме, и то, что должно их отталкивать. Идеал, которым была умма, всемирная община мусульман, очень сильно отличался от “пролетарского интернационализма”. Ленин никогда не смог бы примириться с ним, тем более если он соединялся, как это часто случалось, с идеей образования “пантюркского” государства — федерации тюркских по происхождению и языку народов как в России, так и за ее пределами.

Но в последние месяцы 1917 г. у большевиков и мусульман было еще много точек соприкосновения. Мусульман приводили в ярость колебания Временного правительства, отклонившего требование Всероссийского Съезда мусульман о создании их собственных системы образования, религиозных и военных институтов. Как бы в противоположность деятельности Временного правительства, большевики начали свою восточную политику декларацией “Ко всем трудящимся мусульманам России и Востока” от 20 ноября 1917 г. Декларация провозглашала полный разрыв с отвратительной царской политикой религиозного и национального угнетения и обещала свободное и ненасильственное развитие верований, обычаев, национальных и культурных институтов. Отныне права мусульман, как и всех народов России, были защищены “всей мощью революции и ее органов, советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов”. Очень скоро выяснилось, что все эти посулы были ложными, но в течение первых двух или трех месяцев большевики просто не имели возможности предотвратить создание мусульманских правительств. В тех регионах у советской власти не было твердых позиций. В результате советы и мусульманские органы власти часто существовали бок о бок. Вскоре стало ясно, что их разделяют и религия, и национальные интересы. Советы, как правило, состояли из русских, которые нередко относились к мусульманским комитетам с подозрительностью и враждебностью. Это прежде всего относится к Средней Азии, где еще была жива память о массовых убийствах 1916 г. То, что в мусульманских регионах в советах и на ответственных партийных постах не было местных жителей, имеет и чисто идеологическое объяснение. По словам Колесова, председателя Ташкентского Съезда советов, мусульман нельзя было вводить в состав высшего партийного руководства потому, что у них не было никакой пролетарской организации. Действительно, рабочий класс ташкентских железнодорожных мастерских и текстильных предприятий был по преимуществу русским. Ташкентский совет на все сто процентов состоял из русских, и местное население относилось к нему как к хорошо знакомому, но лишь сменившему вывеску органу русского колониального угнетения. Советы стремились экспроприировать вакафные земли (религиозные пожалования), закрывали мечети, коранические школы и суды шариата (свод мусульманских законов), что служило очевидным доказательством угнетения. Между прочим, царское правительство никогда не заходило так далеко в своей политике религиозной дискриминации.

Напряженность в отношениях между двумя общинами вылилась в открытое столкновение в феврале 1918 г., когда войска Ташкентского совета взяли и разрушили Коканд, где Совет мусульманских народов провозгласил автономию Туркестана. Нечто похожее произошло и в столице волжских татар Казани, где совет объявил военное положение, арестовал лидеров Харби Шуро, татарского военного совета, и штурмом овладел предместьем, где скрывались оставшиеся в живых его члены.

В результате этих жестоких нападений некоторые мусульмане вступили в союз с белыми. Однако этот союз оказывался, как правило, непрочным, поскольку белые не больше красных церемонились со своими противниками. Так, в августе 1919 г. они расстреляли видного татарского лидера Мулла-Нура Вахитова. Белые вообще не брали на себя обязательства обеспечить свободу наций и вероисповедания; напротив, они провозгласили своей целью восстановление верховной власти России над всеми народами империи. Отсюда ясно, почему большинство мусульман не оставляли попыток сотрудничать с коммунистами, несмотря на грубость их политики на местах.

Со своей стороны, коммунистическое правительство в Москве тоже шло им навстречу, по крайней мере до тех пор, пока нуждалось в их поддержке во время гражданской войны. В составе Наркомнаца Сталин создал Центральный мусульманский комиссариат, во главе которого вплоть до своей гибели стоял Вахитов. Задачей комиссариата была координация всех мусульманских дел и четкая формулировка всех требований мусульманского населения. Большевики даже допустили создание мусульманского военного училища, которым руководил татарин Мир-Сайд Султан Галиев. Какое-то время чуть ли не половину армии, сражавшейся на восточном фронте против Колчака, составляли мусульмане. Разумеется, большевики были кровно заинтересованы в подъеме их боевого духа и военной подготовки вопреки очевидной, с их точки зрения, опасности, которая скрывалась в формировании отдельных мусульманских боевых соединений.

Сталин даже надеялся на то, что советское правительство образует Татаро-Башкирскую республику, которую он предполагал использовать для построения исламского социализма. Она могла стать первым шагом на пути к созданию пантюркской республики. В то время Российская Коммунистическая партия признавала также существование Мусульманской Коммунистической партии, не подчиненной непосредственно Москве.

Летом 1918 г. мусульманские социалисты находились на вершине успеха. Они преуспели в создании того, из Чего позднее могла развиться исламская социалистическая республика, — государственного аппарата, партии, армии. Султан Галиев в печатном органе Наркомнаца “Жизнь национальностей” набросал контуры будущей идеологии этого государства. Он развил мысль Ленина относительно интернационализации классовой борьбы в современную эпоху, высказанную в “Империализме, как высшей стадии капитализма”. Галиев утверждал, что в действительности все классы европейских наций были эксплуататорами колониальных народов:

“Все колониальные мусульманские народы являются пролетарскими народами, и поскольку едва ли не все классы мусульманского общества угнетались империалистами, все классы имеют право называться “пролетариями”… Поэтому можно утверждать, что национально-освободительное движение в мусульманских странах имеет характер социалистической революции”.

Так был впервые произнесен тезис, получивший в двадцатом веке чрезвычайное значение. Он был развит Мао Цзедуном, Хо Ши Мином и другими марксистами в Азии, Африке и Латинской Америке. Как и все они, Султан Галиев был уверен, что только колониальным народам присущ истинно революционный дух. Он опасался, что, достигнув власти в возрожденной империи, хоть и социалистической по имени, русский народ снова будет угнетать другие народы. На страницах “Жизни национальностей” Султан Галиев не мог дать выход этим опасениям, но пришел к заключению, отвергнутому тогда большинством коммунистов. По мнению Султана Галиева, революцию следовало ждать не из Западной Европы, где с интернационалистской точки зрения рабочий класс уже “обуржуазился”, но с Востока, где совместный исламский и коммунистический боевой клич может объединить колониальные и угнетаемые народы для антиимпериалистической борьбы. Как и Мао, он рассматривал армию — в этом случае мусульманские части в составе Красной Армии — как ядро и школу для революционного движения и в особенности для легитимного и популярного социалистического правительства. В Ташкенте тех же взглядов придерживался казах Тарар Рыскулов, надеявшийся основать автономную Тюркскую Республику и Тюркскую Коммунистическую партию.

По мере укрепления военного положения большевиков они начали подавлять любые движения, могущие способствовать воплощению в жизнь взглядов Султана Галиева. Уже в ноябре 1918 г. Мусульманская Коммунистическая партия вошла в состав Российской в качестве подчиненной центру части. Планы создания Татаро-Башкирской республики также претерпели изменение. Вместо нее в составе Российской Республики были образованы две меньшие — Татарстан и Башкирия. Так были отброшены надежды на обретение родины исламского социализма.

Когда закончилась гражданская война, сомнения Султана Галиева стали беспокоить большевиков даже более, чем прежде. В 1923 г. по приказу Сталина он был арестован, обвинен в сотрудничестве с басмачами и изгнан из партии. На время его выпустили, но в конце концов он был снова арестован в 1928 г. и отправлен в концентрационный лагерь на Соловках. Как только власть большевиков укрепилась, они недвусмысленно дезавуировали временное соглашение с мусульманским “национальным коммунизмом”.

Мусульманам оставались либо смиренная покорность, либо вооруженное сопротивление. Оно началось после ликвидации советами кокандского правительства. Командир кокандской милиции бежал и приступил к организации набегов на русские селения и отряды Красной Армии. Стали образовываться партизанские отряды, оспаривавшие у советов власть в Туркестане, отрезанном от европейской России белыми армиями.

Нужно отметить, что партизанами становились выходцы из всех социальных классов. Разные отряды не всегда находили между собой общий язык, ими командовали разные люди, и сражались они за разные цели. Одни продолжали традиции антирусского восстания 1916 г.; другие хотели отмены антиисламского законодательства большевиков; третьи сражались за те же цели, что и русские крестьяне в антибольшевистских движениях. Но едва ли не все верили, что исполняют свой религиозный долг, сражаясь против русских и власти неверных. В Фергане они называли себя “армией ислама” и объявили джихад, или “священную войну… во имя основателя и пророка Мухаммеда”. Мусульманские традиционалисты и реформисты были едины в том, что политика большевиков представляет серьезную угрозу для ислама. Эти разнородные группы партизан их враги называли словом басмачи (бандиты), но сами они именовали себя “свободными людьми”.

Падение среднеазиатских ханств Хивы и Бухары в 1920 г. прибавило этим нерегулярным армиям новобранцев. Новое в политической организации и координации усилий в борьбе появилось на следующий год, благодаря приезду Энвер Паши, бывшего главы младотурецкого правительства в Стамбуле. По иронии судьбы он явился за тем, чтобы обратить мусульман Туркестана к борьбе за дело коммунизма. То, что он увидел, полностью изменило образ его мыслей, и Энвер Паша принялся строить планы свержения большевизма и превращения Туркестана в базу будущего интернационального пантюркистского государства. Ему удалось создать единую армию со своим собственным, отчасти турецким, офицерским корпусом. Он также придал регулярный характер связям с афганцами, привычными к антирусской борьбе еще с царских времен. Они снабжали басмачей оружием и давали им убежище.

В 1921 г. коммунистическое правительство осознало, что басмачи представляют серьезную угрозу их власти в Средней Азии. Они послали туда из европейской России войска, усилив их авиацией. Большевики сделали все от них зависящее, чтобы захватить Энвер Пашу. И преуспели в этом — в августе 1922 г. он был пойман и убит.

Как и в случае с тамбовским восстанием крестьян, коммунисты проводили политику кнута и пряника'. В мае 1922 г. были возвращены мечетям вакафные земли, восстановлены суды шариата и коранические школы. Коммунисты были готовы пойти на временный, по крайней мере, компромисс с традиционным исламом (обрушившись на исламский реформизм и социализм).

Такая политика оказалась очень плодотворной. С 1922 г. народная поддержка партизан стала постепенно уменьшаться, и в конце концов вооруженная борьба ограничилась горными районами. Она возобновилась во время принудительной коллективизации сельского хозяйства, повлекшей за собой новый подъем вооруженной борьбы за исламские ценности и общественные учреждения.

К началу 1921 г. территория и национальный состав населения новой Советской России более или менее определились. Конечно, Ленин мечтал о всемирном союзе советских республик, но падение недолговечных советских режимов в Баварии и Венгрии, как и поражение Красной Армии в Польше, заставили отказаться от этих планов.

Теперь коммунисты управляли этнической Россией — она стала называться РСФСР (Российская Советская Федеративная Социалистическая Республика). Ее окружали независимые в теории советские республики, бывшие провинции царской империи, за исключением Финляндии, Польши и прибалтийских государств.

Советские республики, находившиеся в сфере российского влияния, были двух типов. Первые располагались по границам России (позднее их стали называть “союзными республиками”). Все они познали хотя бы краткий период подлинной независимости в суматошный период между 1917–1921 гг. и установили дипломатические отношения с иностранными государствами. Республики второго типа были окружены со всех сторон российской территорией; они назывались “автономными республиками”. Самыми крупными из них были Татарстан и Башкирия, никогда не знавшие подлинного суверенитета. Положение этих “автономных республик” зависело от воли Москвы: им было позволено иметь свои собственные органы правительства (народные комиссариаты), полностью однако подчиненные аналогичным центральным органам. Местные партийные организации приравнивались по значению к губернским. Существование пограничных республик порождало, однако, значительные проблемы. Им внушалась вера в возможность получения подлинной независимости, которой они и обладали, пусть очень недолго, между 1917–1921 гг. Это прежде всего касается Грузни, новые коммунистические правители которой стремились к национальному самоуправлению точно так же, как и их предшественники — меньшевики.

С этими республиками, в число которых входили Украина, Белоруссия, Грузия, Армения, Азербайджан, Бухара, Хорезм (ранее Хива) и Дальневосточная Республика, Советская Россия заключила двусторонние договоры, сильно отличавшиеся друг от друга и по форме чрезвычайно двусмысленные. Некоторые их параграфы звучали как обычные соглашения между суверенными государствами, другие были больше похожи на федеративные договоры. На деле они отражали противоречия концепции “пролетарского интернационализма”. В первых своих пунктах они были военными договорами, содержащими гарантии на случай внешнего нападения; но военные статьи дополнялись экономическими, оставлявшими право принятия решений по большинству экономических вопросов за московскими организациями. Совершенно ненормальным было то, что в течение одного-двух лет некоторые республики имели независимые дипломатические службы и иностранные представительства, но утратили их, когда в 1922 г. РСФСР провозгласила и закрепила за собой право выступать от их имени на Генуэзской конференции.

Столь ненормальное и двусмысленное положение не могло сохраняться долго. Уже во время гражданской войны население пограничных республик в большинстве своем свыклось с мыслью о главенстве некоторых центральных институтов, каковыми являлись Совнарком, Красная Армия, Совет Труда и Обороны (с ноября 1918 г. высший орган по всем вопросам Гражданской войны) и Революционный Военный Совет Республики (армейская политическая служба). За исключением Грузии, где сложилось особое положение, жители пограничных республик не имели каких-то особых претензий и ожиданий. Они смирились с этими соглашениями и вошли в состав унитарной Российской Советской Республики, поглотившей все предшествующие политические образования.

Это было воплощение именно плана, разработанного Сталиным в бытность его народным комиссаром по делам национальностей. Он хотел создать такую политическую структуру, которая подчеркивала бы ведущую роль России в мировом революционном движении. Как с гордостью заявил один из делегатов X съезда, тот факт, что Россия первой встала на революционный путь и из фактической колонии Западной Европы превратилась в центр мирового революционного движения, наполняет гордостью сердца всех, кто был связан с русской революцией, и порождает особый “красный русский патриотизм”.

Но процесс не мог развиваться абсолютно беспрепятственно, поскольку сам Ленин вовсе не был согласен с великорусским националистическим подтекстом сталинских планов — это нашло отражение в некоторых его речах. Опасения Ленина углубились после того, как Сталин и его заместитель в Грузии Серго Орджоникидзе рассорились с лидерами грузинских большевиков Буду Мдивани и Филиппом Махарадзе по поводу места Грузии в новом государстве. Сталин хотел, чтобы Грузия вместе с Арменией и Азербайджаном вошла в качестве составной части в “Закавказскую Федерацию”, создание которой он планировал. Мдивани и Махарадзе яростно возражали против такого унижения своей родины. Со временем Ленин благословил сталинский план, но на одной из дискуссий по этому вопросу Орджоникидзе разгорячился до того, что просто избил одного из последователей Мдивани. Столь грубая выходка рассердила Ленина. Все его худшие опасения относительно Сталина подтверждались, и он приказал расследовать инцидент. Однако вскоре его поразил третий и самый сильный апоплексический удар. До окончания расследования было еще далеко, а Ленин оказался не в состоянии контролировать его ход и убедиться, что последствия инцидента исчерпаны.

Тем не менее Ленин подготовил к XII съезду меморандум по национальному вопросу. Сталин скрыл его при малопонятном попустительстве со стороны Троцкого, и о его существовании стало известно только в 1956 г. В этом меморандуме Ленин признавал, что право наций на самоопределение вплоть до выхода из состава советского государства стало на деле не более чем “клочком бумаги”. В результате национальным меньшинствам угрожала опасность быть сданными на милость великорусского шовинизма, стопроцентно русского феномена, “типичного для русской бюрократии”. Ленин требовал примерно наказать Орджоникидзе и тем самым показать, что подобные вещи допускать нельзя. Ленин рекомендовал ввести в советскую конституцию гарантии реальной государственной власти для национальных меньшинств в форме народных комиссариатов по всем делам, кроме дипломатических и военных, а также ясно и недвусмысленно гарантировать право говорить на местных языках.

Ленинский меморандум не обсуждался публично, но тем не менее некоторое его влияние можно заметить в параграфах советской конституции 1923 г. Прежде всего новое государство стало называться не “Россией”, но “Союзом Советских Социалистических Республик”; формально это был федеративный союз составляющих его различных республик, где ни одна из них не играла ведущей роли. Как форум, где разные нации могли высказывать свои точки зрения, сохранился и Наркомнац. Он был преобразован в Совет Национальностей — вторую палату Всесоюзного Центрального Исполнительного Комитета (ВЦИК), где каждая союзная и автономная республика имела равное представительство, вне зависимости от количества населения. Показательно, что при этом Ленин не рекомендовал менять что-либо в жестко централизованной партийной структуре. Таким образом, пересмотр его взглядов на национальный вопрос был лишь частичным.

Большинство положений новой конституции соответствовало скорее сталинской, а не ленинской точке зрения. Распределение властных полномочий между Союзом и республиками привело к тому, что вся реальная власть принадлежала союзным ведомствам не только в военной и внешнеполитической сферах, но также в области экономики. Союз определял основные принципы политики в области права, занятости, образования и здравоохранения. Вся полнота власти по вопросам не только внешней, но и внутренней политики была сосредоточена на союзном уровне. Исключением, единственным, но немаловажным, было право республик определять политику в области культуры и языка.

Другим фактором, весьма способствовавшим дальнейшей централизации, стала несоразмерность территорий России и других республик. РСФСР занимала 90% территории Советского Союза, на которой проживало 72% населения страны. Это делало фикцией ее конституционный статус всего лишь одной из семи равных республик. Если добавить к этому, что 72% членов партии были русскими, то станет ясно, что только поистине танковая броня конституционных гарантий могла предотвратить доминирование России в Советском Союзе. По словам И. X. Карра, Советский Союз был “заголовком для РСФСР”. Если взглянуть на дело под иным углом зрения, то можно сказать, что советская конституция 1923 г. была ленинской по форме, но сталинской по содержанию.

Но некоторая двусмысленность все же осталась. Революция и гражданская война дали большинству народов бывшей царской империи хотя бы краткий опыт подлинной независимости, которой они были лишены на протяжении веков, а то и вовсе не знали. Это оказало колоссальное воздействие на национальное чувство общности и вместе с политикой языковой и культурной автономии через некоторое время привело к такому росту национальных чувств среди нерусского населения Союза, какого Россия при царях никогда не знала. Это обстоятельство создавало постоянное напряжение в работе советской системы.

НОВАЯ ЭКОНОМИЧЕСКАЯ ПОЛИТИКА

В то самое время, когда делегаты X съезда отлаяли свои голоса за ужесточение партийной дисциплины и суровую расправу над участниками кронштадтского мятежа, они одобрили и радикальные перемены в экономической политике, означавшие на сей раз серьезные послабления. Это была замена продразверстки продналогом, гораздо меньшим, чем принудительные поборы. Мера эта была опробована в Тамбове и разрекламирована в Петрограде: ее рассматривали как возможность сбить накал протестов населения без серьезных политических уступок.

Однако отмена хлебных реквизиций возымела серьезные экономические последствия. Поскольку продналог был предсказуем и оказался ниже разверстки, он давал крестьянам уверенность в том, что излишки сельскохозяйственных продуктов они могут продавать на рынке. Это побуждало их максимально увеличивать продуктивность своих земельных наделов. Таким образом, государству не оставалось ничего другого, как восстановить свободу частной торговли. Однако нечего было надеяться, что крестьяне продадут что-либо, не имея возможности купить на вырученные деньги то, в чем они нуждались. Из этого следовало, что необходимо наладить по меньшей мере достаточное производство потребительских товаров. На практике проще всего было ликвидировать государственную монополию на мелкое и среднее производство, мелкую торговлю и в сфере обслуживания.

Все это правительство и сделало на протяжении 1921 г., оставив тяжелую промышленность, банки и внешнюю торговлю в руках государства. Эти меры получили наименование “Новой экономической политики” (НЭП). В результате городские рынки сразу наполнились. Андрей Платонов так описывает впечатления своего героя, вернувшегося в родной город в 1921 г.: “Сначала он подумал, что в городе белые. На вокзале был буфет, где без очереди и без карточек продавали серые булки… Дванов решил, что это нарочно, и зашел в лавку. Там он увидел нормальное оборудование торговли, виденное лишь в ранней юности и давно забытое: прилавки под стеклом, стенные полки, усовершенствованные весы вместо безмена, вежливых приказчиков вместо агентов продбаз и завхозов, живую толпу покупателей и испускающие запах сытости запасы продуктов”.

Несмотря на то, что частная торговля восстановилась на удивление быстро, в целом экономика все еще пребывала в глубоком кризисе. За годы войны, принудительной мобилизации и продовольственных конфискаций сельское хозяйство пришло в упадок, причем более всего в самых плодородных областях. В результате начался страшный голод. В самый его разгар, в 1920–21 гг., началась засуха в Поволжье. Не имея никаких запасов продовольствия, крестьяне собрали ничтожный урожай. Первый и единственный раз коммунисты допустили прямую иностранную помощь населению. Был создан международный комитет, куда вошли и видные русские деятели некоммунистической ориентации (как только угроза исчезла, все они были арестованы). Но несмотря на все усилия, от голода погибло около 5 миллионов человек.

Промышленность также находилась в отчаянном положении. Во всех основных отраслях производства валовый продукт 1921 г. составил пятую или еще меньшую часть от уровня 1913 г. Производство железа и стали не достигало и пяти процентов от уровня последнего предвоенного года. Численность же рабочих составляла 40 процентов от количества занятых в 1913 г., и в этом заключалась одна из самых серьезных проблем новой эпохи. Армия этих неполнозанятых рабочих должна была в ближайшее время пополниться новыми безработными, пришедшими из деревни в город, где была хоть какая-то надежда найти работу, и демобилизованными солдатами Красной Армии. Они должны были выйти на рынок труда именно в тот момент, когда промышленным предприятиям нужно было приспосабливаться к новым условиям. Не имело значения, были ли они государственными или частными: с этого момента не могло быть никакого прямого государственного субсидирования. Это означало, что расходы на горючее, сырье, зарплату и др. отныне должны были отчисляться из доходов предприятий. Фирмам следовало привести в порядок свои счета, в противном случае им грозило разорение. Такова была реальность, которую нужно было осознать рабочим, партии и профсоюзам.

Таким образом, восстановление промышленности началось на весьма шаткой основе. Прежде всего оно вело к дисбалансу в торговле с сельскохозяйственным сектором. Несмотря на голод, вспахать и засеять возделываемые поля можно было гораздо быстрее, чем переоборудовать разрушенные и пришедшие в упадок заводы. К лету 1928 г. нехватка промышленных товаров по сравнению с сельскохозяйственными достигла такого уровня, что соотношение цен на промышленные и сельскохозяйственные товары выросло в три раза в пользу первых по сравнению с 1913 г. На практике это означало, что дохода крестьян от продажи своей продукции не хватало для приобретения необходимых промышленных товаров. Существовала опасность, что, наученные горьким опытом, они станут сокращать посевы, как уже делали это во время гражданской войны, и тогда нехватка продовольствия стала бы вполне реальной угрозой. Промышленные товары тоже не продавались — по причине взаимной невыгодности торговли. Хоть этот факт и не был быстро осознан, “кризис ножниц” (такое название он получил из-за расхождения кривых роста цен на сельскохозяйственные и промышленные товары) начал серьезно угрожать НЭПу. Вызванные кризисом споры стали первой стадией продолжительных дебатов по стратегии экономического развития в советском правительстве.

Другим результатом столь необычного восстановления промышленности стало то, что рабочие, которые теоретически пользовались всеми благами нового общества, на деле с трудом могли понять свое место в нем. Безработица давала основания для уверенности, что их заработная плата будет оставаться низкой: в 1925 г. Сокольников, народный комиссар финансов, отметил, что оплата труда шахтеров, металлургов и машинистов паровозов была все еще ниже, чем в 1914 г. Это, в свою очередь, означало, что жилищные условия и питание рабочих часто были недостаточными. Так, например, комитет Смоленского цементного завода докладывал в 1929 г., что ежедневно он получает множество жалоб на жилищные условия; семьи рабочих, состоящие из шести-семи человек, ютятся в одной комнате… В комитете скопилось около пятисот заявлений от рабочих, у которых вообще не было жилья. Снабжение продовольствием, хоть и улучшившееся после 1922 г., было все же нерегулярным, что приводило к колебаниям цен: в Смоленске между концом 1926-го и началом 1929 г. пшеничная мука подорожала в два, а ржаная — в три раза. Документы сохранили свидетельства, что потребительские кооперативы (созданные советами, чтобы смягчить для трудящихся наихудшие последствия скачков цен) недостаточно снабжали продовольствием, вследствие чего ведущее место на рынке фактически заняли частные торговцы. Вполне понятно, что рабочие в результате были обижены на крестьян, предлагающих им продукты по столь высоким ценам, и на специалистов и чиновников, которые могли такие деньги платить. Как такое стало возможно в обществе, которому приписывалось “движение к социализму” под руководством “диктатуры пролетариата”?

Структура управления промышленными предприятиями также вызывала досаду рабочих, призывавших вернуться к опьяняющим дням октября. Окончательно исчезли последние следы “рабочего контроля”. Заводская администрация стала еще более иерархической, с хорошо видимой персональной властью руководителей (которые часто набирались из дореволюционных специалистов по причине их знаний и опыта), инженеры и мастера получили непререкаемую власть над рядовыми рабочими. Поскольку основной проблемой стали эффективность и производительность труда, некоторые предприятия (их количество, с точки зрения Ленина, было недостаточным) начали экспериментировать с “тейлористскими” схемами рационализации и массовым конвейерным производством. Когда-то Ленин назвал эти схемы квинтэссенцией капиталистической эксплуатации. Теперь он превозносил их, поскольку они позволяли увеличить выход конечного продукта. Дополнительным мотивом повышения производительности труда стал перевод большинства рабочих на сдельную оплату, полностью ставившую их доход в зависимость от количества производимого ими продукта.

До 1917 года рабочие рассчитывали на то, что профсоюзы и даже партия будут действовать в их интересах. Но теперь обе организации стали всего лишь частью государственной экономической машины, побуждавшей рабочих к конфликту только с частными работодателями. В 1925 г. даже профсоюзная газета “Труд” жаловалась, что профсоюзы увольняют и штрафуют рабочих вместо того, чтобы заниматься защитой их интересов. Можно предположить, что настроения в цехах были неоднозначными (правда, исследования образа мыслей рабочего класса того времени до сих пор находятся в зачаточном состоянии). Происходило множество дискуссий и забастовок, в основном связанных с проблемами жилья, снабжения продовольствием, несвоевременной и недостаточной оплаты труда или конфликтов с конкретными администраторами. В этих дискуссиях профсоюзы почти никогда не поддерживали рабочих.

Несмотря на то, что проблема нуждается в дальнейшем исследовании, кажется, что протесты рабочих не имели связи с возникновением какой-либо из оппозиционных групп внутри партии. Фактически большинство рабочих относилось к партии как к “ним” — части структуры власти, с которой они принуждены иметь дело. Политические и производственные собрания считались “скучными” и избегались, несмотря на то, что имели отношение к насущным интересам рабочего класса, таким, как заработная плата или жилье. Разумеется, некоторые рабочие рассматривали вступление в партию как возможность повысить свой жизненный уровень, квалификацию, ускорить продвижение по службе и главное — возможность вырваться из своей среды. Со своей стороны, партийные рабочие нередко жаловались, что рабочий класс заражен буржуазными настроениями и “мелкобуржуазным индивидуализмом”.

Таким образом, взаимоотношения партии и класса, чьи интересы она представляла на словах, в конце 1920-х гг. заметно охладились. Для партии “рабочего класса”, взявшейся за большую программу индустриализации, такое положение было обескураживающим, если не опасным.

Отношения с крестьянами были и того хуже. В лице крестьянства большевики имели дело с единственным классом, сохранившимся с дореволюционных времен в своем изначальном виде. Конечно, революция и гражданская война укрепили наиболее традиционные основы российского сельского хозяйства, что вело к малой его продуктивности. Помещики располагали более передовым сельскохозяйственным оборудованием и использовали более передовые агротехнические приемы, что позволяло им в предвоенный период выращивать наибольшее количество зерна. Но их хозяйства были экспроприированы и в основном поделены между крестьянами. Подобное же случилось и со “столыпинскими” крестьянами, у которых были отняты их обособленные наделы, а сами они были либо изгнаны из деревни, либо вновь поглощены сельской общиной. Огороженные владения были вновь разбиты на полосы и часто становились объектом дальнейших переделов; современный севооборот отвергался, если он не сочетался с общинным способом земледелия. Таким образом мир достиг в российской сельской жизни такого влияния, какого прежде у него никогда не было. Все это прямо вытекало из принятой в 1917 г. большевиками программы социалистической революции, но нельзя сказать, что теперь это их устраивало.

Несмотря на то, что во владение крестьян перешли новые земли, даже их наделы после 1917 г. имели тенденцию к сокращению. Проблема состояла в том, что миллионы безработных и голодных рабочих устремились из городов в деревню, в надежде снова осесть на землю. Многие из них получали во владение общинные наделы, на которые они все еще могли претендовать. Весьма вероятно, что революция усилила раздоры и споры внутри крестьянских семей, что побуждало молодое поколение отделяться и заводить собственное хозяйство. В результате всех этих новых приобретений общее число семейных хозяйств выросло с 17–18 млн. в 1917 г. до 23 млн. в 1924 г. и до 25 млн. в 1927 г. Средняя величина хозяйств также сократилась, и это вопреки земельным конфискациям у помещиков, церкви и государства в 1917 г. Это вело к тому, что произведенный продукт скорее предназначался для пропитания, чем для продажи.

Продолжающееся дробление крестьянских хозяйств и возврат к примитивной агротехнике стали сильно тревожить правительство. Оно было занято составлением амбициозных планов индустриализации, и потому требовалось больше производить и продавать продуктов питания. А политика правительства в сельском хозяйстве только усложняла положение. Наиболее преуспевающие и производящие наибольшее количество продукта крестьяне облагались самым большим налогом, на них оказывалось политическое давление куда более сильное, чем на более бедных их собратьев. К тому же крестьяне подозревали, что возможен возврат к продразверстке, как это было в 1918–21 гг.

Все эти факторы нашли отражение в статистике сельскохозяйственного производства, особенно по зерну, самому важному для существующего режима продукту питания. Действительно, продуктивность сельского хозяйства быстро выросла после своего катастрофического падения в 1920–21 гг., но так и не достигла довоенного уровня. Урожай 1926 г., достигший 76,8 млн. т., был сравним с рекордным урожаем 1914 г., когда было собрано 81,6 млн.т. зерна (год был поразительно благоприятным). Но уровень 1926 г. никогда не был превышен, и после началось неуклонное падение урожайности. К тому же нужно было дополнительно прокормить еще 14 млн. человек: в 1914 г. производилось 584 кг. зерна на человека, в 1928–29 гг. только 484 кг., в то время как правительство планировало колоссальный рост численности промышленных рабочих, которые продовольствия не производили, но потребляли. Более того, итоговый результат был еще меньше, чем в 1914 г., так как снизилось значение одного фактора, которому Сталин, напротив, придавал чрезмерное значение с целью создать впечатление умышленного сокрытия большого количества зерна. Речь идет о том, что крестьяне, поскольку официальные цены на зерно оставались низкими, часть хлеба переводили на самогон (незаконно произведенный крепкий спиртной напиток). Таким образом получалось, что истраченное на него зерно как бы не было произведено вовсе.

Разумеется, большевики никогда и не помышляли разрешить сельскому хозяйству России коснеть в виде мелких и примитивных хозяйств. Они всегда планировали создание крупных механизированных ферм, находящихся в общественной собственности. Обнародованный ими в 1917 г. “Декрет о земле” был тактическим отступлением от стратегической линии, и теперь они намеревались к ней вернуться. В последние годы своей жизни Ленин считал, что в целом эта “коллективизация” сельского хозяйства должна проводиться в жизнь постепенно. По его мысли, партия должна была поощрять создание образцовых хозяйств, чье процветание и высокая производительность должны были со временем убедить крестьян присоединиться к ним.

Какое-то число коллективных хозяйств к тому времени уже существовало. Некоторые из них с поддержкой и помощью партии были созданы во время гражданской войны. В целом их можно разделить на три типа: 1) коммуна, где вся собственность была общей, часто с совместным проживанием и воспитанием детей; 2) артель, где каждое семейное хозяйство владело собственным домом и небольшим земельным наделом, а равно и орудиями, необходимыми для его обработки, в то время как остальная земля и прочие ресурсы были обобществлены; 3) ТОЗы, или “товарищества по совместной обработке земли”, где некоторые или все поля обрабатывались совместно. Последняя категория лишь немногим отличалась от традиционной деревенской общины с традиционной для нее помощью, или обычаем помогать друг другу в самое напряженное время полевых работ. Поэтому неудивительно, что большинство коллективных хозяйств существовало в виде ТОЗов. Совершенно очевидно, что по крайней мере некоторые из них оставались обыкновенными деревенскими общинами, провозгласившими свой “коллективный” статус для снижения уровня налогообложения.

В дополнение к этим трем типам коллективных хозяйств существовали еще и совхозы, или государственные хозяйства, где люди получали фиксированную заработную плату, подобно промышленным рабочим. Даже вместе совхозы и коллективные хозяйства по статистике 1927 г. занимали менее 2% всех обрабатываемых земель. Тем более примечательно, что доля производимой ими продукции была гораздо выше: в 1927 г. она составила около 7,5%. Принимая во внимание этот факт, становится понятным, почему партия стремилась начать “коллективизацию” как можно раньше. Однако на деле на протяжении всех 1920-х гг. партия заметно запаздывала в выполнении своей политической программы.

Отчасти это объясняется слабостью сельских советов. Теоретически советы должны были взять на себя функции местной администрации, оставив для крестьянского мира (теперь переименованного в “сельскую общественность”) вопросы землевладения и агротехники. Однако на практике мир продолжал собирать местные налоги и исполнять функции местной администрации, как было и до революции. В 1927 г. в “Известиях” была опубликована статья, показавшая, что именно мир, а не совет является до сих пор основой местного управления в большинстве деревень, что создает сложности во взаимоотношениях со следующим властным уровнем — волостным советом.

Партия не больше советов преуспела в проникновении в деревню. Коммунисты по своему менталитету и склонностям были горожанами, и на деревенскую жизнь большинство из них взирало с равнодушием или отвращением. Революция и гражданская война, правда, вызвали приток в партию сельских жителей, в основном, солдат Красной Армии. В то же время именно они чаще всего изгонялись во время чисток, как пассивные или коррумпированные элементы. В любом случае их численность среди сельского населения была ничтожна. Перепись членов партии в 1922 г. показала: численность членов партии от сельского населения составляла 0,13%, и многие из них были учителями, врачами, агрономами и чиновниками волостных советов. К 1928 г. число сельских коммунистов всего лишь удвоилось. Сельское население насчитывало тогда 120 млн. человек, коммунистов было около 300 тысяч (2,5%), и только около 170 тысяч из них действительно были крестьянами.

Так или иначе слабость партии в деревне означала, что влиянием там традиционно пользуются старшие в роду. Несмотря на то, что в выборах в советы участвовали все взрослые, в том числе и женщины, община по традиции возглавлялась исключительно отцами семейств, и никаких исключений из этого правила не было. Участие в управлении молодых людей, женщин и безземельных крестьян не допускалось. Это означает, что вопреки революционной уравниловке вновь произошло расслоение деревенского общества. Конечно, полностью это расслоение никогда не исчезало. С тех пор, как общины держали под контролем процесс переделов в 1917–18 гг., зажиточные крестьяне обычно старались обеспечить себе гарантии того, что в их руках или в их семьях сосредоточится большее состояние в виде земли, скота или сельскохозяйственных орудий. Бывшие безземельные крестьяне оказались в лучшем, чем раньше, положении, но не могли сравняться в смысле благосостояния с “лучшими”.

В современных событиях и более поздних советских исследованиях этому расслоению деревни придавалось очень большое значение. Они делят крестьян на “кулаков” (в разговорном языке девятнадцатого века так называли ростовщиков, но теперь это слово стало некорректно применяться для обозначения преуспевающих крестьян), середняков, бедняков и безземельных батраков. Значение этих терминов менялось, и партия стала использовать их не столько с научными, сколько с политическими целями.

Такое словоупотребление имело целью показать, что классовая борьба на селе шла между богатыми и беднейшими слоями. Тем не менее проведенное Теодором Шаниным исследование советской статистики позволяет усомниться в этой теории. Шанин показал, что доходы кулацких хозяйств лишь немного превышали достаток середняков: они могли иметь двух лошадей, наемную рабочую силу в разгар полевых работ и производили больше продукции для продажи на рынке. Но никоим образом не составляли особый, “капиталистический” слой. Что касается “бедноты”, несомненно реально существовавшей, то ее бедность была обусловлена обычно вполне естественными причинами — ленью, болезнями, призывом кормильца на военную службу и нехваткой рабочих рук. “Поэтому шанс на участие в затевавшейся политической акции основного ядра беднейшего крестьянства, которому не хватало ни сил, ни сплоченности, был невелик”. Тем не менее именно этот социальный слой партия попыталась организовать еще раз, создавая, начиная с 1927 г. “комитеты бедноты”.

Не было и особых признаков систематического конфликта между различными классами сельского населения. То, что в советских источниках называется “кулацкими восстаниями”, следует, если повнимательнее присмотреться к источникам, сразу же отбросить, поскольку в эти выступления оказывались вовлечены просто более или менее состоятельные крестьяне, а то и все жители данной деревни. Правильнее было бы говорить о том, что глубокий разрыв пришелся не между классами крестьянства, а между крестьянством и остальным обществом, особенно городской его частью. Описывая свои разговоры с крестьянами в 1922 г., Горький отмечал, что крестьяне с подозрительностью и недоверием относятся не просто к духовенству, не просто к начальству, но к городу, как к сложной организации хитрых людей, живущих крестьянским трудом и хлебом и делающих массу вещей, которые крестьянам не нужны. Они стараются разными способами надуть крестьян и делают это весьма успешно.

Недавний опыт крестьян много способствовал укреплению таких взглядов. Начиная с 1914 г., город призывал крестьянских сыновей в армию и заставлял воевать за цели, не имевшие никакого отношения к деревенской жизни; город реквизировал крестьянских коней для нужд кавалерии, он облагал крестьян невыносимыми налогами и платил смехотворные деньги за выращенный крестьянами хлеб. Затем после частичного перераспределения земель в 1917 г. город вновь призвал крестьянских сыновей и снова силой забирал выращенные крестьянами продукты, ничего не платя за них. К тому же очень часто горожане закрывали сельские церкви, нередко их при этом разрушая, и арестовывали священников.

Таким образом, подозрительность крестьянства была вполне понятна, даже естественна. Несмотря на то, что они использовали городские товары, большинство крестьян находилось на достаточно низком уровне экономического развития и в случае необходимости могло поэтому вернуться к натуральному хозяйству. Было очень удобно покупать в городе свечи, керосин, спички, гвозди и водку, но, будучи лишен такой возможности, крестьянин мог изготовить заменители большинства из этих вещей. Домашнее производство все еще было достаточно жизнеспособно для того, чтобы удовлетворить многие из нужд, которые более “развитые” категории общества привыкли удовлетворять в городе. Другими словами, если крестьяне находили условия рынка невыгодными для себя, они могли вообще порвать с ними связи, а не пытаться заработать больше денег своим тяжелым трудом. Именно это они и продемонстрировали в 1918–21 гг., и опасность повторения этого спектакля всегда угрожала планам большевиков.

Итак, новая экономическая политика была порождена партией, но она же поставила перед партией непредвиденные и обескураживающие дилеммы. В последние два года жизни Ленин начал это осознавать. В мае 1922 г. он перенес удар, в результате которого был частично парализован. Следующий последовал в марте 1923 г., после чего Ленин лишился речи. Умер он, однако, только в январе 1924 г. В период между первым и вторым ударами он отчасти сохранял политическую активность. Впервые после октября 1917 г. у него появилась возможность избавиться от обязанности принимать незамедлительные решения и подумать о том, что совершили он сам и его партия. Его размышления были двусмысленны, и в его статьях этих месяцев появились нотки сомнения, чего ранее никогда не было.

Положительным обстоятельством было то, что большевики взяли и удержали власть вопреки всем случайностям. Однако почти все посылки, побудившие Ленина в октябре 1917 г. к захвату власти, оказались ложными. Не было никакой всемирной революции, напротив, революция не вышла за пределы России, которая из-за этого оказалась в кольце государств, относящихся к ней с подозрительностью или просто враждебно. Сама Россия быстро принимала формы старой царской империи. Пролетариат и беднейшее крестьянство оказались не способны осуществлять классовую диктатуру в какой бы то ни было форме: пролетариат был разобщен и доведен до полного обнищания, а беднейшее крестьянство в результате “Декрета о земле” в большей или меньшей степени слилось с остальными слоями сельского населения. Как правило, рабочие не имели ни малейшей возможности участвовать в управлении, а назначаемые сверху чиновники распространялись по стране во все возрастающем количестве, особенно в провинции. Когда большевики брали власть, у них были совершенно определенные идеи по поводу способов управления государством, и теперь все они сметены гражданской войной, разрухой и голодом. Остаток своей жизни Ленин провел в плену неожиданных последствий им же самим устроенной революции. После его смерти вокруг ленинского наследия сначала вспыхнули ссоры, а затем его соратники и вовсе от него отказались. Утопия рухнула. Теперь партия разделилась на тех, кто жаждал насильственного ее восстановления (левые), и тех, кто молчаливо согласился с ее падением и старался примириться с новой реальностью (правые).

При том, что Ленин продолжал рассуждать о “диктатуре пролетариата”, он осознавал сложившееся положение и был им обеспокоен. На XI съезде в марте 1922 г. Ленин отмечал, что теперь на заводах трудятся не настоящие пролетарии, а “всяческий случайный элемент”, добавив при этом, что Маркс не писал о современной России. Лидер “Рабочей оппозиции” Александр Шляпников в ответ на это с места поздравил Ленина с тем, что тот стоит во главе несуществующего класса. Это было точной и краткой характеристикой положения. Не обладая прочной социальной базой, партия не могла направить НЭП по нужному ей пути. Экономика была подобна потерявшей управление машине, в которой сидит человек, уверенный, что руль, который он держит в руках, послушен ему, “…а машина едет не туда, куда ее направляют, а туда, куда направляет ее кто-то, не то нелегальное, не то беззаконное, не то бог знает откуда взятое, не то спекулянты, не то частно-хозяйственные капиталисты, или и те и другие — но машина едет… очень часто совсем не так, как воображает тот, кто сидит у руля этой машины”.

Многие из делегатов съезда разделяли ощущение, что события вышли из-под контроля. Ленин частично объяснил это культурным фактором, как выразился он сам. Поскольку теперь коммунисты должны были играть в экономике роль куда более значительную, чем это предполагалось, жизненно важным стало для них овладеть искусством управления. На деле же, как опасался Ленин, до этого было еще далеко. Капиталисты и частные торговцы обычно были искуснее. Чиновникам-коммунистам часто не хватало “культурности” — под этим словом Ленин подразумевал образование, тактичность, правдивость, дух патриотизма и работоспособность, — и поэтому они погрязли в худших старорежимных привычках. “Но если взять Москву — 4700 ответственных коммунистов — и взять эту хитроумную бюрократическую машину, — кто кого ведет? Я очень сомневаюсь, чтобы можно было сказать, что ведут коммунисты… Как она (культура бюрократии) ни жалка, как ни мизерна, но все же она больше, чем у нас”.

Несмотря на ясное осознание некоторых проблем, Ленин не мог предложить никаких вариантов их решения. В некоторых отношениях он был убежден, что самым важным делом был подбор на ответственные должности подходящих кадров — людей, чьи способности и честность были проверены делом. В своем “Завещании” Ленин дал характеристики нескольким своим возможным преемникам именно с этой точки зрения — показательно, что он нашел подходящими все кандидатуры. Ленин высказал особые опасения по поводу Сталина на том основании, что тот не сможет распорядиться своей “необъятной властью” Генерального секретаря партии “достаточно осторожно”. В дополнении он написал, что “Сталин слишком груб, и этот недостаток, вполне терпимый в среде и в общении между нами, становится нетерпимым в должности генсека. Поэтому я предлагаю товарищам обдумать способ перемещения Сталина с этого поста…”. Ленин предложил также административную реорганизацию: расширение Рабоче-Крестьянской Инспекции (унаследовавшей обязанности царского Генерал-Аудитора) и слияние ее с Контрольной Комиссией партии (своего рода партийная инспекция). Эти шаги следовало предпринять с тем, чтобы большее число способных и честных людей в верхах могло следить за положением дел в низах. На самом деле это была попытка решить проблемы путем сверхцентрализации контроля, особенно если учесть, что во главе Рабоче-Крестьянской инспекции стоял Сталин.

Ленин умер до того, как предлагавшиеся им перемены дали какие-либо результаты. Партийные лидеры скрыли от рядовых членов партии данные Лениным нелицеприятные характеристики. После смерти Ленина весьма существенно изменился сам дух политической и общественной жизни. Считалось, что его идеи были безоговорочно верны, но сам он действовал убеждением: вплоть до 1921 г. он никогда не пытался прекратить дискуссии внутри партии, да и после он часто проявлял терпимость. Само собой разумеется, что он никогда не требовал обожествления своих идей. Теперь, однако, многое стало меняться. Может быть, знаменательно, что два члена комиссии по организации похорон Ленина, Анатолий Луначарский и Леонид Красин, были в прошлом приверженцами “богостроительства”, дореволюционного интеллектуального течения, провозгласившего себя “социалистической религией человечества” и, конечно же, “самой религиозной из всех религий”. Основным догматом богостроительства была мысль о том, что пролетариат, создавая новое и более гуманное общество, должен создать и нового человека. Этот новый человек избавится от иллюзорных представлений о трансцендентном Боге и сам исполнит истинную земную религиозную миссию. Ленин едко высмеял это течение, но, насколько известно, Луначарский никогда клятвенно не отказывался от своих взглядов. Что касается Красина, то он симпатизировал Богданову, который, будучи идеологом пролеткульта, пытался возродить богостроительство после революции в новой форме.

В любом случае та форма, которая была избрана для церемонии похорон Ленина, была отмечена сугубо религиозными обертонами. Более всего это относится к решению бальзамировать тело Ленина и выставить его для всеобщего обозрения в мавзолее на Красной площади, в самом центре Москвы. Это вполне сравнимо с культом “мощей” святых в православии. Но есть и различие: православные никогда не сохраняли тело целиком. Это было религиозное действо совершенно нового рода. Сталин одобрил решение о бальзамировании тела Ленина — кстати, он мог быть и его инициатором. Он никогда не был богостроителем, но у него была тонкая мысль относительно ценности религиозной символики для государства — возможно, появление ее объясняется обучением в юные годы в тифлисской семинарии. Совершенно в соответствии с новым духом на Съезде советов в годовщину смерти Ленина он перечислил его “заповеди” и поклялся выполнить их, будто бы сознательно надевая мантию ученика и наследника.

В 1924–25 гг. он продолжил эту работу по созданию догмы. “Основы ленинизма”, опубликованные Сталиным, — это целиком выдержки из произведений покойного. Были организованы два специальных института — Институт Маркса — Энгельса и Институт Ленина, — чьей задачей было собирать и изучать наследие отцов-основателей новой идеологии. Для публикации результатов этих изысканий был основан журнал “Большевик”. Утвердив основы идеологических храмов, Сталин мог начать травлю оппонентов новой ортодоксии, рассматривая их идеи не как ошибочные, но как незаконные. В традиционных религиях было бы употреблено слово “ересь”; Сталин называл это “уклонами”.

Первой проблемой стал фундаментальный вопрос о природе революционного государства и народа, который оно представляет. В ходе завязавшейся по этому вопросу дискуссии Сталин попытался изолировать и дискредитировать своих противников. Прежде всего был нанесен удар надеждам на НЭП — он был определен как “отступление”, временная уступка капитализму, сделанная ради восстановления экономики до того момента, пока социалистическая революция не произойдет повсеместно и израненная войной Советская Россия не получит братскую внешнюю помощь. Однако к осени 1923 г., после провала второго коммунистического путча в Германии, становилось ясно, что в обозримом будущем Россия будет одинока на избранном ею пути. Означало ли это, что советское государство станет до бесконечности продлевать существование “переходной” экономической системы, или же России следовало оставить надежды на внешнюю помощь и смириться с невозможностью построить социализм?

Едва ли не сразу после Октябрьской революции некоторые большевики молчаливо разделяли убеждение, что, по крайней мере временно, пролетарский интернационализм должен означать советский (или даже русский?) патриотизм, поскольку единственной страной, где было создано пролетарское государство, была Россия. Мы наблюдали это в эпоху заключения Брест-Литовского мирного договора и советско-польской войны. В то же время эти взгляды были близки и некоторым некоммунистам. Большевики победили в борьбе за власть, поскольку при развале Российской империи именно они оказались той партией, которая более всех других была способна вновь собрать империю воедино. Это направление мысли оформилось в 1920 г. в виде сменовеховства (название свое оно получило по сборнику статей “Смена вех”, тогда опубликованному). Ведущий представитель этого движения, Николай Устрялов, находившийся в харбинской эмиграции, утверждал: поражение белых означает, что большевики в настоящее время являются единственной истинно русской национальной силой. Они преуспели в сохранении единства России вопреки всем попыткам внешних сил и нерусских национальностей растащить ее на куски. Его доводы были усилены тем, что оставшиеся нерусские народы были вновь поглощены Советским Союзом. Тому же содействовало и введение НЭПа. Все это, казалось бы, говорило о том, что, по крайней мере в социальной и экономической сфере, новое Российской государство становилось похожим на старое. Приобрело широкую известность употребленное Устряловым сравнение Советского Союза с редисом — “красный снаружи и белый внутри”.

Эта точка зрения завоевала некоторое число сторонников среди эмигрантов, но еще популярнее она была в самой России. Это совпадает с тем, что едва ли не большинство офицеров бывшей императорской армии вступило в Красную Армию. Многие “буржуазные специалисты” тоже симпатизировали сменовеховству. Джереми Азраэль, историк, специализирующийся на изучении управленческого слоя советского общества, даже назвал сменовеховство “идеологией специалистов”. Некоторые писатели (особенно “попутчики”) и духовенство также придерживались этой точки зрения. В то время, когда книги эмигрантов публиковались в России, а связи граждан СССР и эмиграции были сильны, идеи сменовеховства, хоть и не общепризнанные (особенно среди эмигрантов), способствовали примирению традиционных образованных классов с новой системой.

Разумеется, советское руководство не могло так просто воспринять сменовеховство, поскольку оно было откровенно несоциалистическим и антиинтернационалистским. Но это давало хороший предлог для выработки своей собственной версии русского патриотизма. Это было необходимо потому, во-первых, что следовало привлечь на свою сторону специалистов, от которых они по-прежнему сильно зависели. Было бы гораздо дешевле и полезнее получить их добровольное согласие на сотрудничество, чем действовать голым принуждением. Во-вторых, теперь даже партийный аппарат, быстро разраставшийся под руководством сталинских “учетчиков”, не мог считаться абсолютно надежным исполнителем — нельзя было надеяться на то, что люди будут с энтузиазмом работать для системы, оказавшейся всего лишь временной. Им также была нужна уверенность, что делают они некую созидательную работу, “строят социализм” — пусть пока что только в России, — а не убивают время в ожидании мировой революции, которая становилась все более туманной перспективой.

Все эти соображения и заставили Сталина приступить в 1924 г. к переосмыслению теоретического абсолюта партии о неизбежности мировой революции. В своей статье, озаглавленной “Октябрь и теория перманентной революции Троцкого”, опубликованной в газетах в декабре 1924 г., Сталин впервые провозгласил возможность построения социализма в одной, отдельно взятой стране, даже если эта страна экономически менее развита, чем ее капиталистические соседи. Такую победу он назвал “вполне вероятной и даже возможной”.

Примечательно, что эта идея, подкрепленная скудными, но вполне аутентичными цитатами из Ленина, была направлена против Троцкого. Сталинская статья была первым залпом в войне за наследство Ленина. Теоретические различия между Сталиным и Троцким в целом сводились к расстановке акцентов: даже Сталин признавал, что “окончательная победа”, в отличие от просто “победы” социализма, возможна только во всемирной пролетарской коммуне. Но Сталин изображал Троцкого человеком, недостаточно верящим в Советскую Россию и в “союз пролетариата и трудящегося крестьянства”, осуществившего в России социалистическую революцию, и теперь, по Сталину, дающий возможность построить социалистическое общество. Это классический пример сталинского оружия, которым в дальнейшем он будет пользоваться все чаще и чаще: преувеличить и исказить взгляды оппонентов, жестко заклеймить их с единственно и гарантированно верных позиций. “Троцкизм”, “левый уклон”, “правый уклон” — все это со временем в сталинской риторике приобрело значение — “неленинизм” и, соответственно, “антиленинизм”, который “объективно” является пособником империализма. Со временем Сталин; смог незаметно провести мысль о том, что все его оппоненты являются не кем иным, как врагами советского строя.

Во всяком случае, в ленинских статьях было столько же основания для концепции “социализма в одной стране”, сколько и для утверждений Троцкого о том, что предпочтение должно быть отдано мировой революции. Но именно Сталин ухитрился пролезть в святыню и выдать свою интерпретацию за единственно верную и истинно ленинскую, и к тому же обосновать ее. В резолюции XIV Партийной конференции в апреле 1925 г. сказано, что в основном победа социализма (но не в смысле окончательной победы), несомненно, возможна в одной стране.

Так “социализм в одной стране” стал официальной доктриной партии, и следовало ждать последствий ее применения. Наиболее ощутимыми они стали в области экономики. В целом под “строительством социализма” подразумевалось развитие российской промышленности. Ленин предполагал достичь этого путем создания в стране привлекательных для иностранного капитала концессий, откровенно признавая, что Россия нуждается во внешней помощи, пусть даже от капиталистов. Было заключено несколько крупных сделок, но все же в 1928 г. иностранные концессии дали только 0,6% от валового национального продукта. В этом нет ничего удивительного, если вспомнить, что большевики преднамеренно отказались от выплаты внешнего долга дореволюционной России — много лет ушло у них на то, чтобы вновь завоевать репутацию платежеспособных партнеров.

Во всяком случае, дела обстояли так, что экономическое развитие России находилось в зависимости от ее собственных ресурсов. Оппозиция, начавшая группироваться вокруг Троцкого, считала, что этого можно добиться только путем жесткого государственного планирования с привлечением ресурсов из частного сектора для создания тяжелой промышленности. Ее продукция должна будет поддерживать все секторы экономики, включая легкую промышленность и сельское хозяйство, и в конце концов будет способствовать росту их производительности. Предположительно следовало быть готовыми к нескольким годам нехватки потребительских товаров, пока ресурсы из легкой промышленности будут отвлекаться для вложений в тяжелую индустрию. Виднейший оппозиционный экономист Евгений Преображенский даже назвал этот процесс “первоначальным социалистическим накоплением”, уподобив его “первоначальному капиталистическому накоплению”, описанному Марксом в “Капитале”. Тем не менее он утверждал, что период этот будет менее тяжелым, чем первоначальное накопление при капитализме, поскольку (а) затронет в основном “буржуазный” сектор экономики, и (б) прибавочная стоимость будет использована в конечном счете для роста всеобщего благосостояния, а не на роскошь для избранных.

Основным объединяющим моментом в оппозиции было неприятие НЭПа, вообще широко распространенное в партии. У них вызывали отвращение охрипшие от крика, неопрятные и жадные крестьянские рынки, дебоши в ночных клубах, разодетая в шелка и бархат театральная публика — казалось, что никакой революции вообще не было. Даже проститутки вновь появились на улицах. Преображенский предостерегал — и Троцкий в этом его поддерживал, — что если социалистический сектор экономики не получит решительных преимуществ, то стране будет угрожать власть кулаков и нэпманов (торговцы, лавочники и мелкие предприниматели). С другой стороны, быстрая индустриализация дала бы возможность механизировать сельское хозяйство, что подтолкнуло бы крестьян к коллективным хозяйствам, как это советовал Ленин. В платформе оппозиции в сентябре 1927 г. Троцкий утверждал, что только мощная социалистическая индустрия может помочь крестьянам направить сельское хозяйство по линии коллективизации.

Сторонники НЭПа очень быстро заметили уязвимые места в программе оппозиции. По их мнению, притеснение частной экономики означало, кроме всего прочего, притеснение крестьянства. Не будет ли результатом этого, спрашивали они, то же самое, что имело место во время гражданской войны, — жестокий дефицит и возрождение черного рынка? Если Россия теперь действительно приходит в себя, сможет ли народ поддержать политику, угрожающую относительно равным торговым отношениям между городом и деревней, созданным НЭПом? Или, если использовать характерные для ленинизма термины, разумно ли рисковать тем, что сделало возможной Октябрьскую революцию, — “союзом рабочего класса и крестьянства”? В своем завещании Ленин предостерегал: “Наша партия опирается на два класса, и поэтому возможна ее неустойчивость и неизбежно ее падение, если бы между этими двумя классами не могло состояться смыкания”.

Именно ради сохранения этого союза Бухарин и правое крыло партии, к которому первоначально примыкал и Сталин, отвергли рекомендации оппозиции. Исходя из опыта НЭПа, особенно по сравнению с военным коммунизмом, Бухарин все в большей степени начал рассматривать сельскую экономику как ключ к экономическому будущему России. Исходя из этих соображений, во время “кризиса ножниц” он рекомендовал облегчить условия торговли для крестьян, снизив для этого цены на промышленные товары. По той же причине в 1924–25 гг. Бухарин советовал ослабить ограничения найма рабочей силы и аренды земли. Оба предложения были приняты к исполнению и способствовали росту сельскохозяйственного производства и развитию рынка сельхозпродукции. Если крестьянская экономика ускорит темпы своего развития, утверждал Бухарин, это благоприятно отразится на всех секторах экономики. Увеличение продукции крестьян накормит городских рабочих, покупательная способность крестьянства создаст устойчивый рынок для промышленных товаров, а их сбережения и взимаемые с них налоги будут питать будущие инвестиции в промышленность. Искусственное же усиление промышленности, по мысли Бухарина, создаст разбалансированную экономику, где рабочие высокосовременных сталелитейных заводов не будут иметь приличной пищи, одежды и жилья. Это нанесет ущерб всем отраслям экономики. Однажды, в 1925 г., Бухарин зашел так далеко, что обратился с призывом ко всем слоям крестьянства: “Обогащайтесь, копите, развивайте ваше хозяйство!”

Бухарин никогда не учитывал в полной мере политических последствий своих деклараций, но его противники это делали. По их мнению, придание первостепенного значения несоциалистическому сектору экономики приведет к росту политического влияния “мелкой буржуазии”. Частично Бухарин соглашался с такой логикой. Он не приветствовал появление оппозиционных политических партий, но некоторый плюрализм допускал. Он считал важным содействовать возникновению “Сотен тысяч малых и больших, быстро растущих добровольных обществ, кружков и ассоциаций” в экономической, культурной и социальной областях. Эти ассоциации — от сельскохозяйственных кооперативов до просветительских обществ и шахматных клубов — должны были отражать интересы различных слоев населения и содействовать росту “массовой инициативы в низах”, создать возможность воздействия народа на правительство, содействовать политическому образованию масс и тем способствовать их “врастанию в социализм”. В существовании таких легальных добровольных обществ он видел гарантию против “бюрократизации” общества, опасности, которую он, подобно Троцкому, все сильнее ощущал в растущем партийно-государственном аппарате.

Хоть Бухарин и не развил до конца подобные взгляды, они все же содержали — но только в зачаточной форме — альтернативное понимание социалистического общества как однопартийной системы, где власть закона будет охранять отдельных граждан и их группы от сокрушительной в ином случае мощи государства. Эти взгляды никто никогда не пытался воплотить в жизнь, но через четверть века мысли Бухарина, оставаясь непризнанными, повлияют на последовавшие после смерти Сталина попытки, особенно в Восточной Европе, найти “альтернативные пути к социализму”.

Несмотря на то, что экономическая часть теорий Бухарина лежала в основе политики партии в 1921–27 гг., партия не сделала из этого социальных и политических выводов. Ответ на вопрос, почему так случилось, очень важен.

В целом искать его следует в природе складывавшегося партийного аппарата и его руководства. Мы уже убедились, что к. 1922 г., когда Сталин стал генеральным секретарем, система назначения партийных работников сверху уже вполне сложилась. Она стала распространяться и на социальные и общественные организации, где таким же образом производились назначения и на непартийные должности. Система эта вовсе не была создана Сталиным: она естественно вытекала из ленинских теорий и из порожденной гражданской войной острой необходимости в ней. Но именно Сталин довел ее до совершенства и превратил в основу своей личной власти. Его товарищи по партийному руководству наградили его несколько уничижительной кличкой — “товарищ Картотеков”; оставив его составлять и классифицировать личные дела, они так и не поняли, какая власть в них сосредоточена. Большинство из них, будучи людьми весьма начитанными и хорошо знающими историю революций, опасались совсем другого: что некий генерал, новый Бонапарт, похитит завоевания революции. Их страхи можно понять. В 1917–21 гг. власть, используя более позднее выражение, “вырастала из пушечных жерл”. Если и была фигура, достаточно авторитарная для того, чтобы захватить власть, то наиболее вероятной кандидатурой на эту роль казался не Сталин, а Троцкий. Это был человек, который привлек на свою сторону старорежимных генералов и так выиграл гражданскую войну. Именно эти опасения заставили ближайших сотрудников Ленина — Зиновьева и Каменева, бывших первыми секретарями партии в Петрограде и Москве, сразу объединиться со Сталиным и образовать так называемый “триумвират”.

Троцкий был не менее властолюбив, чем Сталин, но совсем в ином роде. В своем памфлете “Терроризм и коммунизм” и в планах создания “трудовых армий” он сформулировал наиболее радикальные варианты теории “диктатуры пролетариата”. Но в Троцком авторитарность была неразделимо слита с истинно революционным духом, с эмоциональным порывом побеждать врага и строить новый мир. Такой тип авторитарности не был полностью чужд и Сталину, но он умел сдерживать себя и был более миролюбив и уравновешен. Несомненно, именно эти качества были необходимы для выработки и совершенствования той политики, которую Троцкий презрительно и довольно неточно окрестил “бюрократизмом”. Эта изначальная несовместимость темпераментов, а равно и давнишние споры и вызвали разрыв между ними, разрыв, ставший открытым после смерти Ленина.

Так, начиная с 1923 г., Троцкий стал неожиданно меняться. Он начал выступать от имени всех членов партии, обеспокоенных растущей жесткостью и неповоротливостью аппарата. Сам Троцкий ранее отвергал опасения и Розы Люксембург, и меньшевиков, что подавление свободы выборов, слова, собраний и т.д. приведет к отмиранию политической жизни и к победе “бюрократии”. Но теперь, не делая, правда, радикальных выводов, он сам впал в осужденные им грехи.

Ближайшая возможность сделать это предоставилась во время рабочих волнений лета и начала осени 1923 г., когда лидеры двух подпольных групп внутри партии были обвинены в участии в этих волнениях и арестованы (“подпольными” эти группы стали после резолюции X съезда партии). В октябре Дзержинский потребовал, чтобы членам партии было вменено в обязанность доносить ГПУ (новое название ЧК) о “фракциях”, находящихся в оппозиции, официальному партийному руководству. В своем письме Центральному Комитету Троцкий возражал против этой меры, утверждая, что дух шпионства и осуждений весьма показателен для той нездоровой атмосферы, что возникла внутри партии. Массовость партии стала полностью иллюзорной, и существующий режим теперь гораздо дальше от рабочих, чем в самый опасный период военного коммунизма. Выборы партийных руководителей стали фикцией, а секретарей губернских комитетов просто, назначали сверху. Это делало партийных секретарей полностью независимыми от возглавляемых ими организаций. В результате появилась особая психология руководителей этого ранга, главной чертой которой является уверенность, что они могут единолично принимать любые решения.

События 1923 г. полностью подтвердили предвидение Троцкого. Теперь была очень широко распространена в провинциальных партийных организациях, в комсомоле (молодежная организация партии), в университетских и армейских партийных ячейках критика НЭПа, “буржуазных” концессий, притеснения рабочих. Она нашла выражение в документе, называвшемся “Платформа 46”, имевшем хождение среди членов Центрального комитета всего лишь через неделю после появления письма Троцкого. Несмотря на то, что сам он и не подписал его, многие из тех, кто сделал это, были впоследствии причислены к троцкистам. Чувства участников “Платформы 46” были близки Троцкому. Начав с общего осуждения экономической политики правительства, подписавшие “Платформу” отметили изъяны односторонней кадровой политики партии, раскол между иерархией партийных секретарей, не живущих народной жизнью, и “молчаливым народом”. Серьезные дискуссии вокруг принимаемых решений прекратились, поскольку те члены партии, кто не был удовлетворен тем или иным решением Центрального Комитета, те, кто персонально заметил ту или иную ошибку, нарушение или беспорядок, “боятся говорить об этом на партийных собраниях или даже в частных беседах, если только собеседник не был достаточно надежен в смысле “благоразумия”.

Подобно Троцкому, 46 вовсе не хотели внутрипартийной демократии: они тоже хотели вернуться к “настоящему единству мнений и действий”, но не так, как это виделось Сталину.

Триумвират решил отреагировать на это обещанием свободы дискуссий внутри партии и предоставил для выражения различных точек зрения страницы “Правды”. Очень скоро выяснилось, что точка зрения Троцкого и сорока шести пользуется весьма широкой поддержкой. В партийных организациях прошли собрания — и тут обнаружилось, что большинство поддерживает оппозицию не только в провинции, но и в самой московской партийной организации. Более того, оппозицию поддерживали даже в огромной партийной ячейке самого Центрального Комитета. Сталин бросил на подсчет и обработку результатов голосования своих личных помощников и через несколько месяцев использовал эти данные для начала кадровых передвижений в партийных организациях. Антонов-Овсеенко, например, был смещен с поста главы Политического управления Красной Армии; была проведена выборочная чистка секретариата комсомола и провинциальных организаций, поддержавших оппозицию.

В то же время Сталин воспользовался предложениями Троцкого и тем создал впечатление, что удалось достичь соглашения с оппозицией. Троцкий отмечал, что рабочие составляют меньшинство — приблизительно одну шестую — среди членов партии. Причиной этого был выход рабочих из партии после 1921 г. (тогда их доля составляла 40%). Некоторые были разочарованы, другие с официальной точки зрения перестали быть “рабочим классом”, третьи — исключены как члены “Рабочей оппозиции” или других “подпольных” групп. Для Троцкого это было очевидным признаком угаданных им “вырождения” и “бюрократизации”. В год смерти Ленина Сталин в ответ на обвинения провел два массовых призыва рабочих в партию. Этот “Ленинский призыв” привел в партию около 500 тысяч рабочих, удвоил численность партии и недвусмысленно показал, что рабочий класс ее поддерживает. Результат, как видим, прямо противоположен ожиданиям Троцкого. Тогда прием в партию требовал минимума проверок и формальностей, что, строго говоря, противоречило правилам. Новые члены партии были обязаны партийным секретарям, обеспечившим их прием, а те, в свою очередь, были обязаны Сталину. Таким образом Сталин создал для себя мощную базу поддержки. Некоторые из вступивших тогда сделали блестящую карьеру и в 1930-е гг. стали заметными фигурами. Многие другие смогли воспользоваться членством в партии, чтобы вырваться из рабочих, что подтверждается партийной статистикой 1927 г.-

Социальное положение … … Владение профессией

Рабочие (55,7%) … 30%

Крестьяне (19,0%) … 9,9%

Служащие (25,3%) … 42,8%

К тому обстоятельству, что целых 17,3% под графой “Профессия” остались неучтенными, следует добавить и то, что почти половина тех членов партии, что вступала в нее как рабочие и крестьяне, переместилась в категорию “белых воротничков” за время, прошедшее с момента их приема. Фактически именно партия стала основным каналом социальной мобильности в советском обществе. Образование и прочие факторы учитывались лишь в малой степени, и потому едва ли заслуживает удивления то обстоятельство, что покровительство партии стало всесильным оружием в политической борьбе.

В некоторых пояснениях нуждается термин “бюрократия”. Когда его употреблял Троцкий — и, конечно, Ленин в последние годы своей жизни, — он имел в виду то, что мелкие старорежимные чиновники прокрались в новую систему и опять начали заниматься своим “мелкобуржуазным” делом. Такой подход к государственной машине был до известной степени оправдан, но, конечно, не мог иметь ни малейшего отношения к партии. Точно так же термин “бюрократия” в своем социологическом значении не мог точно соответствовать сущности возникшего партийного аппарата. В словаре Вебера слово “бюрократия” определено как обособленная и специализированная часть административного аппарата, подчиняющаяся законам и писаным правилам и действующая согласно разумным критериям. Партийные секретари ни в малейшей степени не отвечали этому определению — в противном случае они были бы немедленно уволены. Предполагалось, что они умеют и знают все и следуют в своей деятельности не закону, но “революционной сознательности”, готовы к случайностям в любое время дня и ночи, применяют насилие в меру необходимости (по своему разумению) и в целом могут заниматься всеми видами человеческой деятельности. Сталин охарактеризовал их как “орден Тевтонских рыцарей” в сердце советского государства. Этот образ очень точен — он дает представление об их убежденности, их следовании долгу, их часто грубых методах, и даже о довольно характерном для них самоощущении оккупационной армии, стоящей над угрюмым и подозрительным народом.

В любом случае Сталин смог воспользоваться жестким контролем системы назначений для ослабления потенциальных соперников. В январе 1925 г. конференция политических комиссаров призывала к снятию Троцкого с поста народного комиссара по военным делам и добилась этого. Зиновьев и Каменев, устрашенные растущей властью Сталина и его политикой (недолгой, как стало ясно очень скоро) уступок крестьянству, перешли в оппозицию. Очень скоро они были лишены поддержки в руководимых ими ленинградской и московской партийных организациях. Тогда же выяснилось, что их сотрудничество с Троцким в оппозиции Сталину вряд ли возможно. Годы личной вражды мешали наладить отношения. С Троцким действительно было трудно взаимодействовать. Он был выдающимся деятелем времени революционных переворотов, и ежедневная мелкая политическая возня не для него. С высокомерием и невозмутимостью, характерными для тех, кто думает, что история за них, он презрительно взирал на примирительные жесты и заискивание политиков, искавших в нем союзника. Только в 1926–27 гг. Троцкий, Каменев и Зиновьев смогли создать “Объединенную оппозицию”. Она пополнилась представителями других, ранее образованных групп, таких как “Демократические централисты” и “Рабочая оппозиция”. Среди участников оппозиции можно было встретить многих знаменитых участников революции, но теперь у них не было ни власти на местах или в государственном аппарате, ни организованной массовой поддержки. Их моральный авторитет был подорван непоследовательностью и прошлыми ссорами. Анастас Микоян очень красноречиво заметил на XIV съезде, что “когда Зиновьев примыкает к большинству, он за железную дисциплину… когда он примыкает к меньшинству, он против”. Все они молча согласились на разгром других партий, поэтому тем, кто хотел сопротивляться Сталину и его “режиму секретарей”, было просто некуда больше деваться. Кроме того, многие из них, подобно Троцкому, думали, что можно быть правым, только оставаясь с партией.

Сталин очень искусно воспользовался слабостями, сомнениями и потенциальной возможностью раскола оппозиции. Потерпев поражение на пленуме Центрального Комитета в апреле 1926 г., оппозиция попыталась выступить с изложением своих взглядов на XV Партийной конференции в октябре, но не получила слова. Когда оппозиционеры попытались обратиться непосредственно к партийным массам и созвали на заводах собрания рабочих, туда были направлены самые яростные партийцы, которые пытались поднять присутствовавших против оппозиции. Если это не получалось, они в беспорядке отступали. Тогда партия впервые применила насилие по отношению к своим членам. Против рабочих, пытавшихся тайно посещать собрания оппозиции, ГПУ завело дела.

Трудно избавиться от впечатления, что оппозиция не пользовалась широкой поддержкой рабочего класса, хотя эта проблема нуждается в дополнительном исследовании. Отчасти это можно объяснить партийными и полицейскими репрессиями, но, как мы уже могли убедиться, у рабочих были основания отмежеваться от всех течений внутри партии. Некоторые оппозиционеры, и прежде всего сам Троцкий, были особенно прямолинейны в своих планах лишения рабочих политических и экономических прав.

Когда оппозиция пыталась подготовиться к XV Партийной конференции в декабре 1927 г., она вынуждена была действовать втайне. Дело в том, что в соответствии с решениями X Съезда они образовали нелегальную “фракцию”. Нелегальная типография была обнаружена ГПУ, и таким образом деятельность оппозиции стала “преступной”. Так Сталин получил возможность добиться изгнания всех без исключения лидеров оппозиции из состава Центрального комитета, а в случае с Троцким и Зиновьевым — и исключения из партии. Чтобы дополнить политическую победу моральной, Сталин предложил им восстановление в партии в обмен на отречение от оппозиционной деятельности и признание своих ошибок. Это ранний пример ставшего впоследствии обычным сталинского ритуала, и он достиг своей цели — оппозиция разделилась. Зиновьев и Каменев согласились на отречение и осуждение “троцкизма”, в то время как Троцкий и некоторые наиболее близкие ему люди отказались и через день после съезда были сосланы в Среднюю Азию. Псевдорелигиозная политика начала завинчивать гайки. Так оппозиция была сокрушена партией, чье монопольное Положение и внутреннюю жесткость она сама и помогала создавать с большим воодушевлением. Оппозиция покидала сцену при равнодушии рабочих, отказавших ей в поддержке. Это были те самые рабочие, которых она так презирала, находясь у власти.

Подобно Каменеву и Зиновьеву, многие из тех, кто остался, занялись самоуничижением, чтобы сохранить за собой хоть какое-нибудь положение. И. Н. Смирнов выразился по этому поводу так: “Я не могу сидеть без работы. Я хочу строить! По-своему, варварски и глупо. Центральный Комитет строит будущее. При создании новой великой индустрии наши идеологические разногласия имеют мало значения”. Другие даже под принуждением грубой силы отказались пойти на компромисс со своей совестью, и теперь беспомощно сидели по своим квартирам и за чашкой чая обсуждали проблемы политики, и литературы — а в это время их друзей арестовывали одного за другим. Не было ни малейшей возможности что-либо предпринять, поскольку все они состояли под строжайшим надзором. По подсчетам Виктора Сержа, в его ленинградской квартире жили около тридцати человек, и трое из них регулярно доносили на него в ГПУ.

Противоречивость целей оппозиции очень точно выразил человек, который не был ее участником и считался даже одним из столпов режима, но в конце концов разделил ее судьбу. Речь идет о Бухарине. В 1928 г. он тайно связался с Каменевым, чтобы обсудить, можно ли еще хоть как-то остановить рост власти Сталина. Что можно сделать с таким противником, — в замешательстве спрашивал Бухарин, — Чингисханом, дурным плодом Центрального Комитета? “Если страна погибнет, мы все погибнем. Если страна сможет возродиться, он покривляется какое-то время, а мы все равно погибнем”.

Так под руководством сталинских выдвиженцев и ближайших соратников Ленина, охваченных расслабляющими их дурными предчувствиями, партия готовилась решить порожденные НЭПом экономические проблемы.

РЕВОЛЮЦИЯ СВЕРХУ

Коммунисты всегда думали, что “социалистическое” общество должно быть высокоиндустриализованным, где средства производства национализированы, а хозяйство плановое. Сразу после 1917 г. советское правительство начало создавать учреждения, призванные заниматься планированием и руководить экономикой в целом. Так были созданы ВСНХ, ГОЭЛРО (план электрификации всей страны, утвержденный Лениным в 1920 г.) и Госплан (государственное плановое учреждение, созданное в 1921 г. “для выработки единого генерального государственного экономического плана, а также методов и средств его исполнения”). К 1925 г. Госплан уже владел информацией настолько, что смог начать ежегодную публикацию “контрольных цифр” и планировать экономическое развитие на год вперед. Очень скоро он приступил к составлению долгосрочных, пятилетних планов.

Развитие этих долговременных процессов совпало с новой вспышкой кризисных настроений. В 1927 г. народ впервые после 1920 г. должен был вспомнить о возможности интервенции со стороны капиталистических государств. В этом году было подавлено коммунистическое восстание в Китае, а Британия временно разорвала дипломатические отношения с СССР. Все это возродило опасность внешней блокады и даже вторжения. Люди начали запасаться провизией, как перед войной, а вожди вспомнили о военной уязвимости страны — боеготовность армии находилась в зависимости от секретного договора с германским рейхсвером.

В 1928 г. Центральный Комитет партии рассматривал пятилетний план экономического развития. История его появления с начала и до конца была очень непростой. Составлением этого плана занимались две соперничающие друг с другом ведущие школы. Первая, чьей основной опорой был Госплан, выступала за строго научный план, основанный на проверенных цифрах и прогнозирующий такие отношения между различными секторами экономики, которые в целом создадут устойчивое равновесие. Другая школа, имевшая своей опорой ВСНХ, может быть названа “телеологической”, поскольку избрала единственный, решающий, с ее точки зрения, сектор экономики — тяжелую промышленность — и выработала свои рекомендации только для нее. Всем остальным отраслям народного хозяйства предоставлялось пристраиваться под сенью тяжелой индустрии, кто как сумеет. Как заметил статистик С. Г. Струмилин: “Наша задача состоит не в том, чтобы изучать экономику, но в том, чтобы изменить ее”.

В ноябре 1928 г. Сталин на заседании Центрального Комитета объяснил, почему главенствующую роль должна играть тяжелая промышленность. Сталин заявил, что Россия догнала и перегнала было капиталистические страны в области политики. Но этого, по мнению Сталина, недостаточно. Для достижения окончательной победы социализма в нашей стране России нужно было также догнать и перегнать эти страны в техническом и экономическом смысле. “Мы или сделаем это, или будем раздавлены”. В другой речи (февраль 1931 г.) Сталин даже еще сильнее драматизировал проклятие, которое, как считали многие коммунисты, включая самого Ленина, тяготело над Россией: “История старой России состояла, между прочим, в том, что ее непрерывно били за отсталость… Мы отстали от передовых стран на пятьдесят — сто лет. Мы должны преодолеть это расстояние в десять лет. Либо мы сделаем это, либо нас сомнут”.

Как вскоре выяснится, Сталин в той или иной степени согласился с аргументами разгромленной им меньше года назад оппозиции. Само собой разумеется, что вскоре он разоблачил “правых уклонистов”, тех, кто не был согласен с его политикой давления на крестьянство и считал пятилетний план дорогостоящим и не сбалансированным по экономическим показателям. Основными мишенями на сей раз стали Бухарин, Алексей Рыков (председатель Совета народных комиссаров) и Михаил Томский (глава профсоюзов). Сталин использовал свою систему патронажа для подрыва цитаделей противников — московской партийной организации, партийных ячеек в университетах и профсоюзах. К концу 1929 г. все трое были смещены с большинства официальных постов. Подобно Каменеву и Зиновьеву, они публично признали, что “наши взгляды… были ошибочны”, и потому им было позволено сохранить некоторые свои посты.

Плановики подверглись такому же политическому давлению. В Госплане стало политически подозрительным само понятие о, равновесии между различными отраслями народного хозяйства., Вместе со своими сотрудниками был смещен бывший меньшевик Громан, основной представитель сторонников сбалансированного планирования оптимального экономического развития. Некоторые из них стали обвиняемыми на публичном процессе 1931 г., где им инкриминировались “преступные” попытки затормозить индустриальное развитие страны.

По определению статистика Струмилина, несомненное большинство специалистов по планированию предпочло поддерживать высокие темпы экономического роста, чем сидеть за низкие. Планирование теперь зависело не от анализа, но от приказов. Результатом этого стала, по словам Наума Ясного, “вакханалия планов”, некоторые последствия ее можно видеть в приведенной ниже таблице. В графе “Первый вариант” представлены цифры, утвержденные XVI партийной конференцией в апреле 1929 г. Затем планы дважды пересматривались в сторону увеличения. Было также принято решение о “выполнении пятилетки в четыре года” (она началась в октябре 1928 г. и закончилась в декабре 1932 г.).

Показатели 1927–28 гг. (млн. тонн)

Первый вариант

Оптимальный уровень 1932–33 гг.

Исправленный вариант 1932 г.

Реально 1932 г.

Уголь

35,4

68

75

95–105

64

Нефть

11,7

19

22

40–55

21,4

Железная руда

5,7

15

19

24–32

12,1

Чугун в чушках

3,3

8

10

15–16

6,2

Как можно убедиться, даже некоторые цифры первоначального плана были чрезмерно оптимистичны, не говоря уж о последующем полете фантазии. Но то, что в ключевых отраслях тяжелой промышленности во время первой пятилетки действительно наблюдался весьма существенный рост, не вызывает сомнений. Прежде всего это относится к машиностроению и промышленному строительству в новых центрах. Особенно примечательным было быстрое строительство гигантского гидроэнергетического узла на Днепре, вокруг которого позже сконцентрировались новые заводы, создание новых металлургических комбинатов в Магнитогорске на Урале и возле Кузнецка в Западной Сибири, поблизости от месторождений каменного угля. Позднее эти стройки способствовали перемещению промышленности из уязвимых в военном отношении западных частей страны в Сибирь. Новые огромные тракторные заводы в Сталинграде, Челябинске и Харькове были призваны обеспечить механизацию сельского хозяйства — хотя впоследствии оказалось, что выпускаемой ими продукции недостаточно. К тому же результаты выполнения первой пятилетки разочаровывали, а некоторые из наиболее амбициозных ее проектов были осуществлены только во второй пятилетке (1933–37 гг.).

В то же время следствием выполнения первого пятилетнего плана стало то, что экономика оказалась в известной степени разбалансированной — это стало в Советском Союзе почти правилом. Были забыты даже некоторые отрасли тяжелой промышленности, например, химическая индустрия, чье отставание в дальнейшем создавало постоянные проблемы для других отраслей. В текстильной промышленности во время первой пятилетки практически произошло падение производства. Это значит, что одежда была плохого качества и ее катастрофически не хватало. Не намного больше внимания уделили железным дорогам, а это значит, что товары отнюдь не всегда могли попасть к месту назначения до истечения срока годности. Жилищное строительство, производство потребительских товаров и сфера услуг были и вовсе забыты, а снабжение продовольствием оказалось полностью подорванным коллективизацией. Рабочие, отчаянно нужные на производстве, проводили время в очередях за товарами первой необходимости. По словам Хрущева, например, в 1932 г. в Москве всем предприятиям было предписано развивать кролиководство для их столовых. Не следует также забывать, что коллективизация полностью разрушила кустарное производство, дававшее большинству населения одежду, мебель и рабочие инструменты.

Другим долговременным следствием первого пятилетнего плана стали структура и способ управления промышленностью. Управление растущей промышленностью было передано из ВСНХ централизованным министерствам, или народным комиссариатам, как они по-прежнему назывались. В 1932 г. их было три; к 1939 г. их стало уже двадцать, а к 1948 г. насчитывалось тридцать два министерства. Столь неудержимый рост дал Сталину возможность с особенной силой развернуть свое попечительство, особенно над специально подготовленными для работы в новых структурах новыми “красными специалистами”. Более того, партийные секретари на местах обнаружили, что теперь они полностью зависят от производственных показателей крупнейших предприятий их регионов. Успех состоял не в том, чтобы просто выполнить план, но, чтобы перевыполнить его — достичь этой цели секретари были готовы любой ценой. Большую часть времени партийные секретари тратили на то, чтобы использовать свое влияние для преодоления трудностей снабжения и добиться победы в соревновании с заводами других регионов. Даже места самых крупных по проекту пятилетнего плана строек утверждались в жестокой конкуренции между партийными организациями, боровшимися за повышение своего престижа.

После того, как местоположение проекта бывало определено, первостепенной задачей становилась борьба за “перевыполнение” плановых показателей. Ради этого в жертву приносилось все — здоровье, безопасность людей и интересы других секторов экономики. Индустриализация была уподоблена военным действиям — с их “фронтами”, “кампаниями” и “прорывами”. Нехватка рабочих рук и материалов постоянно приводила к возникновению непредвиденных ситуаций. Индустриальные победы описывались в прессе в преувеличенно риторической манере. Преуспевающие управленцы были похожи не на бюрократов, а скорее на первопроходцев или даже флибустьеров, использующих грубые и быстрые методы для освоения новых территорий. Известно, что некоторые из них похищали грузовики и устраивали засады на товарные составы, чтобы отобрать предназначенные соперникам материалы; если при этом они перевыполняли план, то им мог угрожать лишь выговор, который ничего не стоил. Но если они терпели неудачу, то результатом могла быть позорная отставка и даже арест по обвинению в “саботаже”.

Пятилетка самым драматическим образом изменила жизнь рабочего класса. Прежде всего очень быстро росла его численность:

(млн. человек)

1928

1932

1937

1940

Промышленность

3,1

6,0

7,9

8,3

Строительство

0,6

2,5

1,9

1,9

Транспорт

0,9

1,5

1,9

2,4

Общ. численность

4,6

10,0

11,7

12,6

Таким образом, в течение первой пятилетки численность рабочего класса удвоилась, а между 1928 и 1940 гг. почти утроилась. Безработица исчезла, прекратилась выплата пособий. Основная часть новых рабочих пришло из деревни. Немногие имели специальности, а большинство было практически неграмотно и не имело ни малейшего понятия о промышленном производстве и дисциплине. Их толпы втискивались в уже существовавшее жилье или в наскоро сколоченные деревянные бараки. На Московском электрозаводе вновь прибывших поселили в длинном деревянном бараке со сплошными нарами, где не было ни подушек, ни простыней. Люди спали на них вповалку, но места все равно не хватало, и некоторые проводили ночи на полу. Семейных запихивали в коммунальные квартиры. В довоенное время их занимала одна семья, теперь же каждая семья получала по одной комнате, с общими кухней, ванной и туалетом. В некоторых случаях семьи получали только часть комнаты. Бельгийский дипломат Гарольд Эскман описывал мелькавшие в московских окнах картины, свидетельствующие об изобретательности, с которой каждая семья старалась обезопасить свою собственность: “Они предпринимали героические усилия для того, чтобы защитить от соседей каждый квадратный фут принадлежащей им площади. Каждый предмет мебелировки, каждая палка, каждый ветхий обрывок старых занавесок использовался для того, чтобы построить своего рода загородку или забор вокруг их тесного убежища”. В Магнитогорске, который раньше был всего лишь деревней, рабочие часто жили в палатках до тех пор, пока строилось более или менее постоянное жилье. В овраге, видном с железнодорожной насыпи, башкиры и татары сооружали глиняные мазанки, крытые ржавым железом. Местное население называло эти трущобы “Шанхаем”.

Условия и качество труда также сильно ухудшились из-за постоянной гонки за “перевыполнение” плана. Положение усугублялось и тем, что у многих рабочих не было ни подготовки, ни опыта в обращении с очень сложной подчас техникой. Когда первый директор Сталинградского тракторного завода спросил одного рабочего, как тот измеряет обтачиваемые им патрубки, рабочий показал, что он делает это при помощи пальцев — единственного своего измерительного инструмента. Токари, для того чтобы побыстрее справиться с работой, использовали вместо тонких грубые резцы. Сверла применялись без соответствующих мер предосторожности, что приводило к поломкам. Машины не чистились, не смазывались и не ремонтировались должным образом. Непредсказуемые исчезновения самых элементарных инструментов и материалов останавливали целые производственные линии. На Электрозаводе валялся без дела и ржавел американский токарный станок стоимостью в 25 тысяч долларов, и все потому, что не могли устранить незначительную поломку. В США это обошлось бы в 50 долларов. Уровень техники безопасности был чудовищным. В Магнитогорске на строительстве металлургического завода леса были настолько шаткими и скользкими, что рабочие падали и получали серьезные увечья: один клепальщик свалился в трубу, застрял там и за ночь замерз. На Харьковском тракторном заводе слабая вентиляция привела к тому, что на конвейере накапливались ядовитые газы. В этом случае положение спас профсоюз, опубликовавший данные об этом и исправивший положение.

Заработная плата оставалась низкой, росла разница в оплате квалифицированного и неквалифицированного труда. Это привело к обдуманной политической акции: как изрек Сталин, “уравниловка в зарплате… мелкобуржуазный предрассудок”. Квалифицированные рабочие получали в четыре — восемь раз больше, чем неквалифицированные, в то время как администрация и аппарат управления вообще получали в восемь — тридцать раз больше — это без учета прочих привилегий, которыми они пользовались. В некоторой степени положение рабочих облегчали магазины рабочей кооперации, которые были им доступны и где можно было по умеренным ценам купить товары первой необходимости. Именно здесь покупали они продукты питания во время голода 1932–34 гг. Государственные же магазины предлагали более качественные товары по высоким ценам тем, кто в состоянии был заплатить. Крестьянский рынок, с неохотою признанный властями после первых эксцессов коллективизации, находился в упадке и предлагал весьма качественные, как правило, продукты по очень высоким ценам. Настоящего голода в городах не было, он терзал деревню, но постоянная охота за продовольствием и изнурительные очереди, после которых человек получал лишь жалкие, недостаточные для жизни крохи, безусловно, сказывались на производительности труда рабочих.

Неудивительно, что многие рабочие не были удовлетворены своим образом жизни и часто оставляли работу в поисках чего-то лучшего. Поскольку большинство предприятий нуждалось в рабочей силе, работу на новом месте найти было нетрудно, но только для того, чтобы убедиться — она не лучше прежней. В 1930 г. на предприятиях угледобывающей и сталелитейной промышленности человек держался в среднем около четырех месяцев. Для того, чтобы прекратить эти постоянные массовые миграции, правительство разработало ряд мер. В декабре 1932 года были введены внутренние паспорта и прописка. Это значило, что каждый житель города регистрировался полицией и не мог переехать без ее разрешения на новое место жительства. В то же время крестьяне были лишены паспортов, что позволило властям остановить большую часть миграции из деревни в город. С сентября 1930 г. каждый рабочий получал на месте работы “книжку заработной платы”, где отмечалось “увольнение по собственному желанию”. В 1938 г. появились “трудовые книжки”, которые каждый работник должен был сохранять в течение всей своей трудовой жизни: там отмечались теперь все нарушения трудовой дисциплины. Прогул, каковым с 1932 г. считалось отсутствие на рабочем месте в течение дня без уважительной причины, был достаточным основанием для увольнения — в то время увольнение влекло за собой потерю жилья, потерю продовольственной карточки и помощи со стороны рабочего кооператива. В 1939 г. прогулом стало считаться опоздание на двадцать минут без уважительной причины, и с 1940 г. это было признано уголовным преступлением, что влекло за собой осуждение на шесть месяцев “исправительных работ”. В этих случаях человек обычно продолжал работать на своем рабочем месте, но с него удерживали 25% заработной платы. “Увольнение по собственному желанию” также стало уголовно наказуемым деянием, каравшимся тюремным заключением.

Сам факт издания этих драконовских указов вовсе не означал, что они неизменно применялись во всех случаях. Работодатели по-прежнему испытывали нужду в рабочих руках и старались удержать рабочих, особенно квалифицированных и имеющих высокие трудовые показатели. Но само существование подобного законодательства говорит об отношении партии к тому классу, от имени которого она управляла, больше, чем многие тома, написанные на эту тему.

С другой стороны, рабочие, не менявшие места работы, имевшие высокую квалификацию и соблюдавшие трудовую дисциплину, чувствовали себя в те годы совсем неплохо. Они могли повысить свою квалификацию в профессионально-технических училищах (ФЗУ), где занимались неполный рабочий день. Окончившие их могли рассчитывать на более высокую заработную плату, возможно, на лучшее жилье и социальную защиту. Выдающиеся мастера (ударники), перевыполнявшие свои нормы, получали ордена и почести, превращавшие их в рабочую аристократию (разговорное слово “знать”, обозначавшее аристократию, применялось к ним совершенно официально). Ударники получали повышенную заработную плату, лучшее положение в обществе, надежду на высокую пенсию и постоянные славословия на страницах газет. Многие из них были отобраны для высших технических учебных заведений, административной и партийной работы.

Апогея движение “ударничества” достигло в 1935 г., когда шахтер из Донбасса Алексей Стаханов добыл 102 тонны угля вместо положенных семи. На самом деле этот рекорд был достигнут ценой остановки всех других работ в шахте, когда все рабочие были использованы на вспомогательных операциях, которые обычно выполнял один человек. То же самое происходило повсеместно и сопровождалось кампанией по прославлению успехов в печати под лозунгом “Нет таких крепостей, которые не могли бы взять большевики”. Власти воспользовались этим для того, чтобы поднять нормы выработки в целом. Стахановцы стали сливками рабочей знати, они получали огромную заработную плату и занимали лучшие квартиры в немногочисленных домах, построенных для рабочих. Правда, создается впечатление, что над некоторыми стахановцами их друзья-рабочие учиняли расправы. Со временем эта кампания уступила место другой, более разумной — “рационализации”: рабочие получили возможность предложить более эффективные способы труда и тем показать свою полезность.

Таким образом, к 1940 г. советское правительство соединило военную — фактически — дисциплину с очень привлекательными наградами для тех, кто выполняет ее требования и перевыполняет нормы. Тем же, кто этим требованиям не соответствовал, грозило жалкое прозябание и постоянная угроза ареста и заключения в одном из растущих, как грибы, исправительно-трудовых лагерей.

Взрывообразный рост городов требовал, разумеется, резкого увеличения сельскохозяйственного производства и рынка сельхозпродуктов. Первый пятилетний план просто-напросто предполагал, что это случится само собой; но по мере его выполнения ситуация стала развиваться в прямо противоположном направлении. После максимального уровня сельскохозяйственного производства в 1926 г. его показатели начали падать, и в январе 1928 г. государственные закупки зерна составили едва ли не три четверти от уровня предыдущего года. Причиной этого стали отчасти закупки государством хлеба по ценам, которые были существенно ниже рыночных, отчасти нехватка необходимых в деревне промышленных товаров. К тому же крестьяне старались не создавать впечатления уж очень производительных хозяев из опасения получить ярлык “кулака”.

При появлении новой угрозы “кризиса ножниц” государство отреагировало на нее прямо противоположно тому, как оно это сделало в 1923 г. Вместо того, чтобы обеспечить более выгодные условия торговли для крестьян, оно прибегло к репрессиям. Впервые это было опробовано на Урале и в Западной Сибири, где был собран относительно неплохой урожай. Крестьянские рынки закрыли, а частную торговлю продовольственными товарами запретили. Преуспевающие крестьянские хозяйства обязывались сдавать зерно, в случае отказа им грозило обвинение по 107-й статье Уголовного кодекса (“спекуляция”). Первые результаты этих мер выглядели обнадеживающе: дополнительно было изыскано и доставлено в города большое количество хлеба. Однако долговременное их применение должно было привести к тому же результату, что и во время гражданской войны: на следующий год крестьяне сократили бы посевы и не выращивали бы зерна больше, чем нужно для собственного потребления. Тем не менее эти меры были применены и в других регионах, и Центральный комитет направил для надлежащего их исполнения своих специальных представителей: Сталин поехал на Урал и в Сибирь, Жданов — на Волгу, Косиор — на Украину и Андреев — на Северный Кавказ. Как и в 1918 г., были созданы “комитеты бедноты”, призванные возместить недостаток влияния партии в деревне, начать “классовую борьбу” и дать крестьянам понять, что приближаются реквизиционные команды. Было приказано собрать деревенские митинги, где проводилась классификация крестьян с навешиванием известных ярлыков — “бедняк”, “середняк” или “кулак”. Последние получали очень высокое задание по сдаче хлеба. В некоторых случаях целые деревни несли наказание за недостаточно высокие цифры сдачи зерна. Так, в октябре 1929 г. “Правда” писала о том, что в Крыму объявлен “бойкот” целым деревням: в кооперативах (деревенских магазинах) ничего не продавалось, почта не приходила и не отправлялась, жителям деревни запретили всякое передвижение, имущество было описано, а некоторые крестьяне арестованы.

После столь обнадеживающего начала новая политика стала терпеть неудачи, и на деле хлебный рацион в городах в 1929 г. был уменьшен. Но на сей раз у партии в запасе имелось еще кое-что. Уже на XV съезде партии в декабре 1927 г. было решено, что задача объединения и преобразования малых крестьянских хозяйств в крупные коллективные должна стать основной задачей партийной работы в деревне. На той стадии имелась в виду лишь пропагандистская кампания, в результате проведения которой крестьяне должны были объединяться на добровольных началах. Конечно, таким образом цель не могла быть достигнута, и добровольное объединение в коллективные хозяйства в 1928–29 гг. приняло вялотекущие формы. Но осенью 1929 г. политика коллективизации стала сливаться с насильственными конфискациями зерна. Кампания проводилась под лживым предлогом создания крупных и более производительных механизированных хозяйств. Однако в условиях, когда не существовало (пока что) достаточной тракторостроительной промышленности, на практике все это имело целью облегчить заготовку продовольствия путем резкого сокращения числа заготовительных пунктов и усиления контроля над ними. Но все эти события показательны в другом отношении: в решающий момент построения социализма вновь вернулись ранние фантастические дни революции, чего так жаждали многие члены партии после неопределенности и компромиссов НЭПа. Снова вернулась риторика поля битвы: “Кто не вступает в колхоз — враги советской власти”. Юрий Пятаков, бывший оппозиционер, провозгласил, что наступил героический период строительства социализма.

Первый этап кампании был откровенно назван “раскулачиванием”. Сталин изрек чеканную формулу: или возврат к капитализму, или движение вперед, к социализму; это означало, что от политики ограничения эксплуататорских тенденций кулаков партия переходила “к политике ликвидации кулаков как класса”. Не найдя иного способа вымогательства запасов продовольствия у зажиточных крестьян, более всех остальных способных поставлять его в нужных количествах, партия решила просто изгнать их из деревни, а их собственность передать новым коллективным хозяйствам.

В конце концов ярлык “кулака” стали наклеивать на любого, кто подозревался в сокрытии запасов зерна или в нежелании вступить в колхоз. Тех же, кто совершенно очевидно не был “богатеем”, объявляли “подкулачниками”. Обычно подозреваемый “кулак” вызывался в сельсовет и здесь подвергался допросу председателя, партийного эмиссара или местного представителя ГПУ. Иногда они устраивали совместный допрос, выпытывая, не припрятал ли подозреваемый зерно и не продал ли его на черном рынке. Конфискационная команда, предводительствуемая местной “беднотой”, являлась затем в его дом и устраивала повальный обыск. Они выламывали двери, вспарывали подушки, срывали доски полов. Забирали не только продовольствие, но часто и мебель, одежду, инструменты — вообще все, что казалось пригодным для коллективного хозяйства. Многие семьи, предчувствуя скорое появление визитеров, спешно распродавали свое добро, резали скот на мясо и выпивали запасы самогона, устроив себе горький прощальный праздник. Виктор Кравченко, один из эмиссаров партии, описывает, как одна женщина подожгла свой дом. “Нехристи! — кричала она. — Убийцы! Мы всю жизнь работали на наш дом. Не достанется он вам. Пусть все огню достанется!”

Следующий фазой был сбор намеченных к высылке кулацких семей. Некоторых предупреждали о готовящейся акции, и они пытались бежать или кончали жизнь самоубийством, иногда целыми семьями. Некоторым даже удавалось скрыться. Несколькими годами позже во время своей поездки в Воронежскую область Надежда и Осип Мандельштамы видели одну такую семью, которую в конце концов вышвырнули из их землянки, а импровизированное жилище сравняли с землей. Больше всего Мандельштамов поразило то, что женщина старалась прилично одеваться и сохранила прялку и швейную машину — маленький островок нормальной жизни в мире, совершенно сошедшем с ума.

Тех, кому не удавалось скрыться, власти под конвоем отправляли на ближайшую железнодорожную станцию и там грузили в телячьи вагоны. В этих вагонах, не имеющих туалетов, в страшной скученности, нерегулярно получая еду и воду, они ехали за сотни миль от дома, в полную неизвестность, куда-нибудь на север Европейской России или в Сибирь. Семья Александра Твардовского, позже ставшего известным поэтом, вместе с пятью, или около того, сотнями других “кулаков” была выслана на Северный Урал. По замерзшей реке их перевезли на санях и выбросили в лес, где не было ничего, кроме рассчитанного на два десятка лесорубов барака. Там им приказали строить поселок. Многих кулаков отправили в лагеря, где они стали первым действительно огромным потоком заключенных. Других выслали в отдаленные районы, где они должны были регулярно отмечаться в полиции и где им была доступна только работа, вполне сопоставимая с трудом в лагерях. Те, кто не мог найти работу, умирали от голода. Романист Владимир Тендряков описал сцены, которые разыгрывались в северной Вологодской области. На станционной площади маленького городка Вохрово лежали и умирали экспроприированные и высланные с Украины кулаки. По утрам больничный кучер Абрам приезжал и загружал трупы в телегу. Но умирали не все. Многие бродили по пыльным и грязным аллеям, едва волоча опухшие, синие ноги, приставали к прохожим, глядя на них собачьими глазами, и выпрашивали еду. Но в Вохрово счастья им не было: горожанам самим не хватало еды, и ночи они проводили в длинных хлебных очередях.

Кое-какие попытки вооруженного сопротивления этой кампании были, но их сущность и масштабы столь тщательно скрывались властями, что” даже и теперь о них мало что известно. Крестьяне были не так хорошо вооружены и обучены, как в 1920–21 гг., и сопротивление обычно принимало форму убийств отдельных партийных уполномоченных или представителей ГПУ. Тем не менее на Украине, Кавказе и на Дону сопротивление крестьян принимало более серьезные формы. Именно в этих районах реквизиции зерна и политика раскулачивания проходили с особой жестокостью. В некоторых случаях в подавлении волнений принимали участие армейские части, и по меньшей мере один раз пришлось использовать авиацию. На Северном Кавказе войска ГПУ, руководимые Кагановичем, окружали и высылали на север целые деревни. Власти смотрели на все это как на военные действия: независимо от того, сопротивлялись кулаки или нет, они считались “врагами”. Когда писатель Михаил Шолохов обратился к Сталину с письмом протеста по поводу применявшихся тем методов, Сталин ответил, что кулаки готовы заморить армию и города голодом: “Это тихая война против советской власти — война голодом, мой дорогой товарищ Шолохов”. Как писатель Максим Горький напомнил читателям “Правды” и “Известий” в ноябре 1917 г., врагом советской власти был всякий, переживший время, отпущенное ему историей. Из этого следовало, что страна находилась в состоянии гражданской войны, и лозунгом ее было: “Если враг не сдается, его уничтожают”.

И поныне до окончательного ответа на вопрос, сколько народу подверглось “раскулачиванию”, очень далеко. Советские источники более или менее единодушно сходятся на цифре в 1 млн. крестьянских хозяйств, или около 5 млн. человек, однако историк-эмигрант Моше Левин после трезвого и тщательного изучения проблемы пришел к выводу, что эта цифра должна быть по меньшей мере удвоена.

Судьбу тех, кто остался в деревне, нельзя назвать завидной. Резолюция Центрального Комитета от 5 января 1930 г. призывала полностью завершить коллективизацию самое позднее к 1932 г., а на Северном Кавказе и в бассейне Волги — на год раньше. Здесь ощущались дух и буква самых экстравагантных вариантов первого пятилетнего плана. Специальные уполномоченные — обычно молодые рабочие с хорошими партийными характеристиками (многие из них пришли в партию по Ленинскому призыву) — были направлены в деревню для создания коллективных хозяйств. Наскоро обученные на специальных двухнедельных курсах, они получили название по численности первой группы — “двадцатипятитысячники”. Им откровенно объясняли, что их первостепенная задача — заготовка зерна любой ценой. Виктор Кравченко рассказывает, как инструктировали его самого: “выкачивай его из них, где бы его ни прятали… Не бойся чрезвычайных мер. Партия честна перед тобой. Товарищ Сталин ждет их от тебя”. Лев Коптелев, другой “двадцатипятитысячник”, позднее рассказал о возвышенных и воинственных идеалах, переполнявших его в те времена:

“Зерновой фронт! Сталин сказал: “Битва за хлеб — это битва за социализм”. Я был убежден, что мы были солдатами невидимого фронта, ведущими войну против кулацкого саботажа ради хлеба, который был нужен стране для пятилетки. За хлеб прежде всего, но также и за души крестьян, ожесточенных низкой политической сознательностью, не устоявших перед вражеской пропагандой, не осознавших великой правды коммунизма”.

Прибыв в деревню, уполномоченные первым делом собирали мир на митинг, где убеждали всех вступать в колхоз. Они могли использовать в качестве приманки обещания кредитов или машин (что вовсе не обязательно исполнялось впоследствии). Угрожали же высокими налогами, повышенными нормами сдачи зерна или даже ссылкой. В большинстве случаев им удавалось добиться от собрания резолюции с формальным согласием, и они получали возможность рапортовать наверх. Официальные цифры свидетельствовали о впечатляющих успехах, показывая восьмидесятипроцентную коллективизацию в некоторых районах к марту 1930 г. На самом же деле все обстояло не так гладко. Большинство крестьян было глубоко разочаровано в колхозах. Русский по происхождению американский журналист Морис Хиндус писал после разговора с жителями своей родной деревни: “Эти крестьяне никогда не верили ничьим словам; они всегда подозревали весь мир… И теперь они должны были отдать свою землю, лошадей, коров и хозяйственные постройки — все то, что давало им хлеб, защиту от голодной смерти, все то, в чем они нуждались, чтобы сохранить единство материальной и духовной жизни — и все это за простое обещание юного агитатора, что это необходимо для того, чтобы они жили побогаче!” Ходили дикие слухи: что всех детей отправят в Китай, что есть специальная машина для сожжения стариков, поскольку те едят слишком много хлеба, что все женщины в деревне станут “социалистической собственностью”. Сектанты предрекали явление Антихриста и дьяволову печать на колхозных вратах, возвещавшие конец света. Убедительность столь жутким предсказаниям придавало то обстоятельство, что коллективизация нередко сопровождалась арестом сельского священника и даже разрушением церкви.

Хотя относительно темпов коллективизации были даны инструкции, никто не объяснил, как собственно должен выглядеть колхоз. В самом начале кампании “двадцатипятитысячники” впадали в крайности (не отклоняясь, впрочем, от полученных ими, указаний) и обобществляли абсолютно все, включая мебель и одежду. Это породило очень серьезное сопротивление. Крестьяне предпочитали забивать скот, только бы не отдавать его в чужие руки. Не вступившие в кооператив подчас провожали колхозников на поля вилами, отбирая у них одежду и инструменты. Нарастал всеобщий хаос. Опасаясь за весеннюю посевную кампанию, партия решила объявить антракт. 2 марта 1930 г. в “Правде” появилась статья Сталина “Головокружение от успехов”. С совершенно бесподобным апломбом он попрекал местные власти “эксцессами” и игнорированием “добровольных начал” колхозного движения. Было позволено выйти из колхозов тем, кого затащили в них насильно. Крестьяне массами начали покидать колхозы, и между мартом и июнем количество крестьянских дворов, охваченных коллективизацией, упало с половины до четверти от их общей численности.

Но осенью, когда уборочная страда уже закончилась, кампания началась снова. На сей раз она велась более продуманно и планомерно. В целом все сходились во мнении, что основной моделью колхоза должна быть артель, допускавшая, чтобы каждое крестьянское хозяйство владело небольшим приусадебным участком, коровой и птицей. Принудительные меры тем не менее никак не ограничивались. К лету 1931 г. уже больше половины крестьянских хозяйств снова входили в колхозы, а к лету 1936 г. эта цифра достигла 90%.

Первые плоды коллективизации были губительны. Действительно, урожайность зерновых понизилась лишь весьма незначительно (ожидалось, однако, что она возрастет вдвое). Но весьма значительно выросли государственные заготовки, отнимавшие у сельских жителей даже тот ненадежный доход, который они имели раньше. Советский исследователь приводит такие цифры (в млн. тонн):

(Урожай зерновых … Валовый сбор … Государственные. заготовки)

1928 … 73,3 … 10,8

1929 … 71,7 … 16,1

1930 … 83,5 … 22,1

1931 … 69,5 … 22,8

1932 … 69,9 … 18,8

1933 … 68,4 … 23,3

1934 … 67,6 … 26,1

1935 … 75,0 … 29,6

С мясными и молочными продуктами дело обстояло куда хуже. Поголовье скота упало с 70,5 млн. в 1928 г. до 38,4 в 1933 г.; свиней с 26 млн. до 12 млн.; овец и коз со 146,7 млн. до 50,2 млн. Страна не смогла преодолеть последствия этого бедствия до середины 1950-х гг. и потому два последующих десятилетия испытывала жестокую нехватку мяса и молока.

Поскольку теперь государственные заготовки отнимали значительно большую, чем раньше, часть урожая, армия и города теперь снабжались продовольствием, но не в изобилии. На самом деле продолжался и рост экспорта зерна, достигший самого высокого уровня в 1931 г., и он не был прекращен даже в тех чрезвычайных обстоятельствах. Но в деревне начался голод, еще более сильный, чем в 1921–22 гг. Судя по смоленским архивам, в западном регионе все зерно было предназначено для государственных заготовок, даже оставленное на семена. Военизированные “тройки”, сформированные из представителей советов, партии и ГПУ, были отправлены в деревни. Специальные контролеры следили за перевозкой, помолом, выпечкой и продажей хлеба.;

Когда Кравченко приехал в одну деревню в Днепропетровской области, его поразила стоявшая там мертвая тишина. “Были! съедены все собаки”, — свидетельствует он. “Мы съели все, до чего только доходили руки, — кошек, собак, полевых мышей, птиц. Когда рассветет, вы увидите, что с деревьев ободрана кора, потому что ее тоже съели”. Подобное творилось повсеместно, и в особенности в плодородных областях, где выращивали пшеницу. Этот голод был устроен государством ради того, чтобы снабдить продовольствием города и армию. Потому-то, в отличие от 1921 г., и держало государство этот голод в секрете как от зарубежной прессы, так — по возможности — и от своего собственного народа в городах. На дорогах были выставлены специальные заграждения — они не давали крестьянам возможность проникать в большие города и там выпрашивать хлеб. Один американский рабочий видел в Самаре старуху и двоих детей, которые смогли пробраться в город. Они умирали прямо на улице. Солдат Красной Армии начал спроваживать его со словами: “Эти люди не хотят работать. Это кулаки. Это враги Советского Союза”.

Но официальные уполномоченные партии, ГПУ и Народного комиссариата земледелия не разделяли тягот жизни в деревне. Как правило, они жили в конфискованных у кулаков домах и получали специальные продовольственные пайки. Кравченко описывает их как “отдельную касту, живущую замкнутой кликой, поддерживающую друг друга и связанную между собой в своем противостоянии обществу”.

Эти люди находились под чудовищным бременем. С одной стороны, государственные заготовительные организации постоянно требовали все больше и больше зерна. С другой — крестьяне явно умирали от голода. Это был замкнутый круг. Терехов, первый секретарь партийного комитета Харьковской области, настаивал на конфискации зерна, которое сельские советы пытались сохранить до весеннего сева, и в то же время писал Сталину письмо об отчаянном положении крестьянства, умоляя об экстренной продовольственной помощи. Сталин презрительно пожурил его за выдумку “сказок о голоде” и посоветовал стать писателем-фантастом.

В целом значение коллективизации преувеличить невозможно. Она разрушила традиционную структуру русской деревни повсеместно, вплоть до самых отдаленных областей, и уничтожила наиболее производительную и часто наиболее уважаемую часть крестьянских хозяйств. Для партии это тоже была травма. Коллективизация возродила психологию военного времени, на сей раз в мирное время, и приучила партийных работников к мысли, что они представляют собой оккупационную армию во вражеской стране. Из-за этого напряжения многие ломались. Однажды Исаак Дойчер встретил полковника ГПУ, который, рыдая, говорил ему: “Я старый большевик. Я боролся в подполье против царя, я воевал в гражданскую войну. Для того ли я делал все это, чтобы теперь окружать пулеметами деревни и приказывать моим людям стрелять по толпе крестьян без разбора? О нет, нет!”

Остается до конца не ясным, какое количество жертв повлекла за собой коллективизация. Пастернак рассуждал в “Докторе Живаго”, что коллективизация была настолько чудовищной ошибкой, что должна быть исправлена любой ценой, и потому следовало отучить людей думать и рассуждать, заставить их видеть то, чего нет, и утверждать нечто прямо противоположное тому, что было очевидно для всех. Несомненно, коллективизация совпала по времени с моментом, когда партийные средства информации окончательно утратили связь с реальностью и принялись рисовать прекрасный воображаемый мир, в котором, как выразился несколькими годами позднее Сталин, “жить стало лучше, жить стало веселее”.

Колхозы медленно оправлялись от страшного разорения и к концу тридцатых годов стали регулярно получать урожаи большие, чем десять лет назад. Они работали в соответствии с планами, спущенными из Народного комиссариата земледелия. Политический и экономический контроль осуществлялся через машинно-тракторные станции (МТС), каждая из которых надзирала над дюжиной колхозов. Официально МТС были созданы для того, чтобы снабжать хозяйства сельскохозяйственной техникой (ее не хватало для того, чтобы оснастить ею каждый колхоз). Плата за пользование техникой производилась натурой, так что МТС действовали как заготовительные конторы. К тому же партийные ячейки базировались в МТС, директора которых обычно были сотрудниками ГПУ (или НКВД — Народный комиссариат внутренних дел, как эта организация стала называться с 1934 г.): они должны были выслеживать “подрывной элемент”. Со временем при МТС были даже созданы “политические отделы”, подобные тем, что существовали в Красной Армии.

Оплата колхозников зависела от доли их труда на общественных полях. Единицей измерения заработной палаты был “трудодень” — рабочий день квалифицированного работника стоил дороже. Тракторист мог зарабатывать в четыре раза больше, чем ночной сторож. Но действительная проблема “трудодней” состояла в том, что на них выплачивались лишь остатки: трудодни оплачивались только после того, как колхоз выполнял все свои обязательства — перед заготовительными конторами, МТС, банками и т.д. В неурожайные годы оставалось очень немногое. Даже в относительно благоприятном 1939 г. в 15 700 колхозах из 240 тыс. люди не получили на трудодень вообще ничего.

Нет ничего удивительного в том, что крестьяне рассматривали работу в колхозе как возрождение барщины. Ощущение того, что они превратились в крепостных, усиливалось отказом государства выдавать колхозникам паспорта тогда, когда его наличие стало обязательным для перемены места жительства (1932 г.). Таким образом они действительно были более или менее прикреплены к земле, к удовольствию председателей колхозов.

Только в одном партия пошла на компромисс с крестьянством. “Примерный устав колхоза” 1935 г. гарантировал им право иметь небольшой приусадебный участок и выращивать на нем продукты для собственных нужд, держать корову, ограниченное количество свиней или овец и птицу неограниченно. Продукты с приусадебных участков предназначались прежде всего для собственного потребления, но любой прибавочный продукт мог быть продан на специальных разрешенных властями рынках. От рынков, как мы видели, города зависели довольно сильно, получая с них некоторые виды продовольствия. Эти частные участки стали, таким образом, существенной поддержкой и для крестьянской экономики, и для питания горожан. Партия же допустила их существование с большой неохотой. Для работы на приусадебных участках у крестьян находилось и время, и трудолюбие, которые пропадали неизвестно куда во время работы на колхозных полях.

Говоря коротко, коллективизация в известной степени решила зерновую проблему (после первоначального провала), но оставила после себя наследство в виде деморализованного сельского населения и малопроизводительной системы хозяйствования.

Помимо преобразований в области сельского хозяйства и промышленности, на очереди была еще одна область, которую Ленин считал даже более важной, чем две первые. Речь идет о “культуре”. В русском языке слово “культура” куда более многозначно, чем в английском. Ленин подразумевал прежде всего техническую грамотность, трудовую дисциплину, производительность труда, честность и патриотизм. В последние годы жизни он понял, что именно этих качеств не хватает новой России. Из этого следовало, что новый режим сохранит еще на некоторое время зависимость от иностранных и “буржуазных” специалистов.

С этой логикой Ленин примирился еще во время гражданской войны. Уже тогда приглашали старых администраторов, чтобы снова запустить заводы. Им дали возможность работать так, как те привыкли, — применять сдельную оплату труда, прекратить деятельность “рабочего контроля”, использовать “научные” тейлористские методы организации производства. Первые попытки планирования в советской стране были основаны на предложениях, выдвинутых именно такими специалистами. Так, в 1920 г. план электрификации — ГОЭЛРО был основан на расчетах, сделанных профессором Гриневским, возглавлявшим Московское высшее техническое училище. ВСНХ и Госплан также первоначально имели в своем штате экономистов и администраторов, которыми страна в то время располагала. В большинстве своем они не испытывали к большевикам особой симпатии, но понимали, что страну надо восстанавливать.

Отношения между новой властью и старыми специалистами складывались, разумеется, нелегко, а временами и бурно. В особенности это относится к провинции, где власти не всегда разделяли широту взглядов партийной верхушки. Так, например, в марте 1919 г. профессор Дукельский, преподаватель агрономии в воронежском техникуме, написал Ленину письмо, где жаловался на притеснения со стороны новых местных политических руководителей. Все они, по презрительному замечанию Дукельского, происходили из низов среднего класса и в прошлом были деревенскими урядниками, мелкими городскими чиновниками и лавочниками. По словам Дукельского, трудно описать весь ужас чинимых ими унижений и страданий. Постоянные позорные угрозы и обвинения, бессмысленные, но чрезвычайно унизительные обыски, угрозы расправы, реквизиций и конфискаций, вмешательство в наиболее интимные стороны жизни. Так, от Дукельского требовали, чтобы он, человек, живший в том же училище, где и преподавал, обязательно спал бы со своей женой в одной постели.

Сам Ленин, разумеется, подобное поведение не приветствовал. Чтобы заставить всех относиться с большим уважением к квалифицированным специалистам, в которых так нуждалась страна, Ленин опубликовал письмо Дукельского в “Правде”. Разногласия не прекратились, но тем не менее многие специалисты пришли к выводу, что с коммунистами можно работать, поскольку их правительство явно собирается восстановить закон и порядок, уделить особое внимание развитию техники и даже поставить рабочих на место. Генерал Ипатьев, ведущий специалист в области химического производства при царе и человек весьма консервативных взглядов, согласился стать при коммунистах директором Государственного научно-технического института, поскольку, что бы там о них ни говорили, коммунисты “спасли страну от анархии и по крайней мере временно сохранили ее интеллигенцию и ее материальное благополучие”. Среди специалистов широко распространилось сменовеховство, теория, согласно которой большевики теперь воплощали в себе Великую Россию, т.е. делали именно то, в чем потерпело фиаско царское правительство.

С самого начала правительство организовало строгий учет специалистов, которых явно катастрофически не хватало. Уже в декабре 1918 г. Совнарком начал их регистрацию, чтобы потом использовать в промышленности и управлении экономикой. На XII съезде партии Оргбюро объединило эти списки с досье, которые вел Сталин “для учета и распределения кадров”, и эта объединенная система начала быстро разрастаться. Таким образом, государство получило возможность в большей степени контролировать благонадежность специалистов, хотя пока что не пыталось избавиться от наименее надежных — их просто было некем заменить. Даже в 1928 г. из списков следовало, что из всех инженеров, работающих в советской промышленности, только 138 были членами партии. Прямо противоположное положение существовало среди административного аппарата управления промышленностью, где количество членов партии доходило до 70%, но лишь немногие из них были действительно квалифицированными работниками. Так случилось потому, что партия выдвинула многих своих представителей на руководящие должности. На этих практиков — людей, не имевших специального образования, но обладавших практическими навыками, — партия могла положиться больше, чем на беспартийных специалистов.

Этот разрыв между аппаратом управления и образованными специалистами партия не могла терпеть до бесконечности. Она хотела разрешить проблему, подготовив собственных специалистов. Но эта работа в течение 1920-х гг. сталкивалась с серьезными трудностями. В институты и техникумы, занятые подготовкой специалистов, предпочтительно допускались лица рабоче-крестьянского происхождения. Разумеется, они были хуже подготовлены к учебе, чем представители среднего класса и интеллигенции. Для восполнения пробелов в знаниях наименее грамотные студенты прежде всего проходили курс подготовки на рабфаках, или “рабочих факультетах”. Созданные в 1919 г. рабфаки были предназначены для того, чтобы студенты из рабочих и крестьян, не имевшие полного среднего образования, могли получить начальные знания, необходимые для дальнейшего обучения по избранной специальности. Результаты были неоднозначны, и многие из выпускников техникумов обманули ожидания своих преподавателей. Совершенно очевидно, что некоторое их количество — советская статистика не сообщает, какое именно, — вообще не смогли закончить курса. В университетах и техникумах поднималась волна негодования против преподавателей, особенно в комсомольских организациях.

В конце концов партия решила предпринять наступление против “буржуазных специалистов” в промышленности и вузах (высших учебных заведениях), подобно тому, как это проделывалось в системе управления экономикой. Сделать это было нетрудно, поскольку рабочие, как мы видели, были очень недовольны привилегиями для “буржуев”. Между 1928-м и 1931 гг. прошла серия сенсационных процессов над этими специалистами, получивших прекрасное освещение в печати. В первом из этих процессов, Шахтинском, в мае 1928 г. пятьдесят три инженера, трое из них — граждане Германии, были обвинены во вредительстве, организации несчастных случаев и установлении связей с капиталистами, бывшими владельцами шахт. На самом же деле некоторая часть иностранного оборудования была испорчена отчасти по неопытности, отчасти из-за небрежности, а пожары и взрывы вообще время от времени случаются на шахтах. Эти несчастья происходили не так уж и часто, но тогда впервые правящий режим преднамеренно воспользовался ими как оружием в борьбе с “классовыми врагами”. В Москве, в Колонном зале, прошло публичное слушание дела, сопровождавшееся кампанией в прессе под лозунгом “Смерть вредителям!”. Некоторые подсудимые признали предъявленные им обвинения, другие признали их лишь частично, третьи отказывались от ранее данных показаний. С точки зрения более поздних требований, спектакль был поставлен из рук вон плохо. Это, однако, не помешало вынести одиннадцать смертных приговоров, причем пять из них действительно были приведены в исполнение.

Сталин завершил процесс предупреждением, что “шахтинцы” скрываются во всех отраслях промышленности. “Вредительство буржуазной интеллигенции, — предупреждал Сталин, — стало одной из самых опасных форм оппозиции строительству социализма”. Вскоре последовали новые процессы. Как уже говорилось выше, на одном судилище работавшие в Госплане меньшевики были обвинены в “преступных” попытках подорвать индустриализацию страны путем занижения плановых показателей. В другом процессе сорок восемь ведущих руководителей пищевой промышленности обвинялись в саботировании снабжения продовольствием — очень легкий способ объяснить его постоянную нехватку. Известным агрономам Чаянову и Кондратьеву вменялся в вину сговор с кулаками с целью воссоздания партии социалистов-революционеров и свержения советской власти. Было уволено и арестовано несколько тысяч инженеров. Позднее, в 1931 г., поток процессов более или менее иссяк — это случилось по причинам, о которых мы поговорим позднее.

В системе образования начались чистки, проходившие менее драматично, но зато имевшие куда более широкие масштабы. Комсомольские и партийные комитеты стремились избавиться от студентов, имевших “старорежимное” происхождение. Среди студентов количество выходцев из рабочего класса поднялось с 30% в 1928–29 гг. до 58% в 1932–33 гг. Беспартийных преподавателей освистывали, а в некоторых случаях подвергали прямым словесным атакам. Многие из них были уволены по решению ученых советов университетов — последние теперь решительно пополнялись ставленниками партии. До поры до времени Академия наук была раем для беспартийных ученых, но теперь больше сотни исследователей было арестовано, а в руководство Академии партия ввела своих людей. Были расширены Коммунистическая академия и Институт красной профессуры, подготовившие ученых-марксистов для преподавания общественных дисциплин в 1919–21 гг. (один из выпускников Института красной профессуры, М.А.Суслов, стал впоследствии главным идеологом партии).

Что касается общеобразовательных школ, то советская педагогическая теория 1920-х гг. в общем делилась на два основных направления. Представители первого из них считали, что школы должны учить в основном тому же, что и школы царской России, и были в этом поддержаны Лениным. Он считал, что жизненно важно обеспечить всем детям доступ к основам образования, но не видел необходимости полностью пересматривать его содержание, разве только следовало добавить к нему овладение некоторыми практическими навыками. В целом же дети рабочего класса и крестьянства должны научиться тому же, что и “буржуазные” школьники. Второе направление, ассоциирующееся прежде всего с именем педагога-утописта В. Н. Шульгина, призывало изменить содержание школьного образования и приспособить его к новому обществу. Для этого предполагалось отбросить академичность традиционной педагогики и обратиться к практическим предметам и изучению ремесел, предпочтительно не за школьной партой, а в трудовом коллективе. Шульгин считал, что любая система формального образования неизбежно будет элитарна, и подверг критике систему школьного образования, созданную Народным комиссариатом просвещения (Наркомпрос). Им руководил Луначарский, чьи взгляды на проблему образования были близки ленинским.

Большую часть двадцатых годов преподавание в школах велось вполне традиционными методами, отчасти потому, что обучение новым методам преподавания оставалось недоступным для большинства учителей, отчасти из-за простой нехватки средств на эти амбициозные эксперименты. Прогресс шел медленно, даже в таком основополагающем вопросе, как всеобщее начальное образование.

Затем в 1929 г. под воздействием развернувшейся вокруг шахтинского дела кампании и не без активного участия комсомола Луначарский был смещен со своего поста, и реформа стала развиваться в соответствии с идеями Шульгина. Старшие классы средней школы были преобразованы в техникумы, или профессионально-технические училища, и в конце 1930 г. во все школы поступило распоряжение прикрепиться к какому-либо производству с тем, чтобы ученики могли получить начальные трудовые навыки. Теперь школьники мало времени проводили в классах. Местом их учебы стали “новостройки”, где они становились членами рабочих коллективов (и таким образом могли приобщиться к пятилетке), а также общественная и политическая работа. Увеличилась и доля политзанятий в учебном процессе. В деревне школьники и студенты были вовлечены в “культурную кампанию” по ликвидации неграмотности. Она сопровождалась увольнениями учителей, закрытием церквей и арестами священников.

Еще даже не успев толком начаться, эти эксперименты столкнулись с серьезными трудностями. Некоторые дети поняли, что они получают чрезвычайно узкое образование: так, в одной из орловских школ старшеклассников учили на “техников-птицеводов”. Директора заводов часто очень неохотно принимали присланных к ним необученных и недисциплинированных подростков, нарушавших строгое рабочее расписание. В Туле школьники были вынуждены устроить демонстрацию протеста, “появившись в заводских воротах с лозунгами, плакатами и песнями для того, чтобы их допустили к производству”. Иногда, напротив, директора проводили совершенно иную политику и использовали детей как даровых подсобных рабочих. Можно предположить, что школьники работали в Донбассе на угольных шахтах, а в одном среднеазиатском местечке ученики пятого-седьмого классов (в возрасте от одиннадцати до тринадцати лет) две недели подряд были заняты не чем иным, как сбором хлопка. Дети, работающие на новостройках, должны были время от времени отмечаться по утрам в школе, наскоро выполняли свои уроки и затем исчезали на оставшуюся часть дня. Фраза Шульгина об “отмирании школы” угрожала превратиться в малоприятную реальность.

Как мы увидим позже, “культурная революция” в школах продолжалась не очень долго. Однако она имела долговременные последствия — многие старые беспартийные учителя были уволены, а школьная атмосфера оказалась насквозь пропитанной политикой.

Все эти мероприятия расчистили дорогу для “красных специалистов”, занявших в промышленности и образовании свободные теперь вакансии “буржуазных специалистов”. Сделано все это было очень быстро. Так, например, в вузах число преподавателей и исследователей, получивших образование после революции, выросло с 40% в 1928 г. до 75% в 1933 г.; большинство из них заняли места изгнанных.

Помимо подготовки кадров надежных специалистов, партия начала также выполнять ударную программу воспитания своих будущих лидеров, людей, которые должны были обладать как проверенным опытом партийной работы, так и самой высокой технической квалификацией. В июле 1928 г. Центральный Комитет приказал начать набор тысячи партийцев, которые должны были быть направлены в технические институты для получения высшего образования.

Это был первый из серии массовых наборов “тысячников” — как стали называть этих людей. Их кандидатуры предлагались комсомолом, партией и профсоюзными комитетами или политотделами Красной Армии, после чего направлялись на трех-пятилетнюю учебу, во время которой получали особые, повышенные стипендии. В большинстве своем это были молодые люди в возрасте около двадцати лет, которые проявили себя как преданные и энергичные работники, покорно выполняющие все поручения партии. Они были сознательно отобраны на жизненно важные партийные и государственные посты еще в начале пятилеток. Виктор Кравченко, даже в горьком положении эмигранта, вспоминает, с каким волнением он, двадцатипятилетний квалифицированный рабочий металлургического завода в Днепропетровске, в 1930 г. явился в контору по вызову директора. Там он, сидя у огромного стола красного дерева, увидел члена Центрального Комитета Аркадия Розенгольца. Тот попросил его кратко рассказать биографию (обычный советский ритуал), а после сказал: “Ты молодой человек, тебе и двадцати пяти еще нет. Партии нужны инженеры. Ты хочешь учиться? Мы пошлем тебя на несколько лет в технический институт. Партии ты отплатишь своими лучшими достижениями. Партии нужна собственная техническая интеллигенция, чтобы выполнять задачи индустриализации в соответствии с ее политикой”. Так молодой Кравченко попал в Харьковский технологический институт, где изучал самолетостроение. Он оказался в чрезвычайно пестрой толпе студентов, в большинстве своем двадцатитрехлетних. Некоторым было за тридцать. Они явились в институт с “заводов, доменных печей, шахт и учреждений, из совхозов и армейских лагерей”. Здесь были темнолицие среднеазиаты, никогда не видавшие западного города, ветераны войны, бывшие сибирские партизаны, а также партийные работники, хорошо осведомленные о новой политической конъюнктуре. Несмотря на то, что многие из них получали повышенную стипендию, в материальном отношении жизнь была тяжелой. По словам Кравченко, зимой 1930–31 гг. в их общежитии “Гигант” было так холодно, что замерзала вода в ванной. Студенты подбирали случайные куски дерева, доски от заборов, сломанную мебель и старые газеты, которыми топили крошечную железную печурку в своей комнате, с разваливающейся, состоящей из многих сочленений трубой, выведенной в окно. Так они жили, учились, спорили и мечтали об индустриальном будущем своей страны, в то время как жестокий мороз и голод были в настоящем.

Качество их образования вызывает некоторые сомнения — отчасти из-за отсутствия у них должной подготовки и той скорости, с которой они учились, отчасти из-за постоянного преобладания в процессе обучения политической пропаганды. По словам Кравченко, те, кто не мог усвоить “Капитала” Маркса и диалектики Энгельса, работ Ленина и, самое главное, трудов Сталина, отчислялись из института даже быстрее, чем те, у кого были неприятности с расчетами и проектами. С другой стороны, те, кто пользовался политическим доверием, часто бывали агрессивно самоуверенны и презирали своих “буржуазных” преподавателей. Один химик, поступивший в Киевский политехнический институт в 1930 г., вспоминал, что некоторые студенты прерывали лекции оскорблениями и смехом, превращая занятия в “партизанскую войну”, а один студент, бывший солдат Красной Армии, имел привычку, явившись на экзамен, вытаскивать заряженный револьвер и класть его на стол перед преподавателем.

Как бы ни было ущербно их образование, эти студенты должны были все же стать серьезной политической силой. Они обладали политической и технической грамотностью и потому идеально подходили для руководства в период становления плановой экономики. Как показало исследование, проведенное Шейлой Фицпатрик, во время первой пятилетки таким образом в высшие учебные заведения поступило около 110 тысяч совершеннолетних рабочих-коммунистов и около 40 тысяч беспартийных. В 1932–33 гг. они составляли треть от общего числа людей, обучавшихся в высших учебных заведениях. Скольким из них удалось успешно закончить учебу, мы не знаем — эти цифры никогда не публиковались. Достоверно известно лишь то, что один, позднее прославившийся студент, Н. С. Хрущев, сделать этого не смог. Однако лица, успешно завершившие свое образование, — а иногда и не преуспевшие в этом, — получали необыкновенно благоприятные шансы на быстрое продвижение по службе. Их появление на политической арене совпало с подготовкой Сталиным великих чисток 1936–39 гг., когда жестоко расправились и с ленинской старой гвардией, и с “буржуазными специалистами”, и с практиками. Недавние выпускники институтов были готовы занять их места. Нельзя сказать, что ни один из “красных специалистов” не попал в жернова чисток — напротив, это случилось со многими. Но те, кто выжил, устроились очень хорошо и могли, перешагнув через трупы своих предшественников, наслаждаться тем, что деликатно называется “ростом социальной мобильности”.

“Культурная революция” совершалась и в той сфере общественной жизни, которая на Западе обычно ассоциируется со «словом “культура”. Рассмотрим это на примере литературы, каковая для большевиков, высоко ценивших словесную пропаганду, имела особое значение. Как и все прочие “специалисты”, писатели отнюдь не единодушно приветствовали приход большевиков к власти. Когда в ноябре 1917 г. большевики созвали их на “организационную встречу”, на приглашение, кроме Александра Блока и Владимира Маяковского, откинулись лишь трое или четверо. Самый известный из них, Максим Горький, который в прошлом был большевиком, громил за “постыдное отношение к свободе слова” Ленина и Троцкого. На самом деле большинство наиболее известных писателей того времени не сотрудничало с большевиками, а эмигрировало.

Те, кто остался в России, стремились объединяться в группы. Это типично для поведения писателей в кризисные периоды истории, и несомненно, что во время гражданской войны только принадлежность к какой-либо группе давала возможность хотя бы минимально удовлетворять основные жизненные потребности. Даже когда физические условия существования улучшились, писатели поняли, что им по-прежнему легче всего совместно владеть журналом или издательством, где они могли проводить свои встречи и рассчитывать на публикацию своих произведений. К тому же выяснилось, что теперь им нужно завоевывать благосклонное отношение и покровительство партии, чего опять-таки легче добиться коллективом.

Эти творческие группы были чрезвычайно разнообразны. В первые дни осуществленной утопии некоторые пытались распространять некую особую “пролетарскую культуру”. Пользуясь поддержкой Луначарского, они создавали на заводах хоры, театральные и художественные студни, ставили спектакли, писали картины и распевали гимны, основным содержанием которых была жизнь рабочего класса. Создавались даже симфонии заводских гудков и свистков. Можно предположить, что наивысшей точкой развития пролеткульта была постановка на улицах Петрограда “Мистерии освобожденного труда”, приуроченная к первомайским праздникам 1920 г. В ней принимали участие две тысячи солдат Красной Армии и студенты театральных училищ. Тридцать тысяч зрителей пели “Интернационал”.

Тем не менее большинство партийных вождей отвергало идею возможности существования специфической “пролетарской культуры” как совершенно абсурдную. В этом вопросе, как и в военной и технической областях, Троцкий и Ленин придерживались единой точки зрения и полагали, что пролетарские писатели должны прежде всего овладеть прирожденным мастерством деятелей аристократической и буржуазной культуры. Троцкий в своей статье “Литература и революция” (1923) особо подчеркнул, что партия не должна командовать в сфере искусства, а, по мнению Троцкого, должна поощрять искусство, покровительствовать ему и осуществлять только косвенное руководство. Действуя в таком духе, партия на протяжении почти всех 1920-х гг. терпимо относилась к различным направлениям литературы и даже поощряла их, кроме, разумеется, тех, что были признаны “контрреволюционными”. Еще в 1925 г. Центральный Комитет призывал к свободному соревнованию между различными “группами и течениями”, назвав, правда, “пролетарских писателей” будущими идеологическими руководителями советской литературы.

На осуществление этого “будущего идеологического руководства” более всех других претендовала одна группа. Это был РАПП — “Российская ассоциация пролетарских писателей”, издававшая журнал “На посту”. В отличие от Пролеткульта, с которым РАПП состоял в отдаленном родстве, последний имел в своем составе лишь немногих настоящих рабочих. На самом деле, большинство рапповских писателей происходило из интеллигенции и опиралось на молодежное партийное движение — комсомол. Наиболее заметная в РАППе личность, Леопольд Авербах, был одним из основателей комсомола и даже секретарем его московской организации; кстати, он приходился родственником Свердлову. Вследствие всего этого рапповцы были группой партийных активистов, и когда они объявляли, что осуществляют “пролетарскую гегемонию”, то на самом деле благодаря обычной смысловой подтасовке подразумевалось, что они представляют в литературе партийные интересы. Само название рапповского журнала выдает их литературную позицию: “Мы должны стоять на посту, чтобы обеспечить чистоту и твердость коммунистической идеологии”.

Таким образом, неудивительно, что основным занятием рапповцев была не собственно литература, но литературная критика. В конце 1920-х гг. несколько “попутчиков” — терпимых властями беспартийных писателей — пали жертвами рапповских атак. Маяковский пытался утихомирить их тем, что сам стал членом РАППа. Опыт сотрудничества с этой организацией оказался для Маяковского столь печальным, что, вероятно, сыграл немалую роль в самоубийстве поэта в 1930 г. Другим cause celebre[8] стала рапповская атака на Замятина. Его роман “Мы” был опубликован за границей, поскольку сатира оказалась чрезмерной для любого издательства в России. В романе описано будущее общество, где люди лишены фантазии путем проведения специальной операции — “фантазиэктомии” — для того, чтобы они могли наслаждаться безмятежным “математически определенным счастьем”. РАПП возражал против факта заграничной публикации (хотя до сих пор это было общепринятой практикой) и осуждал взгляды Замятина. Под давлением РАППа (поддержанного редакционной статьей “Правды”, объявившей эту литературную группу “ближайшей к линии партии”) издательства отказывались печатать Замятина, его книги изымались из библиотек, а пьесы не ставились в театрах. В 1931 г. Замятин написал письмо непосредственно Сталину, где утверждал, что для него лишение возможности писать равносильно “смертному приговору”. Замятин допускал, что имеет очень неудобную привычку говорить не то, что выгодно, но то, что кажется ему правдой. В особенности же, писал Замятин, он никогда не скрывал своего отношения к литературному раболепию, карьеризму и отступничеству. “Я всегда считал и считаю, что они унизительны и для писателя, и для революции”. Замятин просил дать ему возможность уехать, чтобы продолжать писать. Сталин выдал ему выездную визу.

Так возник разрыв между эмиграцией и советской культурой, существующий до нашего времени. Но триумф РАППа не был продолжительным. Деятели “культурной революции” тоже были уничтожены — в общепринятом порядке.

СТАЛИНСКИЙ ТЕРРОР

В поэме на смерть Ленина в 1924 г. Маяковский писал: “Я боюсь, /чтоб шествия/ и мавзолеи, /поклонений/ установленный статут /не залили б/ приторным елеем /ленинскую/ простоту”. Опасения эти в полной мере оправдались — что, может быть, в известной степени помогает понять причины самоубийства поэта в 1930 г. Что касается Сталина, то к своему пятидесятилетию в декабре 1929 г. он уже разгромил правую и левую оппозиции и был близок к тому, чтобы окончательно узурпировать память о Ленине и занять его место. 21 декабря все советские газеты были наполнены панегириками в честь Сталина. “Правда” на протяжении целых пяти дней публиковала списки организаций, пославших ему свои поздравления, где часто встречалось слово “вождь”. В совместном послании Центрального Комитета и Контрольной комиссии партии его приветствовали как “наилучшего ленинца и старейшего члена Центрального Комитета и его Политбюро”. В изданной по случаю юбилея официальной биографии Сталин был назван “самым преданным учеником Ленина” и “выдающимся продолжателем”, его дела, человеком, который всегда был вместе с Лениным, никогда не отступал от него и не предавал его. Таким Сталин хотел себя видеть — апостолом Петром коммунистической псевдоцеркви, более преданным Ленину, чем был предан Христу настоящий Петр, даже если Ленин был окружен ренегатами и изменниками.

Эти публикации по случаю пятидесятилетия Сталина начали процесс переписывания истории — то, что Михаил Геллер и Александр Некрич назвали “национализацией памяти”. Впоследствии это сыграло в интеллектуальной жизни Советского Союза поистине разрушительную роль. Даже бывшие члены оппозиции присоединились к общему хору славословий. Особенно это было заметно на XVII съезде партии в 1934 г., так называемом “Съезде победителей”, поскольку он ознаменовал собой “победы” в коллективизации и в выполнении первого пятилетнего плана. Бухарин тогда назвал Сталина полководцем пролетарских сил, “лучшим из лучших”, а Каменев предрекал, что современная эпоха войдет в историю как эра Сталина, подобно тому, как предшествующая вошла в историю как эра Ленина. Все эти славословия сопровождались самоуничижением оппозиции, ритуальными признаниями того, что Сталин одержал над ними верх не только морально, но и физически.

Нет ничего удивительного в том, что внутри партии и вне ее нашлись люди, готовые противостоять этому потоку славословий. Разумеется, были и такие, кто испугался человеческих и экономических жертв, которые страна должна была заплатить за подъем промышленности и сельского хозяйства. Осенью 1930 г. были выведены из состава Центрального Комитета и переведены на низшие должности председатель Совета министров РСФСР Сырцов и Ломинадзе, один из первых секретарей в Закавказье. Причиной послужили их сомнения по поводу завышенных цифр плановых показателей и недостаточного внимания со стороны правительства к болезням крупного рогатого скота, о чем упоминали в разговорах с коллегами. Более серьезную угрозу таила в себе циркулировавшая между членами Центрального Комитета в 1932 г. программа Рютина. В ней содержались призывы распустить колхозы, уменьшить капиталовложения в промышленность с целью возрождения сельского хозяйства, розничной торговли и производства потребительских товаров. Рютинская программа не получила известности, однако в ней, вероятно, содержались резкие нападки персонально на Сталина, этого злого гения русской революции, чье властолюбие привело страну на край пропасти. ГПУ обнаружило, что Рютин имел группу из пятнадцати-двадцати энергичных последователей, куда входили некоторые бывшие члены правой оппозиции и кое-кто из “красных профессоров”. ГПУ доносило, что Рютин пытался развернуть подрывную деятельность в комсомоле и среди студентов и рабочих.

Дело Рютина показало, какие настроения царят в Политбюро. ГПУ рекомендовало приговорить Рютина к смерти. Поскольку он был работником аппарата Центрального Комитета, его расстрел ознаменовал бы начало расправ над высокопоставленными членами партии. Сталин был готов создать прецедент и убеждал своих коллег последовать рекомендациям ГПУ, но большинство, возможно, возглавлявшееся Сергеем Кировым (ленинградским первым секретарем), проголосовало против. Рютина просто отправили в ссылку.

Существовало мнение, согласно которому возглавлявшаяся Кировым оппозиционная группа пошла дальше, чем Рютин. Группа сторонников Кирова в Политбюро якобы считала нужным примириться и с оппозицией, и с широкими народными массами, поскольку период наиболее жестоких битв за построение социализма был уже позади. Горький, имевший некоторое влияние на лидеров партии, придерживался, насколько известно, такой же точки зрения. В своих публичных выступлениях Киров не выказывал ни малейших признаков несогласия со Сталиным. Известно, однако, что он был очень популярен и его появление на XVII съезде было встречено бурной овацией. Сталин мог не доверять Кирову и потому, что его удельным княжеством был Ленинград, ставший уже однажды базой для зиновьевской оппозиции.

Как бы там ни было на самом деле, но карьера Кирова внезапно прервалась: 1 декабря 1934 г. он был убит в штаб-квартире ленинградской партийной организации в Смольном. Его убийца, некто Леонид Николаев, романтический или озлобленный бывший комсомолец, возбужденный призраком новой “Народной воли”, революционного движения, посвятившего себя уничтожению новой “бюрократии”. Во всей этой истории есть подозрительное обстоятельство — Николаев предпринимал до того уже по меньшей мере одну попытку покушения и был схвачен охраной Кирова, когда пытался проникнуть к нему, имея при себе револьвер. Вместо того, чтобы арестовать его и предъявить обвинение в попытке совершить террористический акт, что было бы совершенно естественно, охрана отпустила его и позволила забрать оружие. Говоря коротко, обстоятельства дела позволяют предположить с большой долей вероятности, что НКВД (как теперь называлось ГПУ) умышленно дало Николаеву возможность убить Кирова, действуя, возможно, по указанию Сталина. Тому нужно было избавиться от соперника и создать предлог для уничтожения оппонентов. Впрочем, окончательный вывод сделать пока невозможно.

Но совершенно очевидно другое — Сталин немедленно воспользовался этим убийством в своих целях. В тот же день был издан указ, предусматривавший ускоренную процедуру расследования (не более десяти дней) для дел о “террористических организациях и актах”; эти дела in absentia[9] рассматривались специальным военным трибуналом, адвокаты к защите не допускались и смертные приговоры должны были выноситься незамедлительно. Таким образом Сталин создал упрощенный юридический механизм, действовавший в течение двадцати лет. 21 декабря было объявлено, что Николаев действовал по поручению “ленинградского оппозиционного центра”. На этом основании были арестованы Каменев, Зиновьев и еще семнадцать человек. Вопреки новейшему постановлению их дело не рассматривались в ускоренном порядке, но было вынесено на суд в январе 1935 г. Они признали, что в целом несут политическую ответственность за убийство, но суд не смог установить прямой связи между ними и Николаевым. То ли Сталин в тот момент все еще сомневался в возможности прямо прибегнуть к террору в отношении двух столь выдающихся в прошлом деятелей, то ли НКВД еще не развернул технологию допросов так, как сделает это спустя несколько лет, но Зиновьев получил десять лет, а Каменев — пять лет. Таким образом они были по меньшей мере оставлены для будущих допросов.

В течение 1935 г. НКВД в конце концов взял всех бывших членов левой оппозиции, которые к тому времени оставались на свободе. Теперь сотрудники этой организации были заняты тем, что добивались от арестованных признаний в организации широкого заговора, инспирированного из-за границы Троцким. Целью заговора было убийство не только Кирова, но также Сталина и других членов Политбюро, свержение советской системы и восстановление капитализма в России. Этот мифический сценарий подкреплял поток славословий Сталину, привычно доказывающий, сколь вероломны прочие соратники Ленина и как велика была опасность, от которой Сталин уберег партию и страну.

Пока сфабрикованные таким образом дела увязывались друг с другом во время мучительных допросов на Лубянке и в других тюрьмах НКВД, ударные волны одна за другой обрушивались на партию. Начался “обмен партийных билетов” — этот эвфемизм обозначал обычную чистку — и около полумиллиона человек были исключены из партии. По всей стране проходили партийные собрания, где коммунистов заставляли вспоминать все свои “ошибки” и сознаваться в них (под “ошибками” теперь понималось любое несогласие с официальной линией партии), а равно и доносить на своих товарищей. Появились новые виды “вражеской деятельности”. Это могла быть связь с осужденным, часто выражавшаяся лишь в мимолетном личном или служебном знакомстве. Другим видом “недоносительства” считалось умолчание о какой-либо частной беседе. На одном из этих собраний в Казанском педагогическом институте Евгения Гинзбург была обвинена в недоносительстве на “троцкистского контрабандиста” Эльвова (он написал статью о революции 1905 г., вызвавшую неудовольствие Сталина). На ее возражение, что связь Эльвова с троцкистами не доказана, она получила ответ: “Но ведь он арестован! Неужели вы думаете, что кого-нибудь арестовывают, если нет точных данных?”

“Большие многолюдные залы и аудитории превратились в исповедальни… Каялись в неправильном понимании теории перманентной революции и в воздержании при голосовании оппозиционной платформы в 1923 г. В “отрыжке” великодержавного шовинизма и в недооценке второго пятилетнего плана… Бия себя кулаками в грудь, “виновные” вопили о том, что они “проявили политическую близорукость”, “потеряли бдительность”, “пошли на примиренчество с сомнительными элементами”, “лили воду на мельницу”, “проявляли гнилой либерализм”.

Когда кто-либо оказывался исключенным из партии или уволенным с работы, то единственное, чем могли обезопасить себя знакомые такого человека, было прекращение дальнейших связей с ним. В противном случае знакомым жертвы угрожали те же обвинения. Если же забирали приятеля или сослуживца, следовало прекратить любые контакты с семьей пострадавшего, как бы ни горька была ее участь. Женам арестованных советовали как можно быстрее добиться развода, детей принуждали отказываться от родителей. Один оперативный работник НКВД был арестован вместе с женой, и их тринадцатилетняя дочь оказалась на улице. Ее заставили выступить на пионерском собрании и заявить, что она требует расстрела своих родителей как шпионов.

Кульминации это безумие доносительства достигло во время прошедших один за другим трех показательных процессов в Москве. В августе 1936 г. прошел первый, на котором Зиновьев, Каменев и другие сознались в принадлежности к “Троцкистско-зиновьевскому центру”, который по поручению Троцкого составил заговор с целью убийства Сталина, Орджоникидзе, Кагановича, Ворошилова и других высших партийных руководителей. Они также сознались в организации убийства Кирова. Все были приговорены к смерти, и приговор, видимо, был немедленно приведен в исполнение. Признания обвиняемых бросали тень на Томского (который из-за этого покончил с собой), Бухарина и Рыкова. Прокурор Вышинский объявил, что эти показания будут расследованы.

В январе-феврале 1937 г. состоялся следующий процесс, где Радек, Пятаков и другие обвинялись в связях с Троцким и иностранными разведывательными службами, в создании террористических групп с целью организации убийств, вредительства и саботажа в промышленности (имелось в виду несколько аварий, произошедших на предприятиях и стройках пятилетки). Пятаков был приговорен к смерти, Радек получил десять лет (через несколько лет он умер в лагере).

Последний процесс состоялся в марте 1938 г. Бухарин, Рыков, Крестинский и Ягода (который сам в прошлом был главой НКВД) были обвинены в принадлежности к “правотроцкистскому блоку”, занимавшемуся вредительством, подрывом советской военной мощи и подготовкой с помощью немецкой, британской, японской и польской разведок империалистической агрессии против СССР с последующим расчленением страны. Этот процесс прошел не столь гладко, как предыдущие: Бухарин и Рыков признали свое участие в “блоке”, но отвергли обвинения в конкретных преступлениях, перечисленных в обвинительном акте. Бухарин даже сделал устное замечание, что признание обвиняемого является принципом средневекового судопроизводства. Все обвиняемые были приговорены к смерти, и Вышинский закончил свою обвинительную речь словами о том, что последняя накипь и грязь прошлого теперь сметена с дороги, по которой народ во главе с “любимым учителем и вождем, великим Сталиным” пойдет вперед, к коммунизму.

Мало кто полностью верил в признания, звучавшие в зале суда. Однако многие люди и в стране, и за ее пределами думали: должна все же быть какая-то почва под этими обвинениями, как бы фантастично они ни звучали. С другой стороны, почему испытанные старые большевики, выдержавшие царские репрессии, революцию и гражданскую войну, теперь согласились оклеветать самих себя публично, да еще в столь экстравагантной манере? И почему правительство, никогда не останавливавшееся перед массовыми экзекуциями, теперь настаивает на нескладных небылицах, содержащихся в подписанных обвиняемыми показаниях да еще хочет, чтобы те повторяли этот бред в зале суда?

В поисках ответов на эти вопросы мы отправимся в самое сердце созданной Сталиным системы. Прежде всего на сугубо юридическом уровне признания были необходимы для обвинения, которое не подкреплялись никакими другими доказательствами. При этом не имело никакого значения, произносились эти признания в суде или существовали только на бумаге (как и было в подавляющем большинстве случаев). Ни на одном из процессов не было представлено ни единого клочка каких-либо документов, ни единого вещественного доказательства — только признания самих обвиняемых и показания мнимых свидетелей. Более того, признания были ценны еще и потому, что позволяли вовлечь в дело других, подобно тому как Томский и другие были вовлечены в дело на основе показаний, данных на процессе Зиновьева. Это расширяло сеть “заговоров”, и потому прибавляло работы НКВД, а заодно укрепляло положение этой организации. К тому же в лагерях увеличивалось количество рабочих рук, а для выдвиженцев образовались вакантные посты. Вероятно, именно поэтому аресты 1936–39 гг. затронули руководящих лиц крайне неравномерно.

Так или иначе, но даже тогда, когда дело не выносилось на открытый процесс (в огромном большинстве случаев), узники и следователи проводили миллионы малопродуктивных и мучительных часов, фабрикуя “признания”, где, как прекрасно знали обе стороны, каждая буква была чистейшей ложью.

Но почему же обвиняемые соглашались давать такие “показания”?

Дело в том, что логика их поведения, как и всех других, определялась тем путем, которым партия пришла к власти и удержала ее. Они всем сердцем поддерживали жесткую монополию партии на власть, когда были среди наиболее влиятельных ее руководителей; многие из этих людей по-прежнему признавали авторитет партии, даже лишившись своих постов и влияния, возможно, надеясь вернуть все это. Как на XV съезде заявил Каменев, они полностью поддерживали партию, поскольку ничего нельзя было сделать вне партии или вопреки ей. Умоляя о своем восстановлении в партии в 1933 г., Зиновьев заговорил языком кающегося грешника: “Я прошу восстановить меня в рядах партии и дать мне возможность работать для общего дела”. Зиновьев дал слово революционера, что будет “самым преданным членом партии” и сделает все от него зависящее, чтобы хотя бы частично “искупить” свою вину “перед партией и ее Центральным Комитетом”.

Эти люди отдали партии всю свою жизнь, и теперь, вопреки реальности, продолжали верить в ее окончательную победу. Иного и ожидать нельзя — это было бы равносильно требованию предать все то, во что они верили. У них не было иной моральной или религиозной основы, которая могла бы дать им силы для сопротивления. Бухарин сказал на суде, что когда он спрашивает себя, за что он умирает, то абсолютно черная пустота встает перед ним с ужасающей ясностью. Умирать не за что. Но и жить тоже незачем, если ты оказался изолированным от всех “врагом народа”, лишенным всего, что составляло смысл жизни.

Но не все члены партии реагировали на арест таким образом. Были такие, кто капитулировал только после недель, а то и месяцев следовательской “обработки”. Как правило, НКВД старался сломать заключенного, поставив его на “конвейер” — систему продолжавшихся в течение дней и ночей допросов, производимых сменявшими друг друга следователями. Измученные, лишенные сна, голодные и холодные заключенные, часто еще и избитые, подписывали все, что от них требовали только ради того, чтобы получить возможность немного поспать. Иногда они сдавались потому, что их физическое истощение вызывало сомнения в реальности всего происходящего, чему способствовали и непрерывные, доводящие до сумасшествия допросы.

Многие следователи, кажется, использовали в качестве оружия угрозы семьям заключенных. В мире, где все рушится и человек теряет последнюю опору, воспоминания о жене или детях были часто наиболее сокровенной частью души узника, единственной ценностью, которая у него еще оставалась. Поэтому угроза, что домочадцы подвергнутся аресту, пыткам или смерти, оказывала огромное воздействие. Именно это случилось с Бухариным. Он поздно женился, и у него был единственный сын, которого Бухарин обожал. А как рассказывает Евгения Гинзбург, больше всего в тюрьме ее мучила мысль о том, что она отшлепала своего сына Васю (теперь это известный писатель Василий Аксенов), рассердившись на него за разбитый флакон духов. Обещание, что семью заключенного не тронут, если он в суде подтвердит сфабрикованное признание, было сильнейшим средством и позволяло добиться покорности.

Другим в обмен на сотрудничество со следствием обещали жизнь. Некоторых заключенных посещали в тюрьме их бывшие товарищи по Центральному Комитету, дававшие им надежду не только на сохранение жизни, но даже возможность восстановления в партии и на плодотворную работу — если только они сознаются. Многие, но далеко не все, немедленно ломались после этих обещаний.

Лишь немногие арестованные выдерживали. Так, бывший народник Иванов-Разумник подсчитал в своих мемуарах, что из более чем тысячи заключенных, прошедших через его камеру, не больше дюжины отказались сделать признания, которых от них требовали.

И все-таки примечательно, что в итоге лишь около семидесяти человек предстали перед публичным судом. Даже некоторые ведущие члены оппозиционных групп, такие, как Угланов (правая оппозиция) или Преображенский (левая оппозиция), были осуждены вообще без суда. Вероятно, обвинители не были уверены, что они сыграют написанные для них роли. И когда репрессии широко охватили партию и все общество, судьбу большинства арестованных определял тайный военный трибунал или им просто сообщали приговор прямо в камере.

Этн аресты вовсе не ограничились только непосредственными политическими противниками Сталина. Они затронули все слои внутри партии, всю жизнь общества. Пострадали все социальные классы, но более всего элита. Из 139 членов Центрального Комитета, избранных на XVII съезде в 1934 г., 110 было арестовано до 1939 г., до созыва следующего съезда. Из 1966 делегатов XVII съезда были арестованы 1108, и лишь 59 из оставшихся на свободе приняли участие в работе XVIII съезда партии. Некоторые регионы пострадали больше других. Из 154 делегатов XVII съезда от Ленинграда только двое приняли участие в работе XVIII съезда, причем они в то время в Ленинграде не работали. На Украине, где в январе 1938 г. первым секретарем стал Никита Хрущев, лишь трое из 86 членов Центрального Комитета пережили время между началом 1937 г. и концом 1938 г. В Белоруссии вследствие арестов и обмена партийных билетов численность партии между 1934 г. и 1938 г. упала более чем вдвое. В Грузии из 644 делегатов съезда в мае 1937 г. в последующие месяцы было арестовано 425. В Казахстане бюро ЦК было арестовано в полном составе. То же случилось и в Туркменистане, в результате там несколько месяцев вообще не было бюро ЦК.

Не все деятели Коммунистической партии погибли в то время после ареста. Как мы помним, Томский покончил с собой, чтобы избежать участи Бухарина и Рыкова. Глава Госплана Куйбышев умер в январе 1935 г., как сообщалось, “от сердечного приступа”. Обстоятельства его смерти весьма таинственны: ходили слухи, что он возражал против надвигающихся чисток. Комиссар тяжелой промышленности Орджоникидзе скоропостижно скончался в феврале 1937 г. после серьезной ссоры со Сталиным; то ли он покончил с собой, то ли был убит, остается неизвестным, однако сохранились сведения, что перед смертью он написал пространный меморандум. Забрал этот документ сам Сталин, когда посетил квартиру покойного. Содержание этого документа до сих пор остается неизвестным. Другой противник чисток, возможно, наиболее влиятельный — Максим Горький — умер в августе 1936 г. и тоже скоропостижно. Обстоятельства его смерти также породили устойчивые слухи об убийстве.

Излишне говорить, что практически все члены любых “оппозиций” и “фракций” были арестованы — правда, Александра Коллонтай почему-то осталась на свободе. Сталин также распустил Общество старых большевиков и Общество политзаключенных (при царе), которые вплоть да 1935 г. оставались центрами, вокруг которых группировались соратники Ленина и бывшие революционеры, боровшиеся против царского режима. Таким образом, Сталин сделал то, что могло явиться только в самых воспаленных мечтах шефу царской полиции, — он полностью разрушил российское революционное движение.

Провинция тоже была чисто выметена. Поскольку люди на местах обычно стремились прикрывать друг друга, по крайней мере в первое время, обычно из центра присылали специального эмиссара, который и проводил чистку. Часто дело кончалось тем, что арестовывали оптом все местное начальство. Так, в июне 1937 г. на специально созванном заседании смоленского обкома Каганович объявил, что первый секретарь Румянцев, его заместитель и множество секретарей местных партийных организаций являются “изменниками, шпионами германских и японских фашистов и членами правотроцкистской банды”. Все они бесследно исчезли. На более низком уровне, в районном центре Белый, тоже имели место разоблачения, правда не столь экстравагантные. На гигантском митинге, продолжавшемся целых четыре дня, первый секретарь Ковалев был обвинен буквально во всем, в чем вообще можно было обвинить человека: в том, что в 1921 г. в знак протеста против НЭПа вышел из партии, в сожительстве с троцкисткой, в дезертирстве из Красной Армии, в оскорбительном для окружающих диктаторском стиле руководства. Председательствующий на митинге представитель области дошел до того, что обвинил Ковалева в назначении и смещении членов районного партийного комитета, что противоречило уставу партии. Ковалев признал свои ошибки и был изгнан. Но дела его преемника сложились не лучше, и спустя шесть месяцев с ним проделали то же самое.

Страдала не только партия. Чистки выбивали руководителей во всех областях жизни по всей стране. Самой страшной была резня, учиненная среди высших армейских офицеров, при этом растущая фашистская угроза использовалась в качестве предлога для повышения бдительности. Среди арестованных и казненных оказались маршал Тухачевский, нарком обороны и основной стратег Красной Армии; начальник Генерального штаба маршал Егоров; командующий Особой Дальневосточной армией маршал Блюхер, который за два месяца до своего ареста, в октябре 1938 г., нанес поражение японцам в серьезном инциденте у озера Хасан; командующие Киевским и Белорусским военными округами, которые находились в непосредственной близости к особенно уязвимой западной границе; командующие Черноморским и Тихоокеанским флотами. К 1940 г. оказались арестованными трое из пяти маршалов, трое из трех командующих армиями первого ранга, двенадцать из двенадцати командующих армиями второго ранга и шестьдесят из шестидесяти семи командующих корпусами. Та же участь постигла 70% командиров дивизий и полков и 60% политкомиссаров. Такое нанесло бы сокрушительный удар любой армии. Тем более серьезны были последствия репрессий для армии, которая заботливо создавала свой высший офицерский корпус в течение двух десятков лет, начав этот процесс в условиях, ни в малейшей степени не способствовавших успешному его завершению. Репрессии обрушились на Красную Армию в тот момент, когда она готовилась к своей самой главной войне. На совещании германского генералитета в январе 1941 г. Гитлер кратко дал понять, какие надежды породили у него эти убийства в стане потенциального противника: “У них нет хороших военных командиров”. Дальнейшие события полностью подтвердили его правоту.

В не меньшей степени затронули репрессии и сам НКВД. Ягода оказался на скамье подсудимых вместе с Бухариным и другими, чьи дела он сам же фабриковал. Его преемник Ежов исчез в начале 1939 г. Их помощники, которые в 1936–38 гг. вели свои чудовищные допросы, повторили путь своих жертв. кое-кто из тех, кто работал на НКВД за границей и отказался возвратиться в Москву, поскольку понимал, что его там ждет, были найдены и убиты в тех странах, где искали убежища.

Самый последний акт чисток тоже произошел за границей. 20 августа 1940 г. в Мехико испанский коммунист Рамон Меркадер убил ледорубом Льва Троцкого. Мексиканский суд приговорил его к двадцати годам заключения, а Сталин заочно наградил его.

Страдания, которые в то время претерпел советский народ, невозможно преувеличить. Действительно, некоторым группам советского общества временами приходилось и хуже — крестьянству во время коллективизации или населению оккупированных немцами районов в 1941–44 гг., — но для всего народа, кроме самого Сталина, 1936–38 гг. были кошмаром. Едва ли можно было найти кого-то, кто не просыпался в краткие ночные часы от стука в дверь. Человека вытаскивали из постели и отрывали от семьи и друзей, как правило, навсегда. Поскольку во всем этом не было ни малейшего смысла, никто не мог быть уверен, что в следующий раз причудливая цепь обвинений не приведет к нему. Многие люди действительно постоянно имели с собой в ожидании ареста небольшой чемодан со всем необходимым.

Почему так случилось? Несомненно, что вначале Сталин намеревался уничтожить всех, кто когда-либо противостоял ему или предположительно мог бы противостоять (этим хоть как-то можно объяснить причины уничтожения кадров НКВД и офицерского корпуса, единственной социальной группы, где могла родиться мысль бросить вызов Сталину). Для Сталина невыносимо было само существование людей, которые были просто товарищами Ленина, тех, кто мог знать о его завещании.

Если бы дело ограничивалось этими людьми, то вполне хватило бы и сотни жертв. Но запущенная Сталиным машина начала действовать сама по себе. Во всех обществах люди имеют обыкновение завидовать друг другу: сослуживец занимает престижный пост, которого некто домогается, у кого-то квартира лучше, чем у соседа, и он горячо желает заполучить ее. Как мы уже имели возможность убедиться, в советском обществе 1930-х гг. необычайно высок был процент молодых, амбициозных людей, страстно желающих повышения своего социального статуса. Несомненно, многие из них завидовали представителям старшего поколения. Чистки открыли перед ними головокружительные возможности. Достаточно было простого доноса — неважно, что он был совершенно абсурдным, — и ни один из высокопоставленных работников партии или НКВД не пошел бы на риск заработать обвинение в “недостатке бдительности”. Кроме того, существовавшая структура экономических отношений дает возможность предположить, что НКВД имел “план” на количество арестованных. И уж если арестант оказывался в руках следователя, тот ради продвижения по службе (да и ради сохранения собственной головы) должен был добиться признания и по возможности новых доносов, что вело к новым арестам. И следователи, и подследственные неотвратимо вовлекались в дело.

Уместен и другой вопрос: почему чистки все же остановились? Один ответ гласит, что они не прекращались никогда. Служба безопасности даже и теперь сохраняет большую часть данных ей Сталиным полномочий — по крайней мере с точки зрения беспартийного большинства населения. Время от времени она использует их так же, как и при Сталине. Но методы ее действительно дважды претерпевали изменения — после 1939 г. и после 1953 г. Вероятно, причиной первых стало то, что сменившему в 1938 г. Ежова Лаврентию Берия было предписано не повторять действий своего предшественника. Кроме того, аресты достигли такого размаха, что начали угрожать промышленному, научному и воем ному потенциалу страны. Если бы их темпы в течение нескольких лет продолжали оставаться такими, как в 1937–38 гг., то половина страны оказалась бы в лагерях. Единственно разумным — но, возможно, уже запоздалым — решением была бы попытка овладеть ситуацией и прервать цепь неизбежностей. Берия сделал это. Несколько человек, находившихся под следствием, были освобождены. Те же, кто уже был в лагерях, там и остались. Поэтому террор принял спорадический и выборочный характер, стал скорее способом управления, а не истерической кампанией. Точка была поставлена, и не было необходимости прибегать к таким мерам ежедневно.

Трудовые лагеря, куда попадали арестованные — если, разумеется, они оставались в живых, — были прямыми наследниками концентрационных лагерей, образованных по приказу Ленина в 1918 г. Однако природа их и функции с тех пор сильно изменились. Самые большие перемены были результатом первой пятилетки. На протяжении почти всех 1920-х гг. социалисты, сидевшие в тюрьмах и политизоляторах, имели статус “политических” и на тяжелых физических работах не использовались. Это не относилось к уголовникам, “бывшим” представителям правящих классов и “контрреволюционным элементам”. Они должны были заниматься физическим трудом, по крайней мере по содержанию мест заключения.

Но к концу двадцатых годов советское правительство столкнулось с нехваткой рабочих рук, особенно в отдаленных районах с суровым климатом. Вполне естественно, что трудовые резервы были обнаружены в лагерях. В декрете от 26 марта 1928 г. был поставлен вопрос о серии экономических проектов, где с целью экономии затрат предполагалось широко использовать труд лиц, осужденных в целях “социальной защиты”. На конференции работников исправительных учреждений в октябре 1929 г. отмечалось, что местные условия иногда создают серьезные трудности в наборе рабочей силы. Очевидно, что места заключения, имея в своем распоряжении избыток рабочей силы в больших количествах, могут оказать помощь предприятиям, ощущающим нехватку рабочих рук. В 1930 г. Госплан издал инструкцию, где говорилось о необходимости включить в плановую экономику труд лиц, лишенных свободы, Для использования труда заключенных было создано специальное управление Народного комиссариата внутренних дел, ГУЛАГ (Главное управление лагерей). Несмотря на то, что “исправление трудом” в конце концов перестало быть в Советской России (если вообще когда-либо было) конечной целью тюремного заключения, надпись “Труд есть дело славы, мужества и чести” продолжала красоваться над воротами многих лагерей.

Первой великой стройкой, где был широко использован труд заключенных, стал Беломорско-Балтийский канал, или “Беломорский канал имени И. В. Сталина”. Организацией строительства занимался Ягода, впоследствии назначенный главой ГПУ. Для того, чтобы сэкономить иностранную валюту, на строительстве не применялась современная экскаваторная техника: вместо этого пригоняли толпы заключенных. Работы начались в ноябре 1931 г., окончание же их было с большой помпой отмечено в мае 1933 г. Максим Горький во главе команды писателей явился посмотреть на завершенную стройку. Под недреманным оком охранников писатели побеседовали кое с кем из заключенных и принялись за прославление великой работы по “перевоспитанию”, которая, как они объявили во всеуслышание, была проделана на строительстве. Солженицын назвал появившуюся в результате их совместных трудов книгу первым в русской литературе опусом, “прославляющим рабский труд”. Первоначально предполагалось использовать канал в качестве пути для переброски в случае необходимости Балтийского флота в Белое море, но он оказался слишком мелким. Во многом это объясняется поспешностью, с которой велось строительство. Солженицын, который в 1966 г. проехал часть канала, сообщает, что теперь он вообще практически не используется.

Заключенным, строившим Беломорский канал, обещали амнистию, в случае если работа будет завершена в срок. Однако на самом деле подавляющее их большинство было отправлено на другие ударные стройки. Заключенные — зэки, если употребить чисто русский термин, — использовались для работы в нескольких основополагающих отраслях экономики: лесозаготовках, золотодобыче, разработке месторождений платины и цветных металлов, угледобыче и в строительстве всех типов. Особенно велика была нужда в их труде в труднодоступных районах с суровым климатом, куда непросто было привлечь свободных рабочих. Первоначально географический центр трудовых лагерей располагался в Карелии и вдоль побережья Белого моря, где лесодобыча была основной отраслью промышленности. Другие крупные центры со временем возникли в заполярных районах Европейской части России, вокруг Воркуты и в бассейне Печоры, где имелись значительные каменноугольные месторождения; в новых промышленных центрах Западной Сибири и Казахстана, где зэки создавали инфраструктуру шоссейных и железных дорог, шахт и заводов; наконец, наибольшую известность стяжали лагеря в районе Магадана и в бассейне Колымы на Дальнем Востоке. Там имелись месторождения золота, платины и других драгоценных металлов, а также значительные запасы древесины. Этот регион представлял собой промерзший насквозь материк, отрезанный от остальной страны сотнями миль бездорожья. Заключенных доставляли туда специальными судами, которые условиями содержания людей вызывали в памяти худшие страницы трансатлантической работорговли. К концу 1930-х гг. лагеря можно было встретить во всех частях Советского Союза: зоны появились в каждом городе, даже в самой Москве. Они были окружены вышками и заборами с колючей проволокой, а всего в нескольких ярдах от занятых тяжелым трудом заключенных гуляли “вольные” прохожие. В наиболее известной из всех книг, написанных на эту тему, Солженицын назвал систему лагерей “архипелагом”, помещенным внутрь советского континента, пронизанного системой связей между отдельными его островами и герметически закрытого от любых контактов с внешним “нормальным” миром.

Общим местом экономической теории является положение о непродуктивности рабского труда, поскольку раб совершенно не заинтересован в высокой производительности. Однако в ходе выполнения пятилетних планов советские власти оказались не подготовленными для восприятия этой мысли. Им нужно было достичь высоких производственных показателей — пусть даже ценой рабского труда. И действительно, иногда производительность лагерных тружеников оказывалась выше, чем на предприятиях, где работали вольные люди. Секретным оружием, которое использовалось для побуждения зэков к работе, был страх голода. Ежедневный паек зависел от выполнения нормы. Как сообщает Юрий Марголин, при стопроцентной выработке нормы заключенный получал 700 г. хлеба, жидкий суп утром и вечером, кашу вечером и иногда небольшую селедку. Так было во время войны, иногда пайки бывали немного больше. Существовал еще “стахановский” рацион для тех, кто выполнял норму на 150%. Он включал 900–1000 г. хлеба, суп, но с добавлением макарон и даже мясных котлет по вечерам. Согласно сообщению Марголина, только такой рацион отвечал реальным потребностям человека, занятого физическим трудом. Того, что получали не выполнявшие норму заключенные — “штрафной рацион”, — не хватало совершенно. Этот рацион состоял всего лишь из 500 г. хлеба и жидкого супа утром и вечером. Разумеется, каждую вещь можно оценить только в сравнении, и даже такое питание покажется щедрым по сравнению с тем, что получали ленинградцы во время блокады. Тогда даже люди, занятые физическим трудом, имели не больше 250–350 г. хлеба в день. Есть сведения, что во время войны в Карелии крестьяне встречали колонны оборванных зэков и выпрашивали хлеб у них.

Колоссальное давление оказывало на зэков то обстоятельство, что их питание зависело не от индивидуального выполнения нормы, но от бригадного. Пища каждого находилась в зависимости от тяжести труда его товарищей. Такая постановка дела освобождала охранников и надсмотрщиков от необходимости подгонять нерадивых работников: их товарищи сами брали на себя эту роль, чтобы получить пищу в достаточном количестве (или получить ее хоть ненамного больше).

Тем не менее совершенно ясно: чтобы поддерживать существование людей, занятых тяжелым физическим трудом на пронизывающем холоде по десять-пятнадцать часов в день, обычного питания не хватало. Особенно тяжело приходилось тем, кто не привык к такому труду, т.е. большинству политзаключенных. На Колыме один остроумный зэк попросил коменданта лагеря перевести его в категорию лошади, поскольку в этом качестве он будет получать работу и питание, соответствующие его физическим возможностям, а также свое собственное стойло и попону! Комендант отправил его на десять дней в штрафной изолятор, но после смягчился и с барскими шутками разрешил ему получить более теплую одежду и “стахановское” питание.

Но правилом было то, что описывает Марголин. Его бригада никогда не могла справиться с заданием и получить еду в достаточном количестве. Чем голоднее они были, тем хуже работали, а чем хуже работали, тем сильнее голодали. Выхода из этого порочного круга не было. По словам Варлама Шаламова, золотые рудники за три недели превращали здоровых людей в инвалидов: голод, бессонница, многочасовой тяжелый труд, избиения. Ни один рабовладелец прошлого не стал бы столь нерачительно расходовать свой капитал, но НКВД за невольников не платил, и если они умирали, то потерн могли быть легко возмещены за счет новых арестов. Солженицын очень точно назвал лагеря “истребительно-трудовыми”.

Был только один способ вырваться из порочного круга голода, истощения, болезней и медленной смерти — получить “теплое местечко”, не связанное с физическим трудом. Лучшие из них были в лагерной администрации, в больницах, на кухне и в КВЧ — культурно-воспитательной части, странном дополнении некоторых лагерей, соединяющем политическую пропаганду с попытками создавать пьесы и ставить спектакли. Некоторые коменданты лагерей находили удовольствие в том, что владели “крепостными театрами”. Эти “теплые местечки” в полном смысле слова спасали людям жизнь. Марголин заметил, что социальное неравенство нигде не принимало столь вопиющие формы, как в лагерях, где различия между кухонным или любым другим надзирателем и простым зэком, которого выгоняли в лес каждое утро, были большими, нежели различия между миллионером и чистильщиком сапог в Нью-Йорке.

В некоторых лагерях политзаключенные имели преимущества в борьбе за такие места: большинство из них по крайней мере было грамотно, а у некоторых имелся и административный опыт. Однако обычно “теплые местечки” предназначались для уголовников, чья численность составляла около 15% от населения лагерей, но именно они занимали в лагерной иерархии высшие ступени. Эдуард Бука рассказывает о послевоенной Колыме, что уголовники захватили все “теплые местечки”, жили в отдельных, наиболее комфортабельных помещениях и получали лучшую одежду и пищу. Они принесли с собой нравы советского уголовного мира: строгое следование собственным интересам и смертоносную эксплуатацию всех прочих. Уголовники безжалостно грабили политических и установили в лагерных бараках и на рабочих местах нечто вроде власти мафии.

Даже несчастные “простые рабочие” имели некоторые возможности для выживания, если им везло с бригадой. Основным способом была туфта, что означало обман и приписки. Экономия, столь высоко ценимая в рапортах, создавала благоприятные условия для такого рода обмана. Солженицын приводит хороший пример туфты на лесоповале. Бригадир, по возможности войдя в сговор с нормировщиком, который и сам чаще всего был зэком, завышал количество срубленных деревьев, что позволяло бригаде зарабатывать достаточное количество пищи. Грузчики, возчики и плотогоны, ответственные за сплав леса вниз по реке, не были заинтересованы в том, чтобы вскрывать этот обман, поскольку с его помощью они могли выполнить и свои нормы. Начальство лесопильни, расположенной вниз по реке, работало по тому же принципу. Так же поступали и поездные бригады, доставлявшие бревна на лесобазы по железной дороге. Только конечные потребители древесины — в основном это были мебельные фабрики — были заинтересованы в разоблачении приписок. Но даже они не отказывались от товара, снабжение их было столь скудным, что они были рады и тому немногому, что получали. Если они все же выставляли рекламации по поводу недостачи, расследование затягивалось на месяцы и после завершения нисколько не способствовало улучшению снабжения. Только в исключительных случаях в лагерях работали специальные следственные комиссии, в результате деятельности которых “виновные” партии арестантов этапировались в какое-нибудь другое место.

Совершенно очевидно, что принцип туфты распространился не только на лагеря, но и на всю советскую экономику и имел определяющее значение для выполнения плановых показателей. Туфта стала основополагающим принципом сдельной оплаты труда. Ее существование заставляет подвергать сомнению все советские производственные показатели.

Тем не менее совершенно ясно, что столь благоприятное положение не могло существовать вечно и повсеместно. Смертность в советских лагерях была исключительно высока. Точные подсчеты сделать невозможно — в разных лагерях все складывалось по-разному. Притчей во языцех стали Колыма и Воркута, чрезвычайно опасны были лесозаготовки. По подсчетам Роберта Конквеста, смертность в лагерях до 1950 г. составляла как минимум 10% в год — в наиболее благоприятных условиях и 30% — в самых страшных лагерях.

Еще труднее составить более или менее точное представление об общей численности населения лагерей. Практически все такие подсчеты основаны либо на экстраполяции разрозненных сведений о каком-либо определенном лагере, либо исходят из общего количества занятого населения Советского Союза, где невозможно отличить зэков от прочих работников. Подсчеты, основанные на этих весьма недостоверных источниках, показывают, что численность зэков в конце 1930-х гг. составляла от 3 до 15 млн. человек. Последняя цифра основана на впечатлении, которое складывается после прочтения записок горожан и интеллигенции — не было никого, у кого не арестовали знакомого или родственника. С другой стороны, нам не известно точно, сколько простых рабочих и крестьян было затронуто репрессиями — а они составляли большинство населения. Роберт Конквест в своей фундаментальной работе, посвященной этой проблеме, приходит к цифре 8 млн. заключенных в конце 1938 г. — без учета уголовников. Принимая эту цифру за среднюю на период 1936–50 гг., Конквест пришел к выводу, что погибло около 12 млн. заключенных. Но даже эта цифра не учитывает ни казненных, ни жертв раскулачивания, большинство из которых умерло до 1936 г. Если же учесть и эти жертвы, то можно прийти к выводу, что сталинский террор обошелся стране в 15–20 млн. жизней.

Трудовые лагеря были неотъемлемой частью сталинского общества. Они были неизбежным следствием применения именно такого способа переустройства промышленности и сельского хозяйства, который решила применить партия, — уничтожение “буржуазных специалистов” и назначение на их места своих способных молодых людей. В немалой степени террор был следствием методов, которые Сталин применял для устранения своих оппонентов. Ни одна страна не может столь безрассудно и безжалостно пожирать свой народ. Террористический сталинский режим не мог существовать бесконечно. Поэтому попытки положить ему конец должны были поставить преемников Сталина перед весьма серьезными дилеммами.

ОБЩЕСТВО ПРИ СТАЛИНЕ

Современные Сталину западные наблюдатели пытались найти объяснение странному и устрашающему феномену конца тридцатых годов в самом положении вождя. В ситуации, когда нет воинствующей прессы или парламентской оппозиции, такая личность, как предполагали западные исследователи, была нужна для борьбы с коррупцией, ленью и растущей независимостью подчиненных. Борьба эта велась при помощи “постоянной чистки”, когда периодически смещались слишком уж хорошо устроившиеся чиновники. Им на смену приходили те, кто был лично предан Сталину. “Постоянная чистка” должна была стать основополагающей чертой новой политической системы — “тоталитаризма”. Его главными характерными чертами были (I) централизованное управление экономикой; (II); единственная массовая партия, мобилизующая население на “строительство социализма” или на борьбу с врагами; (III) монополия государства на средства массовой информации; (IV) террористическая и вездесущая тайная полиция, осуществляющая надзор над каждым человеком; (V) поклонение вождю; (VI) единственная официальная идеология, обещающая в будущем построение совершенного общества, провозгласившая свое главенство над законностью и личностью. Существовало мнение, что нацистская Германия и фашистская Италия (где родился сам термин “тоталитаризм”) являли собой пример того же общественного типа. Это относится и к возникшим уже в послевоенное время коммунистическому Китаю и новым социалистическим странам Центральной и Восточной Европы.

В целом такая модель кажется мне вполне убедительной. Правда, вопрос о том, насколько эта модель реально подходит к нацистской Германии и фашистской Италии, остается открытым, ее точное соответствие характерным чертам того общества, чье рождение я только что попытался описать, не вызывает сомнений. Но все же она не описывает общество как целое: молчаливо предполагается, что рабочие, крестьяне и интеллигенция были пассивными объектами террора и мобилизационных кампаний. Никогда не исследовался должным образом правящий класс, необходимый вождю для осуществления его власти. Благодаря тем преимуществам, которые дает историческая перспектива, и исключительному обилию исторических документов мы теперь можем видеть, что различные социальные слои не были просто пассивны и что их влияние, требования и устремления, конечно, сильно воздействовали на развитие системы в целом.

На самом деле в суматохе экономической перестройки и террора рождалась не просто новая политическая система, но и новый тип общества. Оно вовсе не должно было до бесконечности подвергаться “постоянным чисткам” и стало в конце концов иерархичным, глубоко консервативным и удивительно стабильным.

Сердцем его были новые технические специалисты, чья карьера уже складывалась на партийной работе, поэтому они хорошо подходили для замены “буржуазных специалистов”, занимавших в течение двадцатых годов ведущее положение и в экономике, и в областях, где требовались специалисты с высшим образованием. Политическая и техническая грамотность, которой обладал новый образованный класс, делали его представителей незаменимыми. В феврале 1931 г. Сталин, издеваясь над ставшими теперь старомодными практиками (членами партии, не имевшими специального образования), заявил, что теперь большевики сами становятся специалистами. “В период реконструкции техника решает все”. По словам Сталина, хозяйственник, не желающий изучать технику и вникать в нее, вообще не хозяйственник, а посмешище.

То, что люди, получившие специальное техническое образование во время первой пятилетки — те, кто пережил чистки, — смогли устроиться очень неплохо, видно из приведенных ниже биографий.

В. А. Малышев окончил Бауманский институт в Москве в 1932 г. в возрасте тридцати лет и начал работать проектировщиком на Коломенском локомотивном заводе, директором которого стал в 1937 г.; спустя только два года после этого, в 1939 г., он был назначен народным комиссаром тяжелого машиностроения. Тогда ему было тридцать семь лет. А. Н. Косыгин в 1935 г. в возрасте тридцати одного года окончил Ленинградский текстильный институт и через два года после этого был назначен директором текстильной фабрики, а в 1939 г. стал народным комиссаром текстильной промышленности. Д. Ф. Устинов окончил в 1934 г. Ленинградский военно-механический институт; в 1940 г. он стал директором военного завода “Большевик” в Ленинграде, а в 1941 г., в возрасте тридцати трех лет, был назначен на важнейший пост народного комиссара военной промышленности. По сравнению с ними карьера Л. И. Брежнева развивалась относительно медленно, к тому же он был ближе к партийной иерархии: он окончил Днепродзержинский металлургический институт в 1935 г. в возрасте двадцати девяти лет и в течение некоторого времени работал инженером. В 1937 г. он стал заместителем председателя Днепропетровского совета, а в 1939 г. — вторым секретарем Днепропетровского обкома (областного комитета) партии. Подобным же образом Н. С. Хрущев был отправлен на учебу в Московскую индустриальную академию в 1929 г., когда ему исполнилось уже тридцать пять лет. По каким-то причинам он прервал учебу уже через два года и стал секретарем райкома (районного комитета) партии в Москве, затем, в 1935 г., первым секретарем в Москве и в 1938 г. первым секретарем на Украине.

Имена, которые я только что перечислил, со всей очевидностью показывают, что выдвиженцы начала и середины тридцатых годов впоследствии играли ведущие роли в советском руководстве вплоть до самого последнего времени. Как раз накануне смерти Сталина, в 1952 г., они составляли 50% министров и заместителей министров, чьи биографии были для нас доступны (57 человек из 115), — в то же время 22% окончили технические институты во время НЭПа, и 65% были или происходили из рабочих или какое-то время были рабочими. Даже в 1980 г. они составляли половину Политбюро: Брежнев, Косыгин, Кириленко, Устинов, Громыко, Кунаев и Пельше — все они, кроме Кунаева, происходили из рабочих или крестьян.

Итак, в течение 1930-х гг. заметно изменились кадры партийного руководства и в смысле своего происхождения и образования. В 1920-х гг. партией руководили в основном выходцы из среднего класса, имевшие юридическое или гуманитарное образование. В 1930-х их место заняли выходцы из рабочего класса или крестьянства, имевшие по преимуществу техническое образование. Самые большие перемены произошли между XVII съездом в 1934 г. и XVIII — в 1939 г.: из ста тридцати девяти членов Центрального Комитета старого состава осталось только двадцать девять. Большинство из них было вскоре арестовано НКВД, и лишь немногие избежали расстрела.

Новые люди приходили к власти в трех областях: управлении экономикой, правительстве и партии. Но все три сферы были теснейшим образом связаны и в некотором смысле дублировали друг друга. Правительственные посты были связаны с определенными отраслями промышленности, поскольку те управлялись народными комиссариатами. Секретари обкомов и горкомов (областные и городские партийные комитеты) тоже, особенно в индустриальных районах, большую часть своего времени посвящали повышению хозяйственной репутации руководимых ими территорий. Это означало, что для устранения недостатков и узких мест, для нормального снабжения жизненно необходимым топливом требовалось подчас их личное вмешательство, Так, например, когда в ноябре 1940 г. правительство решило, что для тяжелой артиллерии настоятельно необходим новый тип мотора, оно поручило этот подряд Рыбинскому машиностроительному заводу и приказало первому секретарю местного обкома партии Н. С. Патоличеву временно взять на себя руководство заводом и проследить за его оснащением тем новым оборудованием, которое могло понадобиться. Для Патоличева, который в начале тридцатых годов получил образование военного инженера, задача была вполне знакома; на время своего отсутствия он оставил политическое руководство областью на второго секретаря.

Тем не менее эти люди были прежде всего членами партии. Обычно их служебная деятельность начиналась в партии или комсомоле, и свое техническое образование они рассматривали как очередное партийное поручение, а со временем были готовы оставить, по поручению партии, свои специальности и выполнять новое задание. Кендалл Бейлс обработал на компьютере данные о 1100 представителях технической интеллигенции, отмеченных различными правительственными наградами между 1958-м и 1965 гг. — большинство из них, кстати, в двадцатые и тридцатые годы были молодыми людьми. Он обнаружил, что есть два основных типа карьеры, которую сделали эти люди: первый представлен выходцами из партийно-государственной иерархии, вторые занимали исключительно технические, производственные должности. Первая группа более компактна по своему возрасту (большая часть родилась между 1900-м и 1914 гг.), по происхождению своему более тяготеет к пролетариату и более провинциальна по образованию, чем вторая. Эти люди получили образование между 1928-м и 1941 гг., став металлургами или инженерами-механиками, спрос на которых был особенно велик в течение первых трех пятилеток. Среди них преобладали славяне, большей частью русские, встречались также армяне и грузины, однако лиц среднеазиатского происхождения и женщин было очень мало, а евреев не было вовсе.

Это были люди, которые оказались в центре номенклатурной системы в конце 1930-х гг. Аналогичный процесс шел и в других областях, особенно в армии, где бывшие “политические комиссары” посылались на учебу в военные академии и возвращались оттуда полноценными офицерами. Точно таким же образом и в области образования, здравоохранения, юриспруденции, дипломатии и искусства люди, завоевавшие доверие своего партийного начальства, получали соответствующее образование и по возвращении занимали должности в профсоюзах, учебных заведениях и исследовательских институтах.

Странную жизнь вел этот новый зарождающийся правящий класс. С одной стороны, для них начиналось комфортабельное и обеспеченное существование. Надежда Мандельштам своим желчным взглядом литературного аутсайдера увидела, как жизнь в Москве становилась такой же, как и во всем мире. Люди заводили свои первые банковские счета, “покупали мебель и писали романы”. Каждый мог рассчитывать на быстрое продвижение по службе, потому что каждый день кого-нибудь вырывали из нормальной жизни, и его место занимал другой. Те, кто становился частью номенклатурной системы, получали привилегии, о которых остальное население могло только мечтать: просторные квартиры, особое медицинское обслуживание, качественную еду и потребительские товары по низким ценам в специальных магазинах и распределителях. Им предоставлялись оплачиваемые или частично оплачиваемые отпуска и самым высокопоставленным из них — дачи в укромных уголках, где можно было проводить выходные дни, и транспорт с шофером, чтобы легко туда добираться. Перечень этот можно было бы и продолжить, даже не говоря о разнице в заработной плате, но он не вышел бы за пределы “мелкобуржуазных” представлений о равенстве.

Но, с другой стороны, жизнь новых назначенцев была полна опасностей. Они не являлись собственниками тех благ, о которых только что шла речь: все это они имели до тех пор, пока занимали свой пост, т.е. до тех пор, пока были в милости у Сталина, у НКВД, у Отдела партийных кадров Центрального Комитета. Система номенклатуры, которая окончательно сложилась только к настоящему времени, занималась распределением официальных постов и привилегий, им сопутствующих. Понятие “номенклатура” имеет отношение к двум отдельным спискам: в первом содержались сами должности, во втором, — имена лиц, пригодных для назначения на них. На уровне Центрального Комитета этот список, вероятно, включал секретарей республиканского и областного уровней; комиссаров всесоюзных наркоматов (министерств) и республиканских премьер-министров; дипломатов высшего ранга; старших чиновников судебной системы и прокуратуры; высших армейских чинов; ведущих руководителей НКВД (возможно, что этими назначениями Сталин занимался лично); главных редакторов всесоюзных газет; председателей профсоюзов, творческих союзов, молодежных и женских организаций; ректоров университетов и глав крупнейших исследовательских институтов; директоров заводов всесоюзного значения. На республиканском, областном, районном и городском уровнях местные партийные комитеты имели в своем распоряжении список аналогичных постов, соответственно более низкого уровня, а равно список лиц, пригодных для занятия этих должностей. Все персональные списки утверждались НКВД и кадровыми управлениями соответствующего уровня, и никто из тех, кто впал в немилость у начальства или отклонился от генеральной линии партии, не мог получить никакого официального поста. Таким образом, система номенклатурных списков создавала превосходную машину контроля над любой политической или профессиональной должностью в стране.

Сталин всегда мог убить тех, кого породил. Часто он так и поступал. Когда чиновник смещался и тем более арестовывался, он и его семья теряли свои привилегии, к которым они уже успели привыкнуть. В случае ареста они действительно теряли все права на собственность: поэтому жены так часто разводились с мужьями, которых могли арестовать. У чиновников имелось два способа устранения такой угрозы. Во-первых, они могли застраховаться от нее коллективно, создавая “круговую поруку”. Во-вторых, они могли действовать индивидуально, устраняя соперников и заискивая перед местным НКВД. Когда в конце 1938 г. аресты пошли на убыль, чаще начал применяться первый метод, в основном, заменивший собой второй. Все это побуждало любого чиновника крайне неохотно и с отвращением принимать на себя ответственность, что отмечали многие посетившие СССР наблюдатели.

Но при этом выдвиженцы Сталина могли сделать карьеру с поистине космической скоростью. В качестве примера молниеносного продвижения по службе можно привести историю А.С. Чуянова, который в 1934 г. двадцати лет окончил Московский химико-технологический институт мясной промышленности. Он совмещал учебу с работой в качестве заводского инженера, после чего проработал год в аппарате Центрального Комитета. Однажды, в 1938 г., он был вызван к А.А. Андрееву, тогдашнему секретарю ЦК по работе с кадрами. Андреев заявил Чуянову, что тот рекомендован на должность первого секретаря партийного комитета Сталинградской области (“рекомендация” означает “назначение”, но формально пост первого секретаря был выборным).

В то время Сталинград был своего рода выставочным образцом нового промышленного центра, с населением, достигавшим почти полумиллиона человек. К тому же он носил имя самого вождя. Чуянов, который всего лишь четыре года назад окончил институт, с вполне понятной скромностью ответил, что он не располагает достаточным для партийной работы опытом. На это Андреев заявил, что опыт у него есть — он только что окончил вуз, знает сельское хозяйство и рыбную промышленность, так что кандидатура его вполне подходит для этой должности. Отбросив дальнейшие церемонии, Андреев добавил, что в качестве будущего секретаря обкома Чуянов не может ходить в костюме, который носил в студенческие годы. Он позвонил управляющему делами ЦК и приказал одеть и обуть Чуянова за счет Центрального Комитета так, как подобает будущему секретарю обкома. Новое назначение Чуянова было столь срочным, что он, едва успев забрать свой костюм, не получил даже разрешения поехать домой и рассказать о своей удаче семье: его отправили прямиком на вокзал, где уже ждала жена с вещами!

Сочетание чрезвычайщины с должной, вполне буржуазной заботой о приличной одежде вообще было характерной чертой новой элиты. Так как большинство ее происходило из рабочего класса и крестьянства, эти “новые люди” были потрясены внешним выражением буржуазного и аристократического образа жизни, главным образом давно вышедшими из моды и наиболее безвкусными его чертами. В архитектуре, например, Сталин распорядился порвать с “упрощенными архитектурными формами” и больше внимания уделять “фасадным мотивам”. На практике это нашло выражение в грандиозных, перегруженных деталями формах сталинского барокко, самым чистым образцом которого — или, напротив, самым эклектичным — является московское метро и здание МГУ, построенное в 1953 г. на Ленинских горах. Вера Данхэм в своей прекрасной книге, опубликованной несколько лет назад, использовала романы позднесталинской эпохи для того, чтобы показать, как “новый класс” дома окружал себя ситцевыми занавесками и чайными чашками в горошек, а на работе — толстыми шерстяными коврами и красными бархатными портьерами. Вкус к легкодоступному, традиционному, монументальному и не требующему особого воображения для восприятия проник во все виды искусства, находящегося теперь под контролем различных “творческих союзов”, состоявших из профессионалов, выдвинутых партией и непоколебимо ей преданных.

Вкус к порядку и старомодности начал проникать и в другие сферы советского общества. В качестве примера можно привести семейную политику. В 1920-х гг. режим пытался ослабить семью, которую считал “буржуазным институтом”, эксплуатирующим женщину и способствующим сохранению патриархального чувства собственности. В соответствии с существовавшим в то время законодательством любое постоянное совместное проживание, зарегистрированное или нет, могло считаться семьей, а дети, родившиеся в результате такого сожительства, обладали всеми правами. Аборты разрешались по мере необходимости. Развод можно было получить на основании простого заявления: при этом второй партнер по браку должен был быть извещен о разводе, но согласия его не требовалось. Таким образом, получить развод можно было просто отправив по почте открытку.

Эти меры и общие социальные сдвиги, происходившие в то время, безусловно, в очень большой степени ослабили семью как социальный институт; в 1934 г. на каждые сто браков приходилось тридцать семь разводов; в госпиталях и больницах Москвы было зарегистрировано 57 тыс. закончившихся благополучно родов, но на них пришлось 154 тыс. абортов. Уровень рождаемости оставался низким, что не могло не вызывать беспокойства властей, так как это было чревато будущими трудностями с набором в армию новобранцев и с трудовыми резервами. Разрушение семей приводило также к тому, что росло число сирот — правда, в усугублении этой проблемы немалую роль сыграли депортации и аресты. Часть этих обездоленных детей попадала в государственные приюты, но некоторые были просто выброшены на улицу, где занимались попрошайничеством. Некоторые беспризорники умерли от болезней, но другие сбились в шайки и занимались грабежами на улицах и квартирными кражами со взломом.

Перед лицом столь нежелательных социальных явлений средства массовой информации в 1934–35 гг. начали кампанию» по утверждению ценностей семейной жизни. Потом стали побуждать людей обзаводиться потомством. Газеты писали, что государство не может существовать без семьи. Главной ценностью брака для советского социалистического государства является то, что супруги видят в нем союз на всю жизнь. Так называемая “свободная любовь” была объявлена результатом буржуазного влияния. Более того, брак может быть полноценным лишь в том случае, если родятся дети, и супруги познают высшее счастье.

Большая часть брачной церемонии была восстановлена. Было приказано обустроить отделы записей актов гражданского состояния, началось производство и продажа золотых обручальных колец — несмотря на то, что это сокращало приток иностранной валюты в Советский Союз.

Процедура развода стала более дорогой и сложной, эти дела начиная с 1944 г. стали рассматриваться в судах. Аборты были запрещены, за исключением тех случаев, когда роды представляли серьезную опасность для здоровья. В ходе публичной дискуссии, которая предшествовала этому законодательному акту, многие женщины писали в газеты письма, где протестовали против этой меры. Они считали, что этот закон, если он будет принят, повлечет за собой ущемление их прав на учебу и работу. “Если я забеременею, — писала одна молодая женщина, — мне придется уйти из института: в общежитии нельзя жить с ребенком”. В ответ редакционная статья порекомендовала улучшить работу детских учреждений.

Были предприняты меры и по укреплению семьи как экономической единицы общества. После революции был уничтожен институт наследования собственности, за исключением тех случаев, когда эта собственность была необходима для содержания иждивенцев. Теперь право наследования начало постепенно восстанавливаться, и к 1945 г. были сняты последние ограничения на размер наследства. Это было далеко не реставрацией буржуазных прав собственности, поскольку советские законы собственность сильно ограничивали, и ее роль как фактора, определяющего социальный статус семьи или отдельной личности, была много меньше, чем на Западе. Однако власть главы семьи возросла теперь очень заметно: стало возможным оставить в наследство даже городскую квартиру (отнюдь не всегда) и, разумеется, дачу с небольшим земельным участком — совсем не мелочь в стране, постоянно испытывающей нехватку жилья. Более того, на практике было восстановлено понятие “незаконнорожденности”, поскольку дети от незарегистрированных браков были лишены права наследования.

В области образования советское государство также отходило от экстравагантностей “культурной революции”. В августе 1931 г. Центральный Комитет в своем решении отмечал, что школы не обеспечивают в достаточной степени общего образования и не в полной мере решают задачу подготовки всесторонне образованной личности, имеющей хороший запас знаний по основным наукам. Это постановление в равной мере отражало точки зрения родителей и работодателей, считавших, что выпускники школ на первых своих рабочих местах не обнаруживают ни хороших трудовых навыков, ни фундаментальных знаний, которые, казалось бы, должна была давать школа. В течение последующих двух или трех лет произошло заметное упорядочение содержания и стиля школьного обучения.

Основу его теперь составили математика, естественнонаучные дисциплины, родной язык, история и география; было сокращено преподавание социальных дисциплин, с заменой их основами марксизма-ленинизма. Метод практического обучения был официально осужден, занятия стали регулярно проводиться в школьных помещениях, в то время как преподавание ремесла и физического труда исчезло полностью. Преподавание отныне велось по официально одобренным учебникам. Была восстановлена система тестов и экзаменов, но отметки теперь выставляли только учителя, а не ученики, что раньше случалось нередко.

Особый интерес среди новоутвержденных программ представляет программа по истории. Учителям истории было предписано избегать “абстрактных социологических схем” и в изложении исторических событий придерживаться хронологического порядка, закрепляя в памяти учащихся важные события, имена и даты. Старейшина историков-марксистов Покровский, чье слово в двадцатые годы было законом, впал в немилость. Имена царей, даты и битвы — особенно те, в которых русские вышли победителями, — снова входили в моду. Национальными героями стали Иван Грозный и Петр Великий, несмотря на то, что они были типичными угнетателями; создание и укрепление мощного российского национального государства было признано более важным, чем эксплуатация широких народных масс.

В начале сороковых годов (1943 г.) символом возврата к дореволюционной школе стало восстановление школьной формы, вплоть до обязательных косичек для девочек. Было введено и платное обучение в старших классах средней школы: поскольку они готовили учеников для поступления в высшие учебные заведения. Результатом этой меры должно было стать разделение ремесленного и академического обучения. Последнее становилось уделом более привилегированного слоя.

Другой приметой развития этих процессов стало прекращение систематических наборов рабочих в высшие учебные заведения. Рабфаки были сначала уменьшены, а затем повсеместно упразднены. В 1938 г. их заменили заочные факультеты, где простые рабочие могли продолжить свое образование, занимаясь или по вечерам, или заочно. В любом случае учиться они могли теперь только после окончания полного рабочего дня и без всякой финансовой поддержки. Рабочие и крестьяне утратили теперь те преимущества, которые они имели при поступлении в институты. Отбор абитуриентов отныне осуществлялся в соответствии со строго академическими критериями. В 1940 г. была введена плата за обучение в размере 300–500 р. в год, однако студенты, получавшие на экзаменах наивысшие оценки, платили меньше или вовсе освобождались от платы.

К концу тридцатых годов система образования в целом была реорганизована таким образом, что были восстановлены ее традиционные — т.е. дореволюционные — формы. Это полностью соответствовало нуждам общества, ставшего теперь иерархическим, имперским и консервативным. Только один новый элемент появился в этой системе, но именно он и был главным. Речь идет о постоянном насильственном изучении марксизма-ленинизма всеми учащимися и студентами. Это было частью работы по введению жесткой и скучной ортодоксии во все сферы интеллектуальной и культурной жизни, поскольку именно она стала и для Сталина, и для нового правящего класса единственной законной идеологией. Все это нуждается в дополнительном исследовании.

Эта идеология была порождением ленинизма. Однако в дело пошли такие его элементы, которые позволяли придать ему новую, более жесткую и монолитную форму. Сталин вытащил на свет божий специфически ленинское положение о “социализме в отдельно взятой стране”. Ленин высказывал соображения такого рода в статьях, датируемых периодом, когда в одночасье рухнули и надежды на мировую революцию и военный коммунизм. Сталин утверждал, что по природе своей социалистическая революция отличается от буржуазной. Поскольку социалистическая экономика не вызревала внутри буржуазного общества (как буржуазная экономика вызревала внутри общества феодального), то, следовательно, создание социалистической экономики является задачей государства после свершения социалистической революции. Буржуазная революция обычно заканчивается с захватом власти, в то время как для пролетарской революции захват власти является лишь началом, после которого власть используется как рычаг для переустройства старой экономики и для строительства новой. Эти положения, несомненно, находятся в противоречии с мыслями Ленина, высказанными им в “Империализме, как высшей стадии капитализма” и “Государстве и революции”. В этих работах Ленин утверждал, что централизованная экономика развивается внутри позднего буржуазного общества, что позволяет простому рабочему люду просто взять ее под свой контроль и в дальнейшем использовать ее как готовую полусоциалистическую экономику. В предложенной Сталиным новой формулировке основное внимание уделялось государству, чью позитивную руководящую роль он всячески подчеркивал. Совершенно очевидно, что теперь и речи не могло быть об “отмирании государства”, по крайней мере до достижения фазы зрелого социализма. Напротив, Сталин утверждал, что по мере продвижения Советского Союза к социализму будет нарастать сопротивление его внутренних и внешних врагов; соответственно советское государство должно стать сильным, чтобы оказать сопротивление “классовому врагу” и победить его.

Учение Сталина — с последними дополнениями оно получило название марксизм-ленинизм-сталинизм — было систематически изложено в “Кратком курсе истории ВКП(б)”, который стал основной интеллектуальной пищей каждого школьника и студента страны. Там было показано, как партия большевиков под неизменно мудрым руководством Ленина и его ученика Сталина совершила Октябрьскую революцию и затем приступила к планомерному строительству социалистического общества, вопреки всем покушениям внутренних и внешних врагов. Все прочие лидеры большевиков — если им только не посчастливилось умереть до начала чисток — были объявлены вредителями, саботажниками или изменниками, которые делали все от них зависящее, чтобы заставить партию свернуть с избранного двумя великими людьми пути. Это примитивное и мифологизированное изложение советской истории с его ходульными героями и злодеями было предназначено для едва образованных, вышедших из низов людей, занявших теперь посты идеологов, пропагандистов и агитаторов в широко раскинувшейся партийной организации. С самого момента своей публикации “Краткий курс” стал высшим и непререкаемым авторитетом по всем затронутым там вопросам. Другие писания на те же темы должны были повторять священные слова хозяина. Каждый школьник и студент был обязан прилежно изучать его и на экзаменах воспроизводить оттуда наизусть целые пассажи. “Краткий курс” стал каноническим текстом сталинизма.

Верил ли народ всему этому в действительности? Это один из тех вопросов, на который труднее всего ответить, поскольку речь идет о закончившейся эпохе. Тем более, что имеется лишь считанное количество откровенных признаний тех, кто был; столпом системы. Для молодых людей сталинизм обладал, несомненно, большой привлекательностью: он давал цель, для достижения которой каждый посвящал себя служению другим, он давал возможность верить, что жизнь можно и должно прожить во всей ее полноте. По словам Раисы Орловой, которая в конце тридцатых годов была студенткой ИФЛИ (Институт истории, философии и литературы, образованный на базе гуманитарных факультетов Московского университета), она страстно хотела быть счастливой и жила с плотно закрытыми глазами. Все отрицательные стороны жизни просто отскакивали от этих молодых людей, вытесняемые их полностью зашоренным сознанием. Далее она пишет, что если бы кто-нибудь явился в аудиторию и рассказал бы правду о голоде, срежиссированных судах и трудовых лагерях, ему бы не поверили — напротив, такого человека заставили бы замолчать. Таким образом, многих на пожизненное служение сталинистскому государству подвигала вполне естественная смесь из заботы о собственных интересах, спонтанного оптимизма и альтруистической самоотверженности.

Другой привлекательной чертой этой идеологии была ее определенность, дававшая возможность отбросить все сомнения. Немецкий коммунист Вольфганг Леонхард, который учился в Москве в 1935–40 гг., позднее писал, что марксизм-ленинизм был для них единственно научным мировоззрением. Все прочие — социал-демократы, либералы, консерваторы, имели свои мнения, но только они, марксисты-ленинцы, обладали научным мировоззрением. Они могли быть специалистами по тем или иным вопросам, “но мы знали фундаментальный ответ на загадки прошлого, настоящего и будущего для всех стран и народов”. Перед величием этой ясности личные сомнения, порожденные случайными арестами и театрализованными судебными представлениями, казались совершенно незначительными.

Тем не менее не вызывает сомнения, что едва ли не большинство населения не могло полностью доверять официальной идеологии. Так чем все же занимались эти люди?

Здесь мы подошли к странной и парадоксальной черте советского общества. Люди громогласно повторяли идеологические заклинания, но — Боже сохрани! — никогда не верили им всерьез и не поступали таким образом. Так, каждый должен был со всей убежденностью повторять утверждение, что советская конституция 1936 г. является “самой демократической в мире”, но только полоумный мог попытаться воспользоваться провозглашенными в ней демократическими свободами. Можно привести и противоположный пример: массовые аресты и трудовые лагеря никогда не упоминались в средствах массовой информации. Но все знали, что люди внезапно исчезают, что с ними происходят страшные вещи и что многие из арестованных погибли, — а режиму и нужно было, чтобы об этом все знали.

В результате большая часть народа вынуждена была вести двойную интеллектуальную и духовную жизнь. Одна — у всех на виду — человек повторял самую гротескную ложь и молчал о страшной истине. Вторая ограничивалась кругом самых доверенных друзей, признававших эту страшную правду, если кто-то один имел смелость ее увидеть. Многие вообще никому не, доверяли полностью, поскольку вездесущий НКВД повсюду имел своих осведомителей (стукачей, как их принято было называть).

Государственная монополия на информацию и средства массовой коммуникации, осуществляемая таким образом и подкрепленная широко распространенной практикой политических доносов, приводила к упадку интеллектуальной и духовной жизни нации. То, что как раз и позволяет людям в другом обществе составлять свое мнение по поводу политических вопросов — сравнения и публичные дискуссии относительно неудобных фактов, — стало совершенно невозможным. В этих условиях большинство людей просто не знало, ч т о им думать, и впадало в цинизм и примиренчество или пребывало в двойственности и замешательстве, которые Джордж Оруэлл удачно окрестил “двоемыслием”.

Таким образом, функция идеологии заметно изменилась с тех пор, когда был жив Ленин, провозгласивший, что “учение Маркса всесильно, потому что оно верно”, и настаивавший на своей интерпретации этого учения, поскольку хотел добиться определенного результата. Его товарищи, несмотря на периодические колебания, поддерживали его, так как хотели “изменить мир”. Но по мере увядания утопической мечты и усиления того сопротивления, которое оказывал реформаторам реальный мир, партия раскололась на две группы. Представители первой (Троцкий и левые) хотели вернуться в утопию, применяя даже большее насилие, чем раньше. Другие (Бухарин и правые) были готовы осознать реальность и приспособиться к ней. Сталин избрал третий путь. Он состоял в дальнейшем укреплении власти, захват которой был единственным осязаемым достижением большевиков, и в отказе от утопических мифов в практической деятельности. Утопические мифы по-прежнему были в ходу, но использовались не как средство переустройства общества, а для укрепления существующей структуры власти и для принуждения населения подчиниться ей.

Теперь новый идеологический стиль не был руководством к действию, но представлял собой систему стилизованных мифов и вымыслов, коим население было обязано воздавать символические почести. Подлинная вера в мифы могла оказаться гибельной: теперь требовались только внешние проявления покорности. Выдумка о том, что “жить стало лучше, жить стало веселее”, заставляла людей безропотно примиряться с низкой заработной платой, продолжительным рабочим днем и чудовищными жилищными условиями. Миф о “научной природе марксизма-ленинизма-сталинизма” должен был заставить всех принять существующий режим, так как он обладает научным пониманием истории и уверенно добивается выполнения своей основной исторической цели. Мифы об “усилении классовой борьбы”, о “врагах народа”, об “агентах империализма”, шпионах, диверсантах и прочих подобных вещах в целом оправдывали бдительность и подозрительность по отношению к соседям по дому, а равно и существование гигантского неконтролируемого аппарата службы безопасности, необходимость огромного количества оружия и всеобщую воинскую повинность.

Только один миф перестал быть таковым: речь идет об “империалистической угрозе”. В 1941 г. он стал реальностью, причем весьма нетривиально. Примечательно, что Сталин испытал нечто вроде нервного срыва, когда один из выдуманных им мифов превратился в действительность, и не сразу смог повернуться лицом к ней. На деле нападение Гитлера дало коммунистическому режиму ту легитимность, которую он во многом потерял в глазах населения.

Некоторые аспекты идеологии сталинизма напоминали религию. Он претендовал на то, что в полной мере познал человеческую природу и даже Вселенную — в форме “диалектического материализма”. Фоном ее служили ритуалы и церемонии, отчасти напоминавшие религиозные. Но поскольку эта доктрина была по преимуществу политической и экономической, сталинизм не преуспел в исполнении некоторых основных функций религии. Человеческие вера и духовные ценности считались вторичными — с точки зрения марксизма-ленинизма-сталинизма они не имели самостоятельного значения, поскольку являлись простыми производными. Эти лакуны вызывали чувство сильной неудовлетворенности, и потому в том варианте идеологии, который предназначался для публики, было допущено некоторое возрождение автономной субъективности. В литературе и искусстве прежде всего возник культ поклонения герою, семейной привязанности и романтической любви. Все это было далеко от классического марксизма, но отвечало нуждам новых “красных специалистов”, людей низкого социального происхождения и ограниченного культурного кругозора.

Человеком, в наибольшей степени связанным с новыми тенденциями в литературе, оказался Максим Горький. Он был весьма недоволен деспотическим стилем управления ранних большевиков, и большую часть двадцатых годов прожил в Италии. Начиная с 1928 г., партия пыталась вернуть его домой, понимая, что ей нужен человек, снискавший себе имя “великого пролетарского писателя”. Горький в конце концов сдался. Объяснить это можно по-разному: может быть, потому, что состарился и начал тосковать по дому, может быть, разочаровавшись в других писателях-эмигрантах, может быть, он действительно верил, что его родина строит новую жизнь. Как бы то ни было, он вернулся, и это событие вызвало большой общественный отклик. Он получил в качестве жилья городской особняк и две загородные виллы, одна из которых находилась в Крыму. Мебелью и продуктами его обеспечивал тот же отдел НКВД, который заботился о Сталине и других членах Политбюро, с такой же строгой охраной.

Писатели, входившие в РАПП, особенно не жаждали возвращения Горького. Несмотря на то, что какое-то время они сотрудничали с Горьким — например, в работе над книгой, посвященной Беломорскому каналу, — их все сильнее одолевали дурные предчувствия. РАПП и прочие участники “культурной революции” уже успели надоесть партии. 23 апреля 1932 г. появилось постановление Центрального Комитета, где говорилось, что рамки существовавших в то время пролетарских литературных и художественных организаций стали слишком тесными для правильного развития литературной работы. Было объявлено о роспуске РАППа. Созданный вместо него новый Союз писателей должен был объединить писателей, стоящих на платформе советской власти и готовых принять участие в строительстве социализма. Первый съезд Союза писателей состоялся в 1934 г. Горький сыграл роль его отца-основателя и сформулировал те задачи, которые Союз предопределил для новой литературы. Теперь главным принципом литературного творчества был провозглашен “социалистический реализм”.

Эта доктрина специально была сформулирована таким образом, чтобы можно было избежать слишком узкой ее интерпретации. Термины вроде “пролетарского реализма”, “коммунистического реализма” или “диалектико-материалистического метода творчества” были отброшены, поскольку слишком тесно ассоциировались с определенными литературными или политическими течениями. Социалистический реализм был провозглашен наивысшим достижением всей предшествующей русской и зарубежной литературы. Все великие писатели прошлого рассматривались как предтечи — в некотором смысле — социалистического реализма: они все были народными, описывали реальность и были прогрессивны, по крайней мере, для своего времени. Такими их, по крайней мере, изображали. Некоторые писатели считались наиболее близкими стандартам социалистического реализма — Стендаль, Бальзак, Диккенс, Толстой, Золя. Чернышевский и Горький были уже почти соцреалистами и воплощали в своих произведениях лучшие традиции мирового литературного наследия. Наивысшей же точки мировая литература достигла в произведениях некоторых послереволюционных русских писателей — в “Цементе” Гладкова, “Чапаеве” Фурманова, “Разгроме” Фадеева и в первой части “Тихого Дона” Шолохова. Эти вещи постоянно упоминались во всех ранних дискуссиях о социалистическом реализме. В любом из этих романов имеется явившийся из народа герой, созревающий под руководством партии, которая вводит его “стихийный” порыв в рамки свойственной для нее “сознательности”. Затем такой герой ведет своих товарищей и последователей к дальнейшим победам над врагами и естественными препятствиями на пути к прекрасному будущему, которое строит партия. Так выглядит типичный сюжет любого произведения социалистического реализма, если очистить его от многочисленных декорирующих и второстепенных линий. Нет ни одного официального определения социалистического реализма, где говорилось бы, что сюжет должен быть именно таким, однако именно он стал архетипическим для “высокой литературы” сталинского периода.

На деле во времена провозглашения, доктрины социалистического реализма ударение делалось не столько на его революционной или пролетарской природе, сколько на отождествлении его с партией, духовной сущностью нарождавшегося социалистического государства и лучшими традициями мировой литературы. Бывшие “пролетарские писатели” явно уступили наиболее ответственные и престижные посты в Союзе писателей считавшимся аполитичными “попутчикам”. Сталинистское государство теперь создавало себе образ великой империи — разумеется, нового и высшего типа, но обладающей всеми лучшими достижениями цивилизаций прошлого. Несмотря на очевидные различия, культурную жизнь новой Советской России можно сравнить с Францией XVII века. Государство Короля-Солнца тоже пыталось заложить основы великой литературной традиции, предписывая своим подданным нормы вкуса, заимствованного у классической древности.

Союз советских писателей был основан под неусыпным партийным контролем в непоколебимо имперском духе. Его структура и функции могут служить моделью для изучения любого профессионального или творческого союза СССР. Как и в других профессиональных сферах, партийный контроль осуществлялся через систему номенклатуры — угодные партии писатели назначались на ответственные посты. Союз оказывал своим писателям помощь, которую они не могли получить где-либо еще. Он строил жилые дома, загородные виллы, дома отдыха, больницы и санатории. Он обеспечивал писателям условия для работы, организуя поездки для “сбора материала”, обеспечивал покой во время “творческих отпусков” и давал секретаря при подготовке чистовой рукописи. Для обсуждения готовых и готовившихся работ регулярно собирались семинары. Союз на деле превращал писателей в национальную элиту, во главе которой стояли “лучшие”, занимавшие наиболее ответственные должности в Союзе. В рамках этой организации писатели были окружены и заботой, и бдительным контролем.

Союз писателей располагал также большим количеством журналов и издательств, т.е. регулировал доступ к самому важному для писателя благу — возможности публиковать свои произведения. Старшие чиновники Союза постоянно контактировали с курировавшими культуру работниками Центрального Комитета, так что границы дозволенного они знали всегда. Обычно руководители Союза писателей сами были писателями второстепенными, и потому их положение и авторитет сильно зависели от занимаемого ими поста. Их вкусы и предрассудки в большей степени влияли на литературную жизнь, чем собственно марксистско-ленинская идеология. За очень редким исключением, они были людьми весьма среднего образования и сомнительной культуры. Их вкусы сложились частично под воздействием народной культуры, частично под влиянием массовой литературы, которая стала складываться в России незадолго до революции — детективов, приключенческих и любовных романов. Эта смесь помогает понять происхождение некоторых специфических черт советской литературы, особенно художественной. Как мы видели, были писатели, чьи произведения образовывали “высоколобый” слой литературы (Горький, А. Толстой, Шолохов, Н. Островский, Фадеев). Их творчество носило героико-гиперболический характер и было связано самым нелепым образом и с реалистической литературой девятнадцатого века, и с героическим фольклором. Более обширной была группа писателей “средней руки”, чьи произведения болтались в промежутке между партийностью и вагонным чтивом. Они писали романы о войне, приключениях, о деятелях Древней Руси или детективы, где чекисты или милиционеры разоблачают козни империалистов. В целом вкусы “литературных бюрократов” и их читателей совпадали.

Трудность, однако, состояла в том, что были — очень немногие — писатели, которые не бросились с готовностью в объятия этой структуры. Конечно же, именно они и были лучшими. Политический контроль и всеобщая серость были им отвратительны. После революции, и при Сталине в особенности, они или выступали “в жанре молчания”, по выражению Бабеля, или стали журналистами, или занимались переводами детской литературы, чем и обеспечивали себе возможность писать то, что не имело надежды на публикацию. Некоторые, подобно Булгакову, верили, что “рукописи не горят”, и продолжали писать, невзирая ни на что — они знали, что потомки прочтут их произведения. Среди тех, кто хранил молчание, были Бабель, Мандельштам, Пастернак, Ахматова. Олеша занялся журналистикой, Пильняк и Зощенко попытались приспособиться и изменили свой стиль — результат оказался плачевным. Замятин эмигрировал, что, как мы видели, пошло ему на пользу. Некоторые наиболее крупные писатели — Бабель, Пильняк, Мандельштам — отправились умирать в трудовые лагеря. По иронии российской судьбы при Сталине ту же участь разделил их гонитель Авербах.

Деятельность Союза писателей помогает понять, как в Советском Союзе, начиная с 1930 г., осуществлялось управление идеологией и культурой. Наследство “культурной революции” было узурпировано монолитными профессиональными союзами, созданными государством. Работали там “старые” и “красные” специалисты, поставленные под жесткий контроль партии. В результате этого вовсе не обязательно побеждала марксистская ортодоксия. На деле часто именно “старые” специалисты (вроде Горького) получали решающее влияние, и в их руководящих указаниях смешивались их собственное мировоззрение, реформированный русский патриотизм и избранные места из марксизма-ленинизма. В результате возникла эклектичная мешанина из русского национализма и социализма, пригодная для тех, кто занимал теперь высшее положение в структуре власти и нуждался в идеологическом обосновании своих позиций.

Итак, в тридцатые годы в ходе социальных потрясений невиданного доселе масштаба возникла новая иерархическая социальная структура, основанная на системе партийных номенклатурных назначений. Новая правящая элита ни в малейшей степени не может считаться стабильным или полностью сформировавшимся социальным классом. Тем не менее замечательные орудия политического управления, сосредоточенные в руках этой элиты, позволяли ей со временем укрепить свою власть. В известном смысле самым опасным врагом нового класса был его создатель Сталин и контролируемый им аппарат службы безопасности. Однако, с другой стороны, новый класс сам нуждался в службе безопасности для своей же собственной защиты. Неотесанные, неопытные и часто очень молодые представители новой элиты получили необъятную власть, но им все еще недоставало традиций и легитимности. Суд божий, обрушившийся на них в 1941 г., помог им заполучить и то, и другое.

РЕЛИГИЯ И НАЦИОНАЛЬНЫЙ ВОПРОС В СССР

Как мы уже имели возможность убедиться, советское государство с самого начала претендовало на ту роль, которую играет обычно церковь со всеми ее атрибутами. Потому оно было склонно видеть соперников во всех религиозных движениях, особенно же в старой Русской Православной церкви. Теоретически никаких трудностей в этом вопросе не было: Ленин считал религию всего лишь следствием социального угнетения и экономической эксплуатации. По его мнению, глубокие корни религии в современном ему обществе объяснялись социальным угнетением “трудящихся масс” и их полным бессилием перед слепыми силами капитализма. Отсюда — в теории — следовало, что искоренение социальных и экономических пороков должно привести к исчезновению религиозных верований. На практике же партия никогда не обнаруживала каких-либо признаков того, что она сама верит в возможность такого развития событий. Коммунисты никогда не собирались оставить церковь в покое и дать ей возможность отмереть самостоятельно. Напротив, с самого начала партия разрушала храмы и проводила насильственную секуляризацию верующих. Так она поступала и в дальнейшем, за исключением времени между 1941–53 гг.

Самый первый закон о религии был принят в январе 1918 г. и назывался “Об отделении церкви от государства”. На деле же речь шла не столько об “отделении”, сколько о подчинении церкви государству. Церкви и религиозные общества были лишены прав юридических лиц, все церковные земли и прочая собственность национализировались без всякой компенсации. В то же время прихожанам было дано право аренды церковных зданий и объектов поклонения для отправления культа. Однако теперь местные советы получили возможность использовать церкви для других целей — для проведения концертов, собраний и демонстрации кинофильмов. Все священнослужители стали “лишенцами” — т.е. ущемленными в гражданских правах. Они были лишены права голоса, облагались самыми высокими налогами, получали продовольственные карточки низшей категории, а их дети лишались возможности получить специальное или высшее образование. Религиозная пропаганда не была запрещена безоговорочно, но на практике не существовало ни малейшей возможности получить религиозное образование за пределами семьи. Все религиозные публикации государственная цензура поставила вне закона. Между тем партия прилагала максимум усилий к тому, чтобы воплотить в жизнь пункты принятой в 1919 г. программы партии, где ставилась задача “освобождения трудящихся масс от религиозных предрассудков” и организация для достижения этой цели широкой научно-просветительной и антирелигиозной пропаганды. “Освобождение” это только “пропагандой” не ограничивалось; советское государство активно и жестоко преследовало церковь. Большое количество церковных зданий было осквернено и разрушено, многие использовались для светских нужд. Больше половины монастырей было закрыто. К 1921 г. двадцать девять епископов и больше тысячи священников были арестованы или погибли в жестоких столкновениях гражданской войны. Некоторых просто казнила ЧК — как “классовых врагов”.

В 1929 г. эти репрессивные меры дополнились законом “О религиозных объединениях”. В соответствии с ним религиозная деятельность теперь могла быть разрешена исключительно зарегистрированным объединениям численностью не менее двадцати человек, достигших восемнадцатилетнего возраста. Только такие объединения имели право арендовать церковные здания и предметы, необходимые для отправления культа, а равно и приглашать священника для совершения службы. Священнослужители более не считались пастырями, но стали простыми служащими конгрегации, наемными работниками вроде сантехников или электриков. Любая религиозная деятельность за пределами церквей и специальных молитвенных домов запрещалась. Это означало запрет публичных похоронных процессий, благотворительности, совместных молитв и изучения Библии — если только они не совершались втайне. Теоретически сохранявшаяся до тех пор свобода религиозной пропаганды теперь была формально уничтожена и заменена свободой отправления религиозных культов и “антирелигиозной пропаганды”. Евангелизм, таким образом, оказался вне закона.

Так церкви превратились в состоящие под надзором властей конгрегации, которым не разрешалось ничего, кроме еженедельных служб. Русская Православная церковь, как мы сможем вскоре убедиться, сохранила свою централизованную организацию, но не имела узаконенного общественного положения, и воля ее игнорировалась властями. Теперь это была уже не единая “церковь”, но скорее совокупность изолированных друг от друга “двадцаток” или зарегистрированных властями и находящихся под их надзором конгрегации, часто имевших в своем составе тайных осведомителей.

Русская Православная церковь, самая крупная из тех организаций, которые должны были затронуть упомянутые выше меры, встретила 1917 год разобщенной и деморализованной. Внутри самой церкви было очень сильно стремление и к реформам, и к освобождению от удушающей зависимости от государства. Так, например, реформисты хотели придать литургии более демократический характер путем замены древнеславянского ее языка современным русским. Хотели они также демократизировать и управление церковью, передав его от Святейшего Синода Собору, избираемому совместно клиром и мирянами. Они хотели уничтожить различия между “белым” (состоящие в браке приходские священники) и “черным” (монахи, давшие обет безбрачия) духовенством. Только представитель “черного” духовенства мог быть посвящен в епископский сан, а это создавало внутри клира своего рода кастовое разделение.

Временное правительство созвало Собор и, таким образом, пошло навстречу требованиям реформаторов. Однако большинство решений Собора так и не воплотилось в жизнь. Действительно, главенство государства над церковью упразднили, но власть выборному Собору не передали — вместо этого был восстановлен допетровский патриархат. Реформаторы покинули Собор после объявления этого решения. Не были выполнены и другие рекомендации реформаторов об уничтожении различий между “черным” и “белым” духовенством и приближении языка службы к народному.

Новое руководство церкви резко отреагировало на ставшее к тому времени очевидным стремление большевиков разрушить церковь. В январе 1918 г. новый патриарх Тихон предал большевиков анафеме. По его словам, так называемые “радетели за счастье народное” на деле попирали волю народа. Он воззвал ко всем верующим, чтобы они объединились в духовном сопротивлении большевикам всеми доступными способами. Следует, однако, отметить, что Тихон не призывал к насильственному свержению большевистского режима. Во время гражданской войны он не поддерживал откровенно белое движение, не призывал к восстановлению монархии. Но многие православные священники это делали. Некоторые из них пробрались за границу и в 1921 г. собрали в Югославии, в г. Карловце, церковный собор, где одобрили призыв к антибольшевистской борьбе и восстановлению монархии, что не могло не создать серьезных сложностей для Тихона.

В дополнение к антирелигиозной пропаганде и гонениям на церковь, большевики старались расколоть ее изнутри. Предлог для этого был найден весьма искусно. Страшный голод в Поволжье стал поводом к тому, что в феврале 1922 г. государство потребовало сдачи церковных ценностей. На деньги, вырученные от их продажи, правительство намеревалось снабжать продовольствием голодающих. Тихон ответил, что церковь согласна продать ценности, не имеющие культового значения, однако с условием, что ей будет разрешено заниматься благотворительностью, ранее запрещенной властями. При этом патриарх отказался сдать культовые предметы, а равно и использовать церковные ценности для государственной помощи голодающим, которая недоступна контролю со стороны церкви.

В ответ на это партия отдала приказ отбирать церковные сокровища. Конфискации встречали иногда отчаянное сопротивление со стороны священников и прихожан. Так, например, бунт произошел в Шуе Костромской области. Восемь священнослужителей и трое мирян были приговорены к смерти. В Петрограде сопротивление конфискациям возглавил сам митрополит Вениамин. В результате он и еще четверо священнослужителей были арестованы, осуждены и казнены. Патриарх Тихон, вызванный для дачи показаний на процессе Вениамина, был подвергнут домашнему аресту.

Но в то же время внутри самой церкви часть ее деятелей считали, что ценности должны быть сданы государству, дабы помочь ему обуздать голод. С целью оказания давления на патриарха ведущие реформаторы создали группу, названную Живой Церковью. Наиболее известной фигурой здесь был о. Александр Введенский. Этот интеллектуал поздно пришел к религии и был христианским социалистом. После Октября он заявил, что марксизм — атеистическое издание Евангелия. Это был красноречивый романтик, находивший в дискуссии с марксистами изощренные интеллектуальные аргументы. Рассказывали, что во время службы он декламировал священные тексты, как стихи, доводя себя до почти истерического экстаза. Более уравновешенные коллеги Введенского осуждали его за это. Ходили разговоры, что в 1919 г. он встречался с Зиновьевым. Последний позднее заявлял, что Живая Церковь из всех религиозных организаций более всех готова к заключению временного соглашения с советским государством.

Но обновленцы не были сплоченной группой единомышленников. Епископ Антонин Грановский, например, возглавил Лигу возрождения церкви. Ее основным требованием было приближение литургии к народным массам, для чего предполагалось ввести менее пышное облачение, отнести Святые Дары от престола, упростив тем самым таинство причастия и вести службу на современном русском языке. Архиерей Владимир Красницкий был основным борцом за права “белого”, или женатого, духовенства. До революции он был настоятелем храма Союза русского народа[10], и потому ассоциировался в политике с правоэкстремистским, антисемитским крылом. Трудно представить, что столь разные люди могли иметь что-то общее; их сотрудничество (хоть и весьма непродолжительное) показывает, что церковь в то время находилась в полной растерянности.

Первоначально всех их объединяло то, что они были готовы сотрудничать с государством, сначала в борьбе с голодом, а впоследствии и в создании стабильных взаимоотношений между государством и церковью. В мае 1922 г. Введенский и Красницкий посетили находившегося под домашним арестом Тихона и убеждали его добровольно отказаться от патриаршего сана, поскольку он не имел возможности исполнять свои обязанности; заместителем своим Тихон назначил митрополита ярославского Агафангела. Тогда обновленцы практически совершили переворот: они создали Высшее Церковное управление во главе с епископом Антонином и объявили, что вся исполнительная власть принадлежит отныне им.

В апреле 1923 г. обновленцы созвали свой Собор, стараясь по мере возможности не допустить туда сторонников Агафангела. Обновленцы лишили Тихона его титулов и даже самого сана и отменили анафему большевикам. Они провели резолюцию, поддержавшую социалистическую реконструкцию общества. Ленин был назван “великим борцом за правду”. Белое духовенство получило большие возможности влиять на управление церковными делами, и женатые священнослужители отныне могли посвящаться в епископский сан.

Эти действия вызвали немедленный и жестокий раскол внутри Русской Православной церкви. Прежде всего большинство священнослужителей отказалось признать новую власть. Вскоре они были смещены и заменены другими, лояльными по отношению к государству. В течение года или около того Живая Церковь одержала таким образом верх над очень большим числом священнослужителей и приходов, предположительно над двумя третями их общего количества. В Москве, например, только четверо или пятеро священников отказались признать Живую Церковь. А отношение к ней со стороны простых верующих было куда более прохладным. Может быть, обновленцы слишком уж открыто сотрудничали с ГПУ, может быть, давление вызвало в религиозных людях естественное стремление вернуться к проверенной и более консервативной версии их веры, и потому новшества Антонина их не привлекали. Во всяком случае, не вызывает сомнения, что после некоторого первоначального интереса к новой религиозной практике начался отток верующих из обновленческих приходов и, напротив, число прихожан в храмах с обычной службой возросло.

Помимо этих процессов, наметился болезненный раскол внутри самой Живой Церкви. Это было вызвано прежде всего раздорами между Красницким и Антонином. Антонин спокойно относился к помазанию женатых епископов, но впадал в ярость из-за раболепия Красницкого перед государством. Он намеревался заняться реформой литургии и ограничением роли церковной иерархии, а не перебранкой по поводу того, кто должен возглавить церковь. Рано или поздно несогласие между Антонином и Красницким должно было достичь высшей точки; это случилось, когда однажды они вместе совершали таинство причастия. Но перед ритуальным объятием Антонин воскликнул, что нет Христа между ними, и отказался причастить своего собрата.

Столкнувшись со столь очевидной потерей популярности и расколом Живой Церкви, государство, вероятно, решило лишить ее своей поддержки. Во всяком случае, попытка нарушить изнутри единство Русской Православной церкви была выполнена. Более того, патриарх Тихон смягчил свое отношение к советской власти. Как предположил эмигрантский историк Михаил Агурский, Тихон тогда пришел к выводу, что именно большевики могут сохранить единство России. Отречение Тихона ограничило его деятельность, но тем не менее он издал воззвание, в котором провозглашалась его лояльность к советской власти и отделение Российской церкви от Собора в Карловце. Благодаря этому Тихон был освобожден из-под ареста. Готовившийся процесс, который мог закончиться для него тем же, чем и для Вениамина, не состоялся.

Перемена образа мыслей Тихона положила начало периоду нелегкого и одностороннего компромисса между церковью и государством, компромисса вынужденного, принятого под жесточайшим давлением власти. После смерти Тихона в 1925 г., несколько назначенных, но еще не возведенных в сан его преемников было арестовано. Одного из них, митрополита Сергия, удалось принудить подписать воззвание, где содержались обещания поддержки советской системе даже большие, чем дал в свое время Тихон. Судя по некоторым сообщениям, ГПУ угрожало арестовать и расстрелять более сотни епископов, если Сергий не уступит требованиям правительства. Разумеется, нет никаких оснований сомневаться в желании и готовности большевиков разрушить внутреннюю иерархию и внешний аппарат Русской Православной церкви. Вероятно, причиной уступок Сергия перед лицом такой всеобъемлющей опасности стало характерное для православной теологии понятие соборности, которое утверждает, что каждый человек, дабы не впасть в заблуждение и не молиться во грехе, нуждается в церкви. Как позднее, обращаясь к клиру, заявил сам Сергий, Бог должен указать, что делать, если удастся сохранить для народа церковь. Во всяком случае в августе 1927 г. Сергий провозгласил, что для православных христиан, которые считают Советский Союз своей светской родиной, его радости и достижения, а равно и его горести являются их собственными.

Что касается Живой Церкви, то в течение без малого двадцати лет, до своего окончательного запрещения в 1946 г., она влачила жалкое существование, неспособная стать государственной религией и привлечь народные массы. В целом, обновленчество оказало глубокое влияние на Русскую Православную церковь. Позволив тайной полиции использовать себя как своих агентов, обновленцы тем самым полностью дискредитировали не только себя, но и любое стремление к реформам в Православии вообще. Их отступничество сделало церковь внешне негибкой и консервативной и на долгое время заставило ее пресмыкаться перед государством. В этом отношении с конца 1920-х гг. вплоть до настоящего времени мало что изменилось.

Даже публичные обещания хранить преданность государству не смягчили официальной религиозной политики. Кампания репрессий вновь началась с коллективизацией сельского хозяйства. Вначале колокола сельских церквей были сброшены и отправлены на переплавку как необходимый промышленности металлолом. Эжен Лион, иностранец, описал эти события таким образом: “Верующие иногда защищали свои церкви, вилами и кольями встречая команды, явившиеся снимать колокола и иконы. Для подавления этих бунтов часто посылались войска, и зачинщики мигом оказывались или в тюрьме, или перед залпом расстрельной команды”. Как правило, после создания колхоза церковь в конце концов закрывали и превращали в склад или деревенский клуб, а священника арестовывали или отправляли в ссылку вместе с “кулаками”. Вторая волна арестов и закрытия церквей поднялась во время великих чисток 1936–39 гг. В результате из 163 епископов, действовавших в 1930 г., в 1939 г. на свободе осталось только 12. Более того, Сергий был вынужден распустить “синод”, административную канцелярию, посредством которой он пытался придать деятельности церкви некоторую упорядоченность и постоянство. Несмотря на все уступки Сергия, Русская Православная церковь, казалось, умирала из-за обрушившихся на нее гонений.

Как все это влияло на простых верующих, сказать трудно, по причине нехватки каких-либо данных на этот счет. Ясно, что потеря духовного наставника и традиционного места молитв стала сокрушительным ударом по верующим. Для многих утрата традиционных форм религиозного поклонения означала конец активной веры. Но для заметного — по меньшей мере — меньшинства верно было как раз обратное. Всеобъемлющие репрессии властей загоняли верующих в подполье, что нередко делало их веру более глубокой и искренней. Кое-кто из священнослужителей искал спасения, бросив свои жилища и находя для себя какие-либо светские профессии — таким образом они в большей степени, чем ранее, приближались к своей пастве. Другие пустились в дорогу: странствующие священники скрытно приходили в деревни и совершали под покровом ночи, в лесу, христианские таинства. Верующие, лишенные постоянной помощи со стороны священнослужителей, вынуждены были искать новые пути для утоления религиозных чаяний, импровизировать в совместных молениях, причастии или в массовом крещении. Так, подобно староверам семнадцатого века, наиболее горячие приверженцы веры вынуждены были изменять привычный порядок.

Возникли новые, подчас экстремистские секты. Некоторые священнослужители и прихожане отказывались принять компромиссы Сергия или даже Тихона и оставались на непримиримых позициях, которые первоначально занимал Тихон. Их вождь (находившийся в тюрьме), митрополит ленинградский Иосиф, один из назначенных преемников Тихона, отказался пойти на компромисс с властями. Это и другие подпольные движения пополнили свои ряды новыми сторонниками во время репрессий 1930-х гг. Как правило, все они фанатично отвергали все стороны советской системы, которую считали делом рук Антихриста. кое-кто удалился в заброшенные в сибирских или северных лесах скиты, чтобы там избежать соприкосновения с советской властью и дождаться Судного дня, который, как они верили, был уже близок.

Начавшаяся в 1941 г. война вызвала резкое изменение официальной религиозной политики. За одну ночь немецкое вторжение превратило Русскую Православную церковь в приверженца режима. В самом начале церковь опубликовала воззвания, поддерживающие борьбу Советов с фашистами и призывающие молиться за победу советского оружия. Священнослужители и прихожане собирали деньги на танковую колонну, получившую имя средневекового русского князя Дмитрия Донского. Состоялась торжественная церемония передачи колонны Красной Армии. Митрополит Николай говорил о священной ненависти к фашистским разбойникам и назвал Сталина “нашим общим отцом”.

Со временем Сталин решил придать таким отношениям с церковью регулярный характер, возможно, осознав, что поддержка с ее стороны может пригодиться в налаживании послевоенных отношений с населением Восточной и Центральной Европы. Как бы то ни было, но в сентябре 1943 г. он разрешил восстановить патриархат. Сергий, естественный кандидат на эту роль, скончался в 1944 г., но на следующий год был созван Собор, который избрал преемником Сергия митрополита ленинградского Алексия. Так с помощью государства была восстановлена чисто церковная администрация. В то же время были созданы несколько семинарий и три духовные академии для подготовки священнослужителей. Много храмов было разрешено вновь использовать для богослужения — по некоторым подсчетам, их количество достигало 20000 — половина действовавших в 1917 г.

Было бы неверно воспринимать эту неожиданную терпимость как абсолютное согласие между церковью и государством. Полное подчинение церкви государству осталось прежним, разве только оно приняло более мягкие формы. Государство создало специальный Комитет по делам религий, чьи представители осуществляли надзор над церковью в каждом уголке страны, и от чьего недреманного ока не могли укрыться ни одна епархия или приход. Первый председатель этого комитета Г. Г. Карпов получил шутливую кличку Наркомбог или даже Наркомопиум! Наиболее примечательным фактом биографии “Наркомбога” было то, что вся его предшествующая деятельность связана с НКВД. Из чего можно заключить, что священники и епископы стали частью номенклатурной системы. Религиозный диссидент Анатолий Левитин очень точно определил этот порядок как “консервативную церковь в консервативном государстве”.

В отличие от Православной церкви баптисты первоначально даже выиграли от установления советской власти. Репрессии, которым подвергало их царское правительство, прекратились, и в течение некоторого времени Советы относились даже терпимо к религиозным сельскохозяйственным коммунам, которые организовывали баптисты. Первым серьезным ударом стал декрет от 1929 г., запрещавший проповедь Евангелия, а это одна из основных обязанностей баптистов. Начались аресты. Но все же баптисты во многих отношениях оказались лучше подготовленными к давлению со стороны советской власти, чем Православная церковь. Сопротивление репрессиям уже давно вошло у них в привычку. Баптистское духовенство всегда соединяло пастырскую деятельность со светским трудом. Паства устраивала в своих домах импровизированные воскресные школы и молитвенные собрания. Мораль баптистов — упорный труд, самодисциплина, трезвость, взаимопомощь — была близка официальной, той самой, которую коммунисты насаждали, но сами ей никогда не соответствовали. Баптисты могли привлечь к себе взращенных внутри новой системы молодых людей, но не питали решительно никаких иллюзий относительно возможности обратить в свою веру партийные массы. Наконец, помимо всего прочего, баптисты были церковью грамотных: они — и это отличало их от Православной церкви — очень большое значение придавали чтению Библии, что делало баптизм в высшей степени привлекательным для нового, уже грамотного рабочего класса. Баптизм был чрезвычайно популярен в промышленных городах Украины, Урала и Сибири, а также среди русского населения Кавказа и Средней Азии. Эти территории были относительно недавно присоединены к России, и потому позиции православия были там не столь сильны.

Баптисты проявили себя во время войны как пламенные патриоты, и потому Сталин признал их, придав баптистской церкви устройство, схожее с тем, которое получила Русская Православная церковь.

Сочетание национального и религиозного угнетения поставило в новые условия те церкви, которые ассоциировались прежде всего с определенными народами. Это относится к Грузинской и Армянской церквам, а после 1940 г. к Украинской униатской церкви, Литовской католической церкви и Лютеранской церкви у эстонцев, латышей и немцев.

Для Ислама советская власть создала проблемы, во многом отличные от тех, с которыми столкнулись христиане. В первые годы существования режима некоторые коммунисты, как мы уже имели возможность убедиться, надеялись даже на сотрудничество с Исламом. Основой для него должна была послужить совместная антиимпериалистическая борьба, однако неудачный опыт с Султаном Галиевым много способствовал тому, что обе стороны утратили всякие иллюзии. Но оказать на Ислам давление было для коммунистов много сложнее, чем в случае с христианством. Ислам в организационном отношении более аморфен. Он вовсе не так тесно связан с культовыми постройками, не имеет аналогичного христианскому духовенства и строго определенного ритуала. Поэтому Ислам в большей, чем христианство, степени связан с общиной, с самой тканью ее повседневной жизни. Ленин понимал все эти проблемы, и потому его подход к Исламу был осторожен: в начале 1920-х гг. политика по отношению к Исламу отличалась куда большей терпимостью, чем к большинству христианских церквей. По-прежнему отправлялись публичные ритуалы, действовали керамические школы и суды шариата (свод законов, Ислама) были открыты, а муллы сохраняли свои гражданские права в полном объеме и не попадали в число лишенцев.

Неожиданно все переменилось в середине двадцатых годов. Поскольку движение басмачей было уже почти подавлено, партия, вероятно, решила, что может действовать без церемоний. Религиозные владения, вакфы, были упразднены. Большинство вакфов — земельные владения, доходы с которых шли на содержание мечетей, школ и больниц. Теперь земли были переданы крестьянству, школы, дававшие религиозное образование, заменены светскими, а больницы включены в государственную систему здравоохранения. Большинство мечетей было закрыто: из 26279 мечетей в 1912 г. в 1942 г. осталось 1312. Суды шариата были упразднены, а дела переданы в советские суды. Вызванные этими новшествами трения до некоторой степени смягчались тем обстоятельством, что джадиды (исламские реформисты) перед революцией сами начали испытывать сомнения относительно действенности традиционной исламской системы образования и юриспруденции.

Но в 1928 г. начались прямые репрессии. Как я уже отмечал выше, серьезное сопротивление вызвала коллективизация сельского хозяйства, представившая угрозу для многих мусульманских обычаев. Нередко коллективизация сопровождалась “добровольным” решением крестьянской сходки закрыть местную мечеть и превратить ее в школу, клуб, кинотеатр или читальный зал. Отстраненные от своих обязанностей муллы публично каялись в том, что “обманывали народ”. Чаще же происходило иначе: муллу арестовывали и обвиняли по статье Уголовного кодекса, применявшейся только в мусульманских регионах. Она предусматривала наказание за использование религиозных предрассудков масс с целью “свержения рабоче-крестьянского правительства” или с целью “организации сопротивления его законам и декретам”.

В городах власти обрушились на некоторые мусульманские обычаи, противоречащие показной коммунистической морали. Наиболее шокирующей была кампания против обычая закрывать лица у женщин. Она началась в 1927 г. в Международный женский день. Участницы многолюдного женского митинга демонстративно срывали с себя паранджи и бросали их в огромный костер. Это театрализованное представление стало потрясением для верующих и повлекло трагические последствия: немало первых представительниц движения было убито, другие изнасилованы или избиты. Местная милиция не проявляла желания защищать женщин с открытыми лицами от подобных покушений.

Аналогичные кампании власти провели против ритуальных молитв и празднования Рамадана, поскольку ни первое, ни второе не соответствовало строгой трудовой дисциплине плановой экономики. В официальном постановлении по этому поводу говорилось об унизительных и реакционных обычаях, не дающих возможности рабочим “принять активное участие в строительстве социализма”. Прекратилась уплата зяката (налог на нужды благотворительности). Были запрещены полигамия и уплата калыма (выкуп за невесту) как несовместимые с советским семейным законодательством. Паломничество в Мекку, которое каждый мусульманин обязан совершить хотя бы один раз в жизни, было жестко ограничено теми правилами, которые режим ввел на своих границах. Формально паломничества были запрещены в 1935 г., это стало частью стратегии отсечения советских мусульман от их единоверцев за рубежом.

Обычно то яростное сопротивление, которым население отвечало на подобные меры, было спорадическим и нескоординированным. Тем не менее широкие восстания вспыхнули среди горцев Северного Кавказа в 1928–29 гг., и их пришлось подавлять при помощи русских частей. Несколько чеченских имамов объявили Священную войну против врагов Аллаха. В Средней Азии вновь началось басмаческое движение, поддержанное обездоленными жителями деревень, муллами, оказавшимися вне закона и яростными кочевниками.

Очевидно, что репрессии убавили число открытых приверженцев Ислама, но совершенно невозможно сказать, каким образом отразились они на вере вообще и на соблюдении мусульманских обычаев в семейном кругу. Ясно только, что обычаи эти были чрезвычайно сильны. Конечно, на деле гонения произвели тот же эффект, что и в случае с христианством: религия загонялась в подполье, а религиозное чувство даже усиливалось. В последние годы исследователи сошлись в мнении, что тайные религиозные братства, тарикаты, сохранились в подполье, даже во время самых жестоких репрессий, хранили веру. Тарикаты связаны с суфийской ветвью Ислама, для которой характерны мистицизм, воинственность и консерватизм. В точном переводе слово тарика означает дорогу или путь, которым правоверный движется к Богу. Тайны благочестия адепты учения постигают под руководством наставника (обычно именуемого шейхом) и образуют братство, где занимаются светским трудом. Таким образом, эти братства можно выдавать за мастерские, плантации или колхозы. Члены их могли иметь мусульманское образование, что никак не проявлялось внешне, но они же могли совершать религиозные церемонии — обрезание, свадьбы, похороны — в соответствии с запрещенными властью правилами.

Тарикаты имели давние, уходящие в глубину веков традиции сопротивления чужеземной власти. Известно, что братства принимали участие в восстаниях басмачей, и, вероятно, сыграли свою роль в жестоком сопротивлении коллективизации. Прежде всего это касается Северного Кавказа, где, судя по советским источникам, большинство верующих тяготело к братствам, а не к мечетям, которые кое-где продолжали действовать. Загнав столь большое число верующих в подполье, в конце двадцатых и в тридцатых годах режим, кажется, добился невиданного доселе укрепления тарикатов. Очень может быть, что доподлинно мы это узнаем лишь в будущем.

* * *

Национальная политика Советов в мусульманских регионах прежде всего преследовала цель пресекать каждую попытку образования любой панисламской или пантюркской общности. Именно поэтому башкиры, ближайшие родственники татар, к тому же почти ассимилированные последними, получили собственную республику. Башкиры составляли четверть ее населения. Получил более широкое распространение башкирский язык, отличный от татарского. Обе республики — Башкирская и Татарская — получили всего только статус автономий в составе РСФСР (Российской Республики). В то же время татарская диаспора в других частях Советского Союза (она играла большую роль в распространении панисламских и джадитских идей) все в большей степени лишалась прав издания газет и школьного обучения на родном языке. Татарское влияние было строго ограничено пределами собственно Татарской Автономной Республики.

В Кавказских горах политическая раздробленность достигала своего мыслимого предела. Было создано огромное количество карликовых национальных республик в составе РСФСР, каждая из них, в той или иной степени получала политический статус на племенной основе. Иногда новые административные единицы объединяли народы, говорившие на абсолютно разных языках, но разделяли тех, чьи языки были родственными. Именно так произошло в случае с Карачаево-Черкесской автономной областью и Кабардино-Балкарской автономной республикой. Арабский язык — общий язык религии этих народов — был запрещен. А на юге, в Закавказье, выбор пал на азербайджанский язык и культуру, которые должны были ассимилировать разные этнические и лингвистические группы. Возможно, опасность того, что Азербайджан сможет стать со временем, центром пантюркского движения, отступала перед угрозой, которую таили в себе тесные связи азербайджанцев с персидской культурой.

В Туркестане, который также мог стать крупным центром пантюркского движения, власти декретировали существование пяти основных народов: казахи, киргизы, узбеки, таджики и туркмены. Каждый получил в 1936 г. собственную союзную республику. Киргизская Республика была совершенно искусственным образованием: ее население говорило на том же языке, что и казахи, и отличались эти два народа лишь тем, что киргизы кочевали в горах, а казахи — на равнинах. Вплоть до двадцатых годов соседи называли казахов киргизами[11].

Таджики — горный народ, говорящий на одном из иранских языков. Они имели самые тесные связи со своими соплеменниками по ту сторону афганской границы. Таджикские общины были перемешаны с узбекскими, что приводило к конфликтам. Теперь таджики, жившие в узбекской среде, вынуждены были посещать узбекские школы. Узбеки, наиболее многочисленный и урбанизированный народ в Среднеазиатском регионе, также поглотил малые тюркские народы. Узбекский язык заменил старый “лингвафранка”[12] региона — чагатайский. А формирование туркменской нации проходило относительно спокойно: кочевники огромной пустыни, простирающейся к востоку от Каспия, выработали единый письменный язык и создали государственные учреждения.

Все государственные языки Кавказа и Средней Азии прошли через двойную реформу алфавита. В 1929 г. им было приказано отказаться от местных систем письма в пользу латинского алфавита. Спустя десять лет и это отменили. Была введена кириллица — русский алфавит, что сильно дезориентировало первое поколение этих народов, среди которого грамотность стала массовой и полностью отсекло будущие поколения от прошлой культуры их собственных народов — за исключением тех случаев, когда советы нашли для себя возможным опубликовать старые книги на новом алфавите. Разрыв в исторической традиции тяжело отразился на культуре мусульманских народов. Дополнялось это попытками советизации местных литератур. Местные поэты, утратившие ориентиры из-за столь резких изменений общественной жизни и культуры, были подобраны чиновниками из Союза писателей. Им дали работу — писать на местных языках эпосы о Ленине, Сталине или о коллективизации сельского хозяйства. Переводчики создавали русскоязычную версию этих произведений. Местные писатели, обласканные наградами и привилегиями, становились частью многонациональной культурной элиты.

Штаб-квартира ее размещалась в Москве. Писатели теряли чувство общности с историей своего народа и культурные корни.

Принцип “разделяй и властвуй” получил дальнейшее развитие благодаря тому, что главнейшие административные должности в национальных республиках занимали русские или украинцы. Теоретически политика коммунистов была направлена на создание местных элит (коренизация), но на деле быстрыми изменениями в экономике и управлении, отнюдь не всегда с радостью встречавшимися местным населением, руководили пришельцы. В особенности это характерно для времен коллективизации сельского хозяйства, когда некоторые республики лишились ненадолго местных лидеров. Особенно досталось Казахстану, где коллективизация прежде всего была связана с усиленными попытками заставить кочевой народ перейти к пахотному земледелию. Посланцы партии часто имели о скотоводстве представления даже еще более смутные, чем о земледелии, и потому не смогли обеспечить должный уход за огромными стадами скота, оказавшимися в колхозном владении. Между 1929 и 1932 гг. скот — и особенно овцы — были в Казахстане буквально уничтожены. Поголовье упало, судя по советской статистике, с 36000 до 3000. Численность живущих за счет скотоводства казахов с 80% от общего количества населения дошла едва ли не до четверти. Это было настолько явным уродованием национальной экономики и традиций, что ответом стала жестокая гражданская война. Басмачи, исчезнувшие в конце двадцатых годов, возникли вновь; теперь к ним примкнули те, кто отказался вступить в колхозы. Повстанцы устраивали набеги на колхозы, убивая начальство и партработников. Сотни тысяч казахов со своими стадами ушли за границу, в Китайский Туркестан. Согласно советской статистике, было потеряно 15–20% населения — это были люди, умершие от болезней, ставшие жертвами насилия, или эмигранты.

Удар по национальной гордости среднеазиатов нанесли также пятилетние планы, поскольку вместе с ними в отношении Москвы к республикам стал проявляться отчетливый колониальный тон. Первый пятилетний план, например, предполагал сокращение посевов злаковых в Узбекистане, а взамен до невероятных размеров расширялось производство хлопка. Большая его часть должна была стать сырьем для фабрик Европейской России. Такая торговая политика угрожала превратить Узбекистан в сырьевой придаток монополистического рынка — т.е. в завуалированный вариант “банановой республики”. Эта политика вызывала сильное сопротивление на местах. Под лозунгом “Вы не можете есть хлопок” премьер-министр Узбекской Республики Ф. Ходжаев и первый секретарь ЦК компартии А. Икрамов выработали альтернативный план экономического развития, который предполагал большую самостоятельность и многосторонность республиканской экономики. План этот был отвергнут, а оба его автора арестованы и расстреляны по обвинению в “буржуазном национализме”.

Как было уже показано в главе 4, Октябрьская революция в целом оставила двусмысленное наследство в национальном вопросе. С одной стороны, прекратилась политика насильственной русификации, проводившаяся царским правительством, и было обещано право на “самоопределение”. Некоторые нации бывшей Российской империи познали краткий период независимости. С другой стороны, после 1921 г. все они вновь оказались в составе Российской империи нового рода, монопольно управлявшейся партией, которая была жестко централизована и состояла преимущественно из русских.

В течение 1920-х гг. это двойственное наследие Октября по-разному влияло на события в разных республиках. Так, например, на Украине находившиеся у власти местные коммунисты были убежденными сторонниками автономии, по крайней мере в области культуры и образования. Украинский язык стал на территории республики государственным, обязательным во всех государственных учреждениях и судах. Было решено, что изучение языка, истории и литературы Украины станет обязательным для школьников. Двадцатые годы, действительно, были временем невиданного расцвета украинской культуры. Поощрялись исторические и этнографические общества, а поток публикаций на украинском языке достиг невероятных размеров. Масштабы украинизации были так велики, что вызывали недовольство значительного русского и еврейского меньшинства, в основном, населяющего города на востоке и юге республики. Для того чтобы занять государственные должности, русские, евреи, представители других не столь многочисленных национальных меньшинств должны были знать украинский язык, который они презрительно называли “мужицким”. Они отрицательно относились к тому, что их дети должны изучать этот язык в школе. Нечто похожее происходило и в Белоруссии, где до 1917 г. национальная культура в городах была даже еще слабее, чем на Украине. Двадцатые годы стали решающей фазой формирования современных и белорусской, и украинской наций. Несмотря на то что оба народа имели глубокие сельские корни, они не были чисто крестьянскими. Среди украинцев и белорусов было много горожан, представителей всех слоев общества. Оба народа имели письменную литературу со своими традициями, собственную историю, а их языки вполне пригодны для любой образовательной программы.

Далее интенсивная индустриализация, начавшаяся в конце двадцатых годов, в некоторых отношениях способствовала укреплению позиций обоих народов. Большинство огромного числа крестьян, оказавшихся в городах в тридцатые годы, говорили по-украински или по-белорусски. Некоторые умели читать и писать, другие же научились грамоте, став промышленными рабочими. Само собой разумеется, процесс этот совпал с интенсивно проводившейся правительством программой “ликвидации неграмотности”. Русский еврей Лев Копелев, чья юность прошла в Харькове (в очень высокой степени русифицированный город), рассказывает, каким образом он отождествил себя с украинской культурой. Судя по его словам, большинство новых рабочих его завода было украинцами. Теперь украинская и белорусская культура и языки были вытеснены массовой русской грамотностью, тем, чего в течение долгого времени добивались интеллектуалы и образованные люди. В полной мере последствия этого явления открылись только спустя поколение или даже еще позже.

Разумеется, Сталин не был в восторге от бурного расцвета национальных культур. Он никогда не упускал случая напомнить своим слушателям, что, кроме права наций на самоопределение, существует также право рабочего класса на укрепление своей власти. Для многих народов эти слова прозвучали как зловещее пророчество, поскольку в их городах жило большое число русских рабочих. В 1917 г. это стало причиной раздоров, что могло повториться и еще раз. Кроме того, так называемый “авангард рабочего класса”, коммунистическую партию, также по преимуществу составляли русские. Если в 1927 г. русских было 53% от общей численности населения, то в партии — 65%.

Сталин дал понять, что его оценка национальных движений зависит от политических факторов. Так, в своей основополагающей лекции по национальному вопросу, прочитанной в Свердловском университете в 1924 г., Сталин утверждал, что национальное движение в Египте девятнадцатого-двадцатого веков было «прогрессивным”, хоть и возглавлялось представителями буржуазии. Британские же попытки подавить это движение были “реакционными” даже тогда, когда правительство Англии возглавляли социалисты. Применительно к Советскому Союзу эти установки означали, и совершенно недвусмысленно, что любое движение, имеющее своей целью национальную автономию и утверждение национальных особенностей, будет направлено против единства государства и, соответственно, является “буржуазным” и “реакционным”, вне зависимости от классовой принадлежности его участников. Уже в 1926 г. Сталин упрекал украинского наркома образования Шумского в том, что проводимая им политика принимает форму отчуждения украинской культуры и общества от общесоветской культуры и общества, борьбы с Москвой, с русскими как таковыми, с русской культурой и “ее высшим достижением — ленинизмом”.

В течение 1930-х гг. Сталин стал противодействовать проявлениям нерусской национальной гордости. Поэтому нормой стал некий модифицированный вариант русского национализма. Изменилось отношение к дореволюционной истории: царское правительство, которое в двадцатых годах историки вроде Покровского осуждали как реакционное и эксплуататорское, теперь привлекало более благосклонное внимание. Цари, между прочим, создали на данной территории государство, ставшее теперь Советским Союзом. Царизм развивал и распространял русский язык, который ныне служит связующим материалом в строительстве нового социалистического общества. Такие исторические деятели, как Александр Невский (прославленный в 1938 г. фильмом Эйзенштейна) и Петр Великий (герой апологетического романа Алексея Толстого) были реабилитированы как исторически “прогрессивные”. Те же, кто сопротивлялся включению в состав России, “прогрессивными” уже не считались, а превратились в “агентов империализма”. Богдан Хмельницкий, казацкий вождь[13] семнадцатого века, который восстал против польской знати и заключил с Россией союз, предавший Украину России, теперь не считался “изменником украинского дела”. Он стал “прогрессивным” и выдающимся государственным деятелем. Вождь сопротивления горцев царской России на Кавказе в девятнадцатом веке Шамиль претерпел прямо противоположные эволюции. Так, во время второй мировой войны он был временно реабилитирован, что было сделано с целью заручиться поддержкой кавказских горцев. Герой пьесы Эдварда Радзинского, будучи историком, так описывает все ужимки и прыжки подобной национальной политики: “…моя первая работа была о Шамиле. Шамиль как вождь национально-освободительного движения. Но взгляды переменились… И в конце тридцатых годов он стал считаться агентом империализма. И я признал свою ошибку. Потом, во время войны, он вновь стал освободительным движением. И тогда я признал, что я ошибся, что признал свою ошибку. Потом, в сорок девятом году, он снова стал агентом, и я признал, что я ошибся, что признал ошибкой, что я ошибался. Я столько раз ошибался, что однажды мне показалось, что я сам ошибка”.

Столь фарсовое ренегатство, впрочем, напрямую вытекает из двусмысленности советской национальной политики. Тем не менее в целом в 1930-х гг. она была направлена против местного национализма. Принудительное использование местных языков в правительственных учреждениях прекратилось. В начальной и средней школе стало обязательным изучение второго, русского языка. В то же время увеличивалось количество школ, где преподавание велось только на русском языке. Это преследовало две цели — во-первых, облегчало жизнь русского населения в национальных республиках, во-вторых, давало возможность родителям, имевшим амбициозные планы относительно будущего своих детей, отправить их в школы, где они смогут приобщиться к “имперскому” языку и таким образом получить преимущества перед своими соотечественниками. На русском велось преподавание в высшей школе. Исключение составляли только Грузия и Армения, чьи народы ревниво оберегали первенство своих языков.

Не следует, однако, думать, что введение русского языка непременно означало русификацию. Антирелигиозная кампания и коллективизация сельского хозяйства нанесли сокрушительный удар национальным культурам, особенно тем, которые были по преимуществу деревенскими и содержали сильный религиозный элемент. Например, в Белоруссии и на Украине большая часть сел лишилась церквей, священников, лучших крестьян и традиционной системы землевладения — всего того, что было важнейшими элементами национальной культуры. Да и сами русские пострадали едва ли в меньшей степени, поскольку сущность их культуры была тесно связана с Православной церковью и крестьянством. Те, кто считает, что предпринятые Сталиным меры были русификацией, должны вспомнить о разрушительном воздействии этих мер на саму русскую культуру. Русский язык теперь стал проводником многонациональной партийной советской культуры, а не русской в традиционном ее понимании. Но, разумеется, нет ничего удивительного в том, что другие народы часто путали:советизацию с русификацией.

Сталинские чистки уничтожили тех “национальных коммунистов”, которые пытались продолжать политику двадцатых годов. Украина пережила даже двойную чистку. Первую провел Павел Постышев, который даже и не говорил по-украински. Сталин направил Постышева на Украину для расправы с местными партийными работниками, которые с неохотой проводили жесткую коллективизацию, или с теми, кто пытался защищать украинскую культуру. Преемник Шумского на посту наркома просвещения Скрипник покончил с собой; так же поступил и самый известный украинский писатель Никола Хвыловый, чьи похороны превратились в демонстрацию протеста против “москалей”. Но даже Постышев был с точки зрения Сталина недостаточно жесток: он исчез, подобно большинству членов Центрального Комитета, и с назначением в январе 1938 г. первым секретарем украинского ЦК Хрущева Киев стал непосредственно подчиняться Москве.

В 1933 г. для проведения чисток в Белоруссию была отправлена команда из трех человек во главе с председателем Центральной Контрольной комиссии партии Н. К. Антиповым. Они провели чистки в Наркомате просвещения, в школах и институтах и отрапортовали о раскрытии “Белорусского национального центра”, якобы выполнявшего задания Польши и имевшего целью создание независимой от Советского Союза Белорусской демократической республики. Большинство партийных и советских руководителей было заменено русскими. По свидетельству современника, “около 90% белорусских прозаиков и поэтов было арестовано, большинство из них расстреляно или замучено в тюрьмах”.

В 1937–38 гг., всего лишь за два года, фактически полностью было заменено партийное и хозяйственное руководство национальных республик, многие ведущие деятели просвещения, литературы и искусства были репрессированы. Они пытались на свой лад проводить провозглашенную партией национальную политику. Эти попытки сводились к развитию национальных культур и к созданию местных кадров, которые могли обеспечить ограниченное самоуправление. Обычно их заменяли русскими, направленными непосредственно из Москвы, иногда — более понятливыми местными деятелями. Самым вопиющим, кроме Украины, было положение в Казахстане и Туркменистане, где республиканские Политбюро исчезли в полном составе. Из тех далеких от точности цифр, что были в нашем распоряжении, явствует: во время чисток резко упала численность представителей местного населения в республиканских партийных организациях (с 61% до 50% в Узбекистане в 1933–40 гг.; в Таджикистане с 53% до 45%; в Киргизии в 1933–41 гг. с 59% до 44%). В общем, не вызывает сомнения тот факт, что чистки и аресты весьма способствовали русификации партийных рядов, это усилило московский контроль над республиканскими партийными организациями.

С точки зрения социализации и политического контроля другим чрезвычайно важным шагом было упразднение национальных частей в Красной Армии. Армия, как и начальная школа, является, возможно, в современных обществах самым важным фактором, служащим укреплению чувства национального единства среди молодых людей. В 1920-х гг. с введением всеобщей воинской повинности предпринимались попытки — возможно, неосознанные, — создания этнически гомогенных частей или таких, где представители местных народов по крайней мере преобладали количественно. Даже на этой стадии командирами обычно были украинцы или русские. В 1938 г., однако, политика формирования национальных воинских частей была свернута — новобранцы принудительно направлялись в соединения смешанного этнического состава, расквартированные далеко от их родины. Русский язык стал языком военного обучения и командования, таким образом, новобранцы теперь должны были хоть в какой-то степени овладеть языком империи, если начальная школа не дала им необходимых знаний. Так Красная Армия в большей, чем ранее, степени стала плавильным тиглем многонационального общества. Как позднее заявил Брежнев, “Наша армия… школа интернационализма”.

Новая национальная политика Сталина самым прямым и грубым образом проявилась в захвате новых территорий в 1939–40 гг. В соответствии с советско-германским пактом от августа 1939 г. Советский Союз оккупировал Восточную Польшу (или, если кому-то это нравится больше, Западную Украину и Западную Белоруссию) и получил разрешение аннексировать Эстонию, Латвию и Литву, что и было сделано летом 1940 г. Три балтийских государства испытали на себе воздействие совершенно такой же национальной политики, что проводилась в Советском Союзе, и подверглись в равной степени и русификации, и советизации. Надзирать за процессом поглощения этих государств Союзом были направлены специальные уполномоченные: Жданов в Эстонию, Вышинский в Латвию, и Деканозов, заместитель наркома иностранных дел, в Литву. Они старались завербовать как можно больше агентов из числа местного населения — тех, кто отказывался, арестовывал НКВД. Под давлением советского правительства были проведены новые выборы — оппозиционные политики лишались права быть избранными, а созываемые ими митинги разгонялись. Многих арестовали. В результате подобных действий были избраны просоветские правительства, которые, как и следовало ожидать, попросили принять возглавляемые ими государства в состав Союза.

В последующие годы советская власть произвела полную трансформацию социальной структуры балтийских республик. Были заморожены все банковские счета, превышавшие очень незначительную сумму. Предприятия и заводы национализированы. В ходе радикальной земельной реформы все земли, кроме крохотных частных владений, экспроприированы. Из них был сформирован Государственный земельный резерв. Чистке подверглись школы и высшие учебные заведения — в них ввели стандартные советские программы. Из библиотек “вычищались” книги, где превозносилась национальная независимость или возвеличивалась национальная история. Для того чтобы предотвратить появление более или менее заметной оппозиции, проводились систематические широкие депортации. Они преследовали целью изгнание с родины всех известных деятелей некоммунистических партий, всех чиновников “буржуазного” режима, землевладельцев, предпринимателей, духовенства и наиболее заметных интеллектуалов. Только за одну ночь (14–15 июня 1941 г.) было депортировано 60000 эстонцев, 34000 латышей и 38000 литовцев. На сборы им давалось лишь несколько часов, после чего их сгоняли на железнодорожные станции, грузили в телячьи вагоны, в которых они без нормальной пищи и воды, в совершенно антисанитарных условиях ехали в Сибирь или Среднюю Азию. Многие по дороге погибли. Семьи обычно разделялись — мужчин отправляли в трудовые лагеря, а женщин и детей на поселение. Таким образом были высланы 4% эстонцев, 1,5–2% латышей и литовцев — все те, кто мог возглавить оппозицию новому режиму. Их дома и рабочие места заняли русские, специально переселенные в Прибалтику. В то же время уровень жизни в государствах Прибалтики был относительно высок, и поэтому многие заводы демонтировались, а их оборудование отправлялось в другие республики. Конфискованные зерно и скот использовались для снабжения продовольствием городского населения и армии по всему Советскому Союзу.

В Восточной Польше положение было во всех смыслах гораздо хуже. Советы проводили там такую же политику депортаций. Перед самой войной, в 1941 г., было насильственно выслано около миллиона человек. В большинстве воспоминаний о лагерной жизни обязательно упоминаются один-два зэка из этого польского потока. Таким образом, можно сделать вывод, что много их было рассеяно по империи ГУЛАГа. Вопреки упорному отрицанию советами факта массовых расстрелов, историки в настоящее время сходятся во мнении, что именно эти поляки были расстреляны НКВД в лесу около Катыни, к западу от Смоленска. Немецкие оккупационные войска в 1943 г. обнаружили там массовые захоронения. Разумеется, эта акция совершенно в духе той политики, которую советы проводили на аннексированных ими в 1939–40 гг. территориях.

С началом военных действий вспыхнули восстания во всех прибалтийских странах. Кое-где — после поспешного бегства представителей советской власти — восставшие на короткое время даже захватили власть и удерживали ее до прихода немцев. Поскольку немцы ни в малейшей степени не были склонны признавать любые национальные правительства на захваченных ими территориях, тем, кто боролся за национальную независимость, не оставалось ничего другого, как уйти в подполье, тайно печатать листовки или совершать акты саботажа против оккупантов. Возникли вооруженные партизанские отряды, прежде всего в лесах восточной Литвы.

После восстановления господства над прибалтийскими странами в 1944 г. советы продолжали свою довоенную политику, закончив ее массовой коллективизацией сельского хозяйства в 1949 г. Коллективизация сопровождалась депортациями “кулаков”. От шестидесяти до ста тысяч человек были, как и их предшественники в 1940 г., высланы в Сибирь и Казахстан. Крестьяне, пытавшиеся не попасть в телячьи вагоны НКВД, скрывались в лесах. Они уходили к партизанам, или “лесным братьям”. Последние соединяли свои усилия, чтобы сопротивляться новой советской оккупации и готовиться к войне Запада с Советским Союзом, которую многие тогда ожидали со дня на день. Эти люди жили в сараях и бункерах, получали продукты от местного населения и вооружались брошенным немцами оружием. Отряды насчитывали несколько десятков тысяч человек — возможно, 0,5% от общего числа населения. Они нападали на советские продовольственные эшелоны и убивали советских чиновников. Иногда они на несколько дней захватывали маленькие городки, и тогда на шпилях костелов взвивались национальные флаги. Конечно, в целом “лесные братья” противостояли врагу, имевшему над ними абсолютное численное превосходство. Им не оказывалась помощь извне, и потому они не могли получить новое оружие, а подчас и починить старое. К 1952 г. “лесные братья” были, кажется, полностью побеждены, но кое-где продержались еще восемь лет. Их живучесть в столь неравных условиях борьбы показывает, насколько сильной поддержкой местного населения они пользовались.

На Украине[14] партизанская армия также переживала последовательно сменявшие друг друга советскую и немецкую оккупации. Она просуществовала до начала пятидесятых годов. Партизаны скрывались в лесах, совершали молниеносные рейды на советские учреждения, нападали на партийных и советских работников и пользовались поддержкой большинства населения. Эта война принадлежит к числу неизвестных войн в европейской истории: почти никто из ее участников не уцелел и не может рассказать о пережитом. Лидер организации украинских националистов Степан Бандера был убит советскими спецслужбами в Западной Германии в 1959 г.

Репрессии, которые пережили западные народы Советского Союза, перекрываются только депортациями нескольких малых народов Крыма и Кавказа в полном составе. Первыми, кто испытал на себе депортацию, стали немцы Поволжья. Позже, на следующих стадиях войны, то же самое проделали с крымскими татарами, грузинскими месхетинцами, жителями степей калмыками, и с четырьмя горскими народами Кавказа — чеченами, ингушами, балкарцами и карачаевцами[15]. Они были обвинены в коллаборационизме, но не всегда именно это было причиной депортации. Немцы Поволожья были высланы до того, как у них вообще появилась такая возможность — правда, можно считать такие меры превентивными. Только крымские татары и калмыки прошли через относительно продолжительный период немецкой оккупации. На самом же деле можно предположить, что именно эти народы оказали особенно упорное сопротивление в 1930-х гг. политике советизации и что Сталин был озабочен тем, чтобы превентивно сокрушить любую попытку сопротивления в послевоенный переходный период.

Как бы то ни было, но операции эти проводились с хитроумной жестокостью. По рассказам очевидцев, в некоторых случаях советские власти, памятуя о традиционной воинственности этих народов, приглашали мужчин на банкет по случаю Дня Красной Армии, куда те, согласно законам гостеприимства, должны были явиться без оружия. Пока они по всем правилам произносили тосты, чекисты выгоняли женщин и детей из домов, грузили их в вагоны для перевозки скота и везли куда-то на восток. Потом то же самое проделывали с объевшимися и пьяными мужчинами, не способными оказать сопротивление. Большинство горских народов поселили на равнинах Казахстана, где они вынуждены были осваивать непривычные им формы земледелия. Многие бежали из степей и переселялись в трущобы на окраинах городов. Семьи часто жили вместе, но дети вынуждены были посещать школы, где преподавание велось только на русском языке. Говоря короче, складывается впечатление, что Сталин пытался искоренить эти народы как самобытные общности, лишив их родины, традиционной экономики, обычаев, религии и языка.

Один народ в Советском Союзе занимал совершенно особое' место — речь идет о евреях. Постоянно испытывая на себе дискриминацию со стороны царского правительства, евреи были естественными потенциальными участниками революционного движения. Они во многих отношениях оказались в выигрыше после событий 1917–21 гг. Их было много в коммунистической партии. Многие из самых известных партийных деятелей: Троцкий, Зиновьев, Каменев, Свердлов, Радек — евреи. Широко известно, что наиболее яростные противники коммунизма считали его результатом “международного заговора” евреев.

Революция прекратила дискриминацию евреев. Теперь им стали доступны все части страны, любое образование и профессия. Многие евреи покинули черту оседлости — западную часть России, которую царское правительство определило местом их проживания, и занялись предпринимательством и работой, обычной для крупных городов. Но многие остались в пределах черты оседлости. Тогда возникла вполне ощутимая разница между советскими евреями: часть их переехала в города, говорила по-русски и ассимилировалась как своеобразная русско-советская нация; другие остались в пределах черты оседлости в своих штетлях (небольшие местечки на западе России), говорили на идише, сохраняли приверженность иудаизму и национальное своеобразие в обычаях и семейной жизни.

Советское государство, однако, настойчиво уравнивало обе группы. Запись о национальности появилась во внутренних паспортах в 1932 г. Появился стяжавший впоследствии немалую известность “пятый пункт”, где официально регистрировалась национальность гражданина. У евреев ребенок обычно наследует национальность матери; но по достижении шестнадцатилетнего возраста он получает паспорт и тогда может, по желанию, взять национальность отца. Других возможностей сменить национальность не было. Даже в царской России еврей, крестившись, считался русским. Таким образом, запись о национальности была расистской мерой, что находится в прямом противоречии с теорией марксизма.

Национальная идентификация могла бы и не иметь столь большого значения, если бы в положении евреев не было других специфических факторов. Иврит, религиозный язык евреев, был запрещен. В отличие от других народов они не имели собственной территории. Правда, в конце двадцатых годов правительство провозгласило район Биробиджана на границе с Манчьжурией административным и территориальным национальным еврейским образованием — но отправились туда очень немногие, поскольку климат тамошний суров, а земли представляли собой комариные болота. Такие непривлекательные условия совершенно не подходили для евреев, вообще не имевших никаких традиций и навыков работы на земле. Биробиджан, таким образом, не мог стать родиной для этого народа, и число живущих там евреев никогда не превышало 14000 человек.

Итак, большинство евреев, покинувших штетли, поселялось в крупных городах. На новом месте они быстро достигли такого высокого уровня образования, которого не имел никакой другой народ Советского Союза. Это не объясняется какими-то особыми преимуществами, которое правительство давало евреям, — просто для них, а для горожан в особенности, было характерно очень сильное стремление получить высшее образование. Правительство же, в свою очередь, никаких дискриминационных мер в отношении евреев в двадцатых — начале тридцатых годов не предпринимало. Как бы то ни было, но к 1935 г. каждый третий молодой еврей, достигший соответствующего возраста, в той или иной форме получал высшее или специальное образование. Евреи последовательно добивались успеха в профессиях, которые дает высшее образование. Так, среди врачей их было около 16%, среди университетских преподавателей — около 10%, столько же среди работников культуры и инженеров. При этом доля евреев во всем населении Советского Союза не превышала 3%.

Гитлеровское вторжение, разумеется, принесло советским евреям страшные бедствия. Многие погибли в массовых экзекуциях. Особой известностью среди страшных мест массового уничтожения пользуется урочище Бабий Яр близ Киева. Оставшихся немцы отправляли в лагеря смерти на территории оккупированной Польши. По переписи 1940 г. в Советском Союзе насчитывалось 4,8 млн. евреев; эта цифра сократилась до 2,3 млн. в 1959 г. Самые страшные последствия имела война для еврейского населения старой черты оседлости, в большей мере сохранявшего свои традиции. Относительно ассимилированное население городов пострадало в меньшей степени. Можно даже предположить, что учиненная Гитлером жестокая резня была прежде всего направлена против тех, кто сохранял особую еврейскую культурную специфику, и меньше коснулась евреев, так или иначе поглощенных уже основной советской — или русской — нацией, что немало способствовало дальнейшей ассимиляции.

Однако полной ассимиляции не произошло, что объясняется двумя причинами. Одной из них стало то, что советское правительство вернулось к традиционному для России антисемитизму. Другой причиной был, разумеется, “пятый пункт”.

Антисемитские предрассудки резко усилились среди русских и украинцев во время революции, что привело к отвратительным погромам. В последующие годы предрассудки эти отнюдь не стали слабее. Так, например, в 1920-е гг. нэпманов часто считали евреями, причем некоторые члены партии ничего не делали, чтобы противостоять этим взглядам. Позднее те относительные успехи, которых евреи достигли в образовании и в престижных профессиях, вызывали растущий ропот и противодействие. Однако антисемитизм не стал официальной политикой до 1945 г., когда евреи почувствовали на себе клеймо “пятого пункта”. Паспорта с этой графой, были необходимы при поступлении в учебные заведения, на работу или для получения жилья. Так, например, рассказывают, что в 1947 г. в Московский университет была спущена жесткая квота на прием евреев, и были упразднены привилегии для медалистов-евреев, которым ранее давали право не сдавать обязательные для всех высших учебных заведений Советского Союза вступительные экзамены. Виктор Перельман, бывший сотрудник “Литературной газеты”, рассказывал, как он, окончив в 1951 году юридический институт, не мог получить работу по специальности. Сначала устроился библиотекарем, а потом стал журналистом. Диссидент Владимир Буковский вспоминал со стыдом, как во время истерии вокруг “Заговора врачей-убийц” одного мальчика-еврея из его класса ежедневно избивали перед началом занятий; учителя не пытались защитить его, а просто отправляли его смыть кровь и грязь.

Образование в 1948 г. государства Израиль сделало евреев вдвойне непохожими на любой другой народ Советского Союза. Мало того, что у них не было своей этнической территории в пределах СССР — таковая потенциально появилась у них за границей. В условиях послевоенной бдительности, если не истерии, по поводу изменников и шпионов, такое положение могло привести — и привело — лишь к одному: государственная политика в отношении евреев из простой дискриминации превратилась в прямые репрессии. Сталинская кампания борьбы с “космополитами” была направлена прежде всего против евреев, и именно им более всех других угрожало тогда увольнение с работы или арест. Людей призывали выявлять “сионистов”, т.е. тех, кому приписывалась измена идее социалистического отечества и работа на национальное государство Израиль. В 1949–52 гг. на процессах восточноевропейских коммунистических лидеров обвинения в “сионизме” предъявлялись постоянно. Кампания поношения достигла такого накала, что со дня на день ожидалось начало репрессий против евреев в общенациональных масштабах. В 1948 г. был неожиданно распущен созданный во время войны Еврейский антифашистский комитет. Председатель комитета, выдающийся еврейский актер и режиссер Соломой Михоэлс, был убит по приказу Сталина. Еврейский театр в Москве закрыли, были арестованы практически все известные еврейские писатели и деятели культуры. Из них расстреляны в 1952 г. двадцать шесть человек. Их обвиняли в том, что они собираются превратить Крым в еврейскую территорию, отторгнуть от СССР и передать англичанам и американцам. Появились слухи, что всех евреев вскоре должны отправить в Сибирь.

Именно в этой атмосфере Сталин начал фабрикацию “Дела врачей-убийц”, которому суждено было сыграть свою роль в таинственных обстоятельствах его смерти.

В целом Сталин предпринял попытку избавиться от двусмысленности ленинской национальной политики путем усиления ее центростремительных тенденций, пожертвовав при этом “национальным самоопределением”. Это была не то чтобы русификация наций и народов, но скорее “советизация” или “коммунизация”. В качестве объектов политики централизации политического контроля со стороны партии и аппарата планирования в этот процесс были вовлечены все народы, включая русских. В нерусских регионах процесс сопровождался сокращением сферы применения местных языков. Поскольку русский был языком политики советизации, она неизбежно должна была выглядеть как русификация, и столь же неизбежно именно так и воспринималась. На практике, однако, обучение в начальной школе продолжалось на местных языках, сохранилось некоторое количество изданий на них. Не делалось никаких попыток полностью искоренить национальные культуры, как это было при царе. Напротив, ликвидация неграмотности, организация всеобщего начального образования, переселение миллионов сельских жителей в города привели к очень заметному росту местного национального сознания, хоть Сталин и лишил национальные республики политической и экономической власти. На деле новые нации обретали форму под чудовищным давлением, а старые боролись за сохранение своей культуры. Более того, партия старалась способствовать возникновению национальных элит, способных возглавить свои республики. Сталинские чистки в конце тридцатых годов грубо прервали политику коренизации, но не прекратили ее окончательно, так что после его смерти шло формирование национальных партийных элит. Кандидаты отбирались номенклатурной системой и становились ее частью. Позднее эти люди стали передаточным звеном в системе функционирования власти между авторитарным центром и национальным сознанием у себя дома.

Если политика Сталина была направлена на создание единой советской нации с русскими языком и культурой, то следует признать, что здесь он достиг определенных успехов. Но в то же время и наследие революции, и непредсказуемые последствия политики, проводившейся самим Сталиным, одновременно приводили к возникновению противоположных тенденций, что создавало для наследников Сталина парадоксальное положение, чреватое возможностью взрыва.

ВЕЛИКАЯ ОТЕЧЕСТВЕННАЯ ВОЙНА

Для человека с Запада очень трудно писать о советско-германской войне 1941–45 гг. Отчасти эти трудности объясняются спецификой источников. Такого количества разного рода воспоминаний и мемуаров не дал ни один другой период советской истории — что само по себе чрезвычайно примечательно. Однако большинство из них написано военными, уделявшими внимание лишь чисто военной стороне событий. Когда же они касаются более широких проблем, их описания становятся ходульными и полными общих мест. Всеобщий героизм присутствует, а критика верховной власти была возможна только в краткий период “десталинизации” между 1956 и 1965 гг. или около того. Лишь немногие советские источники говорят правду о том, какой была жизнь подавляющего числа населения во время войны в тылу или (таких источников еще меньше) на оккупированных немцами территориях.

Даже еще важнее для нас осознание подлинных масштабов войны и тех жертв, которые потребовала она от советского народа. Они поражают наше воображение, поскольку на Западе никогда не испытывали ничего подобного — даже во время той же самой войны. Это можно понять, только если в полной мере осознать тот факт, что Советы потеряли людей приблизительно в сорок раз больше, чем Британия, и приблизительно в семьдесят раз больше, чем Соединенные Штаты. И в этих подсчетах еще не учитывается тот факт, что немцы относились к русским с неизмеримо большей жестокостью, не учитывается и катастрофическая нехватка жилья, пищи и прочего, в чем обычно нуждается человек. Чтобы понять, через что прошли советские люди, какой ценой добились они победы, нам надо сделать специальное усилие — и потому прежде всего, что советское руководство своей деятельностью лишь увеличивало страшное количество жертв, которые понес этот народ.

Своим вторжением на рассвете 22 июня 1941 г. немцы добились полной внезапности (по причинам, которые будут рассмотрены ниже) и абсолютного господства в воздухе. Это, а также полная беспомощность советского командования в первые дни военных действий дало немцам абсолютное превосходство. Первоначальные цели плана “Барбаросса” были выполнены до конца. Смоленск, расположенный на половине дороги к Москве, пал в середине июля, а к концу августа группа армий “Север” впрямую угрожала Ленинграду. С более действенным сопротивлением столкнулись немцы на Украине, где советское командование оказалось более квалифицированным в военном отношении. Но даже там в результате прорыва в конце августа пал Киев. Позже, однако, Гитлер начал колебаться по поводу направления дальнейших наступлений. Немецкие рывки на Ленинград и Москву потерпели неудачу. Вместо этого немцы закрепили свои успехи на Украине, чей промышленный потенциал имел для них большую ценность. Основной же целью наступления были нефтяные месторождения Каспия. Одновременно группа армий “Центр” начала двигаться к Москве. Началась осень, дороги развезло, что свело к минимуму те преимущества, которые давали крупные моторизованные немецкие соединения. Блицкриг увяз в осенней распутице. Месяц спустя немцы вопреки всему подошли к Москве, но оказались совершенно неподготовленными к зимней кампании. Линии немецких коммуникаций были чрезмерно растянуты. Местное население относилось к немецким войскам со все возрастающей враждебностью.

Это был первый поворотный пункт в войне. Сталин перевел наиболее талантливого из старших командиров Красной Армии Георгия Жукова в Москву и передал ему свежие дивизии, танки и авиацию, переброшенные из Сибири. Это стало возможно благодаря работе разведывательной группы Рихарда Зорге, получившей сведения о том, что Советскому Союзу не угрожает нападение Японии. Жуков организовал оборону столицы как раз вовремя — по дороге к Шереметьевскому аэропорту можно и сегодня видеть противотанковые заграждения, отмечающие то место, где немцы ближе всего подошли к Москве. Красная Армия остановила вермахт и даже отбросила назад немецкие части, однако, вопреки первоначальным планам Жукова, попытка окружения крупной группы немецких войск не удалась. Но все же это был первый случай, когда германская стратегия блицкрига потерпела серьезную неудачу. Сталин решил воспользоваться моментом и отдал приказ об общем наступлении по всей линии фронта. Но это было уже за пределами возможностей Красной Армии и привело лишь к ее ослаблению и потере боевого духа в столь критическое время. И действительно, когда весной 1942 г. вермахт возобновил наступление, оно стало развиваться вполне успешно.

Следующий период военных действий, продолжавшийся до ранней осени 1942 г., был для советского командования во многих смыслах самым обескураживающим за всю войну. Германская армия продвигалась вперед в степях Украины по всей линии фронта. Немцы захватили Харьков, Крым и Ростов-на-Дону. “Как долго мы еще будем отступать?” — спрашивали тогда себя многие советские люди, не проявляя, однако своих сомнений публично. Конец наступил в сентябре 1942 г., когда немцы дошли до Сталинграда на Волге. За ним лежали только азиатские степи или — к северу — глубокий тыл, откуда недалеко было и до Москвы. В Сталинграде Красная Армия остановилась в соответствии с заранее разработанным планом, в то время как Гитлер, возможно загипнотизированный самим названием города, принял решение взять его. Яростные уличные бои в Сталинграде показали лучшие боевые качества Красной Армии, чьи небольшие, смелые и стойкие отряды пехоты теперь были экипированы относительно неплохо. Вместе с тем немецкие танковые части оказались теперь безнадежно зажатыми в городе, действовали при чрезмерно растянутых коммуникациях и не могли показать, на что были способны.

Тем временем Советское командование разработало классический и чрезвычайно эффективный план контрнаступления, предусматривавший форсирование Дона. Атака началась 19 ноября 1942 г. и привела к захвату тылов немецкой шестой армии, которой Гитлер приказал любой ценой удерживать Сталинград. В результате армия была окружена и через некоторое время капитулировала. Немцам пришлось отвести свои передовые части, которые дошли уже до вершин Кавказа, и начать продолжительное отступление через Украину.

После этого Красная Армия смогла достичь всеобъемлющего превосходства над Германией. Тому более всего способствовали усилия советского народа, привлечение богатейших ресурсов страны и помощь союзников — Британии, Франции и Соединенных Штатов. Перемещенная на восток советская промышленность производила теперь вооружения и боеприпасы в достаточном количестве, в том числе танки Т-34 и минометы “катюша”. Они превосходили по своим качествам любое немецкое оружие. Все чаще и чаще Красная Армия превосходила вермахт по численности войск, их снаряжению и воздушному прикрытию. Все это было продемонстрировано в огромной танковой битве под Курском в июле 1943 г. Тогда немцы впервые понесли поражение от рода войск, который всегда был их коньком, — от мобильных бронетанковых соединений. Не обходилось и без неудач — так, например, весной 1943 г. немцы на несколько месяцев смогли взять Харьков. Но в целом было уже ясно, что в конце концов победят Советы, особенно после того, как союзники все-таки открыли в июне 1944 г. во Франции Второй фронт.

Наступление Советов было медленным и в целом методичным. В отличие от своих германских противников советские командиры не пытались вести молниеносную войну, но предпочитали хорошо подготовленные, обдуманные и массовые наступления в тех местах, где Красная Армия имела какие-то преимущества. Следует сказать, однако, что в ее стратегии была некоторая странность. Летом 1944 г. Красная Армия прекратила наступление на северном фронте, остановилась неподалеку от Варшавы и вместо того, чтобы двигаться прямо на Берлин, всю осень и большую часть зимы вела бои на Балканах. Вероятно, в этом случае Сталин руководствовался политическими соображениями. Основной силой польского сопротивления была антикоммунистическая Армия Крайова, и когда в августе 1944 г. началось варшавское восстание, Сталина вполне устраивало, чтобы обременительная задача его подавления легла на немцев, в то время как он будет освобождать Румынию и Венгрию. Возможно, именно для того чтобы лишить Армию Крайову помощи со стороны союзников, Сталин запретил американским и британским самолетам садиться вблизи советской линии фронта.

Только в середине января 1945 г. возобновилось наступление в Польше — к тому времени повстанцы были уже уничтожены. Это наступление привело Красную Армию в апреле 1945 г. в Берлин. Затем последовало самоубийство Гитлера и окончательная капитуляция Германии 9 мая 1945 г.

В период, непосредственно предшествовавший началу войны и в первые ее месяцы советская система в наибольшей степени проявила присущие ей косность и неповоротливость. Действительно, велась серьезная подготовка к войне — она, конечно же, началась сразу после прихода Гитлера к власти в январе 1933 г. Но приготовления эти нередко были плохо продуманы и выполнялись отнюдь не на должном уровне. Отчасти это объясняется тем, что Сталин уничтожил во время чисток 1937–38 гг. своих лучших командиров. Другой причиной, возможно, стало то, что после заключения в августе 1939 г. нацистско-советского пакта Сталин свято в него уверовал и считал, что он обеспечивает постоянную — или по меньшей мере на несколько лет — безопасность Советскому Союзу, а за это время вооруженные силы страны станут более мощными.

Красная Армия, которая в июне 1941 г. приняла на себя всю мощь германского удара, едва ли не с самого момента своего рождения имела парадоксальные, а подчас и напряженные отношения с обществом, частью которого она была, и с политическим руководством, которому подчинялась. С другой стороны, армия была одним из формационных институтов общества, и она глубоко влияла в двадцатых-тридцатых годах и на партию, и на государство. Ранее мы уже имели возможность убедиться в том, что армия снабжала партию кадрами. В 1928 г. Ворошилов подсчитал, что две трети председателей сельских советов РСФСР в прошлом служили в Красной Армии. Тем не менее после провала политики создания “трудовых армий” в 1920–21 гг. армия больше никогда не становилась рабочей моделью для построения нового общества так, как это впоследствии было в Китае или Вьетнаме. В то время как коммунистическое ядро в армии всячески поддерживалось и поощрялось, политические лидеры никогда не забывали, что большинство офицеров и солдат происходило из имущих классов общества — это были военспецы из бывших офицеров и крестьяне — ив лучшем случае равнодушны, а в худшем враждебны к режиму. В особенно мудреных операциях, вроде подавления антоновского восстания в Тамбове или Кронштадтского совета[16], вместо обычных солдат использовались специальные части ЦК и партийные активисты. Более того, после окончания гражданской войны армия была очень быстро демобилизована и ее численность составила одну десятую от общего количества ее личного состава в 1920 г. Военспецы были на время оставлены в армии — до тех пор, пока не появилась возможность заменить их молодыми офицерами из комсомола.

Кроме того, партия контролировала “командиров” (как теперь стали называть офицеров), даже тех, кто был пролетарского происхождения и получил “красное образование”[17], через посредство сети “политических комиссаров”. Последние были ответственны не перед Наркоматом обороны или армейским командованием, но перед Центральным комитетом. Взаимоотношения комиссаров и командиров частей между 1925 и 1945 гг. претерпели несколько изменений, результатом чего стала неразбериха и довольно ощутимое взаимное недоверие. Теоретически после 1925 г. власть комиссара была ограничена там, где командир сам был членом партии; но даже в этих частях комиссары на практике вовсе не всегда ограничивались ответственностью “за моральное и политическое состояние соединения”, как то предписывали приказы. Они вели себя так, будто командование полностью сосредоточено в их руках. Так, когда Петро Григоренко, новоиспеченный самоуверенный начальник штаба батальона, прибыл на место службы в Белоруссию в 1934 г., он был поражен и возмущен тем, что комиссар отдает приказы непосредственным подчиненным Григоренко и без разрешения пользуется штабной машиной для того, чтобы ездить на рыбалку. Такое поведение, нестерпимое для всякого офицера, было особенно оскорбительным для новых красных командиров, которые знали, что пользуются доверием партии и что их положение и подготовка должны избавить их от такого конфликта власти.

Подобная напряженность, несомненно, была одной из причин той особой жестокости, с которой Сталин обрушился на армию во время чисток. Тогда политические комиссары снова получили равные права с командирами, а в иных случаях и возможность противостоять им. Все командиры, и те, кто пережил чистки, и те, кто пришел в армию позднее, получили предписание, что строгое исполнение приказов является наиболее похвальным качеством, любая же личная инициатива должна быть исключена, поскольку она ведет к “ошибкам”. Это подрывало способность полевых командиров быстро принимать решения в неожиданных обстоятельствах. Их косность проявилась в неудачных действиях армии во время финской кампании зимой 1939–40 гг. и в первые месяцы войны с Германией.

Уровень высшего командования также понизился в результате чисток. Маршал Тухачевский обучал новое поколение командиров пользоваться теми возможностями, которые предоставляли танки, авиация и бронетранспортеры. Как раз накануне своей гибели Тухачевский подготовил новый полевой устав, предусматривавший именно такой комбинированный тип военных действий, когда пехота должна взаимодействовать со специализированными бронетанковыми и моторизованными соединениями при активной поддержке с воздуха.

Это новое поколение высших командиров было уничтожено и под надзором закадычных друзей Сталина со времен гражданской войны, Ворошилова и Буденного, заменены другими. Ворошилов и Буденный скептически относились ко всем этим техническим новшествам и уповали на кавалерийские соединения, при помощи которых за двадцать лет до того они победили белых. Отдельные транспортные механизированные службы были свернуты, а производство новых моделей танков (в том числе и знаменитых впоследствии Т-34) развивалось черепашьими темпами. То же можно сказать и о военных самолетах, поскольку их основной конструктор, Туполев, находился в лагере (правда, там ему были созданы специальные условия и разрешено продолжать работу в качестве привилегированного раба). Не поддается никакому объяснению тот факт, что были демонтированы старые укрепления на линии границы до 1939 г. еще до того, как могли быть возведены новые, на новых рубежах.

Таким образом, вооруженные силы были не в состоянии в полной мере воспользоваться теми благами, которые давала новая промышленность страны. Тем не менее многое было сделано для укрепления качества и положения вооруженных сил — хотя многое делалось в отчаянной спешке после неудачной финской войны. Достижения системы всеобщего среднего образования означали, что и командиры и солдаты больше соответствовали тем требованиям, которые предъявляла военнослужащим новая военная техника. Допризывная военная подготовка, введенная в школах, в частности, предусматривала ознакомление учащихся с техническими характеристиками нового оружия. Положение и подготовка командиров тоже заметно улучшалась в конце тридцатых годов — по крайней мере тех, кто выжил во время чисток или смог извлечь из них пользу. Военная служба стала привлекательной пожизненной профессией: снова были введены военные звания, более или менее соответствующие тем, что существовали до 1917 г. Повышения по службе стали проводиться регулярно, и основывались они частично на выслуге лет, частично на служебных успехах. Командиры получали лучшее жилье. Существовала также независимая сеть магазинов, военторгов, снабжавшая офицеров качественными товарами и услугами. Отдание чести командирам и солдатам впервые после 1917 г. было восстановлено, и вообще дисциплина в целом усилилась. Армейская газета “Красная звезда” недвусмысленно осуждала вмешательство в деятельность командиров со стороны партии и комсомола, приводя в пример из ряда вон выходящий случай, когда младший командир заявил старшему: “Какое вы имеете право мне приказывать? Я комсомолец, а вы беспартийный”. Этот вариант “коммунистического чванства”, как его назвал Ленин, отныне стал достоянием прошлого.

Что касается новобранцев, то существовала всеобщая воинская обязанность со службой в течение двух-трех лет. Лица с высшим образованием призывались в общем порядке. Эти меры позволяли поставить под ружье большее число людей, получивших к тому же более качественное образование. Резервные части были также поставлены в строй, так что в 1939 г. Красная Армия, вероятно, вновь достигла своей максимальной численности 1920 г. — 5 млн. человек. К ним следует еще добавить четверть миллиона войск НКВД и частей специального назначения, чьей задачей было обеспечение безопасности и предотвращение дезертирства, оставившего по себе устрашающую память еще со времен гражданской войны.

Таким образом, в канун войны Красная Армия повышала профессиональный уровень своих офицеров и рядовых и начала преодолевать серьезный раскол между партией и военными. Но оба процесса не успели зайти достаточно далеко, и к тому же сами по себе не давали ни малейшей возможности приспособиться к немецкой стратегии блицкрига. Теперь это должно было произойти уже на полях сражений.

Как я уже говорил выше, германское вторжение 22 июня 1941 г. стало совершенной неожиданностью для советских вооруженных сил. Этот факт особенно примечателен: советское правительство систематически получало предупреждения относительно немецких приготовлений к войне за несколько месяцев до ее начала и от американцев и англичан, и от собственной разведки, и от командиров расквартированных на западных границах частей. Эта неподготовленность показывает типичный изъян всякой тоталитарной системы: она с трудом воспринимает и усваивает информацию, неугодную ее вождям. Поскольку Сталин рассматривал предупреждения растущей немецкой угрозе как “провокацию” и “дезинформацию”, ни один из его подчиненных не мог относиться к ней серьезно. Еще меньше простому народу позволялось знать об этом и делать собственные выводы. В единственном заявлении советской прессы сообщения о приближающемся нападении Германии названы неуклюже состряпанной пропагандой, распространяемой “враждебными СССР и Германии силами”, заинтересованными в дальнейшем расширении и развязывании войны. Когда командующий Киевским военным округом генерал-полковник Кирпонос написал Сталину рапорт с предложением эвакуировать из приграничных областей 300000 гражданских лиц, построить оборонительные сооружения и противотанковые препятствия, то получил ответ, что это будет “провокацией” и что немцам нельзя давать повод для начала военной акции против СССР. Он также получил приказ, отменяющий его предыдущие распоряжения, и отвел войска от границы.

Даже тогда, когда до нападения оставались считанные часы, Сталин всего лишь приказал приграничным частям находиться в состоянии боевой готовности и усилить пограничные наряды.

В случае же, если они действительно подвергнутся нападению, пограничным частям предписывалось не поддаваться никаким провокациям, чтобы не вызвать дальнейших осложнений. Этот приказ, без рассуждений принятый к исполнению большинством советских командиров, породил хаос, особенно когда после нападения линии связи были перерезаны диверсантами и последующие приказы не могли дойти до частей, так что каждый командир вынужден был принимать решения, руководствуясь только той информацией, которой сам располагал. Поэтому во время своей атаки немцы могли расправляться с советскими войсковыми частями по отдельности, окружая их, уничтожая или захватывая в плен. Больше тысячи незамаскированных и незащищенных советских самолетов были застигнуты на своих аэродромах и полностью уничтожены. Потеря эта стала настоящей катастрофой, если принять во внимание тогдашние темпы самолетостроения.

Только к вечеру того рокового дня Генеральный штаб издал приказ, где по крайней мере была признана реальность немецкого нападения. Из его содержания, однако, явствует, что правительство в тот момент совершенно не представляло истинного положения дел. Было приказано нанести глубокие контрудары, разгромить основные силы противника и перенести военные действия на территорию врага. Единственным следствием этого приказа стало то, что он воспрепятствовал отступлению, которое было стратегической необходимостью, и заставлял части продвигаться вперед, на позиции, где их легко было окружить.

Что касается самого Сталина, то он, увидев, как становится реальностью один из его любимейших мифов об империалистической угрозе, испытал нечто вроде нервного срыва. Неожиданно он укрылся на своей даче в подмосковных лесах и больше недели пребывал в полной прострации. В это время его генералы и ближайшие приближенные отчаянно пытались выправить положение.

В подвергшихся вторжению областях партийные работники и правительственные чиновники лихорадочно жгли документы и бежали на восток, бросив народ на произвол судьбы. Сотрудники НКВД расстреливали политзаключенных и тех, кто был осужден на десять и более лет, и пытались вывести остальных.

Если это не удавалось, они расстреливали и этих, а сами бежали. Действительно, кое-где население встречало немцев с радостью. Генерал Гудериан в своих воспоминаниях рассказывает, как деревенские женщины на деревянных подносах выносили солдатам хлеб, масло и яйца. Крестьяне надеялись прежде всего на то, что немцы распустят колхозы и вновь откроют церкви. Украинцы, белорусы и прибалтийские народы ждали, что им будет позволено создать свои национальные государства. Все они были уверены, что немцы, будучи “культурной” нацией, позволят по меньшей мере начать более безопасную и обустроенную жизнь, чем во время сталинского террора. Их ждало разочарование, но это стало ясно не сразу.

Паника первых дней войны оказала продолжительное деморализующее воздействие на армию и народ Советского Союза. Общепризнано, что боевой дух не восстановился полностью даже после Сталинградской битвы, т.е. более чем через восемнадцать месяцев. Конечно, в течение осени 1941 года продолжались окружения и беспорядочные отступления, несмотря на несколько героических оборонительных боев (они имели особое значение, поскольку задерживали немецкое наступление, которое, чтобы стать успешным, должно было быть стремительным). Атмосфера того времени прекрасно передана Хрущевым в его мемуарах. Когда немцы подошли к Киеву, где Хрущев возглавлял партийный аппарат, рабочие заводов явились в Центральный комитет и выразили желание защищать город. Для этого они потребовали оружие. Хрущев позвонил в Москву. Единственным человеком, до которого он смог, добраться, был Маленков. Хрущев спросил его, где можно раздобыть винтовки, поскольку рабочие хотят присоединиться к частям Красной Армии и драться с немцами, а вооружить их нечем. Маленков ответил, что и надеяться на это нечего, потому что все винтовки, предназначенные для гражданской обороны, отправлены в Ленинград. Хрущев продолжал настаивать, спрашивая, чем же все-таки вооружить людей. Маленков отвечал, что не знает, и что они могут вооружаться чем угодно — пиками, кинжалами, подручными средствами и вообще всем тем, что можно изготовить на киевских заводах. Хрущев поинтересовался, не хочет ли Маленков предложить им сражаться копьями против танков. Тот ответил, что надо сделать все что можно — например, делать зажигательные бомбы из бутылок с бензином и керосином и бросать их в танки.

Хрущев, разумеется, был удивлен и возмущен этой беседой. Он никому не рассказал о ней, опасаясь вызвать панику. К этой истории достаточно добавить, что Киев, где командующим был Буденный, вскоре стал местом нового разгрома: по меньшей мере полмиллиона человек попали в окружение и либо погибли, либо были захвачены в плен.

Вскоре опасность нависла и над Москвой. Когда в ходе начавшегося 30 сентября наступления группа армий Центр подошла к столице, было приказано эвакуировать из Москвы правительственные учреждения, дипломатический корпус и высшие партийные органы. Их вывезли в Куйбышев и другие города и глубоком тылу. Заводы минировались и могли быть в любой момент взорваны. Все эти меры в сложившихся обстоятельствах вполне оправданы, но, несомненно, нагнетали в городе атмосферу страха и неуверенности. 15 и 16 октября разразилась настоящая паника. Началось массовое бегство из города. Все те, кто мог получить официальный пропуск или имел возможность раздобыть машину, присоединялись к правительственным автоколоннам, оставляя за собой вонь сгоревшей бумаги. Другие уходили пешком, таща на себе детей и кое-какое имущество в рюкзаках и чемоданах.

Москву все же удалось отстоять. В конце концов войну выиграл Советский Союз — несмотря на страшное ее начало. Почему же это стало возможным?

Одной из причин стал сам Сталин. Очнувшись от транса первых дней войны, он 3 июля 1941 г. выступил по московскому радио с обращением к народу. Первые слова обращения весьма показательны. Наряду с общеупотребительными “товарищами” и “гражданами” люди услышали и другие — “братья и сестры”, “друзья мои”. Сталин в качестве отправной точки избрал старые и вполне традиционные формы человеческой солидарности, основанные на семейных ценностях. Партия в своей пропаганде никогда ранее к ним не обращалась. Более того, в первые годы советской власти она всячески их подрывала.

Весьма показательно, что прекратить панику в Москве удалось отчасти потому, что утром 17 октября Александр Щербаков, первый секретарь московского городского партийного комитета, в своей речи, произнесенной по радио, заявил, что Сталин находится на своем посту в Москве и там останется. Город будет защищаться “до последней капли крови”. Спустя три недели Сталин был на своем обычном месте, на трибуне мавзолея Ленина, принимал военный парад в честь годовщины Октябрьской революции. Решение провести парад под аккомпанемент немецких орудий было принято в последний момент и удивило всех. На подготовку парада не было времени: войска шли в боевом снаряжении и многие с Красной площади отправились прямо на фронт. В речи Сталина тогда тоже прозвучали необычные нотки. Он напомнил слушателям о том, через какие испытания прошла в 1918 г. только что созданная Красная Армия. Но вместе с тем он напомнил и о дореволюционных российских традициях, связанных с именами Александра Невского, Дмитрия Донского и Михаила Кутузова. Слова Сталина содержали призыв к народной, а не классовой войне: “Немецкие захватчики хотят иметь истребительную войну с народами СССР. Что же, если немцы хотят иметь истребительную войну, они ее получат”. Далее Сталин заявил, что задачей советского народа теперь является уничтожение всех немецких оккупантов, ступивших на советскую землю: “Нет пощады немецким захватчикам! Смерть немецким захватчикам!” Теперь врагами стали не “фашисты”, а “немцы”. Ударение сталинского лозунга 1920 г. относительно “социализма в одной стране” переместилось со слова “социализм” на слово “страна”.

Константин Симонов в своем романе “Живые и мертвые”, опубликованном в тот момент, когда послевоенная репутация Сталина достигла своей низшей точки, так описывает реакцию людей на эти речи: “Его любили по-разному: беззаветно и с оговорками, и любуясь и побаиваясь; иногда не любили. Но в его мужестве и железной воле не сомневался никто. А как раз эти два качества и казались сейчас необходимее всего в человеке, стоявшем во главе воевавшей страны”.

Все это нашло отражение и в военной символике. Теперь боевым кличем советского солдата, шедшего в атаку, стали слова “За родину! За Сталина!”.

Сталин оказался неплохим администратором и даже военным руководителем (последнее, правда, со многими оговорками). На самых ранних стадиях военных действий советское правительство столкнулось с проблемой, которая не стояла перед российским правительством во время первой мировой войны: проблемой координации гражданских и военных сторон управления. Для выполнения этой задачи на высшем уровне был создан Государственный Комитет Обороны (ГКО), председателем которого стал Сталин. Этот высший военный орган обладал директивными функциями, обязательными для всех партийных и государственных учреждений и вооруженных сил. ГКО был небольшим по численности: в его состав входили пять-восемь человек. Все они, кроме маршала Ворошилова, были гражданскими людьми. Ворошилов, как только стала очевидна его некомпетентность, был отстранен от оперативного командования. Другими членами ГКО стали Молотов (заместитель Сталина); Маленков, один из секретарей ЦК; глава тайной полиции Берия; Каганович и Микоян как члены Политбюро; глава Госплана Вознесенский. Таким образом, осуществлялся принцип жесткого контроля над армией со стороны гражданских властей.

Военная власть была сосредоточена в Ставке, или Верховном командовании. Возглавлял ее также сам Сталин. В состав Ставки входили все маршалы Советского Союза, начальник Генерального штаба и командующие отдельными службами и родами войск. Члены ГКО допускались на заседания Ставки, но не наоборот. Власть Сталина в Ставке была очень велика, но все же не абсолютна: некоторые генералы были настолько смелы или самоуверенны, что оспаривали его указания. С другой стороны, он управлял, позволяя военным руководителям приводить свои аргументированные соображения по поводу конкретных действий, и принимал решение только в конце общей дискуссии, внимательно всех выслушав. В целом он все же предпочитал осуществлять свое руководство, подбирая компетентных командующих, которые обдумывали и планировали военные операции, представляя на его суд альтернативные решения. Возможно, наиболее сильным качеством Сталина как военного руководителя была его готовность смещать некомпетентных командиров, не обращая внимания на их ранги и личную к нему близость — подобно тому, как это случилось с его приятелями Буденным и Ворошиловым. На место смещенных подыскивались новые люди, молодые и способные. Сталина не останавливало то, что подчас этих людей приходилось разыскивать в концентрационных лагерях — это доказывает пример Рокоссовского, Горбатова и Мерецкова. Когда Сталин принимал самостоятельные решения по военным вопросам, которые противоречили мнению его командующих, то очень часто они были ошибочными. Чудовищные потери под Киевом объясняются тем, что Сталин настаивал на продолжении обороны города и запретил отступление. Столь же ошибочно было и его решение начать всеобщее контрнаступление по всей линии фронта зимой 1942 г. — оно было основано на чрезмерно оптимистической оценке советских сил и недооценке сил противника. Такое его качество, как неверие в плохие известия, во время войны не исчезло и распространялось далеко в глубь командной иерархии. Так, офицер военно-воздушных сил, который первым доложил о танковом прорыве немцев в сторону Москвы в октябре 1941 г., был заклеймен главой аппарата службы безопасности Абакумовым как “паникер” и вполне мог быть разжалован и расстрелян, пока рассказ его не получил подтверждения.

И сам Сталин, и верховное командование в целом все же проявили до некоторой степени способность учиться на собственных ошибках. Это было важно потому, что людские и материальные ресурсы Советов в конечном счете превосходили германские: не столько блестящее руководство, сколько рачительное использование этих ресурсов позволило в конце концов одержать победу. Это далось с огромным трудом, но все же эти ресурсы были собраны воедино.

Почему же советские люди, у которых в 1941 г. было так много причин ненавидеть Сталина, НКВД и Коммунистическую партию, сплотились и столь доблестно сражались за эту систему?

Совершенно очевидной причиной было прежде всего то, что нашествию подверглась их родина. Надежды, что власть немцев будет более культурной, чем советская, быстро растаяли. Стало ясно, что нацисты — и немецкая армия в целом — считают славян Untermenschen — “недочеловеками”, потенциальными рабами, которых надлежит нещадно эксплуатировать в интересах великой Германской империи. Это нашло выражение в одной из речей Гиммлера в 1941 г.: “Если во время строительства противотанковых рвов вымрут от истощения десять тысяч Русских баб, то это интересует меня лишь постольку, поскольку для Германии ров должен быть выкопан”. Благодаря этой философии миллионы советских мирных жителей, оставшихся за линией фронта, были отправлены в Германию в качестве рабской силы. Еще большая опасность угрожала евреям и партийным работникам — их уничтожали специальные айнзацкоманды СС.

Жестокость немцев стала мощным фактором, побуждавшим советских людей делать для победы все, что возможно. Один советский полковник заметил британскому журналисту, что “в этом аду… мысль о том, что, сдавшись немцам, можно получить то, что есть у британских военнопленных, — удобную постель и завтрак, — плохо подействовала бы на моральное состояние… Я говорю ужасные вещи, но, плохо обращаясь с нашими военнопленными и обрекая их на смерть, немцы помогают нам”.

Защита Отечества от таких завоевателей стала священной обязанностью, породив в партийной пропаганде новую ноту — воинственный национализм. Можно сказать больше: вопреки страшным потерям и физическим страданиям советского народа с началом войны — или по меньшей мере после того, как возглавлявшаяся Жуковым оборона Москвы показала, что немцы не непобедимы — моральное состояние в некотором смысле улучшилось. Оглядываясь в прошлое, Пастернак писал, что когда разгорелась война с ее реальными ужасами и реальными опасностями, с настоящей угрозой смерти, с ее проклятиями, сравнимыми с самой бесчеловечной фантазией, то они принесли понимание ограниченности волшебной силы мертвой буквы. Или, как заметил один скромный читатель газет, “чтение “Правды” после нападения Германии было страшным потрясением. До него вы могли просто считать все написанное чистейшей фантазией, но теперь оказались лицом к лицу с ужасной правдой. “Правда” описывала реальный мир”. Военные журналисты были на фронте вместе с солдатами и писали о них с такой степенью откровенности и точностью, что в предвоенное время об этом и помыслить было невозможно. Репортажи Василия Гроссмана о Сталинградской битве или гневные тирады Ильи Эренбурга были известны так широко, как ни одно, возможно, другое произведение советской журналистики. В этом отношении до некоторой степени было восстановлено доверие народа правительству.

Но полная свобода информации все же не допускалась. Вскоре после начала войны гражданам было приказано сдать свои радиоприемники. Дозволялись лишь громкоговорители в общественных местах: советское правительство не позволяло своим гражданам получать информацию немецкого радио и даже Би-Би-Си.

Колоссально возросли моральный дух и чувство национального единства народа, но не только эти факторы способствовали конечной победе Советского Союза. Дело в том, что сама политическая система во многих отношениях была хорошо приспособлена к требованиям военного времени. Как мы уже видели, даже в мирное время партия использовала военную риторику и многие партийные работники просто купались в атмосфере кампаний, наступлений и непредвиденных ситуаций. Но не следует и преувеличивать значение этого фактора. Чрезмерная авторитарность душит инициативу, потому система имела слабости, и особенно в вооруженных силах; было также соперничество за скудные ресурсы между различными ведомствами.

Тем не менее и партия, и государство в качестве машины, мобилизующей национальные ресурсы, действовали относительно успешно. Такое умозаключение вне всякого сомнения самоочевидно: не следует смешивать военную риторику со способностью воевать. Но, особенно в первый период войны с его многими непредвиденными случайностями, у партии была превосходная возможность быстро мобилизовать военные и экономические ресурсы, что само по себе могло спасти положение. Если немцы неожиданно подходили к городу, который только что считался глубоким тылом, очень быстро формировался городской комитет обороны. В него входили представители местного военного командования, городского совета, партии и НКВД. Комитет налаживал производство военной продукции на местных заводах и при ограниченных ресурсах (о проблемах, вставших в такой ситуации перед Хрущевым см. выше). Из рабочего населения формировалось ополчение, его пытались обеспечить оружием, а равно подготовить линии обороны и укреплений. Осенью 1941 г. положение было настолько серьезным, что формирования, не имевшие никакого боевого опыта и за одну ночь обученные кое-как управляться с винтовкой, посылались затыкать собой дыры в линии фронта.

Так, например, в Ленинском районе Москвы за первую неделю июля была сформирована дивизия народного ополчения, имевшая в своем составе 16000 добровольцев. Сюда пришли многие квалифицированные рабочие, и задача состояла в том, чтобы оставить их на заводах. Многие профессора явились в качестве добровольцев, скрывая при этом свои ученые степени. Они были недовольны, что вместо фронта их отправили на работу в тыл. Один из них, академик Б. А. Келлер, пожилой человек, настаивал, чтобы его личную машину реквизировали для нужд фронта. Новые воинские формирования состояли из людей, которые, как правило, никогда прежде не держали винтовки в руках. Одна из таких дивизий проходила недельную, подготовку в подмосковном военном лагере, который построили сами добровольцы. После этого их дивизия занимала позициина оборонительном рубеже под Малоярославцем, в 100 километрах к юго-западу от Москвы. Там их обучение было продолжено, одновременно они помогали сооружать укрепления. В середине сентября дивизия вошла в состав 33-й резервной армии и отправилась на фронт, где с самого первого дня была в боях.

Формирование первых дивизий народного ополчения было мгновенным — они практически сразу шли в бой и погибали. Так большая часть московской интеллигенции была потеряна, под Вязьмой, где в середине октября в результате окружения немцы захватили около шестисот тысяч пленных и больше тысячи танков.

Комитет обороны очень успешно действовал в Туле, к югу от Москвы, где находилось оружейное производство. Большинство оружейников было эвакуировано на восток. Однако немало менее квалифицированных рабочих оставалось в городе. Из них был сформирован Тульский рабочий полк, имевший в своем составе пять батальонов. Он принял участие в яростном сражении, развернувшемся в декабре, когда город был окружен противником. В отличие от Вязьмы Тула устояла.

Еще ближе к фронту, в Ярославле, также был создан аналогичный комитет обороны и сформирована Коммунистическая дивизия, целиком состоявшая из членов партии и комсомольцев. Они получили вооружение и экипировку из местных ресурсов. Секретари райкомов партии стали комиссарами новой военной части.

Самым известным примером местной самообороны является Ленинград. Здесь комитет обороны был создан в августе Ворошиловым и Ждановым с помощью местного партийного актива. Тройки Ленинградского комитета обороны, состоявшие из представителей партии, советов и НКВД, имелись на каждом заводе и в каждом районе. Их задача состояла в мобилизации рабочих батальонов и вооружении их всем, что имелось под рукой, — копьями, кинжалами и бутылками с зажигательной смесью. С помощью этих формирований сооружались уличные баррикады, огневые точки, пулеметные гнезда и противотанковые заграждения. Большинство земляных работ было выполнено женщинами и подростками.

Есть основания предположить, что Сталин относился к Ленинградскому комитету обороны весьма подозрительно. По его настоянию командиры рабочих батальонов назначались из Москвы. Довольно быстро комитет обороны был распущен. Сталин заявил, что он дублирует командование Ленинградского фронта. Очень возможно, что история эта связана с внутренней кремлевской политикой: Сталин всегда относился к Ленинграду с недоверием как к возможному альтернативному центру власти. Когда город был окружен немцами, там начался бурный рост местного патриотизма.

Осада Ленинграда является самой значительной изо всех многочисленных историй о стойкости советских людей во время войны. Город находился в блокаде с конца августа 1941 г. по конец января 1944 г., почти все это долгое время он был абсолютно отрезан от страны. Там сложилось отчаянное положение. Самое же страшное происходило в первую зиму блокады. Никто не предвидел, что город может быть осажден, и ничего не было сделано для создания запасов продовольствия. Более того, незадолго до начала блокады продовольствие было вывезено из города[18]. Его предполагалось использовать для снабжения населения, эвакуированного в отдаленные, плохо обеспеченные районы. Несмотря на то, что из города вывезли детей[19] и некоторых особенно ценных рабочих, большая часть населения осталась на месте. Единственная дорога, по которой в город доставлялись необходимые грузы, проходила на протяжении тридцати миль по льду Ладожского озера, к востоку от города. Зима была очень холодная, лед на озере встал рано, так что уже в конце ноября по озеру можно было проложить дорогу, по которой шли тяжелые грузовики. Таким образом в город доставлялось некоторое количество продовольствия.

Но этого явно не хватало. Только за декабрь 1941 г. в Ленинграде умерло 53000 человек, столько же, сколько за весь 1940 г. Это было ужасно, но худшее ожидало впереди. Город постепенно вымирал. Уголь на электростанции кончился, и потому прекратилось движение трамваев, замерз водопровод и в домах больше не было ни тепла, ни света. Все это происходило в городе, где температура может опускаться до -40° по Цельсию и где в середине зимы темное время суток продолжается восемнадцать часов. Люди сидели в замерзших квартирах, жгли мебель и даже книги и старались поддержать хоть какое-то тепло в своих печурках. Городские власти, пытаясь наладить справедливое распределение скудных продовольственных запасов, выпустили продовольственные карточки. Большую часть зимы ежедневный рацион работника, занятого физическим трудом, составлял 400 г хлеба; иждивенцы получали: вдвое меньше. В декабре и январе, когда наступила самая тяжелая пора, норма была сокращена соответственно до 250 и 125 г. Это даже отдаленно не соответствовало тем нормам питания, которые обеспечивают физическую активность человека, и работа на многих заводах просто замерла. Люди сидели по домам, медленно умирая от голода. Позднее один из работников городской администрации вспоминал, как люди, ощущавшие постоянную пустоту в желудке, чтобы как-то уменьшить. вызванные голодом страдания, старались найти для еды совершенно невероятные вещи: они пытались ловить ворон и грачей или кошек и собак, каким-то чудом выживших; они прочесывали аптеки в поисках касторки, масла для волос или глицерина; из столярного клея, соскребывая его с обоев или сломанной мебели, варили суп или студень. Но далеко не каждый в огромном городе имел источники такого дополнительного “питания”.

Смерть настигала людей повсюду: на улице они падали, чтобы никогда больше не подняться; в домах засыпали, чтобы больше никогда не проснуться; на заводах умирали во время работы. Транспорта не было, и обычно трупы везли на салазках один-два родственника покойного. Часто, полностью обессилев на долгом пути к кладбищу, они бросали тело на полдороге.

В таких условиях потеря продовольственной карточки была равносильна смертному приговору. Самые сильные эмоции проявлялись при затруднениях с едой или спорах о ней. Эпизод, о котором повествует учительница Елизавета Шарыпина, показывает, что пережило тогда большинство ленинградцев. Однажды в булочной она увидела женщину, ругавшую и осыпавшую ударами мальчика лет десяти. Тот сидел на полу с ломтем черного хлеба во рту. Женщина только что получила свой ежедневный хлебный паек из рук продавца и на секунду оставила его на прилавке. Мальчик, доведенный голодом до безумия, стащил хлеб и, сев на пол, стал есть, бесчувственный к сыпавшимся на него ударам. Когда Шарыпина попыталась успокоить женщину, та разрыдалась и рассказала, что своего единственного ребенка отнесла в морг несколькими неделями раньше. Наконец Шарыпина уговорила бывших в булочной людей отщипнуть по кусочку от своих пайков для этой женщины. Потом Шарыпина обратилась к мальчику. Тот сказал ей, что отец его на фронте. Мать умерла от голода. Осталось двое детей, он и его младший брат. Они жили в подвале разрушенного при бомбежке дома. Шарыпина спросила, почему они не пошли в детский дом. Мальчик ответил, что они ждут отца. Если они уйдут в детский дом, то их вывезут из Ленинграда и они больше никогда его не увидят.

Это было самое худшее время. Во вторую зиму блокады снабжение продовольствием организовали лучше. Но то, что, было пережито ленинградцами в полной изоляции, сделало их, всегда чувствительных к своей истории и традициям, чрезвычайно привязанными друг к другу. Местная солидарность стала очень сильна. Как сказала в конце войны одна семнадцатилетняя школьница: “Все мы, ленинградцы — одна семья, крещеная чудовищной блокадой. Семья, объединенная пережитым нами горем, одними надеждами и ожиданиями”.

В других регионах страны дело обстояло лучше, но ненамного. Немецкое вторжение полностью разрушило экономическую жизнь. Мобилизационные планы предусматривали, что некоторые промышленные предприятия в случае войны должны быть переведены на выпуск военной продукции, но эти планы строились на предположении, что война будет короткой, наступательной и станет вестись на территории противника. Позднее Виктор Кравченко, в то время служащий Наркомата черной металлургии, рассказывал:

“По службе я ежедневно общался с комиссариатами, отвечавшими за состояние заводов, ресурсов и рабочей силы. Очень быстро выяснилось, что за двадцать два месяца передышки с момента заключения нацистско-советского пакта о ненападении в Кремле никто не позаботился о планах эвакуации людей и имущества. Инициативу, разумеется, могли проявить только верхи. Любой другой, кто поднял бы этот вопрос, был бы обвинен в “пораженчестве” и “распространении деморализующих слухов”… Когда началась оборонительная, невиданная по тяжести война, мы оказались совершенно беспомощны. С самого начала мы вынуждены были до всего доходить своим умом — как организовать эвакуацию, мобилизацию, партизанские отряды во вражеском тылу”.

Но еще в начале тридцатых годов выяснилось, что плановая экономика лучше всего проявляет себя именно в импровизации, а не в планировании. С первых дней войны начался перевод промышленности на военные рельсы. В Москве завод, производивший детские велосипеды, начал делать огнеметы, на штамповочных заводах, изготовлявших ложки и скрепки для бумаги, производились шанцевый инструмент и части противотанковых гранат. Завод пишущих машинок стал выпускать автоматические винтовки и амуницию. В Челябинске знаменитый тракторный завод быстро освоил производство танков. С Харьковского дизельного было переброшено оборудование, а рабочие прибыли со Сталинградского тракторного завода.

Самым впечатляющим событием первых месяцев войны стала массовая эвакуация целых заводов. ГКО создал специальный совет по эвакуации под председательством профсоюзного лидера Николая Шверника. Он собирал предложения предприятий по их переводу в тыл (показательно, что инициатива шла снизу), оценивал их, определял место назначения и обеспечивал локомотивами и вагонами. Совет получил чрезвычайные полномочия, позволявшие распоряжаться промышленными наркоматами, местными партийными комитетами и наиболее крупными железнодорожными станциями, что давало ему преимущества для беспрепятственного продвижения эшелонов. Вопреки появлявшимся время от времени сообщениям о блуждающих по кругу груженых составах и ценном оборудовании, ожидающем под дождем разгрузки, эвакуация осуществлялась вполне эффективно. К концу года около 1500 предприятий были перемещены на новые места — в Поволжье, на Урал и в Сибирь. В некоторых случаях их размещали в школах, театрах и даже на старых водяных мельницах, пока не находили что-то более подходящее. Успехи были впечатляющие: спустя неделю после прибытия последнего ящика с оборудованием на новом авиационном заводе на Волге были собраны и покинули завод первые МИГи; а через три недели — уже более тридцати самолетов. Обычная практика “авралов” и “ударничества” в данном случае оправдывала себя вполне.

Таким же образом около 10 млн. человек были перевезены в восточные районы страны. За Волгой выросли новые индустриальные центры. К 1945 г. около половины советского металла производилось на Урале, в то время как в 1940 г. его доля составляла лишь одну пятую. Несомненно, что в тех экстремальных условиях эвакуация предприятий стала ключевым фактором, обеспечивающим победу, и потому советское правительство самым внимательным образом следило за положением в промышленности. Как рассказывал Николай Патоличев, в то время первый секретарь партийного комитета Челябинска, члены ГКО каждый день звонили непосредственно директорам Магнитогорского металлургического комбината, Челябинского тракторного завода и других предприятий. Когда возникли заминки в выпуске черных металлов, Сталин отправил телеграмму, где предупреждал, что “невыполнение ежедневного плана” будет считаться “государственным преступлением” и наказываться соответствующим образом. Когда в танковом производстве обнаружились дефекты, на расследование этого дела вылетела специальная комиссия ГКО во главе с Малышевым. Разумеется, партийные секретари на местах должны были не спускать глаз со всех этих проблем (что в некоторых случаях предполагало понимание технологических процессов), а также следить за размещением рабочей силы, транспортом, снабжением топливом и прочими вещами, необходимыми в производстве.

Как заметил Патоличев, “рабочий день секретаря обкома начинался с “Правды” и с изучения положения на железных дорогах”.

Партийные секретари на подобных ключевых постах, несомненно, играли роль даже еще более важную, чем до войны. Это объясняется тем, что непредвиденность тех обстоятельств, с которыми они сталкивались, усилилась и теперь успех зависел от быстроты, с которой принимались решения людьми, находившимися на ответственных постах. К тому же они были очень зависимы друг от друга, от своих коллег в министерствах, в: службе безопасности и армии. От их сотрудничества зависел успех дела. Атмосфера взаимных подозрений, которая до войны часто отравляла отношения между всеми этими инстанциями, теперь стала не столь густой, а личные отношения — а равно и местничество — начали постепенно выходить на первое место. После войны они стали большой силой.

Как бы то ни было, но результаты были очень значительными, по крайней мере в сфере военного производства. После своего катастрофического падения в период эвакуации оно резко возросло, и к 1943 г. Красная Армия получала танки, орудия, боеприпасы и самолеты в достаточном количестве. Некоторые виды продукции советская промышленность вовсе не выпускала или выпускала мало. Большую часть сапог, полевых телефонов, джипов и грузовиков для Красной Армии поставляли Британия и США в рамках программы ленд-лиза. Из того же источника поступали консервы и большое количество медикаментов. Производительность отраслей, не связанных прямо с военными нуждами, упала весьма заметно: даже производство стали снизилось с 18,3 млн. тонн в 1940 г. до 12,3 млн. тонн в 1945 г. Это значит, что сталь шла только на военные нужды. Нетрудно представить, чем обернулось для сельского хозяйства падение производства тракторов с 66200 до 14700.

Уход рабочих в армию породил, разумеется, жестокую нехватку рабочей силы. Число работающих сократилось с 31,2 млн. человек в 1940 г. до 18,3 млн. в 1942 г. Для того, чтобы восполнить потери рабочей силы, все население, достигшее трудоспособного возраста, подлежало принудительной трудовой мобилизации, осуществлявшейся под надзором специального комитета ГКО. Женщины, учащиеся профессионально-технических училищ, подростки и старики работали в отраслях промышленности, о которых не имели до того ни малейшего представления. Их обучали на скорую руку и ставили к станкам. Доля женщин среди занятых в промышленности выросла с 38% в 1940 г. до 53% в 1942 г. Для большинства этих женщин, разумеется, обязательной оставалась и работа по дому, которой они должны были теперь заниматься в свободное время. Вести дом стало куда сложнее, поскольку исчезли потребительские товары.

Война ускорила процесс обособления рабочей аристократии. Высококвалифицированные рабочие, особенно те, кто был занят на важных военных производствах, освобождались от службы в армии, получали высокую зарплату, обеспечивались неплохими продовольственными пайками и могли покупать товары по фиксированным ценам. Средняя заработная плата между 1938 и 1944 гг. увеличилась на 75%, но максимальная, если судить по официально опубликованным данным, выросла почти в три раза.

Реально все рабочие обеспечивались продовольствием в достаточном для выживания количестве через систему ОРСов (Отдел рабочего снабжения), чьи магазины находились прямо на предприятиях. Но те, кто не входил в эту категорию, сталкивались подчас с огромными трудностями. В обычных магазинах продовольствие зачастую отсутствовало, а цены на колхозных рынках были пугающе высокими. Александр Верт, прибывший в Москву в июне 1942 г., узнал, что килограмм хлеба на рынке стоит 150 р. (больше средней недельной заработной платы). Продукты первой необходимости и сахар были большой редкостью, а картофель и овощи вовсе недоступны. Широко распространилась цинга, особенно среди тех, кто имел продовольственную карточку второго (служащие) и третьего (иждивенцы) класса. Даже в буфете Большого театра не было ничего, кроме воды по три копейки за стакан. (При этом иностранная колония и русские, имевшие привилегии, по-прежнему хорошо снабжались продовольствием.)

Владимир Буковский, чьи родители были журналистами, рассказывает, что в очередях за мукой приходилось иногда стоять по нескольку дней: номер стоявшего в очереди писали у него на руке химическим карандашом, и каждое утро и вечер следовало являться на перекличку. В таком положении для выживания чрезвычайно важны были неформальные связи. В темные дни октября 1941 г. Анатолий Федосеев, мастер электролампового завода в Новосибирске, получал в день 600 г. черного хлеба, но при этом заключил договор с сельскохозяйственным институтом о проводке сети, где ему платили натурой: каждое воскресенье он получал за работу полмешка картофеля и капусты.

Понятно, что положение в сельском хозяйстве было ужасающее. В момент максимального продвижения немцев в глубь советской территории страна лишилась земель, где произрастало 38% зерновых, половина технических культур и более 87% сахарной свеклы. Скот еще можно было эвакуировать, хоть и не без потерь, но растения вывезти невозможно. Не было ни времени, ни техники для того, чтобы освоить новые сельскохозяйственные угодья, и потому для удовлетворения своих нужд в сельскохозяйственной продукции стране приходилось рассчитывать только на старые посевные площади. Большинство работоспособных мужчин, занятых в сельском хозяйстве, теперь воевали. В 1943 г. в колхозах осталась лишь треть рабочей силы сравнительно с 1940 г. Их заменили женщины, молодые люди допризывного возраста, старики и даже те, кто раньше считался инвалидами. Федор Абрамов, один из самых честных и здравомыслящих писателей-деревенщиков, описал, к чему все это привело в одной деревне, затерянной в далеких северных лесах:

“Гнали стариков, рваных-перерваных работой, подростков снимали с ученья, девчушек сопленосых к ели ставили. А бабы, детные бабы — что они вынесли за эти годы! Вот уж им-то скидки не было никакой — ни по годам, ни по чему другому. Хоть околей, хоть издохни в лесу, а в барак без нормы не возвращайся. Не смей, такая-разэдакая! Дай кубики! Фронт требует! И добро бы хоть они, бедные, пайку свою съедали, а то ведь нет. Детям сперва надо голодный рот заткнуть”.

Столь немногочисленные работники должны были обходиться лишь немногими машинами — мы уже видели, что случилось с тракторной промышленностью, — или машинами явно плохого качества, а также считанными механиками для того, чтобы обслуживать и ремонтировать технику.

Потому нечего удивляться катастрофическому падению производительности сельского хозяйства. Сбор зерновых с 95,5 млн. тонн в 1940 г. упал в 1942 и 1943 гг. до 30 млн. тонн. Поголовье крупного рогатого скота уменьшилось вдвое, в то время как число свиней с 22,5 млн. в 1940 г. упало в 1942 г. до 6,1 млн.

Государство ответило на этот кризис частично ужесточением своей принудительной политики, частично — некоторыми послаблениями. В колхозах минимальная выработка на трудодень была повышена до 50%. Принудительные конфискации не были увеличены, но ввиду общего падения производительности это означало, что обложение становится еще тяжелее. Понимая это, власти на деле сквозь пальцы смотрели на недовыполнение этих норм. Государство понимало, что голое насилие вызовет обратный эффект. Было отменено большинство постановлений, запрещавших производство сельскохозяйственных продуктов на приусадебных участках и продажу их на рынках. В результате возник процветавший, как мы видели, но чрезвычайно дорогой частный рынок. По пути из Мурманска в Москву летом 1942 г. Александр Верт на каждой железнодорожной станции видел крестьянок, продававших разнообразную пищу. Деньгам они предпочитали натуральный обмен. Цены были так высоки, что многие пассажиры сильно негодовали по этому поводу. Это было легализацией “мешочников” времен гражданской войны. Разумеется, то вознаграждение, что получали крестьяне, оплачивалось тяжким трудом: обработкой своего участка можно было заняться, только выполнив колхозные задания. Многие городские рабочие несли такое же двойное бремя, поскольку по. вечерам и в выходные дни они вынуждены были обрабатывать выделенные им огороды. Так некоторые рабочие снова вернулись к занятию земледелием, которое они не так давно оставили.

Общим результатом этих процессов стало ослабление коллективной структуры сельского хозяйства. Доход, который можно было получить на рынке, был настолько высок, что многие крестьяне работали на коллективных полях с очень большой неохотой. Чтобы выйти из этого положения, некоторые председатели колхозов передавали большую часть работ звеньям. Звено состояло обычно из дюжины — или около того — крестьян, обычно связанных между собой семейными узами, которые несли полную ответственность за выделенный им участок земли в течение всего годичного цикла полевых работ, сдавали продукцию с него по принудительным государственным нормам и получали возможность продать оставшееся или использовать для собственных нужд. Такие звенья работали обычно производительнее, отчасти потому, что были материально заинтересованы в результатах своего труда, но в основном потому, разумеется, что у них не оставалось теперь ни малейшей возможности сжульничать за счет коллектива. Теперь ответственность за весь производственный процесс лежала на них самих. Вдобавок к тому в некоторых колхозах молчаливо разрешалось отдельным крестьянским семьям брать часть общественного поля и работать там совершенно независимо. Им даже передавались общественные сельскохозяйственные орудия, скот и удобрения. Поскольку продовольствие производилось и продавалось, лишних вопросов никто не задавал.

Потому в целом во время войны труд крестьян был невыносимо тяжелым. С точки зрения же партии, однако, явным отступлением от ее линии было то, что многие крестьяне стали относительно зажиточны и даже надеялись, что колхозы будут распущены и восстановлено частное землевладение.

Наверное, самыми несчастными из всех советских граждан оказались те, кто попал в плен к немцам. Немцы считали их “недочеловеками”, сгоняли в концентрационные лагеря и предоставляли им умирать там от голода и болезней, не освобождая при этом от физического труда. Отношение к ним советского правительства было столь же безжалостным: оно приравняло плен к предательству и отказалось подписать Женевскую конвенцию о военнопленных. Таким образом, Красный Крест не имел возможности переправлять им письма и посылки из дома. Больше того, те, кому удалось бежать из плена, и те, кто смог выйти из окружения, сразу же подвергались строгим допросам НКВД. Многие попали в лагеря, некоторых даже расстреляли как шпионов. Но отношение к ним со стороны властей этим не ограничивалось. Когда в феврале 1943 г. Харьков был вновь освобожден Красной Армией очень быстро, Александр Верт видел истощенных советских военнопленных, “освобожденных” из немецких лагерей, но все еще живущих там. Им просто некуда было идти. Их никто не кормил. Местных жителей они совершенно не интересовали — у тех было по горло собственных проблем. Да и кто мог поручиться, что этих военнопленных немцы не оставили как шпионов.

Учитывая все это, не следует удивляться, что большое число советских военнопленных искало спасения, поступая на службу в немецкую армию. В советской печати их называют “предателями”, но применительно к людям, от которых отказалось их собственное правительство, это определение кажется по меньшей мере сомнительным. В разное время в различных подразделениях армий Оси служило около миллиона советских военнопленных, обычно очень небольшими группами. Это произошло после того как Гитлер отказался санкционировать создание славянских национальных военных формирований (при этом он допустил существование казачьих и кавказских частей).

На первый взгляд вызывает удивление то, что среди офицеров, с которыми обе стороны обращались гораздо лучше, также нашлось немало людей, выражавших желание сражаться на стороне немцев. Они даже готовы были поднять армию на восстание и сбросить советскую власть. Их вождь — генерал Андрей Власов, один из героев советского зимнего контрнаступления под Москвой. Немцы захватили его в плен летом 1942 г., когда он находился на северном фронте. Помимо сражения под Москвой, он имел горький опыт отступления в первые месяцы войны, когда армия была деморализована, а сталинский режим продемонстрировал не только свою жестокость, но и некомпетентность. Эти впечатления должны были усилиться обстоятельствами его пленения, поскольку его армия была просто брошена верховным командованием и не было предпринято никаких попыток оказать помощь, чтобы она смогла пробиться из окружения.

Власов был типичным представителем Красной Армии, прошедшим путь от рядового до высших командных постов. Будучи по происхождению крестьянином, он сражался в рядах Красной Армии во время гражданской войны. Позже он получил образование и стал “красным командиром”. Его отца “раскулачили”, однако это не всегда негативно отражалось на судьбах членов семьи раскулаченного. Так или иначе, но в 1930 г. Власов стал членом партии. В своем воззвании, обращенном к солдатам и мирным жителям, — оно распространялось в 1943 г. в прифронтовой зоне — Власов объяснял, почему он принял решение перейти на сторону Гитлера. Власов писал, что большевики не выполнили своих обещаний, данных народу, что он видел, насколько тяжела жизнь русских рабочих, видел, как крестьян силой загоняли в колхозы, как миллионы русских людей исчезали, арестованные без суда и следствия. Все русское попиралось, а подхалимы продвигались на высшие командные должности в Красной Армии. Это были люди, равнодушные к нуждам русского народа.

Система комиссаров, по словам Власова, деморализовала Красную Армию. Безответственная слежка и доносы сделали командиров игрушкой в руках партийных бюрократов.

Воззвания Власова имели некоторый успех даже в Красной Армии. Когда его листовки сбросили над советскими войсками под Смоленском в январе 1943 г., то линию фронта перешло, ' по всей вероятности, несколько сот перебежчиков. Они хотели вступить в освободительную армию Власова.

Но никакой “освободительной армии” не было. Вплоть до последних месяцев войны Гитлер не разрешал Власову создать национальные русские части, не говоря уж о российском правительстве в изгнании, чего добивался и сам Власов, и его политические последователи. Это и погубило его начинание. Многие советские командиры отказались присоединиться к Власову, но вовсе не потому, что считали его предателем. По словам немецкого историка, изучавшего власовское движение, “они (т.е. русские офицеры) отмечали, что с большей охотой служили бы той власти, которая не устраивала бы им постоянных проверок, не следила бы за ними, не требовала бы от них ежедневных проявлений верноподданничества и не угрожала бы им изгнанием со службы, а также физическим и психическим уничтожением им самим и их семьям. Но все они хотели… иметь гарантии, которые позволили бы им верить в добрую волю немцев”.

Только в сентябре 1944 г. Власову позволили создать Комитет освобождения народов России (КОНР). В ноябре была опубликована его политическая программа, так называемый Пражский манифест. Он испытал влияние эмигрантских организаций, таких, как Народно-трудовой союз (НТС), созданный в 1930-х гг. в Белграде и пытавшийся найти третий путь, нечто среднее между социализмом и капитализмом. Под названием “солидаризм” НТС пытался соединить личную свободу с интересами государства именно в той форме, которая стала общепринятой в послевоенной Европе. Власовская программа была левее: он принимал Октябрьскую революцию и утверждал, что советская власть только позднее стала тиранией. В его программе обещания гражданских свобод и гарантии свободы экономической деятельности соединялись с намерением обуздать дикий капитализм и наладить государственное снабжение основными видами услуг. Он провозгласил “национальную трудовую” систему социального обеспечения, предполагавшую бесплатное образование и медицинское обслуживание, пенсии по старости и т.д. Народам России было обещано национальное самоопределение. Примечательно, что в программе, опубликованной при поддержке нацистов, не было никаких следов антисемитизма. У программы не было шансов воплотиться в жизнь. Однако она интересна тем, что показывает, каковы были политические устремления людей, выросших при советском режиме, но высвободившихся из-под его давления и нашедших в себе силы публично отвергнуть его идеологию.

Власовская Русская освободительная армия была создана в такой момент, когда смогла принять участие лишь в кратких и нерешительных боях на восточном фронте в марте 1945 г. Ее командующий генерал Буняченко отступил в Чехословакию, где русские выступили против немцев, помогая освобождать Прагу от войск СС. Сам Власов был взят в плен американцами и передан Советам. Он и его ближайшие сподвижники были расстреляны как предатели в 1946 г.

Те советские командиры, что не попали в плен и выжили во время войны, после ее окончания получили более высокое положение в обществе, чем то, что было у них до 1941 г. Теперь их называли уже не “командирами”, но “офицерами”, так же как и при царе. Были восстановлены не только чины (что во многом произошло еще до войны), но также форма и знаки различия. Как раз перед Сталинградской битвой, когда положение Советов выглядело настолько плохим, насколько это вообще было возможно, советское правительство направило в посольство Великобритании просьбу отправить в СССР огромное количество золотой тесьмы. Представители посольства сочли это требование “абсурдным легкомыслием” тогда, когда страна остро нуждается в самых элементарных вещах, но тем не менее его выполнили. В результате на парадах советские офицеры смогли блистать великолепной формой. Некоторые носили ордена, вызывавшие явные ассоциации со старыми российскими военными традициями, такие, как ордена Александра Невского или Михаила Кутузова.

Для подготовки офицерской военной элиты были созданы специальные суворовские военные училища, названные так в честь знаменитого русского генерала восемнадцатого века и целиком повторявшие кадетские корпуса царского времени. Поступить туда могли только дети находившихся на действительной службе офицеров и других военнослужащих, погибших во время войны. Училища давали своим слушателям среднее образование и военную подготовку, достаточную для поступления в военное училище или в военную академию. Весьма симптоматично, что в программу обучения суворовских училищ входили бальные танцы, поскольку хорошие манеры теперь считались de rigueur[20] для неоперившихся пока птенцов новой элиты. Как правило, в суворовских училищах особым покровительством пользовались дети офицеров. Таким образом, после войны началось формирование военных династий.

Во многих отношениях самой важной из всех предпринятых мёр стало окончательное восстановление единоначалия осенью 1942 г. Политические комиссары были понижены до “заместителей по политической части” (замполитов). В их ведение входили политическая подготовка и поддержание морального духа вверенных им подразделений, но ничего более — даже теоретически они не могли вмешиваться в оперативные решения командира части.

Все это позволяет сделать вывод, что к концу войны офицеры получили такую самостоятельность и такое положение, какое ни до, ни после не имела никакая иная группа советского общества. Получили все это они благодаря тому, что защитили и власть, и народ от страшной угрозы. Они в дальнейшем были готовы обеспечивать национальную безопасность, но в обмен на это требовали возможность исполнять исключительно собственные служебные обязанности и получить все то, что считали нужным.

Напротив, Коммунистическая партия отчасти утратила свое довоенное влияние и власть. Ее численность возросла достаточно сильно, но именно это свидетельствовало о некотором отступлении от ее собственных требований. Прием в партию теперь стал не столько политическим делом, сколько одним из видов отличия за боевые заслуги — кого принимать в партию, решали военные, в лучшем случае замполиты. К концу 1944 г. (когда произошло очередное ужесточение правил приема) в Вооруженных силах служило 3 млн. коммунистов, т.е. половина всех членов партии. Из них 57% были рядовыми, сержантами и старшинами, в то время как до войны их было 28%. Так партия стала более демократичной, но одновременно более военизированной.

Даже в тылу прием в партию стал более либеральным, и численность коммунистов по разным группам населения намного превысила низшие свои уровни: 27% новых членов партии были рабочими и 31% крестьянами, в то время как в 1939–41 гг. их соответственно было 20% и около 10%. Особенно примечателен большой приток в партию крестьян, хотя, возможно, он отражает необходимость назначить в колхозы и местные советы новых начальников взамен тех, кто ушел на фронт.

Партийная верхушка явно уступила другим органам управления часть своей политической власти. Центральный комитет редко собирался во время войны, его обычные функции, по крайней мере частично, взял на себя ГКО или военные органы. Примечательно, что члены Политбюро собирались чаще в своей ипостаси членов ГКО. На местах так много партийных работников было мобилизовано в армию, что партийные секретари в своих комитетах и бюро часто управляли, не обременяя себя регулярными собраниями. Как мы видели, они должны были нередко преодолевать местные экономические трудности и узкие места. Таким образом, война дала им опыт тяжкого труда, изобретательности и власти, которого они раньше не знали. В 1941 г. многие из них были еще очень молоды, едва образованны и почти не имели опыта практической работы. К 1945 г. они выдержали проверку во всех непредвиденных случайностях военного времени, часто не располагая достаточными ресурсами.

Это способствовало успешному развитию качеств, которые они уже имели, — в высшей степени авторитарный, волевой стиль управления, но в то же время и доверие к своим ближайшим ' сотрудникам, соединенное с разной степенью страха перед начальством и уважения к нему, тому самому начальству, которому подчас они вынуждены были лгать, что задание выполнено. Тогда сформировался средний и высший партийный аппарат, и на эти годы они смотрели потом с большей гордостью, чем на последующие. Это был их “экзамен на зрелость”, как впоследствии один из этих людей, Патоличев, назвал свои мемуары. Привычка мыслить и рассуждать по-военному, сложившаяся у них в тридцатые годы, благодаря войне окончательно сформировалась и укрепилась, и они были не так подготовлены к более легким, но и более изощренным требованиям экономики приближающегося мирного времени.

В целом народы Советского Союза между 1941 и 1945 гг. проявили стойкость, находчивость и решительность, которые могли быть вполне характерны и для экономически более развитых наций. Они победили отчасти благодаря деятельности своих вождей, отчасти вопреки ей. Это хорошо сформулировали двое коллег экономиста Алека Ноува. Один из них утверждал, что “результат Сталинградской битвы доказывает, что основная линия Сталина была правильной”. Другой на это возразил: “Если бы проводилась другая политика, немцы никогда бы не дошли до Сталинграда”. Оба утверждения весьма убедительны. Война выявила и лучшие и худшие стороны советской системы.

ПОСЛЕДНИЕ ГОДЫ СТАЛИНА

В 1945 г. Советский Союз представлял собой победоносную, но полностью разрушенную страну. Для того чтобы выиграть величайшую в истории войну, пришлось понести потери, которые превышали потери врага — и вообще потери любой нации в любой войне. По последним подсчетам, потери в ходе военных действий составили 7,5 млн. человек, потери среди мирного населения — 6–8 млн. человек; в конце 1939 г. население СССР насчитывало 194,1 млн.; в 1950-м — 178,5 млн., и это с учетом недавно аннексированных территорий в Прибалтике, Закарпатье (отобранном у Чехословакии в 1945 г.) и Молдавии (отнятой у Румынии в 1940 г.). К военным потерям следует добавить смертность в лагерях, которые во время войны продолжали вовсю функционировать, осуществляя авральное строительство, лесоповал и горные работы в колоссальных, порожденных требованиями военного времени масштабах. Питание заключенных тогда, может быть, еще меньше соответствовало физическим потребностям человека, чем в мирное время. Всего между 1941 и 1945 гг. преждевременная смерть настигла около 20–25 млн. граждан СССР.

Разумеется, наиболее велики были потери среди мужского населения. Сокращение численности мужчин 1910–1925 гг. рождения было ужасающим и вызвало постоянные диспропорции в демографической структуре страны. Очень много женщин той же возрастной группы остались без мужей. При этом они часто были матерями-одиночками, продолжавшими в то же время трудиться на предприятиях переведенной на военные рельсы экономики, остро нуждавшейся в рабочих руках. Так, по переписи 1959 г. на 1000 женщин в возрасте от тридцати пяти до сорока четырех лет приходилось только 633 мужчины. Результатом стало резкое падение рождаемости в 1940-х гг., и война была здесь не единственной причиной — эта тенденция, хоть и в более мягкой форме, продолжала существовать вплоть до 1970-х гг.

Украина, Белоруссия и большая часть Европейской России были разрушены, около 25 млн. человек остались без крова. Они подселялись к родственникам, которые и без того существовали в условиях ужасной скученности, жили даже в холодных землянках, вырытых среди городских развалин. Экономика была и перекошена, и полностью истощена. Производство зерна упало на две трети — по крайней мере именно такая цифра фигурирует в официальных отчетах. В промышленности наблюдался рост производства только той продукции, которая непосредственно шла на военные нужды, а производство товаров народного потребления и того, что было необходимо для послевоенного восстановления народного хозяйства, находилось на очень низком уровне. Стали выплавлялось 12,3 млн. тонн (против 18,3 млн. в 1940 г.); нефти добывали 19,4 млн. т. (31,1 млн.т.); цемента производилось 1,8 млн. т. (5,7 млн.т.); шерстяных тканей — 53,6 млн. метров (119,7 млн.м.); кожаной обуви — 53,6 млн. пар (211 млн.). Жилищное строительство и ремонт старых зданий вообще не велись, и это несмотря на огромную миграцию населения. По свидетельству Анатолия Федосеева, даже в Новосибирске, расположенном далеко от фронта, многие рабочие жили в трущобах на окраинах, в лачугах из ржавых кусков железа, досок, картонных ящиков, проволоки, стекла и земли.

Кроме жилья, люди прежде всего нуждаются в пище. Как мы видели, правительство сквозь пальцы смотрело на рост частного сельскохозяйственного производства и рынка продовольствия во время войны, поскольку существовала необходимость предотвратить массовый голод. Потому многие крестьяне надеялись, что колхозы будут распущены или по крайней мере сфера их влияния будет ограничена системой “звеньев”. Член Политбюро А. А. Андреев, курировавший сельское хозяйство, насколько известно, выступал за широкое распространение “звеньев” как основы системы коллективного земледелия. Той же точки зрения придерживался и Н. А. Вознесенский, председатель Госплана военных лет. Он даже советовал поощрять обработку крестьянами приусадебных участков и предполагал создание сети государственной розничной торговли произведенными частниками продуктами.

Такая политика означала бы некоторую реабилитацию НЭПа со всеми вытекающими отсюда последствиями, столь нежелательными для многих членов партии. Во всяком случае сам Сталин не собирался даже обдумывать эти меры. Напротив, постановление, появившееся в сентябре 1946 г., возвращало все земли, занятые частными лицами, обратно в колхозы. Таким образом, многие крестьяне, которые частным образом при попустительстве властей обрабатывали во время войны колхозные поля, теперь должны были сдать то, что они использовали ради собственной выгоды. Движение в сторону приватизации было остановлено, и центр тяжести государственной политики вновь переместился в сторону производственных планов и принудительных государственных заготовок. Это была плата за обвальное понижение цен. Цена картошки, например, не покрывала даже стоимости ее транспортировки из деревни в город. Поэтому колхозы иногда совершали совершенно нелепые вещи — они покупали яйца, овощи и молоко, предназначенные для выполнения их обязательств перед государством, на рынке, поскольку это было выгоднее, чем сдавать собственные продукты. В то же время выросли налоги на частные земельные участки, и председателям колхозов запретили выдавать колхозный инвентарь — плуги, сельскохозяйственные орудия, фураж — для нужд частных хозяйств. Даже раздобыть сена для коровы стало проблемой, требующей много времени и сил.

В дополнение к этим мерам в 1950 г. в “Правде” была осуждена система “звеньев”, заменивших собой привычные с конца. тридцатых годов “бригады”. Поводом для осуждения послужило то, что “звенья” препятствуют механизации сельского хозяйства. Андреев покаялся в том, что ошибался, рекомендуя вводить “звенья”, и полностью отрекся от намерения повсеместного их создания. Надзор над процессом сельскохозяйственного производства совершенно недвусмысленно стал снова обязанностью машинно-тракторных станций (МТС) и их партийных организаций. МТС опять стали распределять плановые задания, выполнять механизированные работы и взимать за них плату натурой, производя принудительные заготовки. К тому же колхозы были сильно укрупнены, предлогом к этому стала задача облегчить процесс механизации сельского хозяйства. На деле же эта мера упрощала контроль со стороны МТС и сельских партийных организаций. За два года количество колхозов сократилось с 250000 до 97000. В духе индустриализации, характерном для; этих перемен, некоторые были преобразованы в совхозы, или советские хозяйства, обычно специализировавшиеся на каком-то виде продукции. Работники совхозов получали регулярную заработную плату, наподобие промышленных рабочих.

Результаты завинчивания гаек были разрушительны. В то время острой нехватки продуктов питания, сельское хозяйство по своей продуктивности лишь едва покрыло уровень военных лет. В 1946 г. на Украине разразилась засуха, но государственные планы заготовок не были ни на йоту снижены. Как и в 1933 г., государство отняло у крестьян все запасы. Как и тогда, по мере необходимости применялась сила. Один председатель колхоза писал тогда Хрущеву, бывшему первым секретарем Украинской коммунистической партии: “Мы сдали государству нашу норму. Но мы отдали все. У нас самих ничего не осталось. Мы уверены, что партия и государство не забудут о нас и пришлют нам помощь”. Увы, надежды его были тщетны: крестьянам предоставили возможность умирать с голода. В деревнях отмечались случаи людоедства, но, разумеется, не в печати, которая держала голод в секрете и рассказывала сказки о счастливой жизни колхозников, в изобилии имеющих молочных поросят и красное вино. Когда Хрущев, одолеваемый дурными предчувствиями, все же решился доложить Сталину о реальном положении дел, тот грубо отказал в помощи и начал высмеивать Хрущева: “Ты легковер! Они тебя обманывают! Они понимают, что разбудят твои сентименты, потому и сообщают о таких вещах”. Вследствие этого Хрущева на время сменил более жесткий Каганович.

Зерновое сельское хозяйство очень медленно выбиралось из той пропасти, в которой оказалось в послевоенные годы. Даже в относительно благоприятном 1952 г. оно все еще не достигло уровня производства 1940 г., а продуктивность одного гектара была ниже, чем в 1913 г. Потому похвальба Маленкова о том, что страна решила зерновую проблему, прозвучавшая на состоявшемся в том году XIX съезде, не имела под собой никаких реальных оснований. В других сферах сельскохозяйственного производства положение было еще хуже. Даже в 1953 г. в Советском Союзе скота имелось меньше, чем в 1916-м, а население, которое нужно было кормить, выросло с тех пор на 30–40 млн. человек, при этом процент городского населения значительно вырос. Молоко и молочные продукты были доступны только в крупных городах, снабжавшихся лучше, да и то с перебоями. Продукция приусадебных участков, вопреки официальным запретам, стала основной поддержкой и для горожан, и для реального дохода крестьянства. В 1952 г. на таких участках, занимавших 1–2% земель, производилась едва ли не половина овощей, больше двух третей мяса, молока и картофеля и около девяти десятых яиц.

И на частных, и на коллективных землях основную рабочую силу составляли женщины. Многие уцелевшие на войне мужчины, сохранившие работоспособность, сделали все для того, чтобы не возвращаться обратно в деревни, ведущие нищенское и безнадежное существование. От чего они бежали, видно на примере статистики доходов колхозов. Один трудодень приносил колхознику один рубль или меньше — это меньше одной тридцатой стоимости килограмма черного хлеба или ста граммов сахара на рынке тех лет. Алек Ноув подсчитал, что среднему колхознику надо было работать год, чтобы он смог купить самый дешевый костюм.

Подавленное состояние духа и политические взгляды, явившиеся следствием этой нищеты, прекрасно описаны Федором Абрамовым в его романе, посвященном жизни отдаленных северных деревень. Там рассказывается, как в 1951-м секретарь райкома приехал навестить председателя колхоза и его жену, которая практически управляла колхозом, пока муж был на[21] фронте. Она жалуется, что вот уже шесть лет прошло после войны, но люди по-прежнему голодают, а государство по-прежнему требует все больше и больше. Тогда секретарь райкома упрекает председателя в том, что тот “плохой хозяин”, на что председатель дает ему следующую отповедь:

“Я хозяин? Ну-ну! Видал ты такого хозяина, который за одиннадцать копеек валенки продает, а они ему, эти валенки, обошлись в рубль двадцать? А у меня молоко забирают — так, за одиннадцать копеек, а мне оно стоит все два рубля.

— А кто у тебя забирает-то? Государство?

Ты меня на слове не имай! — Лукашин рывком вскинул голову. — Ну и государство! Ленин после той, гражданской, войны как сказал? Надо, говорит, правильные отношения с деревней установить, не забирать у крестьянина все подряд… К примеру меня взять… хозяина… Я ведь только и знаю, что кнутом размахиваю. Потому что, кроме кнута и глотки, у меня ничего нет. А надо бы овсецом, овсецом лошадку подгонять…”

Секретарю райкома не оставалось ничего другого, как только согласиться с председателем. Потом оба решили, что было бы лучше, если бы оба они забыли об этом разговоре. И хотя говорились такие вещи шепотом, были среди партийных работников и сельских начальников такие, кто ждал перемен и готов был с радостью приветствовать того, кто смог бы эти перемены начать.

Жизнь в городах была немногим лучше. Даже те, кто был достаточно состоятелен для того, чтобы не жить в землянках, бараках и времянках, страдали от тягот жизни. За исключением самой высшей элиты, большинство населения жило в коммунальных квартирах, где на семью, как правило, приходилось по одной комнате, а кухня, ванная комната и туалет были общими. Иногда комнаты не имели перегородок, и разные семьи отделялись друг от друга лишь простынями, свешивавшимися с потолка. Историк Александр Некрич лично знал случай, когда в одной комнате жили три семьи общей численностью тринадцать человек. Комната была площадью двадцать квадратных метров. В ней стояло семь кроватей: шестеро “лишних” спали на полу. Может быть, этот случай и был исключительным, но обстоятельства говорят о том, что не они одни оказались в подобном положении: (несмотря на регулярные заявления в местный совет, этих людей расселили только в начале шестидесятых годов. Сталин предпочитал строить огромные помпезные здания, где размещались старые министерства, раздувавшие свой штат, и новые, количество которых увеличивалось (министерства заменили собой наркоматы — еще один пример возврата к старой лексике).

Условия жизни ухудшились еще больше в результате решения правительства в 1946 г. отменить многоступенчатую систему платежей, существовавшую во время войны и позволявшую рабочим покупать продукты питания по доступным ценам. Розничные цены на все товары были установлены почти на уровне свободного рынка: другими словами, правительство переложило на граждан все тяготы, порожденные нехватками военного времени. В результате цена килограмма черного хлеба выросла с 1 рубля до 3 р. 40 коп., килограмма сахара с 5 р. до 15 р. 50 коп. Затем, в 1947 г., были отменены продовольственные карточки (раньше, чем во всех странах, участвовавших во второй мировой войне) и проведена денежная реформа. Целью ее стало присвоение пораженных инфляцией денег, накопленных в результате операций на черном рынке, а равно и тех, что были скоплены крестьянами благодаря частной торговле. Все небольшие вклады в государственные банки, до 3000 рублей, обменивались на новые деньги один к одному. Более крупные сбережения обменивались менее выгодно, а наличные деньги — в пропорции один к десяти. Таким образом те деньги, которые крестьяне, уголовники и дельцы черного рынка хранили в кубышке, внезапно обесценились. Даже о государственных облигациях военного времени было объявлено, что их новая цена составляет только треть номинала. В указе по этому поводу было сказано: “следует принимать во внимание тот факт, что во время войны на займы жертвовались обесцененные деньги. Таким образом государство просто списало свои долги и обезопасило себя от инфляции — за счет благосостояния всего народа.

Вскоре после этого цена на хлеб была немного опущена — с 3 р. 40 коп. до 3 р. Это стало первым в систематическом снижении цен на продовольствие, что вело к некоторому улучшению уровня жизни в городах с 1948 по 1954 гг. Как мы видели, платой за это была нищета колхозников. Тем временем реальная заработная плата в городах впервые начала превышать тот уровень, на котором была заморожена в 1928 г.

Четвертый пятилетний план, начатый Н. А. Вознесенским в 1946 г., предусматривал быстрый рост всех отраслей экономики. Законы военного времени были отменены, и потому рабочая сила направлялась по желанию плановиков в любой сектор экономики. В то же время продолжали оставаться в силе драконовские наказания за опоздания на работу, прогулы, пьянство и т.д. На практике плановые задания выполняла только тяжелая промышленность. К 1950 г. был превышен довоенный уровень в производстве чугуна, стали, угля, нефти, электроэнергии и цемента. Наконец, в 1950 г. тракторов было выпущено в три раза больше, чем в 1940 г. Это действительно выдающееся достижение послевоенного восстановительного периода помогает объяснить причины возрождения сельского хозяйства, которое началось несколько позже. Эти цифры подчас объясняются тем, что многие предприятия возводились заново, на месте старых, эвакуированных в 1941 г. Последние же по-прежнему выпускали продукцию на Урале и в Сибири — к неудовольствию рабочих, которые надеялись вернуться домой.

В области потребительских товаров, жилищного строительства, услуг и, как мы видели, сельского хозяйства, план в целом выполнен не был. Капиталовложений туда было направлено гораздо меньше, да и значение им придавалось гораздо меньшее, чем тяжелой промышленности. Таким образом, та модель, которая была избрана для послевоенного возрождения экономики, отбрасывала страну к тридцатым годам, и это несмотря на то, Что слабые стороны экономики война выявила полностью. Технологические достижения военного времени, вроде пластмасс и синтетической химии, не были освоены и развиты промышленностью. Необыкновенно разросшиеся министерства, располагавшие несравненно большими ресурсами, в зародыше душили всякую инициативу. Враждебность к иностранному влиянию, возникшая после окончания программы ленд-лиза, усугубила ее невосприимчивость к новациям. Начинало казаться, что плановая экономика обладает структурой, не поддающейся изменениям и бесчувственной и к нуждам потребителя, и к техническим достижениям. В то же время она блестяще проявляла себя в тяжелой промышленности.

После войны те слои общества, которые в результате войны получили власть и повысили свой социальный статус, сделали все, чтобы упрочить свои позиции. Как человек, любивший управлять без посторонней помощи, Сталин, чтобы как-то компенсировать последствия его плохо продуманной дипломатии, сдал несколько важных фигур. Он создал относительно независимое положение для офицерского корпуса, службы безопасности и государственного аппарата — и все это за счет партии. Последняя лишилась многих своих функций по моральной мобилизации масс и их организации в пользу Государственного комитета обороны, армейского командования и основных промышленных наркоматов. Действительно, многие партийные секретари (и прежде всего в районах, не бывших в оккупации) стали более самоуверенны и развили своего рода esprit de corps[22], в их положении нелишний. Но низшие звенья партии тонули в массе плохо подобранных и подготовленных новых членов, чья дисциплина оставляла желать лучшего, да и идеология была далека от былой твердости. Вообще идеология после войны стала делом деликатным: чистота ее замутилась от проникновения националистических элементов, которые многим пропагандистам были отвратительны. К тому же война вывела “двоемыслие” советских граждан из состояния шаткого равновесия. В суровейших условия идеалы, впитанные ими до мозга костей, были проверены практикой. Кроме того, они видели, как на эти суровые условия реагировали их вожди. Люди побывали за границей и потому могли сравнить жизнь в Советском Союзе с бытом других стран. Насколько опасным считала это служба безопасности, видно из ее отношения к бывшим военнопленным и тем, кто некоторое время жил за границей. Они подвергались суровым допросам, и многие на долгие сроки отправлялись в лагеря. В некоторых случаях НКВД пренебрегал даже и этими формальностями и просто расстреливал репатриантов в портах сразу же после того, как они сходили на берег.

Иностранные журналисты, присутствовавшие на пресс-конференции, данной маршалом Жуковым в июне 1945 г. в Берлине, отметили, что из слов маршала явствовало: победы Красной Армии — это его заслуга, а о Сталине он вспомнил “слишком поздно”. Такая самонадеянность не прошла мимо внимания Сталина, и он вскоре отправил Жукова в относительно второстепенный Одесский военный округ, сместив его со всех постов. Было сделано все для того, чтобы восстановить значение и внешнюю дисциплину партии в ее отношениях с армией. С июня 1946 г. право “выборов” (т.е. назначения) партийных секретарей в армейских частях было отобрано у командования вооруженными силами и вновь вернулось партийной иерархии. И хоть система политических комиссаров не была воссоздана, офицеры должны были повышать уровень своей политической подготовки в специальных школах, созданных в 1947 г. Другими словами, хоть особое положение военных было теперь стабильным, партия приступила к выполнению мероприятий, которые должны были сделать самих офицеров более “партийномыслящими”.

Прием в партию стал заметно строже уже в октябре 1944 г. Как и до 1941 г., от кандидатов требовались рекомендации старых членов партии. Им предстояло пройти продолжительный кандидатский срок, прежде чем они могли стать полноправными членами партии — во время войны эта практика вышла из употребления. В результате число новых членов сразу же резко сократилось, а партийные организации испытывали меньшее влияние со стороны сырых, неподготовленных новичков.

На высших партийных уровнях теперь стали уделять больше внимания формальной подготовке, которая стала необходимым условием продвижения по службе. Постановлением Центрального комитета от 2 августа 1946 г. была создана сеть высших партийных школ. Они имелись в столицах всех союзных республик и в двадцати пяти областных центрах Украины и России. Там секретари, инструкторы и пропагандисты районного уровня проходили двухгодичную подготовку. Способные выпускники могли продолжить свой рост, поступив в престижную Высшую партийную школу при Центральном комитете в Москве. На самом высшем уровне в то же время была создана Академия общественных наук, призванная восполнить недостаток исследователей и преподавателей в высших партийных школах, возникший после упразднения Института красной профессуры. Таким образом, окончательно сложилась “табель о рангах” служебного продвижения партийных “кадров” — выскочкам в кожаных куртках, столь характерным для двадцатых годов, уже не было места в мире, где царили протокол и формальные дипломы.

Руководящие органы партии также начали после войны новую жизнь. ГКО был упразднен в сентябре 1945 г., и потому Политбюро стало регулярно проводить свои заседания. Центральный комитет также перестал быть почти лишним органом, каковым он являлся во время войны, и избрал новый Секретариат и Оргбюро. Однако съезд партии не собирался вплоть до 1952 г.

Литература и искусство во время войны познали некоторую свободу от ежедневного вмешательства партии в свои дела. Естественно, большинство писателей и художников надеялись, что победоносная нация сможет позволить себе подобные послабления и в будущем. Однако Центральный комитет думал иначе. Возобновление жесткого контроля со стороны партии ознаменовалось в августе 1946 г. постановлением ЦК по поводу литературных журналов “Звезда” и “Ленинград”, где они осуждались за “низкопоклонство перед Западом”. Примечательно, что оба журнала издавались в Ленинграде, городе, который у Сталина вызывал наибольшее недоверие. Особыми объектами критики партийный куратор культуры Андрей Жданов избрал двух ленинградских писателей. Один их них, сатирик Михаил Зощенко, опубликовал рассказ о маленькой обезьяне, которая сбежала из зоопарка, провела день на воле, наблюдая жизнь в Стране Советов, и нашла ее столь непривлекательной, что сама вернулась в клетку. Жданов обвинил Зощенко в проповеди “гнилой безыдейности”, вульгарности и аполитичности, которые сбивают молодое поколение с истинного пути и “отравляют его сознание”. По мнению Жданова, Зощенко не интересовался трудовой жизнью советского народа, его героизмом и высокими моральными и общественными качествами. Другой мишенью нападок Жданова стала Анна Ахматова, чью глубоко личную лирическую поэзию, наполненную любовными переживаниями (и почти не публиковавшуюся в тридцатых годах), Жданов заклеймил как исполненную духом “пессимизма, декаданса… и буржуазно-аристократического эстетизма”.

Все это показывало, что партия опять идентифицирует себя с литературой высоких (но надуманных) моральных принципов, героических отношений, коллективизма и идеализации советской действительности, воссозданной в “ее революционном развитии”. Понимать все это следует в том смысле, что жизнь нужно изображать не такой, какая она есть, но какой она должна быть. Помимо этого помпезного оптимизма, другая тема получила распространение едва ли даже не большее: превосходство всего советского или русского (даже дореволюционного) над всем иностранным. Утверждалось, что все действительно прогрессивное появилось в России, и все это замечательным образом уживалось с очень сильными опасениями по поводу возможной привлекательности иностранных, прежде всего западных, идей для советских граждан.

В опусах, посвященных непосредственно жизни советского общества, теперь с трескучей навязчивостью надо было утверждать догму о руководящей роли партии, тем более потому, что она была поколеблена во время войны. Александр Фадеев, первый секретарь Союза писателей и человек во всех отношениях верноподданный, опубликовал в 1945 г. роман “Молодая гвардия”, где описывалась борьба группы молодых партизан в Донбассе против немцев. Последовал официальный упрек в том, что Фадеев не показал в своем произведении, как партия подготовила и организовала это сопротивление. Писателю пришлось переписать роман полностью. Вторая версия была опубликована в 1951 г. Она интересна тем, что хорошо показывает ценности и символы сталинистского общества. Роман глубоко консервативен, иерархичен и патриархален. Автор уверяет читателя, что героические традиции красных эпохи гражданской войны были переданы партией наследникам времен Великой Отечественной. В то же время в романе провозглашается первостепенная ценность сыновней любви и преданности русской земле. Действие романа происходит в Донбассе, но нет никаких описаний работы шахтеров или вообще каких-либо описаний трудовых процессов. Многие сцены разворачиваются как бы вопреки естественному окружению, обрисованному в пасторальных тонах. Таковы были ценности, заботливо взращиваемые партийными лидерами после войны.

Нечто похожее внедрялось и в другие виды искусства, а равно в науку и образование. Театры были тщательно прочесаны, и все пьесы западных авторов изъяты из репертуара, поскольку они “отравляли сознание советского народа враждебной идеологией”. Знаменитый кинорежиссер Сергей Эйзенштейн был осужден за недостаточно героическое изображение Ивана Грозного и его службы безопасности, бывшей одновременно и армией, и полицией, — опричнины. Параллель со Сталиным и НКВД была слишком очевидна, хотя прямо это никак не высказывалось. Столь же очевидно до сознания зрителя доводилось, что отныне русские цари, особенно те, кто был наиболее жесток и деспотичен, считаются “хорошими”. Музыка Шостаковича, Прокофьева и других ведущих композиторов подверглась нападкам за то, что не содержала ничего, кроме диссонансов, — в ней не было ни единой мелодии, которую мог бы насвистывать простой рабочий.

Общественные науки снова были жестко подчинены партии. Вышинский, церемониймейстер показательных судебных процессов тридцатых годов, снизошел до того, что в Институте права лично прочитал четырехчасовую лекцию об опасности недооценки роли государства как оружия в руках пролетариата (на всякий случай в лекции было несколько неуместных замечаний об “отмирании государства”). Директор института был смещен. Прошли специальные публичные заседания ученого совета, где людей обвиняли в “безродном космополитизме” и “преклонении перед буржуазными авторитетами”. Жертвами кампании стали многие евреи, среди которых оказался и профессор Гурвич, один из авторов конституции 1936 г. Это была и финальная кампания против “буржуазных специалистов”, и простое сведение личных счетов. Каждый сотрудник института мог встать и обвинить любого из своих коллег: если это случалось, то защищаться не было никакой возможности. Даже если жертва начинала каяться и заниматься “самокритикой”, этого было недостаточно для того, чтобы избежать увольнения.

В лингвистике теории академика Марра сохраняли влияние много лет. Они хорошо подходили классическому марксизму, поскольку Марр утверждал, что все языки восходят к единому праязыку, и по мере экономического и политического развития вновь сольются в единый язык международного пролетариата. Но первобытный интернационализм, однако, не подходил к послевоенным настроениям Сталина. В 1950 г. Сталин пришел к выводу, что только русский, и никакой другой, достоин быть единым языком пролетариата, и лично написал статью, где осуждал теорию Марра как “ненаучную и антимарксистскую”. Позиция же самого Сталина едва ли была марксистской в большей степени, чем теория Марра, поскольку он утверждал, что язык имманентно присущ национальной культуре, и намекал, что он не непроницаем для влияний со стороны социальных изменений. Как бы то ни было, но новая авторитарная доктрина вскоре стала пусковым механизмом, посредством которого лжецы и завистники начали против коллег кампанию увольнений и чисток. Надежда Мандельштам, которая в это время работала в провинциальном педагогическом институте, описала, как однажды вечером ее вытащили из постели и заставили явиться на специальное собрание их факультета. Там она увидела, что ее сотрудницы-женщины нарядились по этому случаю в свои лучшие платья. Они поносили ее за “недостаточное внимание” к “выдающемуся учению товарища Сталина о языке”, приверженности марристской доктрине, преследование талантливой молодежи среди преподавателей и завышение требований на экзаменах. Ей дали две недели на то, чтобы сдать дела, и уволили из института.

Партия добавила к этим персональным перестановкам и свои собственные нежелательные кадры. Мало преуспевшие старые члены партии теперь уже не подвергались, как в тридцатые годы, огульным арестам. Вместо этого их часто отправляли в академический мир, туда, где их косность и тупость не могли повредить развитию науки и техники, т.е., другими словами, в гуманитарные и социальные науки и на соответствующие факультеты. Нечего и говорить, что там они торопились взяться за проведение генеральной линии партии в той ее форме, которая им казалась самой последней.

Тенденции развития западной науки и философии беспокоили Жданова, так как угрожали простому, упорядоченному миру материалистического детерминизма, обязательному для преподавания во всех школах. На специально созванном собрании философов в июне 1947 г. он предостерегал, что кантианские капризы современных буржуазных атомных физиков приводят их к заключению, Что электрон обладает “свободой воли”, к попыткам объяснить существо дела только столкновением волн и к другим дьявольским штучкам. Он также обрушился на Г. Ф. Александрова, ведущего специалиста по Гегелю, за преувеличение значения западноевропейского вклада (т.е. имелся в виду прежде всего сам Гегель) в марксизм. Маркс и Энгельс стали чем-то вроде почетных русских, которым выпало несчастье родиться за границей.

Как видно из только что упомянутого обращения к ядерной физике, кампания по искоренению “космополитизма” распространилась не только на гуманитарные и общественные науки. Кое-какие естественно-научные дисциплины тоже подпали под разделение на “социалистические” и “буржуазные”, последние были преданы анафеме. Примером, когда дело зашло очень далеко и возымело самые разрушительные последствия, является биология, где вне закона оказалась “буржуазная псевдонаука” генетика, а на место ее явилась “прогрессивная” агробиология Трофима Лысенко и его учеников.

Лысенко возник из небытия еще задолго до войны. Его появление — результат той атмосферы “мифотворчества”, которая была характерна для конца двадцатых годов. Мы уже видели, как в экономике и планировании серьезные эмпирические исследования и математическое моделирование уступили место лозунгам и волевым решениям. Нечто похожее случилось и в аграрных науках, но процесс занял куда более продолжительное время. В этой области такие же захватывающие, но плохо обоснованные теории прежде всего привлекали внимание партийной верхушки и объявлялись великими истинами, поскольку обещали быстрое решение трудных проблем.

Лысенко заявил, что он может сократить период созревания и увеличить урожайность зерновых благодаря применению процесса, который он назвал “яровизацией”: выдерживание семян в пониженной температуре некоторое время перед посевом. Таким образом озимые, всегда уязвимые в суровом российском климате, могли, как утверждал Лысенко, высеваться весной и давать при этом неплохой урожай. Теоретическим обоснованием этой технологии была уверенность Лысенко в том, что наследственность обусловлена не только определенными генами, которые находятся в хромосомах внутри организма, но и состоянием всех его клеток, а это означает, что условия окружающей среды способны изменить наследственность. Все это было возрождением основательно скомпрометированных в научном отношении до-дарвиновских теорий.

Первые эксперименты Лысенко достигли некоторого успеха. Они были осуществлены в 1927–29 гг. на Украине и пришлись как раз кстати партийному руководству, обеспокоенному состоянием зерновых и искавшему некую панацею, которая должна была дополнить начинавшуюся коллективизацию. Они не хотели терять время на дальнейшие эксперименты, которые должны были бы подтвердить правильность теории. Как заявил один из сотрудников Лысенко, “когда Ленин устанавливал в России советскую власть, он не согласился оставить на Украине гетмана Скоропадского, чтобы посмотреть, чья власть лучше”. Без дальнейших церемоний яровизация была рекомендована для широкого применения, и при посредстве номенклатурной системы все больше и больше агрономов и партийных работников начали широко ее применять.

Однако академический мир, в основном, сопротивлялся Лысенко, считая его идеи сомнительными. Центром этого сопротивления стал Институт растениеводства. Директор этого института Н. И. Вавилов, большую часть своей сознательной жизни провел, собирая и изучая колоссальное разнообразие видов растений с целью перекрестного опыления для селекции высокопродуктивных и устойчивых к болезням гибридов. По иронии судьбы сам Вавилов был ярым социалистом. Он верил только в широкомасштабные эксперименты и считал, что только социалистическая система может гарантировать ресурсы для их проведения и организации. Его работы основывались на менделевской генетике, в научном отношении обоснованной куда лучше.

Но в 1938 г. Лысенко благодаря партийной системе назначений стал президентом Всесоюзной академии сельскохозяйственных наук им. В. И. Ленина. Таким образом, он стал высшим судьей по всем этим вопросам. Он и его сотрудники усвоили сталинскую технику наклеивания ярлыков и принялись поносить Вавилова и других своих оппонентов как “вредителей”, “троцкистов” и “кулацких прихлебателей”. Это привело к вожделенным результатам — в 1940 г. Вавилов был арестован и обвинен в шпионаже в пользу Британии и саботаже в области сельского хозяйства. Позже он умер в лагере.

Атмосфера послевоенного времени и разразившаяся кампания по борьбе с “космополитизмом” дала идеальную возможность окончательно расправиться с оппонентами. Лысенко мог изобразить себя подлинным сыном народа, строящим истинно советскую — и русскую — агрономическую науку вопреки сопротивлению высокомерных иностранцев и педантичных академиков. На собрании ВАСХНИЛ в августе 1948 г. Лысенко укрепил свои позиции, протащив своих протеже в состав действительных членов академии. Последовало прямое осуждение менделевской генетики. Она была заменена доктриной самого Лысенко, которую он, воспользовавшись именем старого русского ученого, назвал мичуринским учением. В своем докладе на сессии ВАСХНИЛ Лысенко специально разделил науки на “буржуазные” и “социалистические”: “Вейсманизм-менделизм-морганизм является антинародным, псевдонаучным и вредным течением современной биологии. Он разоружает практику и учит преклонению передвечными законами природы, бесцельному поиску скрытых сокровищ и ожиданию случайных успехов”.

Таким образом, наука уступила волевым решениям. Доктрина “нет таких крепостей, которых не могли бы взять большевики” достигла максимальной степени своего влияния. Затем последовала широкомасштабная чистка среди биологов. Институты и лаборатории, занятые исследованиями в области генетики, закрывались. Переписывались университетские программы, уничтожались учебники, увольнялись преподаватели. На партийном собрании известный генетик И. А. Раппопорт не только отказался каяться, но еще и спросил: “Почему вы думаете, что товарищ Молотов разбирается в генетике лучше, чем я?” Его вышвырнули и с работы, и из партии. А портреты Лысенко вывешивались в исследовательских институтах, в широкую продажу поступили его бюсты и значки с его изображением, и в репертуаре Государственного хора появился гимн в его честь.

В результате полностью разгромленными оказались генетика, а также большие разделы ботаники, зоологии и агрономии. Целое поколение ученых, работавших в этих областях, было парализовано. Они разбрелись по дорогам страны компанией “босоногих ученых”, которым и продать-то было нечего.

Последние годы жизни Сталина ознаменовались деградацией интеллектуальной и культурной жизни СССР. И марксизм, и русский национализм порождали жесткое, примитивное и параноидальное мировоззрение, ставшее обязательным для любого деятеля культуры или науки, да и вообще для всех, кто хотел опубликовать свои работы. Тем не менее, как и всякая паранойя, оно имело свое внутреннее содержание и собственную, совершенно неотразимую логику. Двойственность этого мировоззрения была осознана романистом Василием Аксеновым, который десятью годами позже в своих произведениях восстал против него. В полуавтобиографическом романе “Ожог” он писал: “Даже если мы потешались над маленькой обезьянкой Зощенко и переписывали стихи Ахматовой для своих девушек, тем больше — да, тем больше — мы верили в то, что мир Жданова нормален, а мир Зощенко уродлив, болезнен и позорен”.

Высокая политика послевоенных лет была плотно окутана покровом тайны, и нечего даже претендовать на то, что в эту проблему удастся внести ясность. Даже исчерпывающие “кремленологические” исследования не много преуспели в том, чтобы разогнать дымную завесу официальной секретности и создать действительно надежную версию той борьбы за власть, которая разворачивалась за страницами “Правды”.

Кажется очевидным, что в первые послевоенные годы наиболее влиятельной фигурой после самого Сталина был Жданов. Именно его влияние ассоциируется обычно с возрождением власти партии. Но в августе 1948 г. он внезапно умер, после чего последовала дикая чистка в ленинградской партийной организации, с которой Жданов был тесно связан во время блокады. Самой известной ее жертвой был Вознесенский, который работал вместе со Ждановым в Ленинграде перед тем, как стать председателем Госплана. Все ведущие партийные работники и государственные служащие Ленинграда и Ленинградской области были арестованы и казнены. То же случилось и с сотнями их подчиненных. Можно рискнуть предложить несколько объяснений причин проведения этой чистки. Сразу же после нее последовало исключение Югославии из Коминформа. Коминформ же, как было совершенно ясно, явился не свет исключительно в результате умственных усилий самого Жданова. Эта организация была создана для координации деятельности различных европейских коммунистических партий, в чем, совершенно очевидно, отнюдь не преуспела. Югославская делегация посетила Ленинград в 1947 г. и была потрясена стойкостью горожан. Одни из членов делегации, Милован Джилас, позже писал, что стойкость, с которой ленинградцы перенесли блокаду, “превосходит югославскую революцию и героизмом, и уж тем более массовыми жертвами”. Возникновение таких связей между Ленинградом и Югославией оказалось достаточным, чтобы возбудить подозрения у Сталина, поскольку он вообще с недоверием относился к характерному для ленинградцев esprit de corps и чувству независимости. Если судить по некоторым источникам, то вполне возможно, что после войны серьезно обсуждались планы превращения Ленинграда в столицу РСФСР и штаб-квартиру Российской Коммунистической партии (наподобие Украинской Коммунистической партии и т.д., но только гораздо большей по численности, чем партия любой союзной республики). Если учесть силу националистических настроений многих партийных кадров после войны, то следует допустить, что такие планы могли пользоваться популярностью. К тому же таким образом была бы выправлена затянувшаяся неправильность в структуре партии и всего Союза. Но не может быть никаких сомнений и в том, что в таком “возрожденном” виде Ленинград превратился бы в сильного соперника Москвы. Разбалансированность, не без помощи Сталина заложенная в советскую систему, могла теперь обратиться против него самого. Потому наиболее вероятным кажется, что Сталин начал сопротивляться попыткам осуществить подобные планы. Некоторые обстоятельства заставляют принять именно такую версию событий — дело в том, что одной из жертв чистки стал М. И. Родионов, который не имел к Ленинграду никакого отношения, но был в то время премьер-министром РСФСР.

Как бы то ни было, было сделано все возможное, чтобы перечеркнуть память о героизме, проявленном ленинградцами во время войны. Музей обороны Ленинграда был закрыт, его директор арестован, а архивы конфискованы. Планировавшаяся публикация блокадных материалов запрещена, а подшивки ленинградских газет военного времени заперты в библиотечные спецхраны.

Закат звезды Жданова (не имеет в данном случае значения, была его смерть естественной или нет) и разгром ленинградской партийной организации, по-видимому, означали явление на сцену двух фигур, которые с конца тридцатых годов все больше выдвигались на первый план. Это были глава тайной полиции Берия и Маленков, который, будучи секретарем ЦК по работе с кадрами, являлся именно тем человеком, кто отвечал за номенклатурную систему. Но все же это предположение нельзя считать абсолютно достоверным. Так, например, бериевская империя была поделена на две части: МГБ (Министерство государственной безопасности), которому подчинялась тайная полиция и ее вспомогательные службы, и МВД (Министерство внутренних дел), в чьем ведении находилась обычная полиция, гражданский правопорядок и трудовые лагеря. Сам Берия возглавлял МВД. Службой же безопасности руководили люди, которые, кажется, не были тесно связаны с ним, — до 1951 г. это был В. С. Абакумов, а позже — С. Д. Игнатьев. Последний даже провел чистку в Мингрелии, той части Грузии, где родился сам Берия.

Как мы уже имели возможность убедиться, чистки утратили повальный характер конца тридцатых годов и стали проводиться выборочно и спорадически. Нужды во всеобщем терроре уже не было: кошмарные воспоминания о тридцатых годах были и народе столь прочны, что достаточно было небольшой угрозы, и они вновь оживали во всей своей пугающей живости. Интеллектуалы, ставшие жертвами ждановских чисток, например, вовсе не были арестованы — что было бы неизбежно десятью годами ранее. Им было “позволено” влачить рабское существование, работая лаборантами и ночными сторожами.

Тем не менее многое свидетельствует в пользу предположения, что в конце своей жизни Сталин действительно готовил еще одну глобальную чистку. Руководящие кадры партии и государства состояли из людей, которые находились у власти уже около пятнадцати лет. Между ними сложились прочные личные связи и даже своего рода чувство взаимной солидарности. Таким образом, в будущем они могли стать препятствием для неограниченной сталинской власти. Возможно, Сталин решил, что пришло время заменить их более молодым поколением, которое — по меньшей мере первоначально, — было бы более управляемым.

В 1952 г., впервые после 1939 г., был собран полный съезд партии, девятнадцатый по счету. В некотором смысле он узаконил меры по упорядочению партийных дел, которые предпринимались с 1945 г. Одновременно его можно считать первым шагом по направлению к замышлявшейся Сталиным грандиозной чистке. Политбюро и Оргбюро были упразднены. Их заменил новый орган, Президиум, имевший в своем составе тридцать шесть человек. Десять членов старого Политбюро (без Андреева) были окружены относительно молодыми кадрами. Хрущев позднее по поводу этой реформы высказался в том смысле, что, смещая старых членов Политбюро и вводя в Президиум менее опытных людей, Сталин ставил себя в совершенно исключительное положение. Таким образом, по мнению Хрущева, можно предположить, что это было также подготовкой к уничтожению старых членов Политбюро.

Если Хрущев прав, то это объясняет события, последовавшие вслед за окончанием работы съезда. В январе 1953 г. было объявлено, что группа врачей (чьи фамилии в основном звучали по-еврейски) собиралась “уничтожить руководящие кадры СССР” при помощи медицинских средств. Обвинения, предъявленные врачам, очень напоминали практику 1936–39 гг. Это были вредительство, терроризм, шпионаж в пользу Америки. Служба безопасности упрекалась в “потере бдительности”, так что следующим кандидатом в арестанты вполне мог быть Берия, и один Бог знает, кто еще после него.

Чистка, однако, так и не началась. 5 марта 1953 г. скоропостижно умер Сталин. Зная о его планах по поводу ближайших соратников, нетрудно задаться вопросом: была ли эта смерть естественной? Ясного ответа не существует. С одной стороны, Сталин был стар и болен: несколькими годами ранее он перенес первый удар. С другой стороны, у сотрудников Сталина (если их можно назвать таковыми) было предостаточно причин для того, чтобы ускорить его конец. В течение нескольких месяцев, предшествовавших смерти Сталина, были уволены его личный секретарь Поскребышев, начальник охраны генерал Власик и личный психиатр доктор Виноградов. Последние двое были арестованы. Сталин пришел к выводу, что им нельзя больше верить. Его паранойя достигла той стадии, когда начала уже угрожать его собственной безопасности. Когда в ночь с 1 на 2 марта он испытал очередной удар, его дача была изолирована от внешнего мира войсками службы безопасности. Существовала прекрасная возможность лишить его медицинской помощи или даже сделать укол, который мог помочь ему отправиться на тот свет. Дочь Сталина Светлана рассказывала, что когда она видела отца в последний раз, его окружали “неизвестные врачи”.

Но это всего лишь предположения. Очевидно другое — после смерти Сталина его наследники сделали все для того, чтобы поставить службу безопасности под свой контроль и предотвратить дальнейшие чистки. Дело врачей было незамедлительно прекращено. Берия вновь объединил МВД и МТБ под своим руководством. Вследствие этого прочие вожди решили, что именно о и представляет теперь для них главную угрозу, и объединились против него. В июле на совместном заседании Президиума ЦК партии и Совета Министров, где присутствовали несколько. занимавших ключевые посты генералов (их участие в деле было особенно важным), Берия был арестован и обвинен в “антигосударственной и антипартийной деятельности”. Если верить Хрущеву, он был расстрелян на месте, дабы предотвратить все возможные попытки службы безопасности освободить его; другие источники сообщают, что его расстреляли в декабре по приговору тайного суда. Берия был казнен на основании обвинения в шпионаже “в пользу Великобритании”.

Таким-то образом чисто сталинские методы были использованы для того, чтобы уничтожить наиболее опасного из его наследников. После казни Берия оставшиеся в живых вожди постарались держать службу безопасности под коллективным контролем и предотвращать впредь чьи-либо попытки использовать ее в качестве личного оружия.

Советская политика после войны приобрела новое измерение. Речь идет о кондоминиуме стран, оказавшихся в зоне непосредственного советского влияния в Центральной и Восточной Европе. Группировка вскоре получила название “Советский блок”. Эти страны повысили влияние и положение Советского Союза, но вместе с тем стали полигоном, на котором были опробованы альтернативные модели социалистического развития — причем такие, которые далеко не всегда устраивали советских вождей. Таким образом, Советский блок и расширил возможности своих советских хозяев, и добавил им хлопот.

В 1944–45 гг. Красная Армия оккупировала Польшу, восточную и центральную Германию, Чехословакию, Венгрию, Румынию, Болгарию, а возглавлявшиеся коммунистами партизанские силы захватили власть в Албании и Югославии. В ходе международных конференций в Ялте и Потсдаме западные державы признали эти страны зоной советских интересов при условии, однако, что установившиеся там режимы должны быть “демократическими”. Вскоре выяснилось, что советский вариант интерпретации этого термина весьма отличен от западного.

Но вначале это вовсе не было очевидным. Было сколько угодно причин тому, что народы Восточной и Центральной Европы в 1945 г. приветствовали приход к власти левых правительств. Все эти страны — за исключением Чехословакии — пережили распад либеральной демократической системы, а равно и экономический кризис во время Великой депрессии. И в сельском хозяйстве, и в промышленности немецкая оккупация подорвала и разрушила традиционные связи. Более того, пережив ужасы немецкой оккупации, народы региона имели все основания приветствовать приход Красной Армии, причем даже там, где, как в Польше или Венгрии, были очень сильны антирусские настроения.

Таким образом, Сталин получил народную поддержку и мог приступать к созданию режимов, которые были бы дружественны ему и, по его собственному выражению, “надежны”. Он принял решение не действовать так, как это делалось перед войной в Прибалтике и Польше, — там осуществлялась прямая аннексия территорий и депортация враждебных ему элементов. Последнюю задачу в некоторых случаях за него уже выполнили немцы. Он пришел также к выводу, что для обеспечения безопасности Советского Союза в обозримом будущем необходимо сохранить союз с западными державами, и потому не хотел вызывать их раздражения столь очевидной и грубой демонстрацией силы.

Потому методы, применявшиеся Советами в Восточной и Центральной Европе, были во многом отличны от довоенных. Некоммунистические политические партии смогли сформироваться, и им позволено даже было до некоторой степени провести организационную работу. Коммунистам пришлось делить с ними власть в рамках коалиционных правительств. Затем наступила стадия, которую Хью Ситон-Уотсон назвал “фальшивой коалицией”. Используя политическую власть, коммунисты загнали либеральные и крестьянские партии в оппозицию и раскололи их при посредстве своих ставленников. Лидеры этих партий подвергались преследованиям или арестам, собрания и организации распускались. На этой стадии социал-демократов обычно заставляли слиться с коммунистами — в результате появились “Объединенные рабочие” партии (их названия в разных странах слегка варьировались), которые впоследствии становились единственными правящими партиями. Иногда они входили в коалицию с некоторыми вконец запуганными, существовавшими лишь номинально партиями в рамках “Народного фронта” (это словосочетание в разных странах также звучало немного по-разному). Все это освящалось референдумом или выборами, сопровождавшимися всеобъемлющим давлением со стороны полиции и отсутствием какой-либо серьезной оппозиции.

Темпы, с которыми одна фаза сменяла другую, в разных странах также были разные. В Польше, Румынии и Болгарии первая стадия заняла совсем немного времени. В Чехословакии она затянулась до февраля 1948 г. Чехословацкие коммунисты действительно располагали значительной поддержкой народа: на свободных выборах в мае 1948 г. они получили 38% голосов и большинство мест в Национальной Ассамблее. Это был единственный случай, когда марксистская партия получила в результате демократических парламентских выборов относительное большинство. Но даже в Чехословакии финальная стадия коммунистического переворота не могла обойтись без применения политической силы. Во всех этих странах присутствие Красной Армии и советников (обычно из НКВД) было решающим фактором послевоенного политического процесса. Весьма показательно, что в Югославии, которая освободилась от немецкой оккупации своими силами, события, как мы сейчас увидим, приняли совсем другой оборот.

Социальные и экономические реформы, проводившиеся новыми режимами, были очень похожи друг на друга. Промышленность национализировалась, и в некоторых случаях оборудование для ее реконструкции поставлялось из Советского Союза. Государственное планирование стало главным, и были приняты планы послевоенного восстановления народного хозяйства, составленные по образцу советских пятилеток. Все эти страны отвергли американский план помощи Маршалла и более тесно привязали свою экономику к Советскому Союзу, часто в угоду советским интересам. Зарплата рабочих в промышленности стала сдельной и более низкой, чем прежде, а профсоюзы централизованы и поставлены под контроль властей. Были приняты меры по усилению системы социального обеспечения, но ее благами в полной мере могли воспользоваться работники, продолжительное время трудившиеся на одном рабочем месте и соблюдавшие трудовую дисциплину.

Полностью была реформирована система образования. Все частные и религиозные школы были либо закрыты, либо включены в государственную систему учебных заведений. Особое значение придавалось теперь практическому и техническому образованию. В сфере гуманитарных и общественных дисциплин обязательным стало изучение марксизма-ленинизма-сталинизма, точно так же, как и в Советском Союзе. Власти, ответственные за прием в учебные заведения, подвергали дискриминации детей бывших привилегированных социальных классов, священнослужителей и т.д. Эти меры преследовали целью создание нового образованного класса, способного в дальнейшем взять на' себя руководство страной.

Обычно проводилась и радикальная земельная реформа. Земля экспроприировалась у собственников, причем так была уничтожена все еще сохранявшаяся аристократия. Освободившиеся земли были розданы мелким хозяйствам. Однако с самого начала они столкнулись с серьезными препятствиями. Во-первых, из-за трудностей с продовольствием крестьян принудительно заставляли продавать его государству по низким ценам. Затем, около 1949–50 гг., наиболее преуспевающие хозяева были обложены высокими налогами. Менее состоятельных принудительно загоняли в коллективные хозяйства. К моменту смерти Сталина в 1953 г. этот процесс еще не был завершен; тогда для стран Восточной Европы были несколько расширены дозволенные пределы поисков их “собственных путей к социализму”. Но в целом они повторили тот путь, что Советский Союз проделал в двадцатых годах. Однако в Восточной Европе процесс этот был сокращен во времени, а затем и вовсе оборван по причине смерти Сталина и последующих событий. Более того, поскольку эти перемены привнесены на их почву извне, часто вопреки национальным традициям и интересам, было ясно, что к середине пятидесятых годов здесь созреет достаточно конфликтная ситуация.

Поскольку после 1948 г. или около того степень контроля Советов над восточноевропейскими странами была достаточно высока, точка зрения, в соответствии с которой они являлись частями советской империи, была не лишена смысла. В наше время, если какая-либо страна становится частью империи, последняя сталкивается с проблемами, значительно превосходящими ценность приобретения. Прежде всего это верно в тех случаях, когда “колония” имеет более развитую экономику и более дифференцированную социальную структуру, чем метрополия. Она в таких случаях импортирует из колоний идеи, культуру и социальную структуру — если, конечно, не готова освободиться от этого влияния и управлять подчиненной нацией посредством грубой силы. Но именно это Советский Союз и не готов был сделать, особенно после смерти Сталина. Исключение составляли только моменты кризисов. На деле же, при Хрущеве и его преемниках было уже неправильно называть Восточный блок “империей”, поскольку страны, входящие в него, обладали ограниченным суверенитетом. Суть же дела состоит в том, что “братский союз” или “содружество” социалистических стран постоянно обменивались идеями и влияли на развитие друг друга.

Обычным следствием такого взаимовлияния было то, что страны Восточной и Центральной Европы опробовали кое-какие возможности, существовавшие в латентном виде в социалистической традиции. В самом Советском Союзе эти возможности были похоронены, поскольку страна развивалась по чрезвычайно авторитарной модели. В Восточной же и Центральной Европе некоторым из этих тенденций позволили развиться и с течением времени стать реальностями, другие же были уничтожены в зародыше, поскольку советское правительство было слишком обеспокоено возможностью их влияния на внутреннее советское развитие.

Самый радикальный из этих экспериментов начался еще до смерти Сталина — местом его проведения стала Югославия. Его могло бы и не быть, если бы эта страна, как и Албания, не изгнала бы немцев самостоятельно, лишь при минимальной советской помощи. Югославский лидер Тито был в восторге от Советского Союза и готов был преданно следовать его примеру, но все же своим положением он не был обязан непосредственно Советам. Руководимая им коммунистическая партия получила всенародную поддержку потому, что возглавила борьбу против немцев. В отличие от прочих восточноевропейских лидеров Тито не въехал в свою страну на броне советских танков и не зависел от помощи со стороны советников из НКВД. Потому он мог сопротивляться заключению некоторых договоренностей, которые и другие восточноевропейские лидеры находили наиболее неприятными. Он был, например, разгневан попытками Советов вербовать среди югославских граждан агентов НКВД — в Восточной Европе тогда это было обычным делом. Он сопротивлялся заключению односторонних торговых соглашений, которые создавали для Советского Союза исключительное положение в югославской экономике. Он рассердил Сталина также и тем, что слишком ускорял политическое и экономическое развитие страны, отказавшись заключить любую серьезную коалицию с “буржуазными” партиями, — что было бы целесообразным с точки зрения Сталина, — и незамедлительно приступив к выполнению чрезвычайно амбициозного пятилетнего плана развития промышленности. Как сообщает Джилас, который посещал Москву в составе нескольких югославских делегаций, Тито и его коллеги были к тому же потрясены и возмущены двойственностью и высокомерием политики с позиции силы, которая, как они поняли, была типична для отношений Советского Союза с союзниками и братскими коммунистическими партиями.

В конце концов Сталин потерял всякое терпение и исключил Югославию из Коминформа, организации, которая в то время была занята координацией политики правящих европейских коммунистических партий. Это поставило югославских руководителей перед лицом неожиданного и жестокого кризиса. Непредвиденное прекращение торговли с Советским Союзом и отзыв советников требовали решительного пересмотра планов индустриального развития. Новая изоляция страны на международной арене обязывала Тито усилить ее безопасность, искать новых союзников и заручиться максимальной политической поддержкой у народов Югославии.

Этот кризис поставил под вопрос все, что югославские лидеры считали уже доказанным, и по силе своей был сопоставим с тем, с которым Ленин столкнулся весной 1921 г. Но, в отличие от Ленина, Тито не просто предпринял временное отступление от социалистических целей. Отчасти под давлением своих политических советников он сделал нечто совсем иное — переосмыслил полностью, что должен представлять собой социализм на деле, и выработал совершенно новую философию социалистического развития. Весьма показательно, что в своей речи в югославской Национальной ассамблее в июне 1950 г., обосновывая свой новый подход к социализму, Тито использовал самую “вольнодумную” работу Ленина — “Государство и революция”. Тито отметил, насколько сильно политика Советского Союза отличается от принципов, которые были заложены в нее основателем советского государства. Диктатура пролетариата, — утверждал Тито, — не ослабела по мере развития социализма и ослабления классовой борьбы: напротив, советский аппарат насилия укрепился и стал еще более жестоким. Теперь он используется не против классовых врагов и внешней угрозы, но против союзников, сторонников и невинных граждан. Тито провозгласил, что Югославия пойдет к социализму “собственным путем”, руководствуясь истинно ленинскими принципами, передав, насколько это возможно, государственную власть трудящемуся народу.

Для того, чтобы описать, как это происходило в действительности, потребовалось бы специальное исследование. Но наиболее существенные отличия югославской модели социализма от советской можно сформулировать следующим образом:

1. Структура государства в гораздо большей степени соответствует истинному пониманию федерации. На низшем уровне всенародно избираемые Народные советы, позже переименованные в коммуны, контролируют все местные дела, включая промышленные предприятия, и влияют — в достаточно широко очерченных пределах — на политику капиталовложений и производственный план. Это очень напоминает то, что в России 1917 г. люди, поддерживавшие советы, считали своей целью.

2. Промышленные предприятия несут ответственность перед своими работниками. По закону от 2 июля 1950 г. все рабочие предприятия должны были тайным голосованием избирать Рабочий совет, ответственный за контроль над общим управлением предприятием и за назначение директоров, осуществляющих ежедневное управление предприятиями. По духу это близко к декрету большевиков о “рабочем контроле” от ноября 1917 г.

3. Сельское хозяйство является в основном частным или кооперативным, а не коллективным. С марта 1953 г. крестьянам было разрешено выходить из коллективных хозяйств, что многие и сделали, получив обратно свои участки земли. Что касается коллективных хозяйств, то так называемые “генеральные кооперативы” помогали своим членам кредитованием, машинами и оптовыми закупками. Они также консультировали по вопросам агрономии и маркетинга. Такая структура могла появиться в результате развития нэпа в том виде, в каком это предполагал Бухарин и даже Ленин в конце жизни.

4. Народы Югославии получили совершенно реальные права автономии и образовали собственные национальные республики, которые в области экономики, культуры, образования и социального обеспечения проводили вполне самостоятельную политику. Это как раз то, что многие ожидали от воплощения в жизнь большевистского лозунга о “национальном самоопределении”.

Неясным остается, до какой степени столь серьезные изменения советской модели развития затронули структуру и функции Югославской коммунистической партии. На своем шестом съезде в 1952 г. она сменила название на Союз коммунистов и провозгласила, что теперь ее задачи сводятся к осуществлению просветительской деятельности, а не власти. Ее руководящий орган, который теперь назывался не Политбюро, а Исполнительный комитет, был преобразован таким образом, что все народы Югославии получили в нем равное представительство. Заместитель Тито Эдуард Кардель говорил даже об “отмирании партии”, в то время как Джилас в своей книге “Новый класс” предостерегал, что появление в Советском Союзе нового “правящего класса” в виде коррумпированных рвущихся к власти политиков не было исторической случайностью. Любая партия, обладающая монополией на власть, вполне может породить самовоспроизводящуюся олигархию таких монополистов. Впоследствии книга Джиласа была в Югославии запрещена, а сам он оказался в тюрьме. Эти события как-то не очень убеждают в том, что “партия отмирала”. Возможно, причиной этого стала сама разболтанность реформированной политической системы, которая нуждалась в связующем растворе, способном все же ее скрепить. Естественно предположить, что в последние годы жизни Тито был больше всего озабочен именно этой проблемой. Но в любом случае маловероятно, что в Югославии система номенклатуры функционировала точно так же, как и в Советском Союзе, поскольку кандидаты, выдвинувшиеся в ходе выборов из народных масс, все же должны обладать кое-какими талантами, кроме амбициозности и почтительности по отношению к начальству.

Так Тито в 1948 г. бросил открытый вызов Сталину. Впервые после смерти Троцкого подлинный социалист, пользующийся народной поддержкой, нарушил монополию Сталина на марксистское наследие. Даже в самом Советском Союзе, вопреки усилиям цензуры, люди начали понимать, что могут быть альтернативные варианты интерпретации социалистического учения. Повсеместно в Восточной Европе воздействие этих событий было еще большим, и Сталин поторопился усилить контроль над ней, проведя серию чисток и показательных, в духе Вышинского, процессов. Обвиняемые должны были, помимо прочих преступлений, сознаваться в своей приверженности “титоизму”.

Ввиду более поздних событий, случившихся в Восточной Европе, совершенно закономерен будет вопрос, почему Сталин не вторгся в Югославию и не сокрушил Тито. Нельзя быть полностью уверенным в том, что на вопрос этот удастся найти исчерпывающий ответ, но все же можно предложить вниманию читателя два предположения. Еще в 1944 г., во время своих труднейших переговоров с Черчиллем, Сталин согласился, что Запад имеет в Югославии 50% влияния; исключение этой страны из Коминформа сделало ее статус двусмысленным. Тито, разумеется, обратился к Соединенным Штатам, чтобы получить оттуда то, в чем отказал ему Советский Союз. Следует также помнить, что в то время США обладали монополией на ядерное оружие — Сталин не мог не учитывать этот фактор. Во-вторых, Сталину было известно, что Тито не марионетка, почему и пользуется широкой народной поддержкой. Народ же Югославии привык воевать и стал настоящим специалистом по партизанской войне против иностранных оккупантов. Нет сомнения, что Красная Армия рано или поздно сломила бы это сопротивление, но лишь понеся значительные потери. К тому же в результате подобных действий международная репутация Советского Союза пострадала бы. Возможно, Сталин рассчитывал на внутренний заговор против Тито. Если так, то он просчитался: Тито пережил Сталина и остался живым свидетелем того, что можно построить иной вариант социализма. В будущем это должно было возыметь весьма серьезные последствия.

ХРУЩЕВ И ПРОЦЕСС ДЕСТАЛИНИЗАЦИИ

После 1953 г. в Советском Союзе начали твориться вещи беспрецедентные. Стало меняться само тоталитарное общество, причем не в результате давления извне, но вследствие своих собственных внутренних противоречий. Изменения достигли такой точки, что появились сомнения, допустимо ли это общество и впредь именовать тоталитарным. Можно предположить, что в последние годы жизни Сталина тоталитаризм достиг тех пределов, за которыми он уже не мог существовать, не подрывая при этом всех социальных связей общества. Мы уже могли убедиться, что система стала невыносимой даже для ее лидеров; на другом полюсе общества, в лагерях, она действовала не менее разрушительно.

Прежде всего разразился демографический кризис. Репрессии тридцатых годов и война привели к заметному сокращению численности населения, и прежде всего мужского. Теперь концентрационные лагеря доводили эту тенденцию до угрожающих размеров. Если воспользоваться весьма умеренными цифрами Роберта Конквеста, который оценивал среднюю численность населения лагерей после конца тридцатых годов в 8 млн. человек, то можно прийти к выводу, что от одной десятой до одной пятой части всего взрослого населения страны после войны находилось в заключении и работало в таких условиях, что наиболее вероятным исходом была преждевременная смерть. С таким положением нельзя примириться, не рискуя при этом серьезно ослабить промышленность и Вооруженные силы — вещи совершенно недопустимые для вождей великой державы.

В конце сороковых годов стало ясно, что вожди были обеспокоены сложившимся положением дел и пытались кое-что предпринять, чтобы исправить его. Начиная приблизительно с 1948 г., администрация лагерей начала улучшать продовольственное снабжение заключенных, увеличивая постепенно пайки и вводя туда большее количество мясных продуктов и жиров, — ее вынудил к этому слишком уж очевидный голод. Впервые зэки стали получать маленькую зарплату. В лагерях были открыты магазины, где заключенные могли покупать джем, маргарин, манную крупу, что несколько улучшило их питание. Тогда же начальству каждого лагеря было приказано составлять рапорт о смерти заключенных. Возможно, именно в результате этой меры администрация лагерей стала более внимательно следить за одеждой заключенных и их медицинским обслуживанием. Зэки стали немного лучше питаться и одеваться, улучшилось и состояние их здоровья.

Однако послабления коснулись отнюдь не всех. В 1948 г. было принято решение выделить особенно серьезных политических “преступников” в особую категорию и изолировать их в специальных лагерях “строгого режима”. Режим там действительно был чрезвычайно строгим, заключенные не имели права переписки и свиданий. К тому же заключенным лагерей строгого режима после окончания их сроков — в то время обычно двадцатипятилетних — не позволялось возвращаться домой. Они должны были оставаться в вечной ссылке поблизости от лагерей.

Это доказывает, что Сталин все еще продолжал изобретать особенно жестокие формы лишения свободы. Однако на деле, как на собственном опыте установил Солженицын, моральное состояние заключенных специальных лагерей сильно переменилось. Одной из причин было то, что “58-я статья” (политические) теперь не сидели вместе с уголовниками — последние остались в лагерях “общего режима”. Вообще политическое братство за время войны изменилось очень заметно: теперь в большой своей части оно состояло из офицеров Красной Армии, которые очень хорошо понимали, что для защиты страны они сделали больше, чем офицеры МВД. Были там и представители народов Прибалтики, Белоруссии, Украины и Польши, которые в большинстве своем ненавидели русских и имели опыт партизанской борьбы против них. В отличие от беспомощных крестьян и хилых интеллектуалов тридцатых годов они привыкли к насилию, были опытными бойцами и им было за что сражаться. Солженицын по этому поводу замечает:

“Вся система подавления, разработанная при нем (Сталине), была основана на разъединении недовольных; на том, чтоб они не взглянули друг другу в глаза, не сосчитались — сколько их; на том, чтобы внушить всем, и самим недовольным, что никаких недовольных нет, что есть только отдельные злобствующие обреченные одиночки с пустотой в душе.

Но в Особых лагерях недовольные встретились многотысячными массами. И сосчитались. И разобрались, что в душе у них отнюдь не пустота, а высшие представления о жизни, чем у тюремщиков; чем у их предателей; чем у теоретиков, объясняющих, почему им надо гнить в лагере”.

В некоторых из этих лагерей обычным делом стало убийство стукачей — зэкам с двадцатипятилетними сроками терять было нечего, поскольку новые приговоры ничего не меняли в их положении. Это приводило к тому, что лагерное начальство лишалось своих источников информации о том, что зэки говорят и что собираются предпринять. В некоторых лагерях возникли группы сопротивления. Обычно это были представители какого-либо одного народа. Иногда они устанавливали связи с внешним миром, воспользовавшись услугами бывших заключенных, живших поблизости от лагеря. С усилением “холодной войны” в лагерях начали распространяться фантастические слухи о том, что Америка и Россия вот-вот начнут войну друг с другом, и потому пришло время начинать восстание. Даже в лагерях общего режима некоторые уголовники (их называли блатными) отказывались служить начальству и создавали собственные гордые братства, отделялись от прочего населения лагерей и объявили вечную кровавую войну остальным уголовникам (“сукам”), которые предпочитали вести менее почетное, но зато более комфортабельное существование “доверенных лиц” начальства. Временами в некоторых лагерях эта усобица выливалась в открытые боевые действия, во время которых погибали сотни человек.

Изменившиеся условия существования заключенных способствовали появлению мятежных настроений, что в конце концов и вылилось в некоторых лагерях в открытые восстания. У политических были цели, за которые следовало сражаться, терять им было нечего, а чувство взаимной солидарности в то время было сильнее, чем в тридцатых годах.

Насколько известно, первое восстание началось в Воркуте, находящейся за Полярным кругом в Европейской части России. Это случилось в 1948 г. Восстание подняла группа офицеров Красной Армии. Все они были выпускниками Академии им. Фрунзе. Для восставших был характерен дух независимости, родившийся в некоторых частях Красной Армии: они допускали в свой круг только товарищей-офицеров, тех, кто участвовал в войне с Германией и никогда не был членом партии. Им удалось разоружить и уничтожить охрану, после чего они освободили соседние лагеря. Затем они выступили на Воркуту. Для того, чтобы уничтожить восставших, пришлось использовать десантные части и пикирующие бомбардировщики. Была также забастовка в Экибастузе в Казахстане. Здесь зэки допустили роковую ошибку, объявив голодную забастовку. Эта тактика приносит успех только тогда, когда начальство недостаточно бессовестно для того, чтобы обрекать узников на смерть: но в Экибастузе она лишь ослабила физическое состояние заключенных и облегчила репрессии.

Весть о смерти Сталина и об аресте и казни Берия просто потрясла лагеря. Насколько нам известно, самые крупные выступления заключенных произошли в Норильске (Северная Сибирь) в мае 1953 г., в Воркуте в июле 1953 г. и в Кенгире (Казахстан) в мае 1954 г. Разумеется, были и другие. В Норильске и Кенгире непосредственным поводом к восстанию было убийство заключенных, оказавшихся в запретной зоне. В Воркуте восстание началось после прибытия туда эшелона с зэками из Караганды. Им обещали лучшие условия и оплату, но затем отказали. Другими словами, заключенные теперь не желали выносить унижение человеческого достоинства, с которым их принуждали смиряться в течение долгих лет.

Во всех случаях восставшие смогли разоружить охрану и захватить территорию лагеря, после чего отказались выйти на работу. Требования их повсеместно были одинаковыми: пересмотр всех дел; улучшение питания; сокращение рабочего дня; право на переписку и свидания; отмена правила о ношении на арестантских робах номеров; снятие решеток с окон и дверных запоров в бараках, расположенных внутри зоны; прекращение репрессий (в Кенгире требовали также наказания тех, кто был ответствен за убийство заключенных). Другими словами, зэки требовали восстановления законности и уважения своего человеческого достоинства.

Во всех случаях восставшие отказались вести переговоры с местным начальством и требовали эмиссаров из Москвы.

Восстания поставили местное начальство из МВД в омерзительное, просто недопустимое положение. С одной стороны, забастовки срывали плановые задания, и долго скрывать это было невозможно: Воркута, например, снабжала углем Ленинград. С другой — сам факт подачи рапорта о восстании заключенных был тяжелым, даже беспрецедентным унижением, да к тому же подобный рапорт вполне мог поставить крест на дальнейшей карьере подавшего его офицера. В Кенгире начальники ответили на выступление заключенных тем, что открыли огонь по забастовщикам, многие были убиты. А увидев, что не может справиться с восстанием без посторонней помощи, начальство покинуло территорию лагеря, оставив поле боя за зэками. С другой стороны, в Воркуте начальство сразу же приняло решение сиять решетки с окон, не запирать бараки и объявило зэкам, что они имеют право отправлять одно письмо в месяц и получать ежегодно одно свидание с родными. Аналогичные решения были приняты и в Кенгире, после того как лагерное начальство связалось с Москвой. Цель, которую преследовали эти послабления, состояла в том, чтобы выиграть время и расколоть заключенных. Последняя цель в некоторых случаях была достигнута: в Воркуте в лагере № 7 лагерное начальство направило заключенным ультиматум, гласивший, что послабления будут отменены, если зэки не выйдут колоннами за территорию лагеря. Это условие было выполнено, и тогда охрана и стукачи отделили зачинщиков, посадили их в грузовики и увезли. Без них забастовка задохнулась. Однако в другом воркутинском лагере, где забастовкой руководил поляк Эдвард Бука, зэки продержались до прибытия комиссии из Москвы. Все это время они подчеркнуто избегали насилия. Бука воспрепятствовал убийствам стукачей, вел с лагерным начальством переговоры относительно создания более или менее безопасных условий работы на шахтах и разрешил солдатам охраны получать продовольствие за пределами лагерной территории. По всей территории лагеря были развешаны лозунги, на которых было написано: “Уголь родине, нам — свободу” и “Самый любимый человек в мире — Иосиф Сталин”.

Из Москвы прибыли генералы, прокуроры и высшее начальство ГУЛАГа — однако среди них не было ни одного члена Президиума ЦК партии. Они пообещали, что в случае, если восставшие вернутся на работу, некоторые их требования будут выполнены. Зэки, однако, не уступили и им. В конце концов и Москве не оставалось ничего другого, как прибегнуть к грубым репрессиям. В Кенгире саперы проделали широкие проходы в окружающей лагерь колючей проволоке и предложили восставшим выходить для сдачи. Никто не вышел. Тогда пошли танки. Для того чтобы разделить зону, они тащили огромные мотки колючей проволоки. Мощные гусеницы танков иногда сминали стены и углы бараков вместе с находившимися там заключенными, а в это время в лагерь ворвалась пехота, которая стреляла в людей и добивала штыками тех, кто пытался скрыться.

“В этот момент навстречу танкам вышли, взявшись за руки, украинки в вышитых рубашках, которые дома они, наверное, надевали только когда собирались в церковь. Мы подумали, что танки остановятся перед этими правильными рядами совершенно беззащитных женщин, стоявших с гордо поднятыми головами. Но нет — они только ускорили ход. Выполняя московские приказы, танки ползли прямо по живым телам. Криков не было: мы слышали только жуткие звуки раздавливаемых тел и ломающихся костей. Тем временем между бараками появились солдаты, расстреливавшие всех, кто попадался им на глаза. Резня продолжалась с трех утра до половины девятого”.

Свидетельство об этом инциденте, заимствованное из подпольного украинского источника, дает представление о силе духа восставших и о безжалостности карателей. Это свидетельство было пересказано Солженицыным в его “Архипелаге ГУЛАГ”.

Но, несмотря на репрессии, результатом забастовок стало достаточно заметное улучшение положения узников и условий их труда. Ненавистные номера были убраны с арестантских роб, решетки на окнах исчезли, бараки на ночь больше не запирали. Лучше стало со здравоохранением заключенных, их одеждой и питанием. Один или два свидетеля даже сообщают, что на их глазах зэки посылали деньги или одежду своим родственникам в самые нищие колхозы.

С течением времени вспышки сопротивления в лагерях должны были доставить немало хлопот преемникам Сталина. Трудовые лагеря были эффективны и дешевы только до тех пор, пока заключенные были послушны. Если это условие не соблюдалось, они становились недопустимо дорогими и, несомненно, требовали усиления мер безопасности. Вызывала страх мысль о том, что случится, если во всех лагерях зэки смогут разоружить охрану и захватить власть. Учитывая их огромную численность, их вооружение и опыт ведения партизанской войны, который был у части заключенных, вывод о том, что для подавления восстания понадобилась бы крупномасштабная военная операция, был неизбежен. Конечно, вожди СССР в случае необходимости провели бы такую операцию. Однако поневоле возникал вопрос — так ли была необходима огромная армия неквалифицированной рабочей силы, которая содержалась в лагерях, с учетом лишенного былой наивности экономического климата, характерного для послевоенного восстановительного периода.

Нет никаких прямых свидетельств, что подобные размышления действительно имели место, и потому все это лишь предположения. Но кризис системы трудовых лагерей совпал с потоком писем и обращений со всех концов страны, который последовал за казнью Берия: они были написаны коммунистами и беспартийными, требовавшими пересмотра дел их родственников, поскольку глава службы безопасности Берия оказался предателем. Прокуратура действительно завела дела по части таких обращений, и к концу 1955 г. около 10000 человек было освобождено. Это была лишь малая часть тех, кто незаконно находился в заключении. Может быть, даже более важен тот факт, что прокуратура начала процесс реабилитации осужденных при Сталине людей. Их признали жертвами “извращений законности”. Конечно, многие были реабилитированы посмертно. Может возникнуть вопрос: зачем это вообще понадобилось? Не проще ли было амнистировать и освободить всех, кто выжил?

На этот вопрос трудно ответить с полной определенностью, но две причины кажутся наиболее вероятными. Во-первых, человек, с которого сняты все предъявленные ему обвинения, как и его ближайшие родственники, мог претендовать на конфискованную у него государством собственность, на работу, соответствующую его статусу, и на дополнительные привилегии, вроде разрешения на проживание в одном из крупнейших городов страны. Это способствовало популярности правящей верхушки и ее политики. Во-вторых, весьма вероятным кажется, что прокуратура и суды хотели добиться восстановления своей независимости от службы безопасности, и в некотором смысле восстановить законность. В то время пресса явно уделяла большое внимание “социалистической законности”. Для достижения этой цели вскоре после смерти Берия был ликвидирован Судебный отдел МВД и особые совещания, или “тройки”, которые без лишних проволочек выносили приговоры столь большому количеству людей. Это означало, что в дальнейшем уголовное расследование, прокуратура и суд выйдут за пределы службы безопасности, а дела будут рассматриваться в обычных судах под председательством лиц, формально подотчетных Верховному Совету, а на деле — Центральному комитету КПСС.

Тогда же значительно уменьшилось могущество службы безопасности. Она вновь была отделена от империи МВД, переименована в КГБ (Комитет государственной безопасности) и подчинена Совету министров — т.е. тоже Центральному комитету партии. Теперь она не могла оказаться в распоряжении одного человека и его частной канцелярии. В КГБ были назначены люди, сделавшие карьеру не в полиции, но в партии: многие из высших должностных лиц этой организации — бывшие комсомольские работники, как, например, А. Н. Шелепин (он возглавлял КГБ в 1958–61 гг.) и В. Е. Семичастный (1961–67 гг.) Число платных агентов и осведомителей резко сократилось. Эти меры преследовали цель сделать службу безопасности более ответственной перед партийным руководством и добиться от нее по крайней мере внешнего соблюдения хоть какой-нибудь законности. Все это было необходимо прежде всего для того, чтобы гарантировать будущее партийно-государственной элиты. Именно соблюдение пусть даже минимальной законности, как мы увидим позже, поставит советское руководство перед некоторыми проблемами.

Систематическая работа по реабилитации выявила также опасности, подстерегавшие советских вождей. В 1954 г. Центральный комитет создал под председательством П. Н. Поспелова специальную комиссию, задачей которой был сбор информации о сталинских репрессиях против ведущих партийных кадров. Когда комиссия выполнила свою работу, открылся весь ужас арестов и казней, из которых лишь несколько можно было считать обоснованными. Хрущев в своих мемуарах вспоминает, что масштабы преступлений Сталина оказались для него “совершенно неожиданными”. Тут он, конечно, слукавил, но отчасти оправдывают его такие слова: “Мы были частью режима, о котором, как предполагалось, мы знали все, и отворачивались от всего другого”. Ясно также, что Хрущев несет меру ответственности меньшую, чем Берия или даже Маленков, который одно время отвечал за работу с кадрами. Но дилемма, которая встала перед советскими лидерами, после того как Поспелов представил им свой доклад, была даже еще более мучительна, чем определение меры персональной ответственности. До какой степени должны они раскрыть правду о преступлениях, соучастниками которых были они сами? И та правда, которую принесут люди, освобожденные из лагерей и реабилитированные, — не дискредитирует ли она их больше, чем та, что они сами предадут широкой огласке?

Дилемма эта осложнялась еще и тем обстоятельством, что оставшееся от Сталина наследство еще не было окончательно поделено. В условиях, когда отсутствовала общепринятая процедура передачи власти, вожди поделили основные обязанности между собой и провозгласили “коллективное руководство”. Многие считали основным претендентом на власть Маленкова, который после смерти Сталина стал премьер-министром. Однако, как и после смерти Ленина, пост первого секретаря на деле был более важным. Хрущев, который занял это кресло, вовсе не казался очевидным преемником Сталина. Он не утратил органичности своего “рабоче-крестьянского” происхождения, говорливости, импульсивности и подверженности вспышкам демократического идеализма. Он любил появляться на публике, выпить с рабочими и колхозниками — все это делало его инородным телом в мире недоступных для посторонних дач и наглухо зашторенных лимузинов, который создала для себя советская элита.

Тем не менее он прекрасно воспользовался возможностями, которые предоставил ему пост первого секретаря партии. Подобно тому, как поступил до него Сталин, Хрущев произвел множество новых назначений в партийном аппарате областного и республиканского уровня. Эти новые назначенцы обладали властью гораздо большей, чем при Сталине. Служба безопасности их больше не контролировала — она сама находилась под их контролем. В результате они стали в своих владениях маленькими Сталиными, уверенными в своей власти и привилегиях. К тому же Хрущев поставил себе на службу свойственный им идеализм, благодаря своей смелой аграрной политике, которая наконец-то обещала действенные перемены в сфере глубоких экономических проблем.

Маленков был смещен с поста премьер-министра в феврале 1955 г. Пока он остался в составе Президиума, органа, которым в 1952 г. было заменено Политбюро и чей первоначальный многочисленный состав был сильно сокращен. Маленкова заменил Н.А.Булганин, генерал от политики, чей взлет совпал с падением Жукова в 1946 г. Из тех, кто окружал Сталина в самые страшные годы чисток, в составе Президиума оставались Молотов, Каганович, Микоян и Ворошилов. Нам не известно точно, о чем спорили они между собой, обсуждая, насколько можно будет открыть народу правду о сталинских преступлениях. Однако они ясно понимали накануне XX съезда, первого после смерти Сталина, что кошмар ответственности за всю совокупность сталинских преступлений навис над ними. Хрущев в своих мемуарах заявляет, что он призвал своих коллег чистосердечно рассказать о поведении партийного руководства в те годы. Это возможно, но не доказано. Однако то возражение, которое, по словам Хрущева, высказали Ворошилов и Каганович, действительно звучит правдоподобно. Они заявили, что их привлекут к ответу, что партия имеет право заставить их ответить за все, что творилось при Сталине. Далее они заявили, что, хоть они и были в составе высшего партийного руководства, даже они не знали всех ужасов, — и тем не менее их заставят отвечать за эти преступления.

В итоге было принято компромиссное решение. В прочитанном Хрущевым официальном докладе съезду о сталинских преступлениях не говорилось ничего. Но сразу же после официального окончания работы съезда состоялось специальное закрытое заседание. Это напоминало тот образ действий, который избрал в 1921 г. на X съезде Ленин для решения деликатного вопроса относительно партийной дисциплины. На закрытом заседании, куда делегатов съезда допускали по специальным пропускам, Хрущев произнес длинную речь о преступлениях Сталина, а также огласил завещание Ленина, которое его наследник утаил в 1924 г. По определению Хрущева, “культ личности Сталина” привел к целому ряду серьезных и тяжелых извращений “партийных принципов, партийной демократии и революционной законности”. Делегаты съезда слушали доклад Хрущева затаив дыхание. Сразу же после его окончания они покинули зал заседаний. Никакого обсуждения доклада власти не допустили. Речь Хрущева не была опубликована в Советском Союзе, но очень быстро получила огласку за границей, что объясняется присутствием приглашенных Хрущевым лидеров иностранных коммунистических партий. Вскоре она начала обсуждаться и на многочисленных партийных собраниях в самом СССР — на некоторых из них присутствовали и беспартийные. Так, например, происходило в университетах, да и вообще создается впечатление, что тем, кто хотел его услышать, не чинилось никаких препятствий. По меньшей мере некоторые лидеры партии не собирались держать в тайне “секретный доклад” Хрущева (именно под таким названием он получил известность). Тем не менее они не были готовы и к его широкой огласке.

Содержание доклада Хрущева также было компромиссным, поскольку, в силу необходимости, оно должно было соответствовать целям руководства партии, которое теперь разделилось. Хрущев датировал начало сталинских репрессий 1934 г., и таким образом оправдал всю предшествующую политику — разгром различных “оппозиций”, Шахтинское дело и все последующие процессы “спецов”, жестокости коллективизации. Более того: Хрущев обвинил в репрессиях только самого Сталина и руководителей службы безопасности и ушел от вопроса об ответственности за них — как о своей собственной, так и своих коллег в Президиуме! Таким образом, Хрущев ясно обозначил границы допустимой дискуссии по этому поводу. Он специально подчеркивал оправданность сверхбыстрой индустриализации, необходимость коллективизации, открещиваясь от политики, которая могла бы ассоциироваться с левой или правой оппозицией.

Основное внимание в секретном докладе Хрущева было сосредоточено на продолжительных по времени репрессиях против руководителей партии и государства и известных общественных деятелей. Почти каждый, кто был упомянут Хрущевым, принадлежал к высшим слоям номенклатуры. Если исключить упоминание о нескольких депортированных народах, он ни слова не сказал о простых рабочих, крестьянах и служащих. Совершенно недвусмысленно доклад Хрущева можно назвать мерой предосторожности, которую правящая верхушка предприняла с целью обезопасить себя от самого духа сталинской политики, который мог бы вдохновить кого-либо из наследников диктатора. По существу, Хрущев намекал на то, что Коммунистическая партия и — в особенности — ее Центральный комитет продолжали существовать совершенно отдельно и — конечно же — в условиях повышенной опасности, поскольку продолжали соблюдать “ленинские нормы партийной жизни”, несмотря на то, что диктатор их за это преследовал. Апелляция Хрущева к ленинским традициям показывала, что именно они являются программой на будущее. “Культ личности” предполагалось заменить “коллективным руководством”, так же строго предполагалось следовать и нормам партийного устава (т.е. регулярно должны были проводиться съезды и пленумы Центрального комитета), должна широко внедряться практика “критики и самокритики” и неукоснительное соблюдение норм Советской конституции и “социалистической законности”. Как мы увидим, Хрущев действительно по-своему пытался следовать этим нормам.

Речь Хрущева произвела настоящую революцию в умах советских людей (и это вовсе не преувеличение). То же случилось и в Восточной Европе. Это стало важнейшим и единственным фактором, сокрушившим ту смесь страха, фанатизма, наивности и “двоемыслия”, которая была человеческой реакцией на коммунистическую власть — в зависимости от личного темперамента, ума и положения в обществе.

Неудивительно, что в Восточной Европе, где корни сталинизма были пока слабы, речь Хрущева вызвала немедленную реакцию, принимавшую подчас насильственные формы. Наиболее сильным было возмущение со стороны рабочих, обманутых наследников “народных республик”, а также научной и творческой интеллигенции, постоянно волновавшейся под гнетом жестокой и монопольной идеологической ортодоксии. Напряженность стала нарастать с 1953 г., и особенно сильно после того, как Хрущев прекратил вражду с Тито, признав тем самым законность “различных путей к социализму”.

Польские интеллектуалы отреагировали первыми. Они начали возрождать клубы и дискуссионные группы, которые были столь характерны для довоенного времени. Особенно широкой известностью пользовался Клуб Кривого Круга[23], сложившийся вокруг молодежного журнала Po prostu (“Просто”). На встрече, организованной правительственным Советом по культуре и искусству, состоявшейся в марте 1956 г., поэт Антон Слонимский заявил: “Мы должны вернуть словам их первоначальное значение и чистоту… мы должны расчистить путь… от всей мифологии эры страха”.

В июне к интеллигенции присоединились рабочие. На промышленном предприятии ЗИСПО в Познани началась забастовка против повышения производственных норм, что для рабочих означало понижение реальной заработной платы. На демонстрации, направлявшейся к центру города, рабочие несли плакаты с надписями “свободы и хлеба” и “цены ниже, зарплату выше”. Но по пути к ним присоединились горожане, которые выступали уже под чисто политическими лозунгами: “Свободу кардиналу Вышинскому!” (глава Католической церкви в Польше) и “Долой советскую оккупацию!”. Демонстранты напали на здание радиоцентра (откуда глушились западные радиостанции) и на полицейский участок. В город были введены внутренние войска службы безопасности, после чего начались массовые столкновения. По официальным сообщениям, в них погибло пятьдесят три и было ранено около трехсот человек.

Эти убийства не только привели к забастовкам в других промышленных центрах, но также породили тяжелый кризис в самом партийном руководстве. Довольно значительная его часть заявила, что забастовки не были результатом “происков империализма”, как заявила официальная печать, но явились следствием ошибочной политики. Они требовали вернуть Владислава Гомулку, который в 1951 г. был арестован по обвинению в “титоизме”; в 1954 г. его тихо выпустили на свободу После суетливых визитов в Польшу высших советских руководителей Советский Союз, постепенно пришел к выводу, что это было бы наилучшим решением проблемы, более удачным, чем подавление волнений при помощи советских танков.

Программой Гомулки был “национальный коммунизм”. Этот термин подразумевал сочетание патриотизма (вплоть до дозволения сдержанных антирусских настроений) с поисками “особых путей к социализму”. Тут польский опыт имел кое-что общее с Югославией: крестьянам было разрешено выходить из колхозов и снова заняться земледелием на собственных небольших участках земли. На заводах решения администрации контролировались выборными рабочими советами. Тем не менее один фактор был специфически польским: речь идет о той степени свободы, которую получила Католическая церковь. Начиная с 1939 г., она “все больше и больше оказывалась в центре национальных и духовных устремлений народа. Одним из первых шагов Гомулки было освобождение кардинала Вышинского. По соглашению, которое было между ними достигнуто, государство гарантировало церкви право вести преподавание религии в школах по желанию родителей (такое желание изъявили практически все). Церковь в обмен на это согласилась признать легитимность социалистического государства и поддерживать его социальную политику в целом. Небольшая группа католических депутатов была допущена в Сейм (польский парламент). Эта фракция получила название “Знак” и стала единственной не находящейся под прямым контролем коммунистической партии фракцией во всех парламентах Восточной Европы.

Поначалу казалось, что при Гомулке Польша действительно предложит миру альтернативную модель социализма. Однако под давлением Советов она с течением времени все в большей степени возвращалась к нормам коммунистической системы. Это прежде всего относится к рабочим советам — они были снова поглощены партийной системой номенклатуры, и таким образом сделались вполне безобидными. Постепенно ужесточалась цензура. Но кое-что из отвоеванного в столь трудной борьбе все же сохранилось: частное сельское хозяйство, ремесленничество и торговля, а также относительная независимость церкви. Вообще Польша оставалась живым свидетельством, что тот тип общества, который связан с нэпом, может, постоянно отстаивая свои права и бдительно их охраняя, существовать и при коммунистическом правительстве. Отдельные социальные группы населения способны были отвоевать себе известную долю независимости. Однако значения этого не стоит преувеличивать, чтобы все-таки правильно оценить ситуацию. Партийно-государственная иерархия ни в малейшей степени не была удовлетворена сложившимся положением, постоянно старалась урезать эти свободы и в полном объеме восстановить контроль партии над всеми сторонами жизни общества.

В Венгрии такому именно повороту событий много способствовали события 1956 г. Нараставшее в этой стране недовольство дольше, чем в Польше, сдерживалось правительством сталиниста Ракоши. В Венгрии партия была настолько чужда народу, что в реальной политике сложился вакуум, который готова была заполнить любая группа, обладавшая хоть сколько-нибудь подлинным моральным авторитетом. Как и в Польше, первоначально эту роль взяли на себя писатели. Искрой, от которой вспыхнуло движение протеста, стала серия митингов, проведенных кружком Петефи (названном так по имени известного венгерского поэта-романтика девятнадцатого века). Они, в частности, требовали исключения Ракоши из партии, суда над главой службы безопасности Фаркашем и реабилитации его жертв. Выдвигались также требования возрождения Патриотического народного фронта (послевоенной коалиции партий под “руководством” коммунистов) как политического форума, представляющего реальные партии, и установления рабочего контроля на заводах.

Как мы уже имели возможность убедиться на примере Польши, такая программа могла оказаться вполне приемлемой для советского руководства. Но 23 октября, после поступления вдохновляющих новостей из Польши, на студенческих митингах и уличных демонстрациях прозвучали уже совсем иные требования: свободы прессы, свободных выборов и вывода советских оккупационных войск. Символично, что статуя Сталина в Будапеште была сброшена с пьедестала и разбита, а национальный флаг поднят с дырой на месте вырезанного изображения серпа и молота.

Поспешно назначенный премьер-министром Имре Надь был, подобно Гомулке, жертвой сталинских репрессий. Как и Гомулка, он вернулся к власти на волне народного возмущения. Пока мог, он сопротивлялся этим требованиям. Но очень скоро — и этим Венгрия отличается от Польши, — увидел, что ему не на кого опереться, поскольку на партии уже лежало несмываемое пятно и слишком уж сильно зависела она от своих советских хозяев. Началась всеобщая забастовка, где ведущую роль играли рабочие крупных заводов Будапешта. Осознав, что партия не пользуется вообще никакой поддержкой народа, Надь уступил и выполнил требования оппозиции. Он даже денонсировал Варшавский договор, который за год до того был заключен с целью координации военной политики восточноевропейских стран, и провозгласил нейтралитет Венгрии. Он заявил о статусе своей страны в одностороннем порядке, хотя Австрия и Финляндия добились того же с согласия Советского Союза.

Если иметь в виду опыт Польши, то этот шаг Венгрии не имеет с ним ничего общего. Возможно, именно он и привел к последующим событиям. Утром 4 ноября советские войска вновь вошли в Венгрию и посадили там “правительство революционных рабочих и крестьян” под руководством Я ноша Кадара, который прежде был тесно связан с Надем, но не согласился с его последними политическими шагами. Кадар был готов сохранить верность Советскому Союзу. Он признал, что революция 23 октября была справедлива, но затем движение возглавили “контрреволюционные элементы”. Таким образом, Кадар заявил себя сторонником курса на умеренную десталинизацию.

Кадар собирался пойти по тому же пути, что и Гомулка, но, поскольку тень советских танков нависла над Венгрией, это было уже невозможно. Наиболее решительная оппозиция правительству Кадара состояла из рабочих. Ее опорой стали рабочие советы, которые были созданы на заводах незадолго до советского вторжения. Советы изгнали с заводов комитеты Коммунистической партии. Они оставили лишь отделения старых профсоюзов, но только там, где были проведены их свободные перевыборы. Принципы работы этих советов близки тем, что мы могли видеть на югославском примере: они избирались всеми рабочими данного завода или цеха, они назначали дирекцию и контролировали ее деятельность, они также оставляли за собой право принимать окончательные решения по поводу заключения контрактов, определения размеров заработной платы, найма и увольнения рабочей силы. Нельзя сказать, что они действительно смогли справиться с этими задачами зимой 1956–57 гг., однако сумели организовать 14 ноября, через десять дней после вторжения, Центральный рабочий совет Большого Будапешта. Они потребовали освобождения Надя (в тот момент он спасался от ареста в посольстве Югославии), вывода советских войск и проведения свободных выборов. Вплоть до выполнения этих требований Совет объявил всеобщую забастовку, которую уже начали отдельные рабочие советы.

Однако в конце концов трудности зимнего времени вместе с теми, что породила всеобщая забастовка, создали совершенно невыносимое положение. После мучительных дебатов Центральный рабочий совет решил прекратить стачку, поскольку речь уже шла о самом физическом выживании рабочих. Вскоре после этого правительство Кадара сломило сопротивление, арестовало лидеров рабочих советов, восстановило на заводах комитеты Коммунистической партии и в конце концов вообще распустило рабочие советы.

События Венгерской революции показывают, что самыми стойкими противниками однопартийной власти коммунистов были рабочие, те самые, от имени которых эта власть и правила. Второй вывод, который можно сделать из этих событий, — то, что рабочие стремились восстановить тот тип самоуправления, который был сначала провозглашен, а затем разрушен Лениным в 1917–18 гг. Однако в условиях советской оккупации и изоляции от других слоев населения они не смогли защитить собственную, альтернативную модель социализма.

В самом Советском Союзе восстановление общества как самостоятельной силы шло медленнее. Результаты монопольного правления и подавления инакомыслия были здесь гораздо серьезнее. Но даже тут волнующий подтекст наполовину публичного выступления Хрущева соединялся с разоблачениями, исходившими от частных лиц, тех, кто возвращался из лагерей и восстанавливался (в некоторых случаях) в правах. Они возвращались в свои города и деревни озлобленными, жаждущими возмездия. Их разрывали рвущиеся наружу воспоминания о том аде, что до сих пор был скрыт от глаз общества. Они заставили большую часть людей взглянуть другими глазами на собственную жизнь. Александр Фадеев, который будучи секретарем Союза писателей утверждал списки своих коллег, подлежавших аресту, не смог этого вынести. Алкоголик со стажем, Фадеев пьяно и неуклюже пытался снискать расположение некоторых своих жертв, после чего неожиданно бросил пить, написал пространное письмо в Центральный комитет и застрелился. Письмо было немедленно конфисковано КГБ, и содержание его остается неизвестным. Ходил, правда, слушок, что за несколько дней до самоубийства он с горечью бросил: “Я думал, что охраняю храм, а он оказался сортиром”.

Дискуссия, разгоревшаяся в Союзе писателей в марте 1956 г., — стенограммы ее по счастью сохранились, — дает некоторое представление о настроениях, которые более или менее открыто то тут, то там всплывали по всей стране. Некоторые пытались понять самих себя, задаваясь вопросом: “Как я мог голосовать за исключение хороших людей и честных коммунистов?” Другие совершенно новыми глазами смотрели на свой профессиональный союз или отваживались высказать впервые публично то, что всегда видели. “В литературе и искусстве насаждалась система патронажа вроде меценатства. Все решали личные вкусы видных деятелей партии”. Другие же замечали, что в сущности ничто не изменилось в структуре этой власти: “У нас до сих пор существует телефонное право — какой-нибудь инструктор Центрального комитета выдает свое мнение за мнение самого Центрального комитета”. Другие даже приходили к мысли, что необходимы решительные действия, чтобы полностью искоренить сталинизм: “Культ личности по-прежнему существует по отношению к Президиуму Центрального комитета… Мы должны пройти через чистку аппарата и чистку партии”. Последнее предложение больше всего напугало власти. В середине 1960-х гг. диссидент Владимир Буковский в специальной психиатрической больнице встретил человека, который находился там с 1956 г. Он написал в Центральный комитет письмо, где требовал расследования деятельности лиц, в полной мере несущих ответственность за сталинские преступления.

В менее гласной форме в университетах и институтах молодые люди и студенты делали подчас из хрущевских откровений и событий в Югославии, Польше и Венгрии еще более радикальные выводы. Возможно, больше всего хлопот властям доставила группа, сформировавшаяся вокруг молодого историка из Московского университета Л. Н. Краснопевцева. Он был секретарем факультетской комсомольской организации и потому, соответственно, потенциальным членом правящего класса. Создается впечатление, что первоначально он надеялся, что сможет внутри самой партии работать для построения более демократического социализма, но после подавления выступлений в Венгрии утратил иллюзии. Вместо этого он решил создать подпольную организацию, задачей которой стало изучение подлинной истории Коммунистической партии и создание ее альтернативной программы. Он установил личные связи с польским молодежным коммунистическим движением и с журналом «Po prostu». Свою самую главную “акцию” группа предприняла летом 1957 г., когда по почтовым ящикам в рабочих районах Москвы были разложены листовки. Они призывали к социалистическим реформам “в духе двадцатого съезда”, к созданию истинно “рабочих” советов, к забастовкам на заводах и к публичным процессам над теми, кто причастен к преступлениям, совершавшимся во времена “культа личности”. По причинам, которые станут ясны ниже, очень интересной чертой этих листовок было презрительное отношение к Хрущеву, который назывался не иначе, как “пьяница” и “кукурузник”. Члены группы были арестованы и приговорены к срокам от шести до десяти лет за “антисоветскую пропаганду и агитацию”. Эта “посадка” произошла именно в те годы, когда Хрущев клялся, что в Советском Союзе не осталось ни одного политзаключенного.

Нечто похожее произошло и в Ленинграде. Студент по фамилии Трофимов после двадцатого съезда произнес речь, в которой потребовал реабилитации Бухарина. Он создал нелегальный “Союз коммунистов”, который распространял листовки, осуждавшие советскую оккупацию Венгрии как “сталинистский феномен”. Программа союза содержала требования создавать “рабочие советы” и восстановить некоторые элементы частной собственности, а также вывода оккупационных войск из социалистических стран.

Нет никаких признаков того, что какая-либо из этих групп располагала оружием или замышляла бы нечто более серьезное, чем распространение идей, которые пока всего лишь не были допущены на страницы советской печати. Тем не менее КГБ наблюдал за каждым их шагом с помощью тонкой, но достаточно бдительной сети агентов и изолировал их, как только они приступали даже к столь нерешительным действиям.

Встревоженные этими проявлениями народного недовольства и раздраженные хрущевской — как они ее называли — “демагогией” в других сферах, противники Хрущева в Президиуме приняли решение выступить против него. Они сговорились с Шепиловым, одним из секретарей ЦК, и с хозяйственниками, принадлежавшими к более молодому поколению, — Первухиным и Сабуровым. Последние были в оппозиции экономическим реформам Хрущева. Суть реформ состояла в том, что управление экономикой было отнято у центральных министерств и передано региональным органам, советам народного хозяйства (совнархозам). Но нет никаких сомнений, что основной причиной недовольства была сущность процесса десталинизации и та быстрота, с которой он проходил. Не были они в восторге и от сопутствующих ей явлений, таких как восстановление отношений с Тито и поиски возможностей “мирного сосуществования” с Западом.

В июне 1957 г. этот союз, к которому теперь принадлежало большинство Президиума, начал наступление на политику Хрущева в целом и волюнтаристский стиль руководства. Они требовали его отставки с поста первого секретаря (вероятно, были планы сделать его министром сельского хозяйства). Хрущев, защищаясь, апеллировал к уставу партии. Он заявил, что был избран Центральным комитетом и оставит свой пост только по его воле. Поскольку оппоненты Хрущева не собирались — или не могли — поступить с ним так, как они обошлись в 1953 г. с Берия, они не могли предотвратить созыва Центрального комитета, где в любом случае рассчитывали получить большинство.

Как бы то ни было, но Центральный комитет поддержал Хрущева. Мы толком не знаем, как проходили заседания, которые продолжались целую неделю, но можем предположить, по каким причинам большинство ЦК встало на сторону Хрущева. В то время около 60% Центрального комитета состояло из партийных секретарей республиканского и областного уровня. Хрущев являлся первым секретарем и, таким образом, был их естественным покровителем. К тому же большинство из них он сам и назначил. Они вполне могли не доверять Маленкову, Молотову и Кагановичу, подозревая, что те могут угрожать их только что обретенной свободе от службы безопасности. Система региональных советов народного хозяйства давала партийным секретарям власть куда большую, чем та, что была у них при старой системе централизованных промышленных министерств. Возможно также, многие из них думали, что напряженная сельскохозяйственная программа Хрущева представляет собой по меньшей мере серьезную попытку разрешить самую тяжелую проблему из тех, что стояли тогда перед страной. Кроме того, они понимали, что Хрущев поднял значение партии, занявшей в структуре власти главное место.

По каким бы соображениям это ни было сделано, но Центральный комитет отверг резолюцию Президиума. Хрущев сохранил за собой пост первого секретаря. Он продолжил дело, изгнав своих основных оппонентов из состава ЦК и Президиума, назвав их “антипартийной группой”. Он сам сменил Булганина на посту премьер-министра в 1958 г., соединив эту должность с той, которую он уже занимал, — первого секретаря партии. Подобным образом поступил в 1941 г. и Сталин. Маршал Жуков стал полноправным членом Президиума.

Последующее обращение Хрущева со своими поверженными противниками стало своего рода новшеством. Вместо того чтобы арестовать их как “врагов народа” и “агентов империализма”, он назначил их на относительно незначительные, но все же и не унизительные должности: Молотов был отправлен послом в Монголию, а Маленков стал директором электростанции в Сибири. Все они сохранили большую часть привилегий, связанных с высоким положением, в том числе и право на почетную “персональную пенсию”. Возможно, таким образом Хрущев хотел обезопасить свое собственное будущее — ведь и его могло ожидать что-то подобное. Во всяком случае это изменило характер борьбы за власть в верхах — смертоубийство сменилось более или менее приличным, если угодно, даже джентльменским поведением. Это стало ключевым моментом превращения созданной Сталиным бесправной правящей элиты в правящий класс в полном смысле этого слова. С этого момента члены правящего класса могли быть уверены, что, даже впав в политическую немилость, они смогут сохранить привычный уровень жизни, а их дети получат существенные преимущества в борьбе за высокое социальное положение.

Последствия кризиса 1957 г. показали, что в той или иной форме политика десталинизации будет продолжена, несмотря на ее рискованность. Она действительно была расширена и углублена на двадцать втором съезде партии в 1961 г., где состоялось уже публичное развенчание Сталина. В конце съезда тело Сталина было вынесено из Мавзолея, где оно покоилось рядом с Лениным с 1953 г. Волна народного недовольства показала, что новое партийное руководство остро нуждается в новом источнике легитимности, которым можно было бы заменить ту смесь террора и культа личности, которая ее же и подрывала. Как заметил американский политолог Карл Линден, “в своем иконоборчестве Хрущев столкнулся с необходимостью замены поверженных идолов чем-то иным. Сотрясая фундамент, на котором Сталин возвел здание своей власти, он пытался создать основу собственного сооружения”.

Отчасти это было проблемой стиля руководства, и с самого начала хрущевский стиль совершенно отличался от сталинского. По сути дела, оно и руководством-то не было: многие искушенные наблюдатели в то время полагали, что он слишком много говорит, пьет и вообще похож на клоуна. Но это было следствием склонности Хрущева к широким жестам и его общительности. Александр Верт, опытный британский журналист, пишет о нем: “Это был человек совершенно фантастической энергии и жизнелюбия. Он любил разъезжать по стране, до бесконечности выступать на крестьянских митингах и при этом вникать в мельчайшие детали животноводства и растениеводства”. Это очень сильно отличало Хрущева от Сталина, который с начала тридцатых годов не подходил к простому народу ближе, чем на расстояние, отделяющее трибуну Мавзолея от колонн демонстрантов. Хрущев действительно любил общаться с крестьянами и рабочими и был внимателен к их словам, даже если опровергал с горячностью то, что они говорили. Тот же “популизм” заметен в его подходе ко всем политическим проблемам вообще: он старался заменить террор вовлечением масс в политические процессы. Новые подходы получили законченную форму в новой программе партии, вынесенной Хрущевым в 1961 г. на двадцать второй съезд партии. Ее основным признаком стало то, что Хрущев называл “возвращением к ленинским нормам”. Совершенно естественно, что развенчавший Сталина его преемник должен создать нечто вроде культа Ленина. Но не только в этом было дело: в политическом стиле самого Хрущева были черты, действительно сильно напоминавшие Ленина. Прежде всего это относится к тенденции смешивать понятия “партия” и “народ”, а равно и к стремлению навязывать собственные мнения, оставаясь при этом по видимости демократом. Более того, Хрущев был первым советским лидером, который возродил — правда, вполне молчаливо — самый дух утопической и даже полуанархистской работы Ленина “Государство и революция”.

Новая программа партии исходила из предположения, что Советский Союз уже построил социализм и теперь создает “материальную базу коммунизма”. При коммунизме же каждый человек, вне зависимости от своего трудового вклада, мог бы получить от общества все, что ему было нужно. Весьма неразумно — поскольку вообще неосмотрительно указывать точную дату осуществления утопии — программа предполагала достижение этой фазы общественного развития к 1980 г. Соответственно, поскольку социализм уже был построен, не было больше и “диктатуры пролетариата”, а рабочий класс из “правящего” превратился в “ведущий”. По мере продвижения к коммунизму должно исчезнуть и это различие, ибо предполагалось, что все классы сольются воедино.

По этой теории антагонистических классов больше не существовало. Поэтому государство отныне не служило интересам какого-либо определенного класса общества, но стало “общенародным государством, выражающим интересы и волю всего народа в целом”. В полном соответствии с этим положением программа призывала граждан к “активному участию в управлении государством, в руководстве экономическим и культурным развитием, совершенствовании органов государственного управления и в народном контроле над его деятельностью”. В конце концов, как предсказывалось в программе партии, по мере продвижения к коммунизму, “органы государственной власти постепенно превратятся в органы общественного самоуправления”. Совершенно недвусмысленно Хрущев и его последователи давали понять, что движителем этого развития должна быть партия, поскольку программа гласила, что следует способствовать “дальнейшему усилению роли партии как руководящей и ведущей силы советского общества”. Таким образом, отмирание государства в этом смысле означало, что партия заменит его собой и сама станет выразителем воли народа и властителем его судеб.

Это, конечно, далеко не исчерпывающая характеристика деятельности Хрущева. Следует учитывать, что он пытался уйти от сталинского манипулирования идеологией, что делалось не только с целью укрепления власти. Хрущев старался вернуть идеологии кое-что из ее первоначального значения. Он пытался добиться от партийного организма большей чувствительности к мнению по крайней мере своих рядовых членов и в большей мере задействовать партию в управление государством, особенно экономикой.

Знаменательные изменения внес двадцатый съезд и во внутреннюю структуру партии. Прежде всего это касается регулярной ротации партийных работников, то есть члены Центрального комитета не могли занимать свои должности более четырехкратного срока (т.е. шестнадцати лет, в соответствии с принятыми тогда правилами), если только их общепризнанный авторитет не позволял им набрать двух третей голосов при тайном голосовании. Члены Президиума не могли оставаться на своих должностях более трех сроков — в любом случае. На более низких уровнях партийной иерархии сроки были даже еще короче: три срока на республиканском и областном уровне (для областного комитета, избираемого на два года, это означало шесть лет) и два срока на районном и городском уровне (четыре года). Эти сроки были достаточно продолжительны, особенно на высшем уровне, но стали настоящим потрясением для пожизненных партийных деятелей, почувствовавших себя в относительной безопасности после смерти Сталина и уже считавших свои посты пожизненными. Так или иначе, двадцать второй съезд положил начало реформам.

Для того чтобы в большей степени вовлечь партию в процесс производства, Хрущев преобразовал партийные комитеты областного и районного уровня в соответствии с “производственным принципом”, т.е. разделив их на “промышленные” и “сельскохозяйственные”. В результате разделенные промышленные и сельскохозяйственные иерархические структуры повышали роль самого Центрального комитета. Но многие партийные секретари почувствовали себя оскорбленными: одни — потому, что их перевели из городов в провинцию, другие же считали себя специалистами по идеологической работе и вовсе не были в восторге от того, что стали частью экономического управленческого аппарата. Но для всех — почти без исключения — реформа означала интенсификацию труда и ограничение служебных полномочий.

Можно было бы подумать, что реформа повлекла за собой назначение многих новых партийных работников, но на самом деле Хрущев собирался, напротив, сократить их число. Он рассчитывал заменить многих получавших постоянную заработную плату партийных аппаратчиков на добровольцев, которые работали бы безвозмездно. Целью, которую он преследовал при этом, было вовлечение в высшую партийную политику как можно большего числа простых членов партии. И опять это стало оскорблением для большинства постоянных партийных работников, которые рассматривали свою деятельность как в высшей степени специальную — чуть ли не окутанную покровом мистики и ни в коем случае для посторонних недоступную.

Новая концепция взаимоотношений между партией, государством и народом требовала также и переосмысления отношений между законом и обществом. Прежде всего реформы законодательства, начиная с 1950 г.,[24] преследовали две цели: сделать закон более постоянным и предсказуемым, т.е. исключить произвольность его толкования и террор, и вовлечь простой народ в большей степени, чем это было раньше, в законодательный процесс. Разумеется, две эти цели вовсе не всегда и отнюдь не легко было совместить: само собой разумеется, что часто они вступали в прямой конфликт между собой. Более того, поскольку партийное руководство рассчитывало предотвратить возврат к террористическим методам управления, оно вовсе не собиралось лишать себя возможности применения законных методов, необходимых для сохранения монополии на власть. По этим причинам имела место некоторая напряженность и двусмысленность реформы законодательства.

Наиболее важным было новое уголовное законодательство, обнародованное в декабре 1958 г. Его основным принципом стало то, что гражданин мог быть осужден только законным судом и только на основании определенной статьи уголовного кодекса. Таким образом, военные и чрезвычайные трибуналы отныне не рассматривали обычные гражданские и уголовные дела. Приговор теперь не мог быть вынесен на основании таких смутных понятий, как “враг народа” и “контрреволюционная деятельность”. Никто не мог быть осужден на основании принадлежности к какой-либо социальной группе или как родственник осужденного. Преступные “намерения”, “аналогичные” тем, что предусматривались статьями уголовного кодекса, также не могли быть основанием для вынесения приговора. Человека теперь нельзя было осудить исключительно за его убеждения (что сплошь и рядом происходило в сталинских судах), но требовались доказательства преступных действий, это устанавливалось судом. Сроки наказания были резко сокращены — максимальный составлял теперь десять лет (вместо двадцати пяти). Смертная казнь предусматривалась только за государственную измену.

Для того чтобы нормы законности охватили как можно больше простых людей, был восстановлен институт 1920-х гг. — “товарищеские суды”. Такие суды могли созываться местными советами, профсоюзными организациями и домовыми комитетами (они управляли большими жилыми комплексами) для разбора дел о мелких правонарушениях. Такие суды состояли из трех членов, которые в каждом случае набирались из пятидесяти заседателей товарищеских судов, переизбиравшихся ежегодно. Товарищеские суды не имели полномочий выносить приговоры о тюремном заключении, но могли назначать штрафы до пятидесяти рублей и выносить приговоры об исправительных работах по месту службы. Они также могли рекомендовать понижение в должности и увольнение с работы или выселение с занимаемой жилплощади.

В газетной кампании, которая сопровождала введение товарищеских судов, подчеркивалось, что со временем они должны будут заменить собой обычные суды, что происходило бы в рамках общего движения к “самоуправлению”. В прессе того времени можно было встретить утверждения и рассуждения в подобном роде: “Разве не может советский народ сам разобраться с нарушителями социалистического правопорядка? Конечно, может. Наша общественность подготовлена и оснащена для этого не хуже милиции, судов и прокуратуры! Самой важной в этом смысле является профилактическая и просветительная работа”. Началась кампания по юридическому просвещению общественности, для чего было использовано общество “Знание”, организовывавшее лекции и выставки. Все это сопровождалось кампанией против прогульщиков, жуликов, хулиганов и пьяниц: на заводах и даже на городских улицах появились плакаты с фотографиями правонарушителей, сопровождавшиеся надписями вроде: “Они позорят наш город!”

Опыт работы товарищеских судов показал, что они прекрасно подходят для сведения личных счетов и мелкой мести и на работе, и в своем жилом массиве. Поэтому они постепенно лишились доверия со стороны официальных юридических органов. Их стали применять все реже, не говоря уж о постепенной замене обычных судов.

Да и власти действовали вполне двусмысленно, применяя ими же утвержденные законы. Прекрасным примером тому может послужить законодательство против “тунеядцев”, в некоторых союзных республиках принятое уже в 1957 г. Оно было направлено против тех, кто официально не состоял на государственной службе и соответственно регулярной заработной платы не получал. Как и законы против бродяг в Англии шестнадцатого века, это законодательство можно было обратить против любого, кто вызывал недовольство властей: не составляло особого труда выгнать человека с работы и сделать невозможным его поступление на любую другую. Однако юристы отвергали расплывчатые и неопределенные фразы вроде “существование на нетрудовые доходы” или “работа для вида”. Словоупотребление ужесточилось, но законы существовали все же в кодифицированном виде. Самым примечательным был случай осуждения молодого ленинградского поэта Иосифа Бродского в феврале 1964 г.: поскольку он не был членом Союза писателей, суд отказался признать его переводы трудовой деятельностью.

Ясно, что и сам Хрущев сомневался относительно принятых под его эгидой законов. В 1961 г. он восстановил смертную казнь за широкий набор экономических преступлений — это могло означать и подпольное производство, и торговлю, и валютные операции в широких масштабах. Вообще это показывало, насколько советское руководство было озабочено в то время расцветом черного рынка. Практически все профессиональные юристы восстали против введения смертной казни, но их голос не возымел никаких последствий. Более того, Хрущев вознамерился задним числом применить этот закон к двум известнейшим валютчикам и спекулянтам золотом — Рокотову и Файбишенко. Они незаконными способами сколотили состояние около двух миллионов рублей и уже были осуждены. Рассказывают, что генеральный прокурор Р. А. Руденко протестовал против придания в данном случае закону обратной силы, считая, что это было бы “нарушением социалистической законности”. По слухам, Хрущев тогда спросил у него: “Что для тебя важнее: твоя законность или социализм?” Эти двое были расстреляны. Нет более яркого примера того, что политика все еще превалировала над законностью.

Но все же простые граждане в результате кампании борьбы за “социалистическую законность” стали лучше осознавать свои права. Несомненно, что теперь закон защищал их лучше, чем при Сталине. Нет сомнений и в том, что теперь и закон, и общественные нравы исключали террор как средство консолидации общества. Все это сделало манипулирование законом для властей затруднительным — подробнее мы поговорим об этом в 14-й главе.

В своей социальной политике Хрущев пытался заработать политические очки. Он старался направить энергию народа на производство, избавиться от тех крайних форм насилия, что применялись при Сталине, и хоть как-то смягчить ту абсолютную бедность, которая была до 1953 г. нормой существования. Так, например, уголовная ответственность более не угрожала рабочим за прогулы и добровольное увольнение с работы, т.е. они обрели большую степень свободы в поисках подходящих для них условий труда и оплаты. Были значительно усилены и меры социальной защиты населения: в стране, где после войны осталось так много инвалидов, сирот и полусирот, это было особенно важно.

Страшная жилищная проблема также, по крайней мере, начала решаться. С середины 1950-х гг. большинство советских городов было окружено лесом башенных кранов и морем строительных площадок, где возводились блочные дома. Это давало людям надежду когда-нибудь вырваться из чудовищной скученности коммуналок. Между 1955 и 1964 гг. национальный жилищный фонд вырос почти в два раза — с 640 до 1184 млн. кв.м. Кроме той жилплощади, что строилась на средства местных предприятий и советов, была и та, что возводилась на деньги рядовых граждан, которые теперь получили право вступать в жилищные кооперативы. При этом следовало внести сумму, составляющую 15–30% стоимости жилья, после чего, уже вселившись в квартиру, люди платили оставшуюся часть при фантастически низкой ставке в 0,5%. Люди с высшим образованием могли легче, чем простые рабочие, выплатить вступительный взнос. К тому же кооперативы часто организовывались профессиональными ассоциациями того или иного рода. Таким образом, обладание квартирой в кооперативном доме стало в некотором смысле знаком промежуточного социального положения — между привилегированной элитой, которой кооперативы не были нужны, и простыми рабочими, которые в смысле жилья зависели от работодателей или местных советов. Советское общество стало расслаиваться и приобретать новые измерения.

В сфере образования также были смягчены наиболее резкие формы неравенства благодаря решению отменить плату за высшее и среднее образование. Это помогало детям рабочих и крестьян более уверенно продвигаться по социальной лестнице. Хрущев собирался пойти даже еще дальше, изменив саму основу среднего образования: предполагалось упразднить старшие классы средней школы вообще, так что в пятнадцать лет все школьники должны были заняться физическим трудом. Те, кто хотел продолжить свое образование, должны учиться в вечерних школах, и через два года, пройдя практическую подготовку, получить право поступать в высшие учебные заведения. Таким образом Хрущев рассчитывал свести на нет те преимущества, которые от рождения получали дети лиц. с высшим образованием, и побудить как можно большее число молодых людей избирать квалифицированные рабочие специальности — в этих профессиях экономика нуждалась особенно остро.

Очень интересно, что в этом вопросе Хрущев до логического конца не дошел. Это случилось потому, что он впервые столкнулся с оппозицией тех, кто первоначально его поддерживал. В советском обществе, где личная собственность была минимальной, добиться привилегий и высокого общественного положения для детей проще всего было, дав им хорошее образование. Реформы, которые Хрущев предполагал провести, делали эту задачу более сложной, поскольку процесс обучения прерывался, а школу и институт разделял тигель, который сплавлял все социальные классы в одно целое. Кроме того, университетские преподаватели, особенно те, кто занимался наиболее необходимыми в тот момент научными дисциплинами, были уверены, что студенты получат недостаточную предварительную подготовку и к тому же утратят навыки регулярных занятий. Да и директора предприятий не были в восторге от перспективы получить лишнюю рабочую силу, ничего не умеющую и часто неуправляемую.

В сильно разбавленном виде хрущевские предложения получили законодательное оформление в 1958 г. Однако, они никогда не выполнялись целиком, даже будучи сильно урезанными. В 1965 г. они вообще были отменены, не прибавив сколько-нибудь заметного количества квалифицированных рабочих на производстве и не изменив социального состава студентов университетов. Пожалуй, в последние годы при Хрущеве развитие системы высшего образования пошло даже в противоположном направлении: начали бурно развиваться специализированные школы, где углубленно изучались иностранные языки, некоторые науки, математика, балет и искусства. Эти предметы были избраны по той причине, что действительно хорошие специалисты в этих областях получались только тогда, когда начинали овладевать своей будущей профессией с раннего возраста. Поступить в специальные школы можно было в десяти-одиннадцатилетнем возрасте, выдержав экзамены. Поскольку образование, полученное в подобных школах, открывало возможность добиться впоследствии блестящих успехов на профессиональном поприще, они сделались чрезвычайно популярны. “Зубрежка” перед вступительными экзаменами стала характерной чертой жизни детей, чьи родители имели высшее образование, и взятка вскоре стала обычным способом, которым представители элиты обеспечивали своим отпрыскам хороший старт для дальнейшей карьеры.

В целом после войны советская система образования, несомненно, и в количественном, и в качественном отношении добилась блестящих успехов, что является одним из самых замечательных достижений советского общества. Число студентов высших учебных заведений выросло с 1,25 млн. в 1950–51 гг. до 2,4 млн. в 1960–61 гг., и до 3,6 млн. в 1964–65 гг. Устойчиво развивалась и система среднего образования: цель обеспечения десяти-одиннадцатилетним образованием всех лиц, достигших семнадцати-восемнадцати лет, была осуществлена к середине семидесятых годов. Тяга простых людей к образованию была весьма сильна, поскольку наиболее талантливые мужчины и женщины стремились получить образование, видя в нем средство сделать карьеру. Это вполне соответствовало общественным потребностям. Парадоксальным образом наибольший прогресс был достигнут именно в тех областях, которым Хрущев уделял наименьшее внимание, — в традиционном академическом образовании в городских школах, институтах и университетах. Лучшие советские ученые соответствуют самым высоким международным требованиям, и каждый год высшие учебные заведения выпускают людей с прекрасной профессиональной подготовкой. Политическое образование по-прежнему никуда не исчезло, однако большинство студентов считают его неизбежным злом и основное время тратят на другие дисциплины.

Самые вопиющие недостатки советской жизни, и прежде всего поразительно низкая производительность труда в сельском хозяйстве, объясняются во многом произволом и тем пренебрежением, с которым относился к нему Сталин. Ранее мы уже говорили о положении колхозов. В целом причины слабости сельскохозяйственного сектора советской экономики можно подразделить на два типа: первые связаны с его авторитарно-коллективной структурой, вторые проистекают из отношения к нему правительства как к чему-то второстепенному. Хрущев энергично взялся ва решение второй проблемы, но, несомненно, он лишь частично осознавал всю серьезность положения.

Став первым секретарем, Хрущев сразу решил поднять значение сельского хозяйства в глазах общественности. Для этого он затеял весьма живописную кампанию освоения “целинных земель”. Это были степные районы на севере Казахстана, в Западной Сибири и на юго-востоке Европейской части России. Хрущев собирался превратить “целинные земли” в крупнейший зернопроизводящий регион страны, а Украину, которая всегда играла эту роль, сделать производителем кукурузы для животноводства. Это должно было увеличить производство мясных и молочных продуктов.

Целинные районы, которые предполагалось освоить, обладали одним существенным недостатком: там выпадает малое количество осадков и часты засухи. Казахстанские степи граничат со среднеазиатскими пустынями. Без широкой оросительной системы урожай там был бы низок и весьма вероятной стала бы эрозия почвы. Партийные лидеры Казахстана противились плану не только по этим соображениям — они опасались (и совершенно правомерно), что освоение целины приведет к огромному росту русского населения в этой республике. Для того чтобы рассеять эти страхи, в Казахстан отправили Брежнева.

Первоначально в освоении целины были достигнуты действительно большие успехи. В течение трех лет, до 1956 г., целина давала зерна в три раза больше, чем до 1953 г. Сотни тысяч молодых людей были мобилизованы комсомолом для уборки урожая — некоторые из них ехали на пару месяцев, другие устраивались надолго. На целину были отправлены тысячи тракторов и комбайнов: их вид на фоне волнующегося, уходящего за горизонт моря пшеницы стал главным сюжетом газетных фоторепортажей.

С течением времени, однако, стало ясно, что лишь в 1956 г. удалось получить максимальный урожай. Первоначально очень высокое естественное плодородие почвы стало быстро падать, начали сказываться порожденные лихорадочной поспешностью недостатки. Для того чтобы добиться немедленных результатов, Хрущев запретил правильный севооборот и чистые пары, а удобрений, которые должны были восполнить истощение земель, в достаточном количестве не было. Между тем ученые предупреждали Хрущева об опасности. Разумеется, результатом стала эрозия почвы: после ряда пылевых бурь в 1960 и 1965 гг. в Казахстане было потеряно около 4 млн. гектаров, и еще более 12 млн. гектаров было повреждено — все вместе это составило почти половину “целинных земель”.

Неучтенными оказались также проблемы механизации, а равно и человеческие, порожденные массовым переселением. Молодые энтузиасты часто жили в палатках или — в лучшем случае — во времянках, в условиях, когда днем стоит палящий зной, а ночью температура нередко падает ниже нуля. Многие километры отделяли их от шоссейных и железных дорог, продовольственное снабжение было совершенно непредсказуемым. Часто не хватало техники, для работы на которой они были специально обучены. Неудивительно, что многие из этих молодых людей, которые явились на целину полные надежд, нашли слишком суровыми тамошние условия постоянной борьбы за существование и приняли решение вернуться обратно — в европейскую часть России.

Несмотря на то что в целом кампания по “освоению целины” провалилась, она действительно дала рост производства зерна в самый критический момент и таким образом создала передышку, которая позволила повсеместно провести реформу сельского хозяйства. К тому же это был первый случай в истории СССР, когда сельское хозяйство привлекло к себе скудные в целом ресурсы, оказавшись в центре внимания государственной политики.

В традиционно сельскохозяйственных регионах Хрущев создал для колхозников более благоприятные, чем раньше, условия. За продукцию колхозов заготовители платили теперь больше, и колхозники могли быть уверены, что получат на свои трудодни нечто существенное. Что касается приусадебных участков, то налоги на них были снижены, а ограничения на их пользование смягчены, так что отдача их тоже повысилась. Все это повлекло за собой увеличение капиталовложений в сельское хозяйство, причем они росли постоянно: между 1953 и 1964 гг. Хрущев увеличил их приблизительно в четыре раза. Мы уже видели, что Хрущев в сельском хозяйстве старался использовать в большей степени, чем раньше, партийные кадры — часто к их большому неудовольствию.

К несчастью, Хрущев не мог добиться более или менее существенных успехов без того, чтобы не прибегать к кампаниям того или иного сорта. Но, возможно, это вытекало из самой природы советской системы. В традиционно сельскохозяйственных регионах главными были кампании по разведению кукурузы и повышению поголовья скота, по мнению Хрущева взаимосвязанные. Хрущев говорил, как обычно, с наивным энтузиазмом излагая прописные истины: если будет фураж, то будет и скот, а без фуража скот вымрет, и не будет ни молока, ни мяса.

Кульминация кукурузной кампании настала после возвращения Хрущева из США в 1959 г. На него очень большое впечатление произвело море кукурузы в прериях Айовы. Вероятно, забыв о том, что Айова находится южнее любой точки на территории европейской части России, Хрущев распорядился разводить кукурузу повсеместно и использовать ее на силос для корма скоту там, где она не успевает вызреть. Был открыт специальный Институт кукурузоводства. Он издавал собственный журнал “Кукуруза”, и удивительные свойства “царицы полей” начали прославляться во всех газетах и сельских партийных организациях. Проклятия обрушивались на несчастную голову того председателя, который сомневался насчет кукурузы — вне зависимости от того, насколько климатические условия и почвы его колхоза отличались от благодатных для “царицы полей” прерий Айовы.

В самый пик кукурузной кампании, в 1962 г., ею было засеяно не менее 37 млн. гектаров, а вызреть она могла лишь на 7 млн. гектаров. Но поскольку лето выдалось холодное и сырое, даже там, где она могла бы созреть, спелые початки попадались не везде. В то же время упали заготовки прозаического, но необходимого сена, был нарушен обычный севооборот, а луга заброшены. Мнение председателей колхозов и агрономов игнорировалось.

Животноводческая кампания, развивавшаяся параллельно кукурузной, была даже еще более опрометчивой. В 1957 г. Хрущев объявил, что за четыре года Советский Союз должен перегнать США по производству мяса, молока и масла. Пытаясь перехватить инициативу тем способом, который был уже слишком известен, секретарь Рязанской областной партийной организации А.Н.Ларионов обещал к 1959 г. утроить производство мяса. Поскольку об обещании тут же раззвонила “Правда”, отступать было некуда. Для того чтобы выполнить план, который он сам же себе и навязал, Ларионов вскоре вынужден был отдать приказ о забое и мясного, и молочного скота, пожертвовав будущим своих колхозов. Наступил такой момент, когда он разослал своих эмиссаров по соседним областям, чтобы те закупали или даже похищали там скот.

В конце концов в 1959 г. Рязань всеми правдами и неправдами выполнила план по мясу. Ларионов вознесся на небеса и стал Героем Социалистического Труда. Но на следующий год этот мыльный пузырь лопнул. Поголовье скота в области было уничтожено, финансы приведены в плачевнейшее состояние. Производство упало гораздо ниже весьма скромных показателей 1958 г. Для проведения расследования из Центрального комитета явилась специальная комиссия, и Ларионов застрелился у себя в кабинете.

Но все же Хрущев смягчил до некоторой степени нищету и беспросветность крестьянской жизни. К тому же он вернул сельское хозяйство, как объект политики, на подобающее ему место. Но, производя эти перемены, Хрущев проявил в гипертрофированной форме все черты советского политика — он как будто несся по ухабистой дороге во влекомой обезумевшими конями колеснице, он всегда преувеличивал и очертя голову бросался в ту сферу политики, дела которой оказывались в плачевном состоянии.

Конечно, за ошибки Хрущева пришлось дорого заплатить. В 1962 г. правительство было вынуждено поднять цены на продовольственные товары, в результате чего в некоторых городах вспыхнули бунты, каких страна не знала со времен гражданской войны. К тому же в 1963 г. из-за засухи и разрушительного воздействия кукурузной кампании урожай зерновых составил всего лишь 107 млн. тонн. (До 1953 г. это было бы выдающимся достижением — и такова истинная цена того, что сделал Хрущев; но, что совершенно ясно, каждый сравнивал этот результат не со сталинскими временами, а с обещаниями самого Хрущева и с планом добиться урожая в 170–180 млн. тонн.) Уже ранней осенью на Украине, традиционной житнице России, появились хлебные очереди. Вскоре домохозяйки и спекулянты потянулись в Москву и Ленинград, где снабжение хлебом было лучше. Помня о прошлогодних бунтах, Хрущев принял беспрецедентное и мучительное решение использовать золотой запас и валютные резервы для закупки хлеба за границей. Россия впервые за свою историю выступила в роли импортера зерна. Это стало для Хрущева ошеломляющим унижением — он потерпел поражение именно в той области, которую считал своей специальностью.

В последние годы правления Хрущев становился все более непопулярной фигурой и среди своих коллег, и среди всего народа. Правда, очевидным это стало только после его падения. Приближенные потеряли терпение с его постоянными реорганизациями партийного и государственного аппарата, которые делали их жизнь беспокойной, а преимуществ никаких не давали. Они пришли к выводу, что аграрная политика Хрущева приводила во многих случаях к результатам, обратным ожидаемым. Даже тогда, когда политика была верной, положительный эффект сводился на нет ее преувеличенным характером. Чрезвычайно низкий урожай 1963 г., казалось бы, подтверждал правомерность таких выводов. Несмотря на то, что самые твердые сталинисты были побеждены в 1957 г., другие лидеры партии имели основания полагать, что политика десталинизации зашла уже достаточно далеко и начинает угрожать “руководящей роли партии”, особенно в области науки, культуры и профессий, связанных с высшим образованием. Военные были возмущены сокращением расходов на оборону и увольнениями офицеров. К тому же они понимали, что военная политика Хрущева показала свою несостоятельность во время ракетного кризиса, когда Советский Союз подвергся унижению, не имея сил должным образом ответить на американскую морскую блокаду Кубы.

Люди с высшим образованием, чье положение теперь было гораздо лучше, чем при Сталине, хотели получить еще большую свободу и были недовольны продолжающимся спорадическим и непредсказуемым вмешательством партии в сферу своей профессиональной деятельности. Рабочие были недовольны тем, что при Хрущеве прекратилось ежегодное удешевление продуктов питания, а затем началось и повышение цен. Крестьяне и все те, кто был связан с сельским хозяйством, считали Хрущева ответственным за нищету и деморализованность деревни, а равно и за импорт продуктов питания, которые страна вполне способна произвести сама. И, конечно, люди ощутили, что Хрущев проявил себя как человек, который не соответствует высокому положению государственного деятеля: эпизод, имевший место во время заседания Генеральной Ассамблеи ООН в 1960 г., когда Хрущев прервал не понравившуюся ему речь, начав стучать ботинком по столу, в Советском Союзе произвел тягостное впечатление (узнали об этом не из сообщений советской прессы, разумеется, но из передач западных радиостанций). Все понимали, что это было унизительным для страны и роняло ее престиж в глазах мирового сообщества.

14 октября 1964 г. состоялся пленум Центрального комитета, на который Хрущева спешно доставили из Крыма, где он проводил свой отпуск. Речь была только одна. Ее произнес Суслов, и по сути она представляла собой обвинительный акт Хрущеву. Провалы его политики преувеличивались, в то время как успехи не упоминались вовсе. Суслов обвинил Хрущева в создании собственного “культа личности”, в попытках быть специалистом по всем вопросам, в нескончаемых и бессмысленных реорганизациях администрации, в опрометчивой и неосторожной внешней политике.

Кажется, за Хрущева не вступился никто. Мощная фаланга областных партийных секретарей, которая поддержала его в 1957 г., на сей раз выступила против него. Тогда он был гарантом их безопасности — теперь же сам начал им угрожать, проводя свои бесчисленные эксперименты и реорганизации. К тому же, действуя подчас непроизвольно и бессознательно, он выпустил на волю общественные силы, которые тоже могли быть для них опасны.

И все-таки Хрущев был в некоторых отношениях выдающимся государственным деятелем. Больше, чем любой из его коллег, он ощущал всю серьезность внутренних проблем, стоявших перед страной. Его попытки разрешить их отличались своенравностью, а подчас и грубостью. Более того, он сам не смог до конца освободиться от сталинистских методов политики, какой бы сферы она ни касалась. Тем не менее он оставил страну в более процветающем состоянии, чем его предшественник. К тому же во многих отношениях она совершенно изменилась. Сам его уход символизировал произошедшие перемены. Один британский журналист написал тогда по этому поводу: “Десятью годами ранее и помыслить было невозможно, что преемник Сталина будет смещен со своего поста при помощи такой простой и мягкой процедуры, как голосование”.

СОВЕТСКОЕ ОБЩЕСТВО В ЭПОХУ «РАЗВИТОГО СОЦИАЛИЗМА»

Хоть жестокости сталинистской политики были уже делом прошлого, этого нельзя сказать о характерной для нее секретности. Уход Хрущева так и не получил истинного освещения в печати — он объяснялся “преклонным возрастом и пошатнувшимся здоровьем”. Больше имя Хрущева вообще не упоминалось, если не считать краткого извещения о его смерти в 1971 г. Правда, какие-то неизвестные люди в газетных передовицах обвинялись в “бездумном прожектерстве”, “одержимости административными методами”, в “недостаточном овладении достижениями науки”. Из этих намеков проницательный читатель мог сделать вывод, что новое руководство намерено восстановить стабильность управления государством и в дальнейшем действовать более обдуманно и прагматично.

Основной внутренней проблемой, с которой столкнулось новое руководство, были последствия директивного планирования, начавшегося в 1930-х гг. и после войны вновь восстановленного. Все связанные с этим трудности ярко высветил конфиденциальный доклад, представленный директором Новосибирского экономического института Абелом Аганбегяном в июне 1965 г. Аганбегян отметил, что темпы роста советской экономики начали замедляться, в то время как экономика США явно находилась на подъеме. Некоторые секторы советской экономики — жилищное строительство, сельское хозяйство, услуги, розничная торговля — оставались очень отсталыми и развивались совершенно недостаточными темпами. Первопричину этих неудач Аганбегян видел в отвлечении колоссальных ресурсов на оборону (по его подсчетам, из 100 млн. занятых в производстве в оборонном секторе трудилось 30–40 млн. человек). Другая причина, по мнению Аганбегяна, — наследие прошлого в виде чрезмерной централизации и недостаточной демократии в экономической сфере. Далее он утверждал, что в сложном современном обществе отнюдь не все может быть спланировано, поскольку невозможно предусмотреть все возможные случайности и их потенциальное влияние. Так, даже план, составленный центральными органами, не может быть выполнен должным образом по причине недостатка информации и современной вычислительной техники. Как заметил Аганбегян, в Центральном статистическом управлении нет ни одной вычислительной машины, и оно даже не собирается ими обзаводиться. Руководство экономикой страдает и от чрезмерной секретности. Аганбегян отмечал, что многие цифры он и его коллеги часто быстрее находят в американских журналах, чем могут получить их от Центрального статистического управления. Таким образом, экономика развивается непропорционально: создание резервов товаров и рабочей силы, предназначенных для преодоления непредвиденных случайностей и производства никому не нужных товаров только ради выполнения плана, находит выражение в грубых количественных показателях. Неиспользованные деньги скапливаются у населения, которое не может приобрести нужные ему товары. В результате усиливается инфляция и расцветает черный рынок.

Уже в 1953 г. Маленков предложил пересмотреть традиционные приоритеты и больше капиталовложений направить в производство потребительских товаров (промышленность группы Б, как ее называли), а не в тяжелую индустрию (промышленность группы А). Тогда из этой идеи ничего не вышло, отчасти потому, что производство потребительских товаров в номенклатурной иерархии пользовалось меньшим престижем, отчасти из-за того, что потребители этих товаров были более многочисленны, разрознены и гетерогенны: их потребности нельзя было удовлетворить, просто увеличив производственные планы. Хрущевская попытка децентрализации управления экономикой преследовала цель сделать систему более чуткой к нуждам потребителей, но на деле привела лишь к большему ее усложнению.

Новый премьер-министр Косыгин в 1965 г. попытался решить проблему иначе. Он воспринял некоторые уроки Аганбегяна и других экономистов. Косыгин вновь создал упраздненные Хрущевым централизованные промышленные министерства, но в то же время попытался сделать механизм планирования более гибким. Выполнение плана теперь выражалось не в производственных показателях, но по “объему реализованной продукции” — т.е. учитывалось только то, что действительно было продано. Таким образом, появились небольшие средства, которые можно было пустить на закупку капитального оборудования, отпала необходимость создавать запасы ненужного предприятию сырья, да и вообще руководители предприятий получили возможность более свободно распоряжаться имеющимися у них прибылями — можно, было использовать эти средства на повышение заработной платы рабочим, на социальные фонды, на новые капиталовложения и т.д.

По многим причинам реформа Косыгина — как и его предшественников — потерпела крушение. Во-первых, для того, чтобы в полной мере использовать те возможности, которые она открывала, предприятия должны были сами назначать цену на свою продукцию, но как раз этого права они и не получили. Кроме того, они нуждались и в значительно больших свободах в вопросе занятости — прежде всего это относится к праву увольнять лишних рабочих или тех, кто плохо работал. Такое право было дано аппарату управления, но в очень ограниченных пределах, скорее даже теоретически. К тому же промышленная администрация столкнулась с упорным сопротивлением увольнениям со стороны профсоюзов и части партийного аппарата. В то же время лидеры партии, напуганные событиями в Новочеркасске, очень чутко относились к малейшим проявлениям недовольства со стороны рабочих и потому практически не оказывали поддержки тем администраторам, кто проводил увольнения.

К тому же следствием успешного проведения косыгинской реформы должно было стать внедрение в промышленность новых технологий. Однако в экономике, где успех измеряется ежегодным выполнением плановых показателей, этого вообще трудно добиться. Новое оборудование и трудовые навыки требуют времени для их освоения и потому могут привести к временному сокращению выпуска продукции. Если в конце планового года результаты применения технических новшеств не перекрывали потерь, неизбежных при их внедрении, управленцы не желали рисковать и связываться с этими новациями.

Есть также некоторые признаки того, что в случае успешного проведения реформы ее последствия стали бы угрожать тому приоритету, который имела военная продукция. Но основополагающей причиной поражения реформы Косыгина было, вероятно, сопротивление партийных секретарей и министерских чиновников, поскольку реформа угрожала их контролю над управлением экономикой. События в Чехословакии в 1968 г. способствовали сплочению оппозиции и, соответственно, окончательному провалу реформы.

В конце 1960-х — начале 1970-х гг. лидеры искали альтернативные пути возрождения экономики. С одной стороны, они подтянули плановую экономику и, компьютеризировав ее, придали ей более гибкий характер. С другой стороны, недостаток новаций восполнялся при помощи закупок новых технологий на Западе. Во многих отношениях это был возврат к политике, к которой в затруднительных случаях и ранее прибегало советское руководство. Сталин делал то же самое и во время индустриализации в тридцатых годах, и во время войны. Хрущев закупал за границей минеральные удобрения — он придавал им большое значение и понимал, что те, которыми располагает Советский Союз, чрезвычайно примитивны. Послехрущевское руководство распространило эту практику на те отрасли промышленности, где наблюдалось отставание в технологическом отношении. К ним относятся кораблестроение, автопромышленность, синтетическая химия, пищевая промышленность, нефте- и газодобыча. Западные фирмы нередко с охотой принимали участие в совместных проектах, поскольку Советский Союз располагал огромным потенциальным рынком и дешевой и послушной рабочей силой. Самым крупным подобным проектом был контракт с итальянским автомобильным концерном “Фиат” о постройке огромного завода в Ставрополе на Волге. Впоследствии он был переименован в Тольятти, в честь незадолго до того умершего лидера итальянской компартии. Этот завод давал возможность — причем осуществление ее было не за горами — выпустить на советский рынок семейный автомобиль. Одним из важнейших результатов этой сделки стало то, что многие советские люди вступили в контакт с представителями западного общества, причем другой такой возможности у них не было бы. На разные сроки в Тольятти приезжало около 2500 западных специалистов, и приблизительно такое же число советских инженеров и техников прошло подготовку в Италии.

Это означало, что маленькая щелка в железном занавесе, появившаяся в середине пятидесятых годов, расширяется: советские границы приоткрывались для международных обменов, и не только в области техники, но также науки, культуры и туризма. Действительно, для поездки за границу советским людям — особенно при поездках на Запад — приходилось проходить тяжелую и подчас унизительную “проверку” со стороны партии и КГБ. Многим это не удавалось — и иногда в самый последний момент. По словам одного очевидца, крупный советский ученый, который должен был ехать на международную конференцию, совершенно неожиданно никуда не поехал, а вместо него на конференцию отправилось совершеннейшее ничтожество. Но все равно, даже с этими оговорками к началу 1980-х гг. Советский Союз через промежуток времени, приблизительно равный времени жизни одного поколения, вновь стал членом международного сообщества — чего никак нельзя сказать о периоде сталинизма. Воздействие на советских граждан западных, или “буржуазных”, идей и привычек, которое стало результатом этого события, было источником постоянного беспокойства властей.

Люди, которые сместили Хрущева, не все были экономическими реформаторами. Среди них был и один или два ортодокса, таких, как Михаил Суслов, считавшийся главным идеологом, и Александр Шелепин, бывший глава КГБ. Ходили слухи, что Шелепин вынашивал планы ареста тысячи или около того интеллектуалов, тех, кто теснее всех прочих ассоциировался с “оттепелью” в области культуры, и таким образом раз и навсегда покончить с идеологическими шатаниями. Арест Синявского и Даниэля в сентябре 1965 г. можно рассматривать как первый шаг в этом направлении. Но для большинства членов Политбюро (Президиум был снова переименован) воспоминания о Сталине и Берия были все еще слишком свежи, чтобы они могли пойти на риск снова развязать террор. Поэтому Шелепина, как “опасного человека”, со временем переместили с его ключевого поста в секретариате партии на относительно безобидную должность профсоюзного лидера.

Леонида Брежнева, который занял освободившийся после Хрущева пост первого секретаря партии, поначалу большинство его коллег рассматривали как переходную фигуру. Вскоре, однако, выяснилось, что именно он был тем человеком, который в наибольшей степени соответствовал тогдашним настроениям в Политбюро и Центральном комитете. Он быстро свернул наиболее неудачные начинания Хрущева в области сельского хозяйства, образования, управления экономикой и партийным аппаратом и провозгласил принцип “стабильности кадров”. Это значило, что жизнь партийно-государственного аппарата высшего и среднего уровня станет отныне более комфортной. Добродушный и не лишенный чувства юмора, Брежнев был типичным лидером-соглашателем”, способным сглаживать противоречия между противостоящими друг другу группировками, даже если это приводило к отсутствию определенной политической линии. Многие годы он успешно изолировал потенциальных соперников и продвигал на высшие должности своих протеже и преданных ему людей. Все это делалось с царственной медлительностью: прошло двенадцать или пятнадцать лет, прежде чем он стал настоящим вождем, окруженным собственным “культом”. В 1977 г. он, будучи генеральным секретарем (так он переименовал, следуя сталинскому примеру, пост первого секретаря), стал еще и президентом и оказался во главе и партийного, и государственного руководства. Брежнев также сам себя повысил в воинском звании до маршала Советского Союза, а равно и главнокомандующего Вооруженными Силами СССР. Он также был и председателем Совета обороны. Он даже издал мемуары, за которые получил Ленинскую премию по литературе. При вручении премии Брежневу председатель Союза писателей Георгий Марков заявил, что по популярности и воспитательному воздействию на читательскую массу “книги Леонида Ильича не имеют себе равных”.

Наиболее серьезной проверкой того, насколько сильно согласие внутри советского руководства, стали не события, случившиеся где-либо на территории СССР, но, как это часто случается в империях, коллизии одной из зависимых стран — Чехословакии. Промедлив с десталинизацией в 1956 г., партийное руководство ЧССР взялось за дело значительно позже любой другой восточноевропейской страны, но при этом, вероятно, наиболее определенно и последовательно. Кульминации процесс достиг с низложением первого секретаря, сталиниста Новотного на пленуме Центрального комитета в январе 1968 г. На смену Новотному пришел словацкий коммунист Дубчек, который во время войны находился в Москве и который — по крайней мере первоначально — видел в Брежневе того человека, который больше других подходит для успешного завершения реформ.

В отличие от Венгрии 1956 г. движущей силой реформ в Чехословакии были не только интеллектуалы, но и сам партийный аппарат. В течение нескольких лет отдел Центрального комитета готовил доклад о том, какая политическая структура больше всего подходит современному обществу и экономике. В сущности, его авторы пытались более систематично и обдуманно сделать то, что хотел осуществить Хрущев в свойственной ему импульсивной манере. Они пытались найти новую основу власти партии в эпоху, когда массовый террор уже неприемлем, а общество и экономика сделались куда более сложными, чем в первые годы существования социалистического государства.

Прямым результатом этого доклада была Программа действий Чехословацкой коммунистической партии, опубликованная в апреле 1968 г. В ее вступительной части были слова, точно повторявшие те, что стали предпосылкой югославских реформ 1950 г.: каждый народ “идет к социализму своей собственной дорогой”. Программа признавала также, что в обществе развитого социализма могут существовать и существуют противоположные интересы, но утверждалось при этом, что главная победа в классовой борьбе уже одержана, и потому можно позволить этим интересам сформироваться в общественные институты и вступить в соревнование между собой в рамках общего политического форума, что это уже не угрожает единству общества. Этот зачаточный плюрализм отличался от хрущевского понимания демократии, которое предполагало единство масс и партию в качестве выразителя их общих интересов. Если уж искать предтечу чехословацких реформ, то скорее ее можно обнаружить у некоторых югославских теоретиков середины пятидесятых годов, а равно не получивших по причине известных обстоятельств законченной формы некоторых прозрений Бухарина в двадцатые годы. В программе также делался вывод, что для эффективного функционирования экономики следовало децентрализовать процесс принятия решений и создать более сильные материальные стимулы для производителя. Это очень похоже на то, что хотел сделать Косыгин.

Программа действий содержала несколько политических предложений, вокруг которых позднее развернулись дискуссии. Документ рекомендовал последовательно проводить в жизнь принципы “социалистической законности” и обеспечить гарантии против беззаконий и чрезмерной концентрации власти. С этой целью следовало предоставить народу право объединяться в группы и свободно выражать свое мнение. Специально рассматривался вопрос о возрождении “Народного фронта” (“фиктивная коалиция” 1948 г.), где каждая из входящих в него партий получила бы относительную автономию. Каким образом это могло сочетаться с “руководящей ролью партии”, которая провозглашалась в той же программе, нигде не объяснялось. Цензуру предполагалось уничтожить, а для науки, культуры и образования создать такие условия, в которых они действительно могли бы процветать. Это было необходимо и для развития экономики, и для обеспечения основных человеческих потребностей.

Весной 1968 г. возникло несколько преследовавших политические цели “общественных групп” — чтобы поупражняться в обещанных свободах. Официальное коммунистическое молодежное движение отчасти лишилось поддержки в университетах. Причиной этого стал массовый исход его членов в независимый Союз студентов университетов, возникший на базе философского факультета Пражского университета. Этот союз опубликовал собственную Программу действий. Она основывалась на Декларации прав человека ООН. Был также создан так называемый “Клуб К-231”, объединивший бывших политических заключенных (свое название он получил от статьи уголовного кодекса, по которой они были осуждены). Их основным требованием было упрочение “социалистической законности”, для чего следовало провести полное расследование всех преступлений, совершенных при Сталине. КАН, или Клуб независимых политиков, объявил, что выдвинет своих кандидатов на следующих выборах в Национальную ассамблею. Он также заявил о начале воссоздания независимой Социал-демократической партии (в 1948 года она принудительно вошла в состав Коммунистической партии).

Самым замечательным из всех независимых политических заявлений было “2000 слов” писателя Людвика Вакулика, опубликованное в июне 1968 г. Он предостерегал, что партия пока только обещает. Если народ хочет, чтобы дело было сделано, ему не следует просто ждать, когда верхи начнут действовать; надо взять дело в свои руки: “Это просто: собираются несколько человек, избирают председателя, ведут протокол, публикуют свои выводы, требуют их выполнения и не дают себя запугать”. Это было дословное повторение классических аргументов Эдмунда Барка в пользу существования политических партий.

Безусловно, эта бурная политическая жизнь породила в Москве все усиливающиеся опасения. Они тем более должны были усилиться после того, как 10 августа 1968 г. Чехословацкая коммунистическая партия опубликовала проект своего нового устава, из коего следовало, что партия даже готова уступить и демократизировать свою внутреннюю структуру. Партийные работники должны избираться тайным голосованием. Они не могли занимать должности более восьми или — в исключительных случаях — двенадцати лет. Это должно было подорвать саму основу номенклатурной системы. Более того, новый устав изменял основным принципам ленинской резолюции 1921 г. “О единстве партии”: он разрешал группам внутри партии излагать и публиковать свои взгляды, взгляды меньшинства, даже тогда, когда большинство принимало направленное против них решение. Ни Хрущев, ни даже Тито никогда не пошли бы на такое ослабление дисциплины. Не только государство, но и сама партия должна стать федеративной, так что чехи и словаки получали равные права.

В отличие от Надя в 1956 г., Дубчек утверждал, что Чехословакия не собирается ни выходить из Варшавского договора, ни покончить с социалистической системой. Но все равно 21 августа 1968 г. советские войска при поддержке нескольких контингентов из других стран Варшавского договора оккупировали Чехословакию. Из-за плохого политического руководства цели интервенции были достигнуты не сразу: не было в Чехословакии своего Кадара, который мог бы при поддержке Москвы принять на себя бразды правления. Советское руководство было вынуждено позволить Дубчеку и его сподвижникам-реформаторам вернуться в страну, предварительно заставив их заключить договор, который обязывал чешское руководство “нормализовать” политическую жизнь в стране — иными словами, восстановить абсолютную власть номенклатурной элиты. Основные причины, которые заставили вторгнуться в Чехословакию, были в целом достаточно полно объяснены в многочисленных повторяющих друг друга заявлениях, сделанных до и после вторжения.

Основным среди них был страх, что ослабление цензуры и либерализация политической жизни в целом приведет к тому, что “контрреволюционные силы” получат постоянную поддержку. Советское руководство было ошеломлено и оскорблено тем, что совершенно бесконтрольно существовали группы с собственными политическими программами, а равно и возможным возрождением некоммунистических политических партий. Они не понимали, как в таких условиях можно сохранить “руководящую роль партии”. Их коробило от факта публикации в чехословацкой прессе заявлений вроде “2000 слов”. Они понимали, как вдохновит их собственных, советских диссидентов то направление, в котором разворачивались чехословацкие события. Их пугал тот пример, который давала демократизированная и федерализированная Чехословацкая коммунистическая партия. Петр Шелест, лидер Украинской коммунистической партии, возможно, готов был сделать некоторые уступки националистам своей республики, но не хотел терять связей с Москвой, которая давала ему власть. Он был одним из самых горячих сторонников вторжения в Чехословакию.

Момент, избранный для начала интервенции, оставляет мало сомнений в том, что преследовалась цель опередить события и персональные перестановки в чешском руководстве, которые могли произойти на съезде Чехословацкой коммунистической партии. Он должен был состояться в сентябре. Большинство членов “старой гвардии”, которым Москва доверяла, несомненно, утратили бы свои посты. Их заменили бы приверженцы реформ, которые сделали бы эти процессы необратимыми.

В сентябре “Правда” сделала заявление, оправдывающее вторжение. В нем подтверждался провозглашенный Хрущевым принцип, что “каждый народ идет к социализму собственным путем”, но жестко ограничивалась свобода выбора такого пути — он не должен был угрожать социализму в самой стране, основополагающим интересам других социалистических государств и международному рабочему движению, борющемуся за социализм. Из этого вытекало, что, если подобная угроза возникнет, прочие социалистические страны имеют право и обязаны вторгнуться в такое государство и устранить эту угрозу силой. “Советский Союз и другие социалистические страны, — говорилось далее в заявлении, — выполняя свой интернациональный долг перед братскими народами Чехословакии и защищая их завоевания, должны были действовать и действовали решительно против антисоциалистических сил в Чехословакии”. Эта декларация, вскоре получившая известность под названием “доктрины Брежнева”, стала основополагающим текстом, определявшим отношения СССР с его союзниками. Это означало, что Советский Союз считает возможным врываться в другие страны и внедрять там собственную модель социализма.

Усиленной критике в советских средствах массовой информации подвергся Ота Шик, заместитель премьер-министра Чехословакии. Он был архитектором экономической реформы, предполагавшей децентрализацию управления экономикой, использование цифр дохода в качестве важнейшего планового показателя и лишение неэффективных фирм постоянных государственных дотаций. Целью этих изменений было повышение производительности и побуждение предприятий более чутко относиться к нуждам потребителей. Это было похоже на те реформы, которые в Советском Союзе в 1965 г. начал Косыгин, но гораздо радикальнее. Больше всего, однако, советское руководство было обеспокоено тем, что, помимо прочих политических следствий этих реформ, Чехословацкая коммунистическая партия, в отличие от КПСС, изучала их всесторонне и без всяких ограничений. На заводах полным ходом шел эксперимент, дававший рабочим возможность принять более деятельное участие в управлении производством. Поскольку теперь плохо работавшие предприятия могли быть закрыты, у рабочих был прямой интерес не допустить этого.

Совершенно очевидно, что именно чехословацкие события стали причиной того, что реформа Косыгина, так и не успев как следует начаться, была потихоньку свернута в течение 1968 г. и после него. Правда, официально об отказе от нее не объявлялось.

Как и в Венгрии в 1956 г., именно рабочие оказали наиболее серьезное сопротивление советской оккупации. Рабочие завода ЧКД, расположенного в пригороде Праги Высочаны, пригласили делегатов XIV съезда ЧКП заседать в своих помещениях (вторжение опередило начало его работы). Это и было сделано. Съезд работал втайне — что говорит о большой изобретательности его участников. В своей резолюции съезд осудил оккупацию, оставил Дубчека на посту первого секретаря и для оказания ему поддержки избрал Центральный комитет, состоявший из одних реформистов. Скованный условиями навязанного советским руководством договора, Дубчек, однако, был вынужден дезавуировать решения съезда.

Продолжалось создание рабочих советов, которые, по меньшей мере формально, сохраняли значительный контроль над администрацией в течение еще нескольких месяцев после вторжения. Полный проект закона о самоуправлении социалистических предприятий увидел свет только в январе 1969 г., когда все, в сущности, было уже ясно. Власть рабочих советов все больше и больше ограничивалась прежней партийной администрацией заводов. Окончательно они были запрещены в июле 1970 г. на том основании, что стремились “уничтожить централизованное планирование и влияние Коммунистической партии, социалистического государства и профессиональных союзов на управление национальной экономикой”.

В обществе в целом процесс “нормализации”, или восстановления власти номенклатуры, развивался медленно, но верно. Дуб-чека в апреле 1969 г. сменил более приемлемый для Москвы Густав Гусак. Реформистов по одному убирали с высших партийных и государственных должностей и переводили на менее значительные. В конце концов они получали унизительно незначительную работу где-нибудь в провинции (так, Дубчек стал егерем в Словакии). Показательных судов над основными действующими лицами чехословацких событий не было, однако состоялись суды над некоторыми второстепенными фигурами. В партии была проведена тщательная чистка: каждый ее член проходил собеседование в проверочной комиссии, где с пристрастием допрашивался относительно его касательства к событиям 1968 г. В результате из полутора миллионов членов ЧКП приблизительно треть была исключена или вышла из нее добровольно. Аналогичные собеседования проходили и во многих других сферах, особенно в тех, что связаны с образованием, культурой и средствами массовой информации. Многие были уволены. Организации, слишком сильно пораженные “заразой”, вроде Союза писателей или Института философии Академии наук, были просто закрыты или слиты с другими организациями вплоть до того времени, когда можно было бы восстановить их самостоятельность под руководством послушных марионеток.

События в Чехословакии привели к тому, что советское руководство столкнулось с глубоким недоверием со стороны интеллектуалов, особенно гуманитариев и специалистов по общественным дисциплинам. То же можно сказать и об экономистах-реформаторах. Это наложило отпечаток на всю последующую политику брежневского правительства, хотя, конечно, справедливости ради следует отметить, что старые тенденции в ней преобладали над новыми.

К середине 1960-х гг. общество, основы которого были заложены Сталиным, сформировалось полностью — в высшей степени иерархическое, стабильное и консервативное. Эти черты стали особенно заметны теперь, когда потрясения, вызванные чистками, войной, урбанизацией и социальной мобильностью, остались в прошлом. Если использовать грубоватый, но точный термин политолога Т. X. Ригби, его можно назвать обществом “одной организации” (one organisational society). Имеется в виду, что оно на деле было единой огромной организацией, которой управлял партийно-государственный аппарат, чья штаб-квартира находилась в Центральном комитете Коммунистической партии, располагавшемся в здании на Старой площади в Москве. Через посредство номенклатурной системы управления, которая к тому времени стала высокоразвитой и изощренной, Центральный комитет в принципе держал под контролем каждую сколько-нибудь значимую должность в любой сфере человеческой деятельности, делегируя свои полномочия нижестоящим партийным организациям, осуществлявшим ту же политику на более низких ступенях иерархической лестницы.

Любой завод, предприятие, высшее учебное заведение, транспортное предприятие, колхоз, торговая структура — короче, любое рабочее место — имело свой ранг в этой иерархической системе. Это могла быть должность “всесоюзного значения”, или республиканского, областного, районного или городского. Заработная плата служащих и рабочих менялась в соответствии с этими рангами, а равно и доходы и привилегии начальства. В соответствии с “табелью о рангах” удовлетворялись и потребности предприятий в оборудовании и рабочей силе.

По соответствующим ступенькам было расставлено и все население страны. Осуществлялось это при помощи введенной Сталиным прописки, или вида на жительство. Наивысшим был статус жителей Москвы, где можно получить самую лучшую работу, самое хорошее образование, а пища, товары народного потребления и услуги были относительно легко доступны. К тому же там было возможно общение с иностранцами или теми советскими гражданами, которые привозили товары с Запада. Второе место в иерархии занимали Ленинград и столицы союзных республик, затем, еще ниже, города с населением в 500000 человек и более, и прежде всего те, где находились предприятия военной, космической или другой промышленности, связанной с использованием высоких технологий, т.е. предприятия “всесоюзного значения”. Жители таких городов имели кое-какие блага, доступные москвичам, но в меньших масштабах. Во всех этих городах ограничивался рост населения: милиция прописывала человека только тогда, когда работодатель определенного ранга мог привести убедительные причины того, что нуждается в этом человеке. Прописка существовала в двух формах — временной и постоянной, что создавало дополнительную ступеньку в иерархической структуре. Борьба за превращение первой во вторую могла занять многие годы. “Пятый пункт” в паспорте мог усложнить любой их этих процессов, особенно если там значилось “еврей”. Для того, чтобы обойти все эти препятствия, люди нередко вступали в брак с лицами, у которых прописка была более “высокого” класса: не исключено, что подобные фиктивные браки стали столь же обычны для советского общества, как браки по расчету во Франции времен Бальзака.

Жизнь в маленьких городах и деревнях, где-нибудь в провинции автоматически означала, что человек обладает низшим социальным статусом. Переезд оттуда в Алма-Ату, Киев или Ригу был очень сложен и полностью зависел от благорасположения начальства. Переехать в Москву было практически невозможно. В наихудшем положении находились колхозники. У них даже не было паспортов, потому они не имели права вообще ни на что, кроме краткого пребывания в городе. Единственной возможностью для колхозника потребовать паспорт был момент перед призывом на действительную военную службу — это касалось исключительно мужчин — или если они уезжали для того, чтобы получить специальное или высшее образование. Нет ничего удивительного, что большинство покинувших таким образом деревни молодых людей крепко держались за свои паспорта и впоследствии старались не возвращаться домой, а найти работу в городе.

Только после 1974 года колхозники начали получать паспорта и “второе крепостное право” стало клониться к упадку.

На вершине социальной пирамиды располагались “кадры” партийно-государственного аппарата. Исследователи, занятые изучением советской политики, сейчас начали забывать, что слово это по происхождению чисто военное. Таким же военным был и самый дух партийно-государственных кадров — во всяком случае, иерархическая структура и приказы были необходимы им как воздух. В некотором смысле это свойство даже усилилось после того, как Хрущев освободил их от постоянного страха ареста. Тем не менее нескончаемые хрущевские реорганизации партийно-государственного аппарата до некоторой степени лишили их привычного комфорта и стали досаждать: между 1956 и 1961 гг. Хрущев изменил персональный состав Совета министров, Президиума ЦК партии (Политбюро), секретарей партии областного уровня больше, чем на две трети. Сменилась и половина Центрального комитета.

Преемники Хрущева уничтожили даже этот предмет беспокойства. Лозунгом брежневской политики стало “доверие к кадрам”. Он взял за правило производить минимальное количество перестановок на высшем партийно-государственном уровне. 44% из тех, кто был в 1966 г. членами Центрального комитета, в 1981 г. оставались на своих местах. Конечно, в среднем полноправный член этого ключевого органа находился на своей должности больше двенадцати лет, что превышало максимальный допустимый срок, если придерживаться хрущевской программы ротации партийных работников. По тем же причинам между 1966 и 1982 гг. средний возраст членов Центрального комитета вырос с. пятидесяти шести до шестидесяти трех лет, Совета министров — с пятидесяти девяти до шестидесяти пяти, и Политбюро — с пятидесяти пяти до шестидесяти девяти лет. К концу 1970-х гг. советское руководство стали обычно называть “геронтократией”, и западные журналисты пускались в пространные рассуждения о здоровье советских руководителей, если кто-либо из них временно не появлялся на публике.

Брежневская политика должна была обеспечить людям, которые находились в центре номенклатурной системы, членам Центрального комитета и руководителям его отделов, совершенно новое чувство стабильности и уверенности. Три четверти членов Центрального комитета в 1981 г. занимали высшее положение в партии и государстве: 35% были партийными секретарями республиканского и областного уровня, 9% — работниками отделов Центрального комитета, 31% — министерские чиновники. Выходцев из других частей государственного аппарата было гораздо меньше: военные — 7%, дипломаты — 4%, ученые и деятели культуры — 3%, работники КГБ и профсоюзные деятели — по 2%. Остальные представлены совершенно ничтожным числом. Другие рельефные характеристики персонального состава Центрального комитета представляются даже более важными. Почти три четверти членов ЦК вступили в партию до 1950 г. и, следовательно, первоначальный, а подчас и важнейший, опыт партийной жизни они получили еще при Сталине. 82% из них — по, происхождению рабочие и крестьяне, однако 78% имели высшее образование; это значит, что они сделали блестящую карьеру. Они были удачливыми выдвиженцами, причем после того, как они стали таковыми, этот процесс более или менее сошел на нет. 97% из них — мужчины, что свидетельствует о том, что вопреки всем “эмансипациям” женщины практически не могли пробиться в высшие сферы власти. Славян в составе ЦК было 86%, а русских — 67%, что в процентном отношении значительно превышает представительство других национальностей страны. 55% какое-то время — обычно во время войны, — работали в военных 1 или тесно связанных с военными отраслях промышленности. Итак, “характеристическими” чертами члена Центрального комитета были следующие: преклонный возраст, мужской пол, русский, сделавший успешную карьеру и имеющий широкий опыт государственной и (или) партийной работы, а равно и опыт работы в “военно-промышленном комплексе”.

Таков усредненный облик тех, кто по меньшей мере косвенно оказывал решающее влияние на кадровую политику во всех сферах человеческой деятельности. Возможно, именно по этой причине к 70-м годам советское общество было милитаризовано в значительно большей степени, чем в двадцатых и тридцатых. Тот высокий социальный статус, который армейские офицеры отвоевали себе в ходе второй мировой войны, стал постоянным. Постоянной же стала их интеграция в партию, благодаря системе основательной политической подготовки. Можно предположить, что военные были больше довольны своим положением, чем представители любой другой профессиональной группы в Советском Союзе — и у них были к тому все основания. Правда, Хрущев однажды урезал военные ассигнования и непродуманно сократил численность офицерского корпуса — это и стало одной из возможных причин его падения. Но все остальные советские вожди — от Сталина до Черненко — считали Вооруженные силы — армию, флот, ВВС и ракетные войска — тем, что позволит распространить власть советов на весь мир и достичь паритета с США. Военные заказы оставались главным приоритетом советской экономики. Школьники и студенты обучались гражданской обороне и проходили начальную военную подготовку. Вообще военное обучение стало обычной чертой жизни в СССР.

Но как же проходил отбор кандидатов на партийные должности? Бывший профессор университета им. Патриса Лумумбы в Москве, Михаил Восленский, у которого были связи в Центральном комитете, после своей эмиграции на Запад в 1972 г. рассказал: молодой человек (или девушка, что случалось гораздо реже), который хотел сделать карьеру, должен был стать партийным активистом у себя на работе. Для этого на него взваливали множество малоприятных и к тому же неоплачиваемых обязанностей по пропаганде и агитации, социальному обеспечению, профсоюзной деятельности и т.д. Он прилежно посещал партийные собрания, при этом, не вступая в особенно острые противоречия с выступавшими, он должен был сделать свое присутствие достаточно ощутимым. В дальнейшем ему надо было оказаться в составе партийного бюро, затем стать одним из секретарей бюро, и наконец — самим секретарем. На крупных предприятиях это была постоянная и оплачиваемая должность. Каждая ступень его роста фиксировалась в характеристике — и чем более высокое положение он занимал, тем подробнее она была. Подписывали ее директор предприятия, председатель профессионального комитета и кто-либо из руководящих работников местного райкома. Характеристику направляли в райком (или выше, если предприятие нашего героя было крупным и важным). В характеристике давалась оценка политической зрелости и лояльности, специальных знаний и административных способностей. Местное отделение КГБ, имевшее тесные связи с отделом кадров предприятия и осведомителей, внедренных в его штат, также готовило доклад, из которого должно следовать, что кандидат на должность не опасен — смысл этого понятия в СССР был значительно шире, чем на Западе.

Если человек преуспевал в роли партийного секретаря, перед ним открывались возможности дальнейшего продвижения на средние и высшие ступени партийного аппарата. Нередко это сопровождалось учебой в высшей партийной школе.

Совершенно естественным результатом такого метода продвижения по службе было образование клик или “групп клиентуры”. Каждый кандидат на продвижение по службе должен был заручиться поддержкой кого-либо из вышестоящего эшелона партийной иерархии. Он продолжал пользоваться той же поддержкой при продвижении на следующий уровень, если его покровитель сам успевал за это время сделать очередной шаг в своей карьере. Эта тенденция отмечалась всеми наиболее внимательными “кремленологами” — специалистами по советским политическим деятелям. Брежнев был упорным и искусным мастером такой политики, особенно в последние годы своей жизни. Он продвигал тех, кто работал вместе с ним на Днепродзержинском металлургическом заводе или в партийном комитете Днепропетровской области (западные журналисты назвали это “днепропетровской мафией”), или позднее в республиканских партийных организациях Молдавии и Казахстана.

Если и был в Советском Союзе “правящий класс”, то ядро его — партийные должности, находившиеся в распоряжении каждого партийного комитета и люди, которых подбирали на эти посты. Разумеется, не все обладали равной властью: степень властных полномочий определялась очень точно тем, чьей номенклатурой была данная должность, что имело значение для привилегий, с этой должностью связанных. Между прочим, связь назначений и постов с партией не подлежала огласке — хотя многие должности формально были выборными, — и вся система действовала в тайне. Поэтому численность “правящего класса” определить трудно. Если цифры, которые приводит Восленский, достоверны, то на районном уровне номенклатурных работников было около трех четвертей миллиона, что вместе с их семьями (если учесть низкую рождаемость среди славян) дает цифру в 2,5–3 млн. человек, или около 1% от общей численности населения. Однако Восленский, видимо, упускает из виду должности, которые не были прямо связаны с партией, правительством или предприятиями народного хозяйства. Подсчеты, сделанные Ригби, дают цифру, которая больше чем вдвое превышает подсчеты Восленского — около 2 млн. человек, или 1,5–2% всего населения, и это без учета членов семьи. Но эти подсчеты основаны на изучении положения, сложившегося в двух относительно небольших республиках — Башкирии (автономная республика) и Грузии (союзная республика), где численность номенклатурных работников могла значительно превышать среднюю. Мои собственные подсчеты дают цифры, средние по отношению к приводившимся выше данным — однако претензии на их точность были бы слишком самонадеянными.

Если термин “правящий класс” применяется к западному обществу, то он означает владение средствами производства и возможность передавать их по наследству. У советской элиты такой собственности не было. Но через централизованную систему планирования номенклатурные работники тем не менее контролировали средства производства всей страны. И хоть этот контроль нельзя было непосредственно завещать своим наследникам, личные связи и система образования позволяли номенклатурным отпрыскам занять такие позиции, которые в будущем обеспечивали им продвижение на аналогичные посты. Некоторые члены семей представителей советского руководства сделали блестящие карьеры. Так, зять Хрущева А. И. Аджубей стал главным редактором ежедневной газеты “Известия” и членом Центрального комитета. После устранения Хрущева он, что примечательно, потерял оба поста. Сын Брежнева Юрий стал заместителем министра внешней торговли, а зять, Юрий Чурбанов, оставался заместителем министра внутренних дел до 1982 г., до скандала, связанного с повышенным интересом его жены к бриллиантам. Зять Косыгина О. О. Гвишиани возглавлял Государственный комитет по науке и технике, который должен был внедрять в советскую промышленность жизненно необходимые ей новые технологии. Сын Андропова Игорь работал в Институте США и Канады, после чего возглавил советскую делегацию на совещании в Мадриде по безопасности и сотрудничеству в Европе.

Тем не менее было бы неверно сказать, что непотизм стал определяющей чертой советского партийно-государственного аппарата подобно тому, как это случилось в других обществах. Это, возможно, объясняется тем, что семья как таковая для советских лидеров имела меньшее значение, чем в большинстве других политических систем (но семейная жизнь тем не менее тщательно скрывалась от общественного мнения). Другое объяснение следует искать в той системе клиентелы*[25], которая была описана выше и которая, вероятно, представляет собой советский аналог системы “наследования”. Эта гипотеза помогает понять, почему советской элите систематически и вполне успешно удавалось осуществлять то, что всегда и всюду делают правящие классы: передачу своего положения по наследству. Параллели с другими обществами — буржуазным, феодальным или восточным — были бы во многом неверны: советское общество являло собой новый исторический тип, и потому для адекватного его описания нам надлежит прежде всего привести в порядок терминологию.

Из приведенных доказательств следует, что причины существования централизованной системы планирования к 1970-м гг. имели не столько экономический, сколько политический характер. Даже те темпы экономического роста, что были достигнуты в 1930-х гг., теперь были недоступны даже для тяжелой промышленности. Ежегодный прирост в пятидесятых и шестидесятых годах составил 5–6%, в 1971–75 гг. он упал до 3,7% и в 1976–80 гг. — до 2,7%. По понятным причинам каждый старался в ежегодных отчетах показать хоть небольшой, но все же рост производственных показателей. Соответственно вполне закономерен вопрос: не скрывается ли за этими цифрами еще большее замедление темпов роста или даже некоторое падение производства? Конечно, в конце семидесятых годов население страны ощутило на себе, что экономические условия ухудшились, а постоянная нехватка тех или иных товаров стала еще заметнее.

Нехватка товаров, порожденная централизованным планированием, была столь велика, что бурно и пышно начала расцветать “теневая экономика”, восполнявшая недостаток необходимых населению потребительских товаров, транспортных и ремонтных услуг и т.д. В сельском хозяйстве “теневая экономика”, как было показано выше, вообще была узаконена в виде частных земельных участков и колхозных рынков. В прочих же секторах экономики она действовала совершенно нелегально. Но тем не менее по вполне понятным причинам продолжался ее бурный рост. Советский автомобилист, которому было нужно ветровое стекло или приводной ремень, быстро обнаруживал, что государственное снабжение не в состоянии ему помочь. Вместо того чтобы перестать пользоваться машиной, человек с помощью приятелей рано или поздно находил неофициальный источник снабжения, где цены были выше, но зато заказ выполнялся незамедлительно.

Но откуда же брались товары у частников? Нередко рабочие автомобильных заводов или ремонтных мастерских без особых осложнений воровали то, что их предприятия получали через систему государственного снабжения. Украденное просто-напросто списывалось как испорченное или утерянное при транспортировке. Частник также мог получать товары через своих помощников или даже из “подпольных” цехов, которые производили на сторону “дефицитные” товары и действовали либо втайне от властей, либо по каким-то причинам пользовались их покровительством. Заводы и колхозы нередко были лишь ширмой, за которой скрывались подпольные предприятия, производившие одежду, обувь, хозяйственные принадлежности или пищевые продукты, недоступные на рынке, контролируемом государством. Так, в августе 1976 г. “Правда” рассказала о том, что жители нескольких деревень на Кавказе в большинстве своем были заняты тем, что вязали шерстяные вещи для черного рынка. Прибыли от таких операций, как правило немалые, делились между рабочими, управляющими предприятий, которые служили ширмой для подпольных производств, и теми партийными и министерскими работниками, которые должны были знать о них.

Другим вожделенным источником “дефицита” был Запад. Западные товары за иностранную валюту и сертификаты продавались в специальных магазинах в больших городах (все они принадлежали к категории “ограниченного доступа”). Отовариваться там могли люди, которые либо получали в этой форме часть своей заработной платы, либо те, кому время от времени дозволялось ездить на Запад и таким образом стать объектом зависти своих коллег и подчиненных. От этих людей в страну пришли такие вещи, как японские фотоаппараты, немецкие магнитофоны, итальянские костюмы и шотландское виски. Ими либо расплачивались за оказанные услуги, либо просто продавали, получая колоссальные прибыли. По тем же причинам существовал оживленный черный рынок иностранной валюты.

“Теневая экономика” оказывала также разного рода услуги. Квартиросъемщик, которому нужно было срочно отремонтировать водопровод (а в таких случаях деваться было просто некуда), мог обратиться к шабашникам, которые сделали бы это и быстрее, и лучше, чем слесарь домоуправления, но не дешевле. Шабашники работали по вечерам и в выходные дни, нередко используя инструменты и материалы, позаимствованные по месту основной работы.

Аналогичным образом поступал и оказавшийся в затруднительном положении директор предприятия, который не мог получить остро необходимые товары и услуги по официальным каналам. Для того, чтобы выполнить свой план, он обращался к “теневой экономике”. Если это открывалось, то он получал выговор. Но если бы он не выполнил план, то и он, и работники его предприятия были бы сильно урезаны в доходах, а сам он мог просто потерять свою должность.

Партия и государство, разумеется, не намерены были смотреть на подобные сделки сквозь пальцы. Они угрожали экономической монополии, которая давала хлеб многим номенклатурным работникам. Для обуздания “теневой экономики” существовала целая армия контролирующих органов. Помимо милиции, прокуратуры и судов имелась также партийно-государственная сеть Комитетов народного контроля, чьей задачей была мобилизация общественной бдительности для предотвращения и раскрытия экономических преступлений. Была также специальная государственная экономическая полиция, ОБХСС (Отдел по борьбе с хищениями социалистической собственности), специализировавшаяся на проведении комплексных следственных действий, необходимых для разоблачения подпольных дельцов.

И тем не менее имелись веские причины, почему государство не предпринимало полномасштабных репрессий против подпольной экономики. Во-первых, она придавала некоторую гибкость системе, которая в противном случае была бы нестерпимо жесткой и вообще не давала бы возможности функционировать всей экономике в целом. Более того, поскольку “теневая экономика” паразитировала на официальной, ее дельцы попадали в некоторую зависимость от партийных и государственных деятелей. Они знали, что их противозаконная деятельность будет рано или поздно раскрыта или даже уже раскрыта, и потому судьба их зависела от благорасположения официальных лиц, тех, кто знал об этом. Шабашник, который пользовался инструментами и лесом, заимствованными им на той строительной площадке, где он работал, был в полном смысле слова “вассалом” своего начальника или прораба, которые позволяли ему делать это.

В некоторых регионах “теневая экономика” достигла такой степени развития, что буквально опутала власти предержащие, причем на самом высоком уровне. Социолог И. Земцов, который работал помощником Г. Алиева, первого секретаря азербайджанской партийной организации, в середине 1970-х гг. сообщал, что при предшественнике Алиева В. Ахундове нелегальная экономика протянула свои щупальца буквально во все сферы общественной жизни. За деньги можно было получить все: машины, спиртное, наркотики, зарубежный ширпотреб, женщин, учебу в высших учебных заведениях, ученые степени — и даже, как утверждал Земцов, должности в системе управления. По его данным, пост районного прокурора стоил 30000 рублей, начальника райотдела милиции — 50000 рублей, первого секретаря райкома партии — 200000 рублей.

Ахундов покрывал эти нарушения, да и сам он получил свой пост благодаря дружеским связям с некоторыми московскими чиновниками самого высокого ранга, в том числе членом Политбюро Андреем Кириленко и председателем Госплана Николаем Байбаковым. Для этого Ахундов делал им богатые подношения и устраивал великолепное времяпрепровождение на уединенных дачах в своей вотчине. Как бы то ни было, но в 1969 г. Ахундова сместили, а на его место назначили Алиева, который до того возглавлял республиканский КГБ. Ему было поручено оздоровить политическую жизнь в республике. Алиев незамедлительно осудил “интриги, клевету, злословие, склоки и взяточничество” среди высших республиканских чиновников, а равно и назначения на должности в партии и администрации, сделанные через посредство “личной преданности, дружеских отношений, семейных или соседских связей”.

Нечто похожее случилось и с В. Мжаванадзе, первым секретарем Коммунистической партии Грузии, который был смещен в 1972 г. Его преемник Э.Шеварднадзе ранее возглавлял республиканское министерство внутренних дел (т.е. в его ведении находилась милиция). Шеварднадзе отметил свое вступление в должность арестом жены Мжаванадзе по обвинению в получении взяток от некоего Лазишвили, владельца сети подпольных фабрик, производивших “дефицитные товары”. Говорили, Лазишвили был настолько силен, что влиял на назначения партийных секретарей в Тбилиси. Однако Шеварднадзе арестовал их, что стало частью его борьбы со всеми видами коррупции в республике. С учетом последующих событий видно, что особых успехов в этой борьбе он не добился: вероятно, “теневая экономика” имела в республике слишком глубокие корни. Но как бы то ни было, в течение нескольких лет он вынужден был ездить в бронированном автомобиле и в сопровождении вооруженной охраны: так сильны были опасения за его жизнь. Назначение Шеварднадзе первым секретарем Коммунистической партии Грузии сопровождалось волной насилия и терроризма — вплоть до поджога Тбилисского оперного театра в 1973 г. и взрыва перед зданием Совета министров в 1976 г.

После того как в Москве к власти пришел Андропов, чистки “теневой экономики” приобрели постоянный характер. Алиева даже перевели из Баку в Москву и сделали первым заместителем председателя Совета министров СССР.

Для рабочих заводов плановая экономика в целом означала плохо оплачиваемую работу, но безопасное и относительно сносное существование. Руководителю производства было очень трудно уволить рабочего за лень, некомпетентность, прогулы и даже за пьянство — т.е. поступить так, как это предполагала реформа Косыгина. По меньшей мере в этом смысле советские профсоюзы оказались способны защищать интересы своих членов. После того, как принудительные мобилизации рабочей силы были отменены, насилие по отношению к рабочим сменилось своего рода молчаливой сделкой с ними. Получая мизерную заработную плату и не имея де-юре права на забастовки, рабочие взамен получили чрезвычайно низкие требования, предъявляемые к трудовой дисциплине. Если оставить в стороне особенно грубые нарушения, то никаких взысканий не было за опоздания, продолжительные чаепития, походы по магазинам в рабочее время (чтобы раздобыть в переполненных магазинах немногочисленные продукты), иногда можно было даже отсыпаться на работе после ночной “шабашки”. Однако в конце каждого месяца и — в особенности — года рабочих призывали на штурм, период чрезвычайного тяжелого труда, с принудительными сверхурочными. Это было необходимо для выполнения плана. Но как только начинался новый месяц, снова устанавливался щадящий ритм труда. Популярный анекдот описал это положение следующим образом: агитатор спрашивает рабочего: “На чем основывается советская экономика?” Ответ гласит: “Вы делаете вид, что платите, а мы делаем вид, что работаем”.

В своем роде эта социальная система функционировала неплохо. Но она сохраняла явные недостатки, многие из них объяснялись ее непроизводительностью. Текучесть рабочей силы была высока — около 25–30% в год, что вызывало постоянное беспокойство прессы. Рабочие уходили со своих предприятий в поисках разных благ: более высокой заработной платы, хорошего продовольственного снабжения, лучших жилищных условий, лучших условий для “шабашки” и т.д. При отсутствии коллективного права на забастовки личное право уволиться с работы было наиболее доступной для советского рабочего свободой. Это тем более верным стало для тех времен, когда продвижение вверх (или выдвижение) — альтернативный способ избавиться от неприятностей — стало чрезвычайно трудно доступным. С конца войны и вплоть до середины 1960-х гг. или около того, выдвижение было, возможно, самым лучшим из всего, на что мог надеяться рабочий. Все еще существовали очень широкие возможности для способных, честолюбивых или исполнительных рабочих стать “новаторами”, “рационализаторами” или ударниками, что позволяло им пробиться в партию и стать управленцами. К 1980-м гг. штаты управленцев (“белых воротничков”) были уже переполнены. К тому же немалое количество рабочих имело десяти- или полное одиннадцатилетнее среднее образование и специальную подготовку. У некоторых было даже незаконченное высшее образование. Фактически многие имели квалификацию, слишком высокую для той работы, которую они выполняли.

Тем не менее, вопреки всему, недовольство рабочих выливалось в коллективные действия, а именно в забастовки и демонстрации.

Самым замечательным в выступлениях советских рабочих было то, что они были недовольны самой своей жизнью в целом. Если на Западе трудовые конфликты обычно развиваются вокруг оплаты труда и его условий, то в СССР он затрагивал жилищные условия, снабжение продовольствием, отношения с местной милицией и массу других вещей. Другими словами, советские рабочие расценивали свои отношения с работодателями как нечто всеобъемлющее, имеющее отношение ко всем сторонам их жизни. К тому же обычно предприятие располагало собственным жильем, и с помощью партийных организаций директора предприятий могли наладить продовольственное снабжение, общественные связи и т.д. Все это недоступно западным менеджерам. Скорее это напоминало “города компаний” в Америке девятнадцатого века.

Самый первый инцидент, о котором имеются сведения, представлял собой волнения рабочих, связанные со всеми отмеченными выше источниками недовольства. Волнения произошли в сентябре 1959 г. в промышленном казахстанском городе Темиртау. Молодые рабочие и комсомольские добровольцы со всей страны приехали сюда помочь в строительстве металлургического завода. На месте выяснилось, что жить они должны в палатках (в стране, где обычны песчаные бури), что вода подается лишь на определенное время и что продовольственное снабжение крайне неудовлетворительно. В довершение ко всему они узнали, что молодежным коммунистическим бригадам из Восточной Германии и Польши, которые работали рядом с ними, платят гораздо лучше. Группа рабочих подожгла столовую в строительной зоне, а потом направилась к милицейскому участку, где, судя по некоторым сообщениям, они повесили начальника. В город были введены армейские части, но часть солдат стала брататься с рабочими. Пришлось использовать специальные войска КГБ. Множество людей было убито и несколько Сотен ранено, прежде чем был восстановлен порядок. Зачинщиков арестовали. Сообщали, что некоторые были казнены. Если все эти сообщения хоть частично соответствуют действительности, то следует признать, что возмущение рабочих было очень сильным. Надо также отметить беспомощность властей, которые, судя по всему, оказались совершенно неподготовленными к волнениям.

Продовольственное снабжение и цены были самыми главными источниками беспокойства. Именно они стали причиной волнений, охвативших летом 1962 г. несколько советских городов, после того как правительство подняло цены на мясные и молочные продукты почти на треть. В Новочеркасске эти волнения привели к насилию. На Электролокомотивном заводе им. Буденного дирекция — как предполагают, в результате ошибочного подсчета времени, затрачиваемого на операции, — резко повысила производственные нормы. Это привело к падению реальной заработной платы. Рабочие двух цехов потребовали встречи с директором, чтобы выразить свое недовольство по этому поводу. Директор либо отказался с ними встретиться, либо грубо отверг их требования. Тогда рабочие бросили работу и вывесили на заводских зданиях лозунги, на которых было написано: “Долой Хрущева!” и “Хрущева на колбасу!” Это показывает, что повышение цен ассоциировалось прежде всего с деятельностью первого секретаря. Группа рабочих направилась к железной дороге и разрушила пути. Дорога эта — основная магистраль, по которой осуществляется прямое сообщение между Москвой и Ростовом. Когда милиция арестовала около тридцати рабочих, которых она посчитала зачинщиками беспорядков, забастовка началась практически на всех заводах Новочеркасска. Огромные толпы, где были и женщины (по ним повышение цен на продовольствие ударило больнее всего), стали стекаться к милицейским участкам и к зданию горкома партии. Это говорит о том, что люди прекрасно понимали, где находятся центры власти. Там произошло событие, которое окончательно вывело толпу из себя: охранявшие здание горкома специальные войска КГБ дали несколько предупредительных залпов в воздух, но попали в мальчишек, забравшихся на деревья. Один офицер отказался отдать приказ открыть огонь на поражение по разгневанной толпе. Он сдал свой партбилет и застрелился. Другие не были столь же совестливы. Войска продолжали стрелять, даже когда толпа обратилась в бегство. По меньшей мере семьдесят человек было убито — по некоторым подсчетам, гораздо больше. Очень много было раненых.

Для наблюдения за последующими событиями и проведения расследования на Дон явилась высокая правительственная комиссия, которую возглавляли члены Президиума Микоян и Козлов. Они организовали специальное продовольственное снабжение, так что на какое-то время магазины на Дону наполнились. Было арестовано множество рабочих, некоторые солдаты и офицеры пошли под трибунал. Судя по сообщению Солженицына, раненных во время беспорядков людей вместе с семьями сослали в Сибирь, чтобы заставить их молчать.

Кажется, события в Темиртау и Новочеркасске были самыми кровавыми. Не исключено, что они кое-чему научили власти — как избежать волнений и что делать, если они все-таки начались. Потому первой реакцией на протесты рабочих было незамедлительное удовлетворение любых их требований, затем следовали неспешные аресты тех, кто считался зачинщиком, их осуждение по статье за “нарушение общественного порядка” или заключение в психиатрические больницы.

Впоследствии имели место и другие выступления, которые не достигали таких масштабов: из-за плохих жилищных условии (Киев 1969 г., Днепропетровск 1972 г.), из-за нехватки продовольствия (Свердловск 1969 г., Днепропетровск 1972 г., Горький 1980 г.), по поводу завышенных производственных норм (Витебск 1973 г., Киев 1981 г.), из-за низкой заработной платы (Свердловск 1969 г., Днепропетровск 1972 г., Тольятти 1981 г.). Иногда насилие со стороны милиции по отношению к простым гражданам, насилие, в котором не было никакой необходимости, также приводило к массовым демонстрациям. Так случилось в Александрове (Владимирская область) в 1969 г., в Днепродзержинске в 1972 г. и в Орджоникидзе в 1981 г.

Все эти демонстрации и забастовки происходили спонтанно, т.е., иными словами, импровизация всегда преобладала над организацией. Профсоюзы были частью номенклатурной системы, во всяком случае таковыми были профсоюзные лидеры. Поэтому, несмотря на то, что они были, как я уже говорил, достаточно действенны в защите некоторых интересов трудящихся, и речи не могло быть о том, что они примут участие в каких-либо действиях, направленных против властей. Для того, чтобы переломить эту ситуацию, в конце семидесятых годов было предпринято по меньше мере две попытки создать независимые профсоюзы. Они значительно отличались и от официальных профсоюзов, и от того, что считается таковыми на Западе. Ассоциация свободных профсоюзов была создана в 1977 г. мелкими служащими и рабочими. Объединяла их не столько общность социального происхождения, сколько то, что они постоянно сталкивались друг с другом в приемных ВЦСПС (Всесоюзный центральный совет профессиональных союзов), прокуратуры и Верховного совета, где пытались получить возмещение за многочисленные притеснения, которые им пришлось перенести по месту работы. Чтение их дел раскрывает мрачную и достаточно одностороннюю картину взаимоотношений между начальством и работниками на советских предприятиях. Как говорилось в первом официальном заявлении Ассоциации свободных профсоюзов, опубликованном в западной прессе (в советской оно никогда бы не появилось), “нас нигде не хотели даже выслушать, а наши протесты направлялись именно в те органы, действия которых мы и опротестовывали”.

Очень типичен случай организатора этого профсоюза Владимира Клебанова. Горный инженер из Донбасса, он уже с конца 50-х гг. выступал против начальства, которое воровало для своих нужд материалы, брало взятки, использовало фонды в личных целях и т.д. Когда на производстве он получил увечье, начальство отказалось выплатить ему компенсацию, и он вынужден был обратиться в суд, который решил дело в его пользу. Но потом его уволили с работы и выселили с семьей из квартиры. Временно Клебанова поместили в психиатрическую больницу, где он получил диагноз “паранойя” и “патологическое развитие личности”. Его случай служит примером тех средств, которые начальство могло использовать в борьбе с рабочими, а также показывает, что, вопреки ожиданиям властей, справедливости иногда можно было добиться и в советском суде. Да и поставить человеку психиатрический диагноз тоже было далеко не просто: отнюдь не все советские психиатры под давлением властей нарушали свой профессиональный долг.

Но в конце концов власти все же добились своего. Клебанов был уволен и не мог никуда устроиться на работу. Поэтому он и многие другие в 1977 г. начали борьбу за свои права. В уставе Ассоциации свободных профсоюзов есть знаменательные слова о том, что ее целью не является борьба за материальные интересы, но “защита прав и поиск справедливости”. Своим противником члены Ассоциации считали “бюрократию и плохое управление, расточительность и небрежное отношение к национальной собственности”.

Большая часть членов Ассоциации была арестована вскоре после ее создания. Самого Клебанова снова отправили в психиатрическую больницу. Поэтому следующий независимый профессиональный союз, который был создан в 1978 г., — Свободная межотраслевая организация трудящихся (СМОТ) — не стала оглашать имена своих участников. Так некоторым из них удалось по крайней мере остаться на свободе. СМОТ продолжала издавать доклады о нарушениях гражданских прав, прежде всего в сфере производственных и трудовых отношений, но не только там. Так был сделан первый шаг правозащитного движения по направлению к подполью в последние годы жизни Брежнева.

Как было сказано в предыдущей главе, не собираясь радикально менять колхозную структуру сельского хозяйства, Хрущев в известной мере улучшил материальную базу деревни и сделал сельское хозяйство одним из приоритетов политики партии. Преемники Хрущева критиковали его за непоследовательность и положили конец кукурузной и животноводческой кампаниям, но не оставили попыток добиться тех же целей, используя при этом более спокойные и последовательные методы.

На мартовском 1965 г. пленуме ЦК Брежнев объявил, что отныне колхозы и совхозы должны будут составлять планы заготовок на несколько лет вперед. Закупочные цены были повышены, так что производство и бюджет стало можно планировать на более стабильной основе. К тому же Брежнев обещал более весомые премии за перевыполнение плана. Ограничения приусадебного земледелия, возобновленные в последние годы Хрущевым, были снова сняты, налоги на них уменьшены, а председателям колхозов приказано разрешить использование пастбищ и сенокосов для частного животноводства. Брежнев также обещал постоянно увеличивать капиталовложения в сельское хозяйство. Эти средства должны были расходоваться на удобрения, улучшение земель, на строительство дорог, школ и жилых домов, а равно и другие положительные изменения условий сельской жизни.

В общем, правительство действительно твердо выполняло свои обещания. Около двух десятилетий капиталовложения в сельское хозяйство составляли 20–25% всех инвестиций (сравните с 4% в США). Это свидетельствовало об исполнении обещаний, но также и о чрезвычайно неэффективном использовании ресурсов. Плата за продукцию сельского хозяйства была существенно повышена. Однако это, особенно в городах, не привело к повышению цен на продовольствие, причиной чего был страх спровоцировать выступления, подобные новочеркасскому. Для того чтобы покрыть разницу, государство, начиная с 1977 г., выплачивало ежегодные субсидии, всего 19000 млн. рублей, или более 70 рублей на каждого жителя страны. Алек Ноув назвал это “самыми грандиозными субсидиями сельскому хозяйству в человеческой истории”. Эти гигантские расходы делались сверх трат на постоянные закупки зерна за рубежом.

Все эти меры в значительной степени уменьшили сельскую нищету. В 1966 г. колхозники, подобно рабочим совхозов, стали получать регулярную заработную плату, так как трудодень теперь пересчитывался в цифрах, как часть общего дохода колхоза. Постепенно, к середине 1970-х гг., средняя заработная плата в деревне была лишь на 10% ниже средней городской заработной платы. К тому же деревенский житель мог возделывать приусадебный участок, что было существенным подспорьем.

Но все же численность сельского населения продолжала быстро падать. Материальные стимулы были недостаточными, и люди по мере возможности старались перебраться из деревни в город. В некотором отношении это могло бы способствовать разрешению Россией проблемы старения населения, т.е. избытка нетрудоспособного населения в сельской местности. Но, к несчастью, отток людей из деревни не принял ту форму, которая была бы адекватна этой проблеме. Благодаря особенностям паспортной системы из деревни уходили как раз молодые и квалифицированные люди, а престарелые и неквалифицированные оставались на месте. По свидетельству журналиста Александра Янова, который много ездил по деревням в 1960-х гг., многие родители страстно желали, чтобы их дети уехали в города в возрасте пятнадцати-шестнадцати лет (как раз перед тем, как они должны получать паспорта). Целью отъезда было обучение в том или ином профессионально-техническом училище. “Только бы у наших детей было все хоть немного иначе”, — думали родители, отправлявшие своих детей в город. Разумеется, окончив учебу, молодые люди уже не возвращались в деревню.

В шестидесятые годы вновь начались дискуссии вокруг системы звеньев, вызванные необходимостью больше заинтересовать колхозников в результатах их труда. Стандартная бригадная система труда была такова: коллектив численностью от двадцати до ста человек, совместно выполняющий производственные задания. Оплата труда находилась в зависимости именно от этих заданий, а не от конечного произведенного продукта. Таким образом, колхознику, например, было выгодно прополоть поле небрежно, но быстро, поскольку это лучше оплачивалось. При звеньевой же системе труда небольшая группа работников отвечала бы полностью за весь трудовой цикл, а их плата находилась бы в зависимости от количества произведенного ими продукта, который они в конечном счете сдавали государству или предлагали на рынке.

Широкую известность получил проведенный в Краснодарском крае эксперимент, когда Владимир Первицкий со своим звеном из десяти человек получил втрое больший урожай с участка земли, который обычно с грехом пополам обрабатывался бригадой в девяносто человек. Но еще замечательнее случай Ивана Худенко, старого коммуниста из Казахстана. В 1972 г. ему и еще шестидесяти специально отобранным работникам разрешили обрабатывать отдаленный участок целины. Они должны были работать по звеньевому принципу. Первый урожай был такой, что доля каждого работника в нем в двадцать раз превышала среднюю производительность в соседних деревнях. Даже с учетом высокого естественного плодородия девственной земли, это была впечатляющая демонстрация. Опыт так понравился местным жителям, что они написали про Худенко пьесу. Однако на следующий день после премьеры, где присутствовали реформаторы, экономисты и журналисты, Худенко был неожиданно арестован по обвинению в присвоении государственных средств обманным путем. Его колхоз прикрыли. Несмотря на многочисленные попытки спасти его, он был приговорен к шести годам заключения, где и умер через два года.

Как и с реформами в промышленности, оставшимися бесплодными, имелись убедительные политические причины, которые неоднократно уничтожали саму идею “звеньев”. По сообщению Янова, звенья порождали недовольство среди крестьян, которые работали по-старому. Они могли иметь ту же квалификацию и трудиться так же тяжело, но получали лишь четверть того, что получал участник звена. Всеобщий переход на систему звеньев угрожал также сельским партийным организациям и председателям колхозов — большая часть выполняемой ими работы оказалась бы просто-напросто лишней. Была бы создана система земледелия, напоминавшая отчасти дореволюционную. Тогда основной единицей производства был двор, семейное хозяйство, действовавшее внутри деревенской общины (мир). На деле, подобно югославской системе, колхозы должны были функционировать в качестве “генеральных кооперативов”.

Так или иначе, но коллективный сектор оставался малопроизводительным, хоть и в меньшей степени, чем двумя десятилетиями ранее. Причиной относительного роста были колоссальные капиталовложения. Но приусадебные участки оставались жизненной необходимостью. Крестьянские семьи получали с них 70% продуктов питания, к тому же их продукция играла большую роль в продовольственном снабжении городов. Уже в 1965 г. около двух третей картофеля и яиц, около 40% мяса, молока и овощей поступало с приусадебных участков, хотя они занимали 1–2% обрабатываемых земель. Впоследствии эти показатели немного снизились, отчасти потому, что несколько выросла производительность колхозов, отчасти оттого, что многие крестьяне, особенно молодые, не желали проводить долгие часы на своих приусадебных участках после окончания основной работы. Тем не менее “колхозный рынок” сохранял свое значение. Советские домохозяйки в особо торжественных случаях пользовались продуктами с рынка, а не из продовольственного магазина. На рынке все стоило в три или четыре раза дороже, но имелся богатый выбор свежих и высококачественных продуктов.

Самая маленькая ячейка советского общества, семья, на всех его уровнях испытывала сильнейшее социальное напряжение. Это находилось в противоречии с попытками всех правительств, и сталинского, и его преемников, сделать ее более стабильной. Отчасти это было результатом продолжительного воздействия проводившейся когда-то антисемейной политики, отчасти — тех постоянных катаклизмов, что правительство учиняло между 1920-ми и 1950-ми годами. Тогда миллионы людей были с корнями вырваны из своих семей. Самым страшным бедствием стала война, во время которой погибло так много мужчин, в большинстве своем молодых, а множество женщин осталось без мужей, детей — без отцов.

В романе Виталия Семина, опубликованном в 1965 г., где действие происходит в Ростове-на-Дону в среде молодых рабочих, один персонаж спрашивает шестерых своих товарищей, у кого из них есть отцы — только один поднимает руку. Всякий признал бы такое положение типичным. Федор Абрамов назвал один из своих романов о послевоенной жизни “Безотцовщина”. Очень многие дети росли, не имея примера, какова должна быть роль отца в семье. Возможно, именно здесь и следует искать причины осложнений в семейной жизни новейших поколений. Тем не менее матери-одиночки отважно боролись за свои неполные семьи, и при этом продолжали работать, конечно же, по финансовым соображениям. Сеть детских учреждений, которая была развита значительно лучше, чем на Западе, все же не удовлетворяла колоссальный спрос. Единственным фактором, который хоть в какой-то мере исправлял положение, были многочисленные женщины средних и преклонных лет, которые и сами часто были вдовами. Эти бабушки, знаменитые персонажи советского фольклора, которым возраст и здоровье уже не позволяли работать, волей-неволей становились как бы вторыми матерями и тем облегчали бремя, лежавшее на их дочерях и невестках.

Несомненно, в послевоенное время положение постоянно и заметно улучшалось, что прежде всего было результатом колоссальных капиталовложений в сферу социального обеспечения, которые начались после смерти Сталина. Между 1950 и 1980 гг. эти капиталовложения выросли в пять раз. Особое значение имело повышение пенсий, пособий многодетным семьям и дотаций на жилье. Это помогло облегчить до некоторой степени ужасающую нищету сельских жителей, стариков, инвалидов и неполных семей. С течением времени к тому же постепенно смягчалась проблема недостатка мужского населения, поскольку послевоенное поколение подросло и начало обзаводиться семьями. Но, похоже, одни проблемы стали сменяться другими. После того как в 1965 г. вновь были облегчены разводы, они стали обычным делом и количество их достигло опасного уровня. В 1965 г. на 1000 семей приходилось только около 100 разводов; в 1979 их количество возросло до 340. Иными словами, на три брака приходился один развод. Этот уровень приближался к американскому, но США — страна с традиционно высоким уровнем разводов. Русским же традициям это полностью противоречит.

Каковы же причины этих изменений? В судах в качестве причины развода чаще всего упоминалось пьянство мужей — это почти половина всех случаев. В свое время я еще вернусь к этой важной теме. Среди других причин упоминалась супружеская измена, побои и “несовместимость” — последнее могло означать все что угодно. В целом, вполне ясно, что условия семейной жизни были тяжелыми для обоих супругов, но для женщин в особенности.

Наиболее острой была жилищная проблема. Хотя с середины пятидесятых годов положение коренным образом улучшилось, для молодой супружеской пары было совершенно невозможно сразу после свадьбы получить собственную квартиру — если только они не принадлежали к привилегированной элите.

Другой проблемой было то, что большинство женщин продолжало работать. По переписи 1970 г. 86% трудоспособных женщин работали постоянно или временно. Женщины составляли 51% всей рабочей силы в стране. На вопрос, почему они работают, 91% московских женщин ответили, что первостепенную важность для них имеют финансовые соображения, однако 86% заявили, что им нравится работа в коллективе, а также само занятие общественно-полезной деятельностью. Похоже, что большинство руководствовалось обеими причинами.

Но, на беду, социальные условия совершенно не соответствовали тому факту, что работающая женщина стала теперь нормой. Средняя заработная плата женщин составляла лишь 65% от зарплаты мужчин. Иногда это объяснялось тем, что женщины в тех же профессиях имели низшие должности. Но была и другая причина — те профессии, где в большинстве работали женщины, в принципе были самыми низкооплачиваемыми. Ярким примером являются профессии, связанные с медициной, — там женщины составляли 70% от общего числа занятых; даже врач высочайшей квалификации мог получать меньше, чем квалифицированный рабочий. Учителя и работники учреждений, в подавляющем большинстве женщины, получали просто нищенскую зарплату.

Итак, труд женщин оплачивался недостаточно. Но и мужчины не осознавали всех последствий всеобъемлющей занятости женщин. Опросы показывали, что 60–70% работы по дому выполнялось женщинами, и только присутствие бабушек несколько облегчало положение. Однако мужчины постепенно меняли свое отношение к женам. Готовность принять на себя часть домашних забот в особенности характерна для образованных мужчин.

Тем не менее двойная нагрузка, которую обычно несла супруга или мать, теперь была признана серьезной социальной проблемой. Типичный день женщины состоял из постоянной беготни из детского сада к переполненному троллейбусу, затем к метро, потом к месту работы, потом беготни в поисках продуктов, и вечером — опять метро, троллейбус, детский сад. Наконец, вечером она готовила, стирала, штопала, гладила, укладывала детей в постель. Все это хорошо описано в повести Натальи Баранской “Неделя как неделя”. Чувства всех образованных женщин выражены в гневной тираде героини, после того как муж предложил ей бросить работу и целиком посвятить себя дому. Она спрашивает его, не считает ли он, что она не желает, чтобы детям было лучше., Конечно, она хочет этого, но то, что предлагает ей муж, было бы для нее концом. Как быть с ее пятилетней учебой в вузе — спрашивала она супруга, — с ее ученой степенью, ее диссертацией? Что делать с ее опытом работы? Не думает ли он, что можно так просто все это бросить? Кем я стану, спрашивала она, если буду сидеть дома? По ее словам, это был бы кромешный ад, и она все время придиралась бы к мужу. “Да и вообще, как мы можем серьезно это обсуждать? Нам никогда не прожить на одну твою зарплату…”

Следствием того постоянного напряжения, в котором жили столь многие семьи, был низкий уровень рождаемости. По переписи 1970 г. (цифры в целом были неприменимы уже к 1979 г.) среднее число детей в семье равнялось 2,4 (против 2,9 в 1959 г.). Между разными республиками существовали очень большие и показательные различия. Так, в Латвии на семью приходилось 1,94 детей, 1,97 в РСФСР, 2,04 на Украине, но в Азербайджане 4,63, в Узбекистане 5,64 и в Туркменистане 5,95. Отчасти такое положение объясняется влиянием ислама. Другой причиной является то обстоятельство, что в районах с высокой рождаемостью большая часть населения проживает в сельской местности, к тому же большими семьями. С 1970 г. уровень рождаемости в России, на Украине, в Белоруссии и прибалтийских республиках был настолько низким, что уже не обеспечивал воспроизводства населения, по крайней мере для этих регионов. Это вызвало большие трудности при планировании в последние годы существования СССР. Экономисты предупреждали, что в промышленно развитых регионах вскоре будет ощущаться нехватка молодых людей для пополнения рабочей силы, в то время как из среднеазиатских кишлаков, где воздействие плановой экономики было значительно слабее, излишнее население отказывалось перебираться в города европейской России.

В результате некоторые советские демографы начали направленную кампанию за полное изменение семейной политики. Они утверждали, что матери должны оставаться дома и присматривать за детьми по крайней мере несколько лет, а государству следует обеспечить им для этого финансовые возможности. Они также рекомендовали увеличить государственные капиталовложения в сферу услуг и розничную торговлю, чтобы покупки, услуги по ремонту и уходу за жильем стали доступнее и не были столь разорительными. Все эти меры, по утверждению демографов, побудят людей обзаводиться детьми, что впоследствии должно оказать благоприятное воздействие на экономику (и на Вооруженные силы, хотя прямо об этом не говорилось). Но реально было сделано очень немногое. Услуги и торговля оставались забытыми чадами плановой экономики.

Но на деле вопреки всему семья как социальный институт пережила Советский Союз. Это вовсе не было чем-то само собой разумеющимся, если учесть антисемейную направленность раннего советского законодательства и сильнейшие социальные потрясения. С течением времени семья вообще стала весьма консервативной силой, сопротивлявшейся попыткам партии и государства мобилизовать людей и вовлечь их в массовые акции. Большая часть браков заключалась между представителями одного социального класса, одной национальности и одного образовательного уровня. Таким образом, культурное наследие, включая религию и национальные традиции, имели тенденцию к увековечению. К тому же после массового исхода из коммунальных квартир в шестидесятых-семидесятых годах, когда семьи стали жить в отдельных квартирах, чувство принадлежности коллективу (хоть и ненавидимому подчас) резко ослабло. Опросы показывали, что большинство людей проводили свободное время дома, занимаясь домашней работой, читая, помогая детям или просто смотря телевизор. Мало кто предпочитал общественные мероприятия или собрания. В некоторых случаях семья уравновешивала и то идеологическое давление, которое человек испытывал по месту учебы или работы. Дети нередко усваивали ценности, которые хоть немного противоречили тем, что распространялись официальной пропагандой. Государство в целом достаточно неохотно вмешивалось в этот процесс размежевания общества и нарастания различий между людьми, кроме некоторых особых случаев (как правило, связанных с религиозными сектами).

Нигде противоречивость отношения государства к социальным проблемам не проявилась так ярко, как в политике по отношению к алкоголю. Между 1970 г. и 1980 г. продажа спиртных напитков возросла на 77%. По оценке эксперта Министерства внутренних дел, 37% работающих “злоупотребляли” алкоголем в той или иной степени. Хоть никакие официальные данные и не были опубликованы, складывается впечатление, что по потреблению крепких спиртных напитков на душу населения СССР занимал первое место в мире. Официальная политика была даже направлена на развитие производства и торговли спиртными напитками, поскольку они давали колоссальные прибыли. Люди, измученные поиском продуктов питания и потребительских товаров, могли с негодованием видеть, что при полном отсутствии других товаров полки магазинов ломятся от водочных бутылок, ожидавших своего покупателя. Видимо, это был единственный сектор промышленности товаров народного потребления, который действительно хорошо работал в условиях плановой экономики.

Разумеется, в РСФСР пьянство было самым сильным, ненамного отставали от нее Украина и Белоруссия. Меньше всех пили евреи и — что совершенно естественно, — мусульманские народы Средней Азии.

Советская пресса связывала с пьянством множество социальных болезней. Алкоголизм как причина смерти был на третьем месте. Из-за него экономика несла огромные потери, поскольку злоупотребление спиртным приводило к прогулам и некачественной работе. Как мы уже видели, пьяниц нередко увольняли с работы. Алкоголизм был тесно связан и с ростом количества самоубийств — по слухам, это было серьезнейшей проблемой, хоть официальные данные не публиковались до 1988 г. Конечно, под влиянием спиртного совершалось большое количество преступлений: почти все хулиганские действия и 80% грабежей совершались в состоянии алкогольного опьянения. Было также известно, что проблема пьянства существует и в армии.

В конце концов только горбачевское руководство оказалось способным всерьез взяться за проблему пьянства. Горбачев резко сократил производство и продажу спиртных напитков. Как и предсказывалось, этой мерой новый советский лидер много поспособствовал расцвету выгоднейшей отрасли “теневой экономики” — самогоноварения — и привел к кризису в государственных доходах. Пьянство было всего лишь одной из многих с трудом поддающихся лечению социальных проблем — коррупции, воровства, слабой трудовой дисциплины, непрочных семей. К середине 1980-х гг. они подорвали экономическую мощь Советского Союза. Страна нуждалась в срочной помощи. Она пришла вместе с Горбачевым и его “новым мышлением”.

РЕЛИГИЯ, НАЦИОНАЛЬНЫЙ ВОПРОС И ДВИЖЕНИЕ ДИССИДЕНТОВ

В последние десятилетия своего существования Советский Союз стал страной высокообразованных людей. После войны наблюдался постепенный, но совершенно замечательный рост числа лиц с высшим образованием. Полное среднее образование получали теперь практически все представители младших поколений. За это время пропорции образовательных групп среди занятого населения распределились следующим образом:

(Высшее образование … Среднее образование)

1939 … 1,3% … 11,0%

1959 … 3,3% … 40,0%

1970 … 6,5% … 58,8%

1979 … 10,0% … 70,5%

Этот приток образованных людей полностью изменил саму природу социальной стратификации[26] советского общества. Высшее образование в 1930-х гг. было редкостью, и те, у кого оно было, могли рассчитывать на быстрое продвижение по социальной лестнице. В известном смысле такое же положение сохранялось и приблизительно через двадцать лет после окончания войны из-за потерь рабочей силы и недостатка образованных людей. Но к началу 1970-х гг. стало ясно, что высшее образование уже не является тем золотым ключиком, каким оно было раньше, — хоть и небесполезно в борьбе за успех. Люди с высшим образованием начали сталкиваться с трудностями в поисках работы, соответствовавшей их квалификации. Они вынуждены были удовлетворяться менее необходимыми специальностями либо вообще заниматься физической работой. С другой стороны, претенденты на высокие партийные должности, которые раньше могли ссылаться на службу в Красной Армии, добросовестную работу в профсоюзах и неослабевающий комсомольский задор, теперь должны были предъявить диплом о высшем образовании, если хотели, чтобы к ним относились серьезно. С 1970-х гг. диплом о высшем образовании стал обязательным условием для поступления в Центральную высшую партийную школу.

Стало также гораздо сложнее поступить в высшие учебные заведения. К концу 1970-х гг., по сравнению с концом 1960-х, университеты могли принять лишь две трети желающих. На практике это означало, что продвижение вверх по социальной лестнице было закрыто для рабочих и крестьян, поскольку все преимущества имели дети из образованных семей. Социальная иерархия становилась все жестче.

В предшествующую эпоху образованные люди называли себя “интеллигенцией”, и этот термин по-прежнему применялся к ним советскими социологами. Это было неточно, поскольку термин подразумевал особый, культурный образ жизни и независимые, даже оппозиционные политические взгляды. Все это не имело никакого отношения к подавляющему большинству выпускников советских институтов в 1970-х гг. Солженицын назвал их “образованщиной”. Этот термин показывает, что они соответствовали критериям образованности, но ни в малейшей степени не усвоили соответствующие этические ценности. Советские студенты были одними из самых усидчивых в мире и не в последнюю очередь потому, что их будущее зависело во многом от тех решений, которые принимались органами системы высшего образования под надзором партии. Получив высшее образование, человек имел предпочтительные по сравнению с необразованным шансы занять официальный пост. Именно поэтому обучение осуществлялось по программе, включавшей обязательные курсы с последующими экзаменами по политическим дисциплинам — истории КПСС, диалектическому материализму и научному атеизму. Действительно, “Краткий курс” Сталина больше не был в числе обязательной литературы, но те учебники, которые его заменили, были почти столь же топорными, и к тому же более пространными. Политические лекции славились своим занудством, и потому студентки открыто занимались вязанием, а многие просто спали. Но экзамены тем не менее надо было сдавать, и потому студенты в известной степени усваивали идеологические догмы, и прежде всего те, что изо дня вдень повторялись на страницах газет, на плакатах и митингах. Александр Зиновьев, образованный диссидент, так описал результаты подобной обработки:

“Не имеет значения, как человек относится ко всему этому сам или в разговорах с друзьями. Важно то, что люди постоянно находятся под влиянием мощного магнитного поля идеологического воздействия… волей-неволей они являются частицами этого поля и получают от него определенный электрический заряд, точку зрения, ориентацию и т.д. Нет физической возможности избежать этого”.

Как заметил Владимир Буковский, “хочет он того или нет, но советский гражданин постоянно находится в состоянии внутреннего диалога с официальной пропагандой”.

Образованные люди составляли наиболее “идеологизированный” слой советского общества. Их образование, а в большинстве случаев и карьера имели прямое отношение к идеологии, даже если они относились к ней как к внешнему ритуалу, чье внутреннее содержание они отвергали или были к нему равнодушны. Как показывают опросы, большинство советских рабочих и крестьян отождествляли “интеллектуалов” с начальством, относясь и к тем, и к другим с подозрительностью.

Тем не менее несколько интеллектуалов — так называемые “диссиденты” — были самыми недовольными и “деидеологизированными” гражданами Советского Союза. Для этого имелись достаточно веские причины: по своему мировоззрению, устремлениям и образу жизни многие из них были тем, что на западе называют представителями “свободных профессий”. Они зависели от номенклатуры, поскольку эта система определяла занимаемые ими должности, но все же партия не вмешивалась прямо в их повседневную деятельность. Открыто диссидентские взгляды исповедовали либо ученые, либо писатели.

У обеих групп была одна общая черта: высокое общественное положение. Это позволяло им развивать самостоятельную точку зрения и независимое мышление. Они могли на самых верхах изложить свои требования об улучшении жизни всего общества. В то же время они редко были способны преодолеть определенную ограниченность своих взглядов, порожденную, как правило, политическими и идеологическими причинами. Это мешало им использовать свой потенциал полностью. Если они хотели продвинуться по службе, то также должны были принимать участие в политических маневрах. По меньшей мере некоторые понимали, что это противоречит морали и чистьте их призывов.

Примером таких тенденций может быть карьера Андрея Сахарова. Как физик-ядерщик, в конце 1940-х гг. он стал одним из тех специалистов, в которых государство нуждалось тогда больше всего. Будучи чрезвычайно встревожен после того, как американцы в 1945 г. взорвали в Хиросиме атомную бомбу, Сталин призвал Курчатова, тот собрал коллектив физиков-ядерщиков и создал специальный институт за пределами Москвы. Финансировался институт неограниченно; не было и недостатка в рабской рабочей силе, которой располагало МВД. Сахаров начал работать в этом институте в 1948 г. Вместе с Игорем Таммом он сделал чрезвычайно важную работу, которая привела в 1953 г. к взрыву советской водородной бомбы. В том же году его избрали действительным членом Академии наук. В свои тридцать два года он стал самым молодым человеком из всех, кто когда-либо был удостоен такой чести. Позднее, вспоминая об этих годах, он писал:

“Ежедневно я видел, как огромные материальные, интеллектуальные и нервные силы тысяч людей вливаются в создание средств тотального разрушения, потенциально способного уничтожить всю человеческую цивилизацию. Я наблюдал, что рычаги управления находятся в руках циничных, хотя по-своему и талантливых людей… С конца пятидесятых годов все более отчетливым образом вырисовывалось коллективное могущество военно-промышленного комплекса, его энергичных, беспринципных руководителей, слепых ко всему, кроме своего “дела”.

В 1958 г. и 1961 г. Сахаров писал непосредственно Хрущеву, предупреждая о непредсказуемом и скорее всего разрушительном воздействии на наследственность термоядерных взрывов. Сахаров призывал Хрущева прекратить все испытания в атмосфере. Позднее, вспоминая о тех временах, он говорил: “У меня было ужасное чувство бессилия. Я не мог остановить то, что считал неправильным и ненужным. После этого я почувствовал себя другим человеком. Я порвал со своим окружением”. Его могущество в науке делало особенно тяжелым его политическое бессилие.

Ученые и исследователи, которые не обладали таким же авторитетом, как Сахаров, тоже имели основания для разочарований. Они работали в тех областях знания, где жизненно важен быстрый обмен идеями между учеными разных стран, и потому возмущались теми сложностями, которыми сопровождались их встречи с зарубежными коллегами, чтение иностранной периодики и доступ к иностранному оборудованию. Члены партии, — а это было необходимым условием успешной карьеры, — огромное количество времени расходовали на “общественную” работу. Будучи членом парткома Института истории, Александр Некрич тратил, по его словам, 40% времени именно на эту деятельность в ущерб исследовательской работе. Может быть, докучнее всего было полуфеодальное повиновение заведующему отдела или директору института, от которых зависел доступ к оборудованию, публикациям и продвижение по службе. Это были, естественно, номенклатурные работники, причем их назначение находилось в зависимости не столько от их профессионального уровня, сколько от политической благонадежности. Некоторые из них были “опальными” политиками, которых в послесталинское время больше не ставили к стенке, вместо этого их отправляли на не очень нужную работу. Моральные последствия подобных взаимоотношений хорошо описали двое московских биологов в неопубликованной статье:

“Если ученый знает, что он по праву занимает свое место и заслужил признание со стороны свои коллег, это дает ему чувство уверенности, независимости, внутренней свободы и равновесия. Иными словами, создаются условия, которые позволяют услышать голос совести… Дело обстоит совсем иначе, если человек занимает не свое место… Он не доверяет ни самому себе, ни собственному мнению. Ему не хватает ни внешней, ни внутренней независимости, и потому он опирается на чужое мнение. Он должен казаться не тем, что он есть на самом деле, играть роль, а не жить, добиваться признания любыми средствами и подбирать сотрудников, которые полностью зависели бы от него. Человек не на своем месте тянет за собой таких же, как он сам, поскольку только им он и может доверять”.

Это противопоставление объясняет конфликт, возникший в научной и академической среде. Те, кто соблюдал моральные и профессиональные правила поведения, часто делали это в жесткой и бескомпромиссной манере, что приводило к постоянным трениям с окружающими и создавало им репутацию людей “ненадежных”.

Некоторые области науки, прежде всего гуманитарные и общественные, были особенно уязвимы для прямого политического вмешательства прежде всего из-за специфики своего предмета. Но то же могло происходить и с некоторыми естественнонаучными дисциплинами — прежде всего с биологией. Поскольку Хрущев оказывал предпочтение “деревенским ученым”, последователи Лысенко в известной мере были под его защитой и смогли вернуться на свои позиции, что привело к возобновлению старых сражений. Именно по этой причине генетик Жорес Медведев стал диссидентом.

Те ученые, что смогли подняться над узкими рамками своих дисциплин и охватить взглядом взаимоотношения науки и общества в целом, были чрезвычайно обеспокоены тенденциями, проявившимися в конце шестидесятых годов. Только десятью годами ранее Советский Союз запустил первый искусственный спутник, и казалось, что в области техники он опережает весь мир. А теперь страна не только не превзошла США, как обещал Хрущев, но на самом деле отстала во всех передовых областях техники, особенно в автоматизации и кибернетике.

В марте 1970 г. Сахаров, физик Валентин Турчин и историк Рой Медведев (брат Жореса) направили открытое письмо Брежневу, Косыгину и Подгорному, где объясняли глубинные причины отставания. Они критиковали не социалистический строй как таковой, а специфические особенности и условия жизни в СССР, которые противоречили социализму, а также антидемократические традиции и нормы общественной жизни, установленные в сталинскую эпоху и до сих пор решительно не искорененные. Имелось в виду прежде всего отрицание свободы информации и основных прав человека, которые необходимы интеллигенции, ученым и специалистам для продолжения их деятельности. В письме говорилось, что свобода информации и творчества необходимы интеллигенции из-за самой природы ее деятельности и социальных функций. Потому стремление интеллигенции добиться этих свобод законно и естественно. Однако государство подавляет эти попытки административными притеснениями, увольнениями с работы и даже судебными процессами.

В письме предлагалась широкая, но весьма осторожная программа демократизации, что предполагало “информационный об» мен” и “участие” в управлении. Проводить демократизацию должны были партия и правительство. Среди прочих мер указывались отмена предварительной цензуры, амнистия политических заключенных, отмена прописки, широкая публикация социологических данных. Предлагалось также улучшить подготовку руководящих кадров, усилить независимость судопроизводства и избирать представителей в партийные и советские органы из многих кандидатур.

Другим основным источником диссидентского движения была литература. Как и ученые, писатели имели возможность — и моральную, и социальную — сделать свое мнение достаточно ощутимым даже в очень репрессивной социальной системе. Традиция быть как бы “альтернативным правительством” возникла среди писателей еще в царской России. Советское правительство попыталось предотвратить всякую возможность появления подобной “альтернативы”, создав при помощи Союза писателей собственную монополию на литературу. Как однажды Осип Мандельштам сказал своей многострадальной жене: “Что ты жалуешься? Поэзию уважают только в этой стране — тут за нее убивают людей”.

Кроме того, литература была единственной силой, способной противостоять наиболее опасному оружию советского государства — его способности парализовать творческое мышление человека при помощи смеси террора, апатии, страха и “двоемыслия”. Чтобы преодолеть этот гнет, следовало прежде всего вернуть словам их истинное отношение к реальности — то есть их действительное, а не принудительно навязанное значение. Идеи, если они не могут конкурировать друг с другом, существуют лишь в зачаточной форме. Для их развития и кристаллизации необходим обмен с коллегами информацией, впечатлениями и другими идеями. В этом и состояло действительно подавляющее воздействие партийной монополии в средствах массовой информации, где, как заметила Раиса Орлова, “единственной альтернативой партии, кажется, была изоляция”.

Объясняя, почему в течение стольких лет он издавал и, следовательно, писал подпольный политический журнал, Рой Медведев однажды сказал, что это помогало ему определить собственные взгляды на различные события, выражать собственные мысли и точки зрения, не оглядываясь на “внутреннего” цензора или редактора.

В пятидесятых и начале шестидесятых годов некоторые писатели — каждый по-своему — стали находить выход из порочного круга пропаганды, страха и “двоемыслия”. Тот период, который начался после смерти Сталина и особенно после XX съезда, был временем неопределенности, когда партийные начальники от идеологии и культуры сами толком не знали, какую линию они должны проводить и что именно надо давать любой ценой. В такой ситуации некоторые журналы смогли снова (впервые после начала тридцатых годов) начать атаку на “лакировку действительности” — т.е., например, на изображение колхозной жизни как гармоничной и изобильной. Они призывали к откровенности и искренности. В 1956 г. романист В. Дудинцев опубликовал роман “Не хлебом единым”, который во многих отношениях был ортодоксальным произведением социалистического реализма, но со значительными отличиями, главное из которых состояло в том, что его герой — сражающийся за лучшее будущее одинокий ученый, в то время как его противники — признанные ученые, директора заводов и партийные работники — изображены не как исключения, но как типичные представители своей среды. Таким образом, социалистический реализм можно было обратить против партийно-государственной иерархии.

Немаловажную роль играли и журналы. Их редакции становились дискуссионными центрами, где люди встречались и обсуждали не только последние литературные новости, но также обменивались идеями и мнениями относительно текущих событий. Все толстые журналы публиковали статьи по проблемам политики, экономики, науки, философии и т.д., а равно и произведения художественной литературы, так что подобные контакты очень заметно расширяли кругозор их участников. Особенно отличался этим журнал “Новый мир” при главных редакторах Константине Симонове и особенно Александре Твардовском. Один израильский ученый, который провел специальное исследование деятельности этого журнала, заметил: “Редакцию “Нового мира”, по крайней мере при Твардовском, следует считать не просто конторой, где располагался главный редактор со своим штатом, но также местом встреч сонмища активных, заинтересованных писателей и интеллектуалов, которые собирались, чтобы поговорить, обсудить представляющие взаимный интерес вопросы, принести рукописи, которые, как им казалось, имели всемирное значение, или просто встретиться с приятелями”. Поскольку служба безопасности была сокращена, люди могли в большей степени, чем раньше, рассчитывать на то, что их слова, безотносительно к их недопустимости с точки зрения властей, не будут переданы куда следует и не попадут в досье, дожидающееся своего часа. Таким образом, люди начали больше верить друг другу.

Цензура больше не контролировала разговоры, однако все то, что предполагалось опубликовать, она держала под жестким контролем, даже в период наибольшей неопределенности. Для того, чтобы обрести настоящую интеллектуальную свободу, писателям следовало преодолеть и эти ограничения. Путь решения этой проблемы наметил Борис Пастернак, последний оставшийся в живых представитель блестящей дореволюционной литературы и философии. При Сталине он остался на свободе, но на его глазах исчезали и гибли дорогие ему друзья и соратники. Сам он вынужден был выступать “в жанре молчания” и занимался переводами иностранных поэтов; при этом он писал “в стол” роман, в котором события революции были полностью переосмыслены с точки зрения человека, который сформировался в дореволюционную эпоху. В 1956 г. он предложил свой роман “Доктор Живаго” “Новому миру”, надеясь, что после секретной речи Хрущева настало время для его публикации. Однако “Новый мир” отверг роман. Издатели верили в исправленный и демократизированный социализм, но совершенно не были способны принять версию Пастернака относительно революционных событий как нового явления языческих вождей дохристианских времен, которые не удовлетворяли духовные нужды человека и в результате закабалили его.

Случилось так, что в Москве оказался агент левого итальянского издателя Фельтринелли. Недолго думая, несомненно раздосадованный отказом “Нового мира”, Пастернак предложил роман ему. Впоследствии Пастернак пытался отказать Фельтринелли в исключительном праве на публикацию, но тот уже начал его печатать. В 1957 г. роман вышел в свет. Годом позже Пастернак был удостоен Нобелевской премии, и не в последнюю очередь за “Доктора Живаго”. Международное признание, которого добилась русская литература без разрешения советского государства, обрушило на голову Пастернака гнев всего литературного и политического истеблишмента. “Литературная газета” назвала его “литературным Иудой, который предал свой народ за тридцать нобелевских сребреников”. Глава КГБ Семичастный[27] выразился попроще, назвав Пастернака “свиньей, нагадившей в собственное корыто”.

Оказанное на него давление заставило Пастернака отказаться от Нобелевской премии. Но травля продолжалась, и, вероятно, именно она подорвала его здоровье. Пастернак умер в мае 1960 г. Его похороны стали первой (пока что молчаливой) демонстрацией, которую зарождающаяся независимая интеллигенция устроила в знак протеста против репрессивной политики правительства. Проигнорировав официально одобренную церемонию похорон, люди через поле несли гроб на своих плечах на кладбище, расположенное в полумиле от дачи поэта.

Пастернак сделал то, что после Замятина в двадцатых годах не делал никто: он избежал советской цензуры, опубликовав свой роман за границей. Поскольку с конца пятидесятых годов у многих граждан СССР были радиоприемники с коротковолновым диапазоном, эффект этой акции был даже большим, чем можно было предположить. Через радио и книги, которые контрабандой провозили в страну, многие образованные люди, интересовавшиеся литературой, познакомились с “Доктором Живаго”.

Тем временем некоторые молодые московские поэты начали осваивать другую технику обхода цензуры. Они под копирку размножали свои острые, непочтительные к власти стихи и распространяли их среди своих друзей. Это было рождением самиздата, хотя само название появилось позже. Разумеется, количество копий, сделанных таким способом, было невелико и прочитать их могли немногие. Действительно сильно срабатывали они только тогда, когда оказывались за рубежом и там широко распространялись. Некоторые молодые поэты время от времени собирались возле памятника Маяковскому в Москве — это был самый эпатирующий русский поэт XX века — и декламировали свои стихи. Это не то чтобы совершенно запрещалось — если только стихи не были откровенно антисоветскими, — но и не разрешалось официально. Все это отражало возрастающую готовность образованных людей доверять друг другу, действовать так, как будто бы они были свободны, и потом смотреть, что из этого выйдет.

После некоторых колебаний власти решили действовать. Собрания на площади Маяковского были разогнаны как “хулиганские”; квартиры участников подверглись обыскам. Один из них, Владимир Буковский, был арестован, избит в участке и предупрежден, чтобы он больше не появлялся на площади Маяковского. Один из молодых поэтов, распространявших самиздат, Александр Гинзбург получил два года по ложному обвинению, а Валерия Тарсиса отправили в психиатрическую лечебницу. Столь нерешительные действия властей отражают их замешательство по поводу того, что, собственно, они должны делать с наступлением новой эры “социалистической законности”. Но одновременно создавался зловещий прецедент на будущее.

Наивысшей точки терпимость властей достигла осенью 1962 г., когда никому не известный учитель из Рязани Александр Солженицын смог опубликовать в “Новом мире” “Один день Ивана Денисовича”. Это было описание обычного дня из жизни обычного зэка, сидевшего в обычном сталинском концентрационном лагере, увиденный его собственными глазами и описанный его языком. Дух повествования смиренный и стоический. Там не было ни малейшего намека на надежду, что партия может искоренить или искоренит зло, которое он терпит. Это произведение бросало существовавшим тогда литературным канонам куда более серьезный вызов, чем “Не хлебом единым”. Его пришлось почтительно представить на рассмотрение самому Хрущеву, прежде чем разрешение на публикацию было получено. Хрущев разрешил ее, поскольку именно в тот момент в самом разгаре была вторая кампания по “десталинизации” в преддверии ХХII съезда[28]. Однако даже Хрущев не предполагал, каким эхом отзовется труд Солженицына. Не будет преувеличением сказать, что за одну ночь Солженицын стал самым знаменитым русским писателем. Казалось, прорвало плотину. Он получал тысячи писем, и лишь немногие были враждебными (“Почему вы не показываете, как партия боролась против этого зла?”). А в большинстве писем подчеркивалось, что по крайней мере одной тайной стало меньше; то, что люди молчаливо хранили в себе, теперь стало достоянием гласности. Журналы и издательства стали получать множество воспоминаний о лагерях. Солженицын впоследствии использовал многие из них в своей великой истории “народа зэков” “Архипелаг ГУЛАГ”.

Захваченные этими событиями врасплох, власти поспешно попытались восстановить то, что они считали порядком. На двух собраниях, в декабре 1962 и марте 1963 гг., куда были приглашены сотни писателей и деятелей искусства, Хрущев и Ильичев, назначенный председателем только что созданной Идеологической комиссии ЦК КПСС, заявили тогда, что партия сама разоблачила злоупотребления прошлого и разобралась с ними; дальнейшая деятельность в этом направлении была бы неуместна. Они также предупреждали об опасности “буржуазных влияний” и снова утвердили три основы социалистического реализма: партийность, идейность и народность.

Расслабленность, характерная для культуры тех лет, и дело Солженицына в особенности, побудили Хрущева начать против него кампанию. В 1966 г. преемники Хрущева вновь попытались обозначить границы дозволенного с помощью показательного суда. Жертвами стали Андрей Синявский и Юрий Даниэль, писатели, которые под псевдонимами публиковали свои сатирические рассказы на Западе. Синявский был уже признанным критиком. Особенной известностью пользовалась его статья в однотомнике Пастернака. И Синявский, и Даниэль были в числе тех, кто нес гроб поэта.

Теперь, когда не было сталинских тайных судов и законов, которые можно трактовать как угодно, основная проблема для властей состояла в том, чтобы так или иначе добиться обвинительного приговора. Было решено судить писателей за распространение “антисоветской пропаганды”, преступление, предусмотренное статьей 70 Уголовного кодекса. С юридической точки зрения шаг этот был очень рискованным. Даже Сталин, который писателей расстреливал, открыто никогда не покушался до такой степени на их профессиональную автономию, чтобы в качестве основания для обвинения использовать факт существования литературного текста как такового. Обвинения того времени всегда были туманны и совершенно не нуждались в формальном слушании в открытом суде.

В этом случае властям не оставалось ничего другого, как добиваться нужного им приговора, уговаривая опытных адвокатов отказаться от защиты подсудимых, не принимая большинство доказанных доводов защиты и побуждая обвинение интерпретировать тексты слишком буквально, приписывать точки зрения действующих лиц самим авторам. В итоге Синявского приговорили к семи годам заключения в трудовом лагере, а Даниэля к пяти.

Столь вопиющее нарушение профессиональной автономии, которую, как считали писатели, им только что удалось отвоевать, до крайности возбудило общественное мнение. Я не оговорился, употребив термин “общественное мнение” — наметилась явная тенденция его проявления среди образованных людей, в особенности писателей и ученых. Их профессиональное умение мыслить логически и профессиональное сознание просто обязывали к сопротивлению попыткам властей ограничить свободу их действий. Реакция на суд над Синявским и Даниэлем показала, до какой степени развилось к тому времени общественное мнение. Шестьдесят три члена московской организации Союза писателей подписали письмо, направленное партийному съезду, который должен был вскоре начаться, и Верховному Совету. Признавая, что оба писателя проявили “недостаточное политическое благоразумие и такт”, подписавшие письмо предупреждали, что “осуждение писателей за их сатирические произведения создает чрезвычайно опасный прецедент и может повредить развитию советской культуры”. Когда знаменитый казацкий писатель Михаил Шолохов приветствовал приговор и даже нашел его слишком мягким, Лидия Чуковская (дочь самого известного в СССР детского писателя) ответила ему открытым письмом, где заявила, что “литература не находится под юрисдикцией уголовного суда. С идеями надо бороться при помощи идей, а не лагерей и тюрем”. Протесты против процессуальных нарушений в ходе судебного разбирательства поступали от отдельных людей и целых групп писателей и ученых. Все комментарии зарубежной прессы, даже коммунистической, были абсолютно враждебны. Советская юстиция в этом процессе выглядела пародией на правосудие. Таковой она в действительности и являлась. Судебный процесс над Синявским и Даниэлем привел еще к одному немаловажному последствию. Появился полный сборник стенограмм судебных заседаний, писем, опубликованных по поводу процесса в прессе, и комментариев к ним. Собрал эти документы Александр Гинзбург, отсидевший за распространение самиздата (показательно, что в его деле обвинение не использовало сами тексты его стихов). Собрание неприукрашенных документов было важным шагом вперед. В советской прессе хроника процесса никогда не публиковалась, возможно, из-за его очевидной и постыдной пародийности. Само отсутствие подобной публикации является важным историческим свидетельством того, как создавались “провалы в памяти”, которые на протяжении десятилетий были одним из способов, которыми режим обеспечивал свою монополию на историю страны. Более того, Гинзбург действовал совершенно открыто, рассылая копии своего сборника по начальству и не скрывая того, что некоторые из них уже попали на Запад. В конце концов вместе с Юрием Галансковым, редактором самиздатовского журнала “Феникс”, он был арестован в январе 1967 г.

И опять аресты привели к протестам. Теперь это была уже своего рода цепная реакция, общественное движение, базировавшееся на следующих принципах: I. О фактах следует сначала разузнать, а потом предать их гласности. 2. Власти должны уважать свои собственные законы. Строгое соблюдение этих принципов было необходимым ввиду опыта сталинского времени, когда власти, во-первых, скрывали факты, и во-вторых, постоянно и упорно совершали абсолютно противозаконные действия. Когда то время прошло, и люди смогли узнать, что тогда творилось, у них хватило взаимного доверия и решительности начать борьбу с подобными вещами.

Метод, посредством которого власти призывались к соблюдению их собственных законов, был впервые применен в процессе площади Маяковского математиком Александром Есениным-Вольпиным (сыном знаменитого поэта Сергея Есенина). Приятели Вольпина относились к его одержимости законностью с юмором, как к своего рода коньку. Однако Вольпин продолжал настаивать, что “наша ошибка в том и состоит, что мы не требуем соблюдения законов”. Он появился в зале суда с раскрытым уголовно-процессуальным кодексом в руке и потребовал впустить его на том основании, что приговор должен оглашаться публично. Ошеломленная охрана пропустила его, и таким образом процесс, который первоначально предполагалось провести при закрытых дверях, стал публичным.

Этот метод в совершенстве овладел ситуацией, когда власти пребывали в замешательстве по поводу “социалистической законности”. Он также давал человеку возможность в совершенно новом свете увидеть его взаимоотношения с государством. К тому же он свидетельствовал о том, что личность стала осознавать свое своеобразие. Буковский, который поверил в метод Вольпина, так охарактеризовал его:

“Эта идея воодушевляла потому, что заставляла преодолеть раздвоение личности, уничтожая все внешнее, чем можно было оправдать соучастие в любом преступлении. Это предполагало наличие маленькой частицы свободы в каждом — то что Вольпин называл “субъективным чувством правоты”.

Разумеется, если бы этот метод был применен в абсолютно террористическом государстве, он стал бы просто еще одним способом самоубийства. Однако послесталинское и послехрущевское руководство по ряду соображений не могло еще раз развязать террор. Поэтому метод Вольпина не был бессмысленным. Публично он впервые был применен 5 декабря 1965 г. (День Советской конституции). Около двух сотен человек собрались на Пушкинской площади в Москве, и Вольпин поднял над толпой лозунг, на котором было написано: “Уважайте конституцию!” Его и еще нескольких участников арестовали и допрашивали в течение нескольких часов, но потом отпустили. Таким образом, с ними обошлись довольно мягко, что, однако, нисколько не умаляет неуместности вида милиции, арестовывающей участников мирной демонстрации в поддержку советской конституции, да еще при большом скоплении народа. Когда в участке Вольпина спросили, не был ли его призыв обращен к руководителям советского правительства, он ответил: “Если вы считаете, что это нужно, можете им передать”.

С участниками аналогичной демонстрации протеста против ареста Гинзбурга и Галанскова 22 января 1968 г. обошлись более сурово. Некоторые ее участники, в том числе Буковский, были арестованы и предстали перед судом. Тем временем сам процесс Гинзбурга и Галанскова стал поводом для выхода сборника относящихся к нему документов и писем протеста в адрес властей. По этому случаю Лариса Богораз и Павел Литвинов (внук сталинского министра иностранных дел) добавили заключительный метод к набору диссидентских приемов, написав письмо протеста, адресованное “мировому общественному мнению”, и разослав его аккредитованным в Москве западным журналистам. Это стало реакцией на положение, при котором обращения протеста к советскому правительству были бессмысленны: ответа на них никто никогда не получал, никаких действий никто не предпринимал. Но еще важнее было то, что теперь открылась возможность познакомить с протестами такое количество людей, которое значительно превышало число самих протестующих: многие из них теперь публиковали свои протесты в западных газетах, после чего они транслировались на Советский Союз “Голосом Америки”, Би-Би-Си, Радио “Свобода” и другими западными русскоязычными радиовещательными службами. Это стало наиболее действенным средством подрыва официальной монополии на средства массовой информации и распространения сведений о событиях, которые не желало признавать советское руководство. Благодаря этому, советские вожди оказывались “перед судом” западного общественного мнения и западных правительств, с которыми оно постоянно пыталось заключить коммерческие и технологические соглашения. Этим соглашениям придавалось очень большое значение, поскольку с их помощью предполагалось преодолеть постоянную отсталость плановой экономики. Не метод этот был обоюдоострым: теперь диссидентов можно было обвинять в умышленной деятельности в пользу “западных пропагандистских служб”, иными словами, в “подрывной деятельности”.

Так или иначе, но к весне 1968 г. все элементы, которые должны были придать диссидентскому движению новую направленность, были собраны. Началом стало издание первого номера самиздатовского журнала “Хроника текущих событий”. Название отражало откровенно беспристрастный характер движения. На обложке помещалась цитата из статьи 19 Декларации прав человека ООН (которая была ратифицирована советским правительством), что подчеркивало связь журнала с информацией и законностью: “Каждый человек обладает правом свободно выражать свои взгляды. Это право предусматривает право сохранять эти взгляды в неприкосновенности и разыскивать, получать и свободно обмениваться информацией, не принимая во внимание государственные границы”. Журнал намеревался собирать и предавать гласности случаи нарушения советскими властями их собственных законов по отношению к гражданам СССР, не снабжая эти случаи комментариями. Издатели журнала оставались анонимными, поскольку, как было заявлено в пятом номере, “хоть “Хроника текущих событий” и не является нелегальным изданием, условия его деятельности стеснены своеобразными понятиями о законности и свободе информации некоторых советских органов”. Каналы сбора информации были также каналами ее распространения. Читателя предупреждали: “Сообщите человеку, от которого вы получили журнал, то, что вам известно; он, в свою очередь, передаст ее тому, от кого сам получил журнал, и таким образом процесс повторится. Было бы, однако, неразумным пытаться пройти цепочку самому, поскольку вас могут принять за информатора”. Таким образом, организация замечательным образом напоминала то, что еще в 1902 г. Ленин предлагал предпринять для распространения нелегальной социал-демократической газеты. Но теперь это служило не революционным целям борьбы за какое-то неопределенное будущее, а для немедленного оглашения фактов нарушения законов. Система эта действовала очень надежно: журнал дожил до 1984 г. Каждые два месяца — или около того, — с единственным восемнадцатимесячным перерывом в 1972–74 гг., журнал предоставлял сводку случаев нарушения прав человека по всему Советскому Союзу.

Существование этого журнала позволило диссидентам, или “борцам за права человека” (под этим более точным названием движение и получило широкую известность), собирать и предавать гласности жалобы людей на самые разные случаи притеснений, имевшие место в разных частях СССР. Национальные и религиозные группы давали знать о случаях их дискриминации. Некоторые из них начали даже сами издавать журналы по подобию “Хроники”. Они перепечатывались под копирку и контрабандно переправлялись на Запад. Позже возникли и другие группы, специализировавшиеся на более узких проблемах: правах женщин, инвалидов, правах верующих, правах узников психиатрических больниц. Права рабочих и трудящихся, как было показано в предыдущей главе, стали предметом заботы свободных профсоюзов. Более того, когда брежневское правительство в 1975 г. подписало наконец с США и западноевропейскими державами долгожданное Соглашение по безопасности и сотрудничеству в Европе, движение за права человека создало специальные наблюдательные группы, которые отслеживали нарушения правительством статей договора, относившихся к контактам между гражданами разных стран и уважению основополагающих свобод, в том числе свободы мысли, совести и религии. Самая первая из этих “хельсинкских групп” (названных так по месту проведения Совещания по безопасности и сотрудничеству) была создана физиком Юрием Орловым. Первые упоминания о его диссидентской деятельности относятся к 1956 г., когда на собрании, где обсуждалась “секретная речь” Хрущева, он заявил о “полной потере чести и морали” и о “необходимости демократических перемен”.

Сначала правозащитное движение не имело никакой особой политической идеологии, кроме идеи о необходимости заставить советское правительство соблюдать его собственную конституцию. Однако с течением времени совершенно естественным образом обнаружилось различие мировоззрений, и некоторые диссиденты выработали настоящие политические программы. В целом возникло три основных течения. Первое можно назвать “чистым ленинизмом”. Его приверженцы призывали вернуться к первоначальному ленинскому демократизму, извращенному при Сталине и толком так и не восстановленному. В своей книге “О социалистической демократии” ведущий теоретик движения Рой Медведев предложил ввести в политическую жизнь элементы подлинной конкуренции, в частности, допустить деятельность фракций в партии и выдвижение нескольких кандидатов на выборные партийные и советские должности. Медведев считал, что даже существование оппозиционной партии не противоречит принципам коммунизма. В условиях политической конкуренции, разумеется, должна быть гарантирована подлинная свобода слова и собраний. Медведев также рассматривал возможность создания смешанной экономики с государственным, кооперативным и частным секторами. Он призывал вернуться к ленинской национальной политике с предоставлением гораздо более широкой автономии отдельным народам СССР, в том числе и реального, а не только декларированного права отделения от СССР.

На самом деле “ленинские” принципы предлагавшейся Медведевым политики были лишь иллюзией. Реально она тяготела к западноевропейскому пониманию социал-демократии или даже к радикальному либерализму. Между прочим, прокуратура неоднократно предупреждала Медведева по поводу его публикаций, но он ни разу не был арестован. В партийном руководстве все еще существовали достаточно влиятельные силы, которые отдавали предпочтение именно такой политике. Они сознавали по меньшей мере, что рано или поздно она станет неизбежной. Именно эти круги оказали впоследствии поддержку Горбачеву.

Либерализм был вторым наиболее широким течением, в которое могли влиться защитники прав человека. Парадоксально, но факт: некоторые их декларации были списаны с советской конституции 1936 г. Как мы уже имели возможность убедиться, по видимости она была вполне либеральна. Наиболее значительным либеральным деятелем был Андрей Сахаров. Как и Медведев, первоначально он исповедовал разновидность “чистого ленинизма”, но затем пошел дальше и гораздо лучше Медведева понимал, какое направление приняли его идеи. В целом, “либералы” не имели вообще никакой идеологии и программных заявлений не делали. Однако они исходили из убеждения, что гарантирующая гражданские свободы политическая система столь же приемлема для России, как и для любой другой страны.

Третье направление в диссидентском движении было представлено русскими националистами, или неославянофилами. Американский специалист по этому направлению Джон Данлоп назвал их возрожденцами. Они надеялись возродить русскую национальность на основе возврата к православию и старой русской культуре, разрушенной или подорванной первоначально интернационалистски настроенными большевиками. Важнейшим выразителем подобных взглядов был Александр Солженицын, который совершенно недвусмысленно обрисовал основные с точки зрения этого движения проблемы в опубликованном на Западе в 1974 г. “Письме к советскому руководству”. Солженицын утверждал, что демография, культура и духовность русского народа разрушаются сверхиндустриализацией, колхозным сельским хозяйством, официальным атеизмом и слишком большой вовлеченностью в международные дела. Солженицын предлагал покончить с последним явлением и высвободившиеся силы направить на национальное возрождение — это необходимым образом предполагало предоставление прочим народам СССР права идти собственной дорогой. Для возрождения страны Солженицын предлагал задействовать нетронутые ресурсы Сибири. Основной силой этого процесса он считал частное и кооперативное сельское хозяйство, а также мелкое производство, которое было возможно при применении развитых технологий семидесятых годов. Солженицын скептически относился к возможности восприятия Россией либеральных и парламентаристских форм правления и, по крайней мере первоначально, предполагал создание авторитарного государства, где Русская Православная церковь получит важнейшую роль гаранта духовного здоровья нации. Основной слабостью предложенной Солженицыным программы было то, что она не содержала никаких пояснений относительно совместимости авторитаризма с гражданскими свободами, и прежде всего со свободой слова и совести, которым он страстно привержен.

На Западе диссидентский русский национализм часто путали с другим течением, которое было более приемлемым для правящих кругов СССР. Его можно назвать “национал-большевизмом”. По духу оно не было религиозным (но не обязательно глубоко враждебным религии). Представители этого направления считали русских великим народом в военном и политическом смысле, народом, который обладает естественным правом доминировать среди народов меньших и слабейших, и потому считали необходимым развитие российской тяжелой промышленности и продолжение традиционной политики приоритетов в военной сфере. Они считали марксистско-ленинскую идеологию вполне допустимой, поскольку именно она помогла России стать великой державой, но отвергали ее интернационалистские черты и в принципе были готовы со временем отбросить ее вообще, если бы она оказалась несовместимой с положением России. Эта точка зрения подчас в большей или меньшей степени смыкалась с антисемитизмом и, разумеется, своих сторонников имела большей частью в Вооруженных силах и среди областных партийных секретарей. Время от времени она получала значительную опору в каком-либо из официальных журналов.

Однако русский национализм всегда уравновешивался в высшем партийном руководстве и КГБ группой деятелей, среди которых большим влиянием пользовались руководители союзных республик, приверженцы многонационального имперского мировоззрения и выразители международных интересов Советского Союза в качестве великой державы, чье население было чрезвычайно разнообразным в экономическом, этническом и культурном отношении.

Разумеется, власти вовсе не собирались давать возможность диссидентам различных направлений свободно выражать свои мнения. Но процесс Синявского и Даниэля показал, что в рамках нового законодательства осуществлять репрессии было уже непросто. В 1967 г. Семичастного, на котором лежала вся полнота ответственности за проведение этого процесса, на посту председателя КГБ сменил Ю.В. Андропов, ранее возглавлявший Международный отдел ЦК и отвечавший за отношения с прочими социалистическими странами. Это был первый случай, когда крупный деятель партии был поставлен во главе службы безопасности. Таким образом завершился процесс, начало которому положила смерть Сталина: слияние партии и КГБ, когда в итоге они стали двумя отделениями одной и той же организации.

Для облегчения репрессий против диссидентов уже в 1966 г. в Уголовный кодекс были введены новые статьи. Одна предусматривала наказание за “нарушение общественного порядка”, что могло означать участие в демонстрациях. Другая — за “распространение слухов, порочащих советский политический и общественный строй”. Таким образом, инкриминирование антисоветских намерений, как это было в случае Синявского и Даниэля, было уже необязательно. Но в то же время могли возникнуть и трудности для обвинения, если защита была в состоянии доказать, что “слухи” соответствовали действительности. Несомненно, этот фактор, в числе других, заставлял диссидентов в их заявлениях строго придерживаться фактов.

Однако в целом властям было проще по мере возможности избегать судебных процессов и использовать против диссидентов более широкий набор репрессивных мер, а подчас и простых угроз. Поскольку многие из них были писателями, учеными или студентами, власти свободно могли приостановить продвижение протестующего по службе, лишить возможности защитить диссертацию или опубликовать книгу. Тем, кто был членами партии, профессиональных или творческих союзов, можно было объявить выговоры разной степени строгости, вплоть до исключения. Могли и выгнать с работы. Так, в ответ на протесты по поводу суда над Гинзбургом и Галансковым секретариат московского отделения Союза писателей объявил, что ввиду политической безответственности, проявившейся в подписании разного рода заявлений и писем, которые своей формой и содержанием дискредитируют советские законы и авторитет советских правоохранительных органов, а также игнорируют тот факт, что эти документы могут быть использованы буржуазной пропагандой во враждебных Советскому Союзу и советской литературе целях, к лицам, повинным в подобных действиях, будут применяться разнообразные меры в виде широкого набора предупреждений и выговоров.

Если подобные санкции оказывались недостаточными, и потенциальный диссидент по-прежнему продолжал заниматься правозащитной деятельностью, его могли пригласить на дружескую “профилактическую” беседу в прокуратуру. Там его предупреждав ли, что ему следует воздерживаться от этой деятельности. Если и это не помогало, то по ложным обвинениям и доказательствам его арестовывали за хулиганство, хранение наркотиков, спекуляцию иностранной валютой или еще что-то в этом роде.

Некоторых особенно хорошо известных диссидентов принуждали эмигрировать, вне зависимости от того, были они евреями или нет, что ознаменовало в 1970–71 гг. изменение политики по этому вопросу. Это приводило к разрыву цепочек, по которым диссиденты получали информацию, и к нарушению очень тесных дружеских связей между ними. Нет также сомнения и в том, что КГБ рассчитывал на потерю интереса к диссидентам со стороны западных средств массовой информации, как только те окажутся за границей. Но эти надежды оправдались лишь отчасти. Изгнанные диссиденты давали Западу более полную картину жизни в СССР, чем это было возможно раньше (первое издание этой книги во многом было основано на их рассказах). Большая часть информации снова попадала в СССР через посредство западных радиостанций.

Странную форму приняла эта тактика в случае с Сахаровым. В январе 1980 г. он был сослан в город Горький. Кстати, это яркий пример той “иерархии” мест жительства, о которой шла речь в предыдущей главе (представьте себе ссылку в Ливерпуль или, например, в Лидс!). Горький был закрыт для иностранцев. Будучи отрезанным от гостей с Запада, Сахаров мог быть без особых хлопот изолирован при помощи местной милиции и КГБ и от его советских друзей. Таким образом, ему стало значительно труднее исполнять свою роль информационного центра диссидентов.

Наиболее мрачной формой санкций против диссидентов было заключение в психиатрическую лечебницу. При Сталине эта мера применялась лишь изредка, но по мере того, как стало труднее применять против диссидентов уголовный кодекс, она получила очень широкое распространение. Для властей подобная практика была привлекательна во многих отношениях: если ставился желательный диагноз, не нужны были никакие иные “доказательства”, которые обычно требовались в суде. Приговор не выносился, и признанный больным человек лишался даже тех крох гражданских прав, которые имели обычные заключенные (переписка, свидания). При необходимости “пациенту” можно было угрожать применением лекарств, которые делали его действительно больным, загоняли в депрессию или вызывали сильную физическую боль. Единственной трудностью был диагноз. Дело обернулось таким образом, что большая часть советских психиатров не хотела делать карьеру, нарушая свой профессиональный долг по политическим причинам — оказываемое на них давление привело к тому, что один или два из них сами стали диссидентами. Тем более КГБ нуждался в сговорчивых психиатрах, вроде доктора Д. Р. Лунца из Института судебной психиатрии им.Сербского в Москве. Эти люди с охотой ставили диагноз “вялотекущая шизофрения”, характерными чертами которой были, в частности, “плохая социальная адаптация”, “резонерство” и “параноидальная реформистская мания”.

Постепенно об этой деятельности стало известно на Западе, хотя там психиатры долго не могли поверить, что некоторые их коллеги в СССР действительно поступают подобным образом. Возмущение было столь сильным, что в 1983 г. советские психиатры были исключены из Всемирной психиатрической ассоциации ввиду допускаемых ими постоянных профессиональных злоупотреблений. Поэтому советское правительство стало прибегать к репрессивной психиатрии с большой осторожностью — теперь обычно жертвами становились малоизвестные фигуры, в то время как известных диссидентов в психиатрические клиники больше не заключали.

Сочетание всех этих методов, которые с особой жестокостью и последовательностью применялись в конце 70-х — начале 80-х гг. (когда Андропов, видимо, завоевывал себе авторитет среди высшего партийного руководства, расчищая дорогу к власти), в большой степени лишило диссидентов возможности апеллировать к общественному мнению страны через посредство самиздата и западных радиоголосов. Открытое диссидентство теперь стало невозможным: символический конец движения наступил в сентябре 1982 г., когда жена Сахарова Елена Боннэр объявила о роспуске последней группы Хельсинкских наблюдателей, поскольку почти все ее члены были арестованы или сосланы.

Выжили только те диссиденты, которые, подобно издателям “Хроники текущих событий”, сохраняли анонимность. Потому остававшиеся пока на свободе члены свободного профсоюза СМОТ, создали подпольную сеть ячеек, чтобы продолжить работу по изданию “Информационного бюллетеня” даже в том случае, если все члены профсоюза будут арестованы.

Цель, которую преследовали преемники Сталина в области национальной политики, не отличалась от сталинской. Они добивались создания наднациональной социалистической общности, где основным языком будет русский и где национальное самосознание (русское или любое другое) станет достоянием прошлого. На XXII съезде КПСС Хрущев предположил, что народы СССР уже сблизились между собой и со временем должны были слиться в единое целое. Но при этом преемники Сталина гораздо внимательнее, чем он, относились к обидам отдельных народов. Потому Россия была понижена в звании до состояния “старшего брата”, изучению русского языка в начальной школе уже не придавали такого большого, как раньше, значения, допускалось большее количество публикаций на местных языках, а равно и исследований по истории, культуре и традициям разных народов СССР. В рамках системы совнархозов некоторые народы на время вновь стали экономическими общностями, которые контролировались тогда Москвой в значительно меньшей степени.

Это означало, что руководители национальных коммунистических партий также сменили пафос своей политики. Как только они стали посредниками между Москвой и своими национальными элитами, которые оказывали на них постоянное давление, они тут же стали отдавать предпочтение последним. После того как в конце 50-х — начале 60-х гг. в города стали проникать бывшие деревенские жители, там создался значительный резерв “национального сознания”. Рабочие, служащие, студенты столь ярко демонстрировали свою приверженность национальной культуре, что это начало изменять саму жизнь в городах. В той или иной степени это происходило в прибалтийских республиках, в Белоруссии, на Украине, в Молдавии, Грузии, Армении и Азербайджане. В мусульманских и азиатских регионах тот же процесс имел менее выраженный характер, так как патриархальная большая семья, сельское производство и деревенская культура все еще были очень сильны. Следует также принять во внимание, что кое-где, особенно в Эстонии, Латвии, Казахстане и восточной Украине, переселенцев из России было больше, чем местных жителей. Это порождало недовольство (ходили слухи, что русским оказывается предпочтение при распределении дефицитной жилой площади). Также имел место страх перед ползучей русификацией. Были и жалобы на то, что русских не заставляли изучать язык их новой родины, в то время как местные жители в своей повседневной речи все больше и больше были вынуждены говорить по-русски.

Петр Шелест, первый секретарь Украинской коммунистической партии в 1963–1972 гг., показал удивительный пример того, как пост этот можно использовать для укрепления экономического, культурного и, в целом, политического положения “своей” республики. Главным в его политике был рост численности Украинской коммунистической партии. Между 1961 и 1971 гг. она выросла с 1,6 до 2,5 млн. человек, т.е. больше, чем пропорция любой другой республиканской партийной организации в КПСС в целом. Это означало, что у украинцев появились предпочтительные шансы на выдвижение во всех сферах деятельности как на Украине, так и вне ее. Шелест постоянно настаивал на увеличении капиталовложений в украинскую экономику, убеждая, что именно там они быстрее, чем где бы то ни было, принесут прибыль. Так, например, на XX съезде партии он с грубоватой прямотой говорил делегатам, что было “неправильным” уменьшать капиталовложения в угольные шахты Донбасса и полученные таким образом средства переводить нефтяным и газовым промыслам в Сибири. Рассказывают, что в частных разговорах он утверждал: Украина эксплуатируется другими республиками СССР. Он пытался, правда безуспешно, ввести в высших учебных заведениях преподавание на украинском языке, поскольку украинские вузы теперь находились под юрисдикцией украинского Министерства высшего образования. Однако ему удалось существенно увеличить поток публикаций на украинском языке, в том числе замечательного многотомного издания “История городов и деревень Украинской ССР”, не имевшей себе аналогов ни в одной советской республике. В известном смысле он продолжал политику Скрипника, которого, разумеется, пытался реабилитировать. В мае 1972 г. Шелест был смещен. На его место пришел тесно связанный с Брежневым В. В. Щербицкий, готовый проводить более “москальскую” политику.

Аналогичная полуавтономная политика проводилась и в других республиках с большим или меньшим успехом — смотря по обстоятельствам. Ахундов и Мжаванадзе в Азербайджане и Грузии совершенно недвусмысленно проводили в своих республиках особую экономическую политику. Мжаванадзе к тому же очень много сделал для защиты грузинского языка и культуры. В Прибалтике первый секретарь КП Эстонии И. Кэбин и А. Снечкус в Литве укрепили базу своей власти, скорее заручившись поддержкой местных элит, чем прямым обращением к помощи службы безопасности. Под их руководством резко выросла пропорция местного населения в коммунистической партии, отчасти из-за того, что' многие русские, которые в конце 1940-х гг. явились в Прибалтику так или иначе в качестве оккупантов, теперь уехали из этих республик. Культурная жизнь стала более разнообразной: писатели, художники и музыканты могли более свободно обращаться в своем творчестве к национальным темам. Многие из них игнорировали “социалистический реализм” и совершенно порвали с ним. Пока в Москве Хрущев поносил абстрактное искусство, называя его “мазней ослиным хвостом”, Кэбин в Таллине дипломатично заметил, что он “не является специалистом в искусстве”. На время Эстония стала чуть ли не раем для абстрактного искусства и поп-музыки — возможно, что там они были более популярны, чем где бы то ни было в Европе, будучи символом сопротивления московской власти. В Литве в центре национального самоутверждения оказалась Католическая церковь.

По сообщениям разных источников, результаты переписи 1970 г. потрясли московское руководство, поскольку они со всей очевидностью свидетельствовали, что ожидаемое сближение народов идет очень медленно, если вообще идет. Количество межнациональных браков, уровень миграции из одних республик в другие и количество говорящих по-русски представителей других народов СССР было совершенно неудовлетворительным. В то же время демографический застой в России на фоне быстрого роста населения, особенно среди азиатских и мусульманских народов, показывал, что русские утрачивают свою ведущую роль. Правительство Брежнева для обозначения целей своей политики по-прежнему использовало термин “слияние”, но реально проводилась скорее политика “сближения”, т.е. никто больше не рассчитывал на скорое исчезновение идентифицирующих черт народов СССР. Ожидалось всего лишь более тесное сотрудничество между ними, а равно и знакомство с культурами друг друга и, соответственно, рост взаимных симпатий.

Перепись 1979 г. показала, что в этом направлении достигнуты некоторые успехи. Русский язык упрочил свои позиции второго языка всех граждан СССР, вне зависимости от их национальной принадлежности. Закон об образовании 1958 г. гарантировал родителям право самим выбирать язык, на котором их дети получат образование. Еще со сталинских времен в союзных республиках во все возрастающем количестве открывались русские школы и многие родители отправляли своих детей именно туда, считая, что беглое знание русского языка откроет им двери и будет способствовать успешному продвижению по службе в любой части СССР. Но в разных республиках положение было не одинаковым. В азиатских, например, владеющих русским языком было меньше, чем в других, но в 1970-е гг. число таких людей быстро возрастало. Заметный прогресс был достигнут на Украине (с 36,3% до 49,8%) и в Белоруссии (с 49,0% до 57,0%), на Кавказе и в Прибалтике, хотя Эстония была очень заметным исключением: здесь употребление русского языка сократилось с 29% до 24,2%. Молва считала Эстонию республикой, где русских ненавидят больше всего — данные переписи подтверждают это мнение. Однако и в Грузии существовало очень заметное недовольство растущим распространением русского языка. На съезде Союза писателей Грузии писатель Джапаридзе в 1976 г. протестовал против множащегося количества русских учебников и в средней, и в высшей школе. В апреле 1978 г. несколько тысяч человек вышли на улицы Тбилиси, протестуя против введения в конституцию Грузии новой статьи, которая уравнивала права русского и грузинского языков в качестве государственных. Власти отступили, и грузинский язык сохранил свое ведущее положение.

Разумеется, использование русского языка вовсе не вело необходимым образом к большей идентификации с русской культурой тех, кто говорил по-русски. Скорее это было показателем осознания своего бытия в более широком общественном, а не только в местном культурном контексте.

Только в одной сфере никакого сближения не было: во властных отношениях. Это отражал этнический состав Коммунистической партии. Великорусская нация и грузины были в партии представлены даже чрезмерно, по сравнению с их пропорцией в численности населения всей страны. Все же другие национальные группы имели явно недостаточное представительство — прежде всего это относится к народам Прибалтики, молдаванам, азербайджанцам и особенно к среднеазиатским народам. Еще заметнее были диспропорции в центральных органах партии. В 1976 г. 82% членов Центрального комитета составляли славяне (русские, украинцы или белорусы), при том, что от общей численности населения их пропорция составляла 73%. Политбюро же практически полностью состояло из русских и украинцев, с символическим представительством от Белоруссии, Латвии, Казахстана и Узбекистана.

Секретариат, который имел значение, возможно, даже большее, чем Политбюро, состоял исключительно из русских и украинцев. Именно Секретариат решал, кого можно назначить на руководящие должности, и фактически контролировал всю номенклатурную систему. Назначения на руководящие посты в союзных республиках в то время показывают, что политическое доминирование русских усиливалось. К 70-м гг. окончательно утвердилось правило, что первым секретарем союзной республики должен быть представитель местного населения, но второй секретарь и председатель местного КГБ должны быть пришельцами, т.е. именно русскими или украинцами. Второй секретарь отвечал за работу с кадрами, т.е. по поручению Секретариата в Москве контролировал номенклатуру.

В высших политических органах также явно преобладали славяне. Из 101 члена ЦК, которые были избраны туда между 1952 и 1976 гг., по меньшей мере 97 были славянами (78 из них русские), 1 армянин и, возможно, 3 еврея. Среди высших офицеров Советской Армии не было ни грузин, ни прибалтов, ни мусульман.

Само собой разумеется, что политическая система, где полностью доминировали славяне, создавала у многих представителей других народов впечатление, что их судьбами распоряжаются чуждые им пришельцы. В некоторых случаях система оказывалась неспособной противопоставить что-либо этим настроениям, и они, особенно с конца 60-х гг., выливались в открытую диссидентскую деятельность.

Среди некоторых народов диссидентское движение было особенно сильным. Украина избавилась от сталинских притеснений, полностью реализовав все возможности, которые предоставили ей успехи системы народного образования, достигнутые в годы правления Сталина. В конце 50-х начале 60-х гг. на Украине начался настоящий культурный расцвет, особенно в поэзии. Множество стихотворений распространялось самиздатом или декламировалось во время приватных собрании. Это настораживало власти, которые пытались предотвратить массовые празднества по случаю 150-летия со дня рождения Тараса Шевченко в 1964 г. Примерно в то же время странный пожар, случившийся в Академии наук Украины, уничтожил архивы независимого украинского правительства 1917–20 гг. В 1965 и 1972 гг. прошли аресты деятелей украинской культуры, историков, журналистов и тех, кто протестовал против имевшихся, по их мнению, утеснений украинского народа. Тележурналист Вячеслав Чорновил, подобно Гинзбургу в Москве, собрал все имевшие отношение к этим арестам материалы и отослал их генеральному прокурору Украины. После этого он сам был арестован и отправлен в трудовой лагерь.

Обвинительный акт, составленный в соответствии с принципами ленинизма, предъявил Москве литературный критик Иван Дзюба. Он распространил через самиздат свою работу “Интернационализм или русификация?”. Начав с нового утверждения ленинских принципов национальной политики, где он особенно подчеркивал “право наций на самоопределение”, Дзюба перечислил сталинские насилия, которые во многих отношениях были продолжены преемниками диктатора. Украина, как утверждал Дзюба, подвергается экономической эксплуатации, ее сельскохозяйственное достояние экспроприируется на нужды других регионов СССР. Публикации по литературе, истории и культуре Украины являются редкостью, республика наводнена русскими книгами. Украинский язык де-факто превращен во второстепенный. Те, кто требует употребления русского языка в судах, государственных учреждениях, институтах или на заводах на том основании, что не все знают украинский язык, не встречают сопротивления. Так, часто без применения прямого политического воздействия, осуществляется ползучая русификация. Дзюба призывал “вернуться к Ленину”, “преодолеть психологическую инерцию шовинизма, великодержавной идеологии, национального ликвидационизма, национальной грубости и бюрократической стандартизации”.

Разумеется, предложенная Дзюбой интерпретация Ленина была односторонней. Были периоды, когда самого Ленина вполне можно было обвинить в “национальном ликвндационизме”. Но в одном он, несомненно, был прав: та национальная политика, которую Ленин проводил в 1921–22 гг., стала основой первого расцвета украинской культуры. Может быть, упоминание имени Ленина, может быть, расположение к нему Шелеста некоторое время защищали Дзюбу. Во всяком случае, арестовали его только после падения Шелеста в 1972 г.

В 1970 г. появился нелегальный журнал “Украиньский висник”, созданный по образу “Хроники текущих событий”. Он фиксировал факты нарушения прав человека на Украине, а также национальное угнетение украинцев. Копии контрабандно переправлялись на Запад и там публиковались украинскими эмигрантами. В ноябре 1976 г. поэт М. Руденко создал первую украинскую группу Хельсинкских наблюдателей. Один из ее участников, генерал П. Григоренко установил связи с Москвой и поддерживал их вплоть до своей эмиграции. К 1981 г. тридцать из тридцати шести участников группы были арестованы; оставшимся на свободе позволили эмигрировать. КГБ Украины под руководством Федорчука (позднее сменившего Андропова на посту председателя союзного КГБ) искоренял диссидентов очень решительно.

По тем же причинам в I960–1970-х гг. расцвет национальных культур наблюдался и в Прибалтике. К тому времени эти народы, чьи языки в XIX в. были в основном говорами сельских жителей, развили чрезвычайно сильное национальное сознание, пройдя через более продолжительный, чем на Украине, период национальной независимости и после отчаянного сопротивления и России, и Германии. Отчасти это происходило “под защитой” первых секретарей местных компартий, как мы уже имели возможность убедиться выше. Тем не менее для сопротивления русификации и недемократическому стилю политической жизни в целом были созданы подпольные группы, кажется, весьма многочисленные. Некоторые из них существовали очень недолго.

В 1974 г. несколько литовских групп собрались в столице республики Вильнюсе и образовали Национальный народный фронт. Его программа-минимум включала, в частности, требование о придании литовскому языку статуса первого государственного языка, уважение прав человека, амнистию политическим заключенным и “уничтожение колониализма, в том числе и существующего в СССР”. Программа-максимум предусматривала проведение плебисцита по вопросу о независимости, роспуск НАТО и Варшавского договора и создание “свободной семьи Соединенных Штатов Европы”.

Кажется, эта программа встретила народную поддержку. В 1972 г. студент по имени Роман Каланта последовал примеру Яна Палача в Праге 1969 г. и совершил на площади в Каунасе акт самосожжения под плакатом, на котором было написано: “Свободу Литве!”. Его похороны вылились в волнения: люди толпились на улицах, скандируя слово “Свобода!”, срывали таблички с русскими названиями улиц и подожгли здания, где размещались партийные учреждения и милиция.

Католическая церковь находилась в центре национальных чувств литовцев, даже если ее иерархи сами не разделяли националистической программы, которая, несомненно, должна была противоречить их вере. Тем не менее подпольная “Хроника Литовской Католической церкви”, тайно переправлявшаяся на Запад и там печатавшаяся, стала наиболее постоянным источником информации о нарушениях прав человека и насилиях над национальными чувствами литовцев. В Литве существовали и другие, достаточно многочисленные культурные и политические подпольные издания. В 1979 г. петицию в поддержку церкви подписали 150000 человек (4% населения республики).

Созданный в 1971 г. Эстонский национальный фронт обнародовал программу, чрезвычайно близкую той, что позднее появилась в Литве. Он также издавал некоторое время подпольный журнал “Эстонский демократ”. Однако в Эстонии нужда в подпольных изданиях была меньше, чем где бы то ни было, поскольку некоторая степень свободы допускалась в официальной печати на эстонском языке — благо за пределами республики прочитать их не мог решительно никто. Тем не менее в 1980 г. студенты и школьники провели массовые демонстрации протеста против русификации республики. Были также волнения среди рабочих в Таллинне и Тарту, которые, возможно, явились отголоском современных им польских событий. Народы Прибалтики, естественно, ощущали свою близость к полякам.

В Грузии Инициативная группа защиты прав человека с 1974 г. вела хронику беззаконий, творившихся при Шеварднадзе, в том числе и пыток в грузинских тюрьмах, а также сопровождавшей все это русификации. Писатель Звиад Гамсахурдиа основал журнал “Золотое руно”, где публиковались на грузинском языке произведения грузинских литераторов, отвергнутые цензурой. В другом его журнале — “Грузинском курьере” фиксировались нарушения прав человека и попытки грузинских интеллектуалов защитить свою национальную культуру. То, что народ поддерживал эту деятельность, доказывают волнения в апреле 1978 г. В мае 1978 г. Гамсахурдиа посадили на три года за “антисоветскую агитацию и пропаганду”.

Меньше известно об армянском национализме, хотя в январе 1979 г. он неожиданно привлек к себе внимание мировой общественности после казни в январе 1979 г. трех армянских националистов за попытку — как было официально объявлено — организовать взрыв в московском метро за два года до этого.

Среди мусульман недовольство, как мы вскоре увидим, принимало другие формы. Но одно национальное движение заняло свое место в общей борьбе за права человека: речь идет о крымских татарах, добивавшихся права вернуться на свою исконную родину. Другие народы, которые при Сталине были сосланы, не только реабилитированы после 1956 г., но и получили разрешение вернуться на свои земли, однако крымским татарам это не было позволено. Возможно, причиной сохранявшегося запрета было стратегическое положение Крыма, штаб-квартиры Черноморского флота; возможной причиной было также и то, что всесоюзная элита обычно отдыхала в Крыму, где находились ее санатории и дома отдыха. Так или иначе, но в большинстве своем татары пребывали в узбекистанской ссылке, время от времени обращаясь к правительству с тщетными просьбами вернуть их на родину. В 1968 г., благодаря генералу Григоренко, дело крымских татар стало частью общей борьбы за права человека. Отныне их положение получало регулярное освещение на страницах “Хроники текущих событий”. Генерал Григоренко советовал, не ограничиваться мирными петициями, адресованными правительству (к тому времени общее число подписей под этими воззваниями составило 3 млн., т.е. каждый представитель этого народа подписался под ними десять раз!). По мнению Григоренко, следовало полностью реализовать потенциал тех прав, что были заложены в советской конституции. Татары сделали это во время массовой демонстрации в апреле 1968 г. в Чичлике в Узбекистане, после которой около трехсот человек было арестовано. В открытом письме, адресованном “мировому общественному мнению”, они обвиняли советское правительство в “геноциде” и призывали помочь Им вернуться на “землю наших отцов”. Эти призывы повторялись и в последующие годы, но вплоть до 1988 г. советские власти оставляли их без внимания и высылали из Крыма те татарские семьи, что поселялись там без разрешения.

Еврейское национальное движение приняло совершенно иную форму. После смерти Сталина и прекращения дела “врачей-убийц” антисемитизм официальной политики резко уменьшился и продолжилась ассимиляция евреев, по крайней мере тех, кто жил в городах. На короткий срок, во время арабо-израильской войны 1967 г.» этот процесс прервался. Советское руководство заняло тогда, жесткую проарабскую позицию, что многим евреям напомнило о существовании “пятого пункта”. Евреи опять почувствовали дискриминацию. Тогда многие поняли, что такое положение не оставляет им ничего лучшего, как бороться за свои права, а именно за право эмиграции на родину их предков — в Израиль.

Так случилось в основном потому, что альтернатива, а именно — «сохранение еврейского образа жизни в СССР была, видимо, невозможна. Евреям приходилось выбирать между слиянием в сталинском понимании и эмиграцией. Иврит стал мертвым языком, а на идише издавались одна газета и один журнал — на весь Советский Союз. Преподавание в школе на идише не велось. Исповедовать иудаизм было все труднее и труднее. Централизованной иудейской религиозной организации не существовало, так что каждая синагога вынуждена была сама о себе заботиться. В начале 1970-х гг. их было только шестьдесят две, а в европейской части России, где проживало около 90% евреев, синагог было всего около тридцати. Выпечка мацы и кошерный забой скота сталкивались с многочисленными и совершенно непредсказуемыми запретами со стороны властей. Самой серьезной была проблема пополнения духовенства, поскольку все имеющиеся раввины были уже в годах, а советское 'правительство не разрешало открыть еврейский религиозный институт или даже просто легально готовить преемников действующего духовенства. В большей степени, чем какую-либо другую религию, иудаизм постепенно душили административными мерами.

Но даже Эмиграция строго дозировалась. Власти не собирались разрешать всем свободно покидать страну: они опасались, что это вызовет лоток^1 прошений от представителей других народов. По словам Сахарова, “свобода эмиграции является важнейшим условием духовкой свободы в целом”.

В 1938–69 гг. евреи, вдохновленные растущим движением борьбы за права человека, сами начали протестовать против этого положения, рассылая письма западным журналистам и в “Хронику текущих событий”. В 1970 г. начал выходить еврейский самиздатовский журнал, получивший знаменательное название “Эксодус”[29]. В один прекрасный день проблема приобрела международный характер — в декабре 1970 г. двое евреев из Ленинграда были приговорены к смерти за попытку угона самолета. После того как на Западе поднялась волна протестов, приговор этот был через некоторое время отменен.

Возможно, вдохновленные этими событиями, недовольные евреи в феврале 1971 г. устроили массовую сидячую забастовку в приемной Верховного Совета в Москве. После этого совершенно неожиданно многие получили выездные визы в Израиль. Несомненно, такой оборот события приняли после того, как в верхах было принято соответствующее политическое решение. Можно сделать вывод, что в то время, когда советское правительство стремилось к разрядке и к расширению внешней торговли, оно учло Западное общественное мнение. Конгресс США проявлял особую озабоченность правами советских евреев. Более того, давая разрешения на эмиграцию выборочно и совершенно непредсказуемо, власти рассчитывали — не всегда оправданно, — что подавшие заявления люди станут послушнее.

Как бы то ни было, но число лиц, которым разрешили уехать, выросло чрезвычайно сильно в 1971–72 гг. Позднее эмиграция дважды достигала максимального уровня: 33500 человек в 1973 г. и 50000 в 1979 г. Позже, из-за ухудшения отношений с США, стали выдавать значительно меньше разрешений на выезд. Но даже в период максимальной эмиграции выездную визу получить было далеко не просто. Власти рассматривали эмигрантов как людей нелояльных, чуть ли не изменников. Человек, подавший прошение на выезд, мог не получить вообще никакого ответа. При этом его могли уволить с работы, допрашивать, завести на него уголовное дело или арестовать за “тунеядство”, а то и за что-нибудь похуже. В международных средствах массовой информации появилось даже новое слово: отказник. Самым серьезным было дело Анатолия Щаранского, участника московской группы Хельсинкских наблюдателей и одновременно энергичного организатора, который помогал отказникам войти в контакт друг с другом и с западными журналистами. В июле 1978 г. он предстал перед судом по обвинению в “измене” (связи со спецслужбами США) и был приговорен к десяти годам лагерного и трем годам тюремного заключения. Одновременно из СССР был выслан американский журналист Роберт Тот, корреспондент “Лос-Анджелес Тайме”. Эти события породили опасения, что связи с западными журналистами могут трактоваться как “измена”.

Одной из многочисленных странностей “десталинизации” был отказ Хрущева смягчить политику по отношению к религии и его возврат к активным репрессиям. Здесь, как и во многом другом, Хрущев пытался возродить ленинский дух партийной активности и воинствующего атеизма. В этом он мог опираться на некоторые антиклерикальные настроения, а также ублажить идеологических пуристов, которые были разъярены послаблениями в других областях.

Перемены в религиозной политике начались приблизительно в 1960 г. Прежде всего власти решили изменить положение приходского священника. В соответствии с правилами, разработанными в 1943–45 гг., священник опять был управляющим приходом, ответственным не только за духовную жизнь паствы, но также и за “сохранение церковных зданий и собственности”. Но в 1961 г. поспешно собранный Синод, состоявший из епископов, своим новым постановлением отменил эти функции: отныне на священнике лежали исключительно обязанности духовного пастыря, в то время как административные целиком возлагались на приходской совет, членом которого священник не мог быть. Даже правила 1929 г. не заходили так далеко.

В течение последующих трех-четырех лет была распущена почти половина приходов Православной церкви и закрыто около 10000 церквей. Поскольку решение о закрытии, как правило, принималось приходским советом, возникло подозрение, что, поскольку священников там не было, их место стали занимать местные партийные активисты. Именно это обвинение фигурировало в письме, направленном в Верховный Совет в декабре 1965 г. двумя священнослужителями, о. Н. И. Эшлиманом и о. Г. П. Якуниным. Они обвинили Совет по делам Русской Православной церкви в незаконных переводах духовенства с места на место или увольнениях (что нередко сопровождалось унизительными докладами о поведении священнослужителей), манипулировании персональным составом приходских советов и разрешении местным советам контролировать финансовые дела конгрегации. Патриарх Алексий лишил обоих священников сана, и никакой иной реакции ни их обращение не последовало.

Подробный рассказ религиозного диссидента из Кировской области (на северо-востоке европейской части России) дает возможность в деталях проследить историю закрытия церкви в деревне Рой. В сентябре 1960 г. священника вызвали в сельсовет, где секретарь парторганизации, председатель сельсовета и председатель местного колхоза приказали ему покинуть деревню, угрожая в противном случае насильственными мерами. Потом священник начал получать анонимные письма с угрозами и был вынужден уехать. После этого председатель, как говорили, отправил “агитаторов” на заседание приходского совета, в результате чего тот мгновенно и единогласно принял решение о закрытии церкви и передаче ее колхозу в качестве клуба. В декабре в деревню явился секретарь райисполкома с несколькими рабочими и потребовал у восьмидесятилетней женщины, которая была церковным старостой, ключи от церкви, угрожая ей конфискацией ее дома в случае, если она ключи не отдаст. Заполучив их, они вошли в церковь, заперлись там и для начала выпили десять бутылок церковного вина, закусывая его предназначенными для причастия просфорами.

Церковь разрушили пьяные колхозные трактористы. Председатель колхоза Суслов выдал им пироги с яблоками и спирт, а также платил пять рублей в час из колхозных средств.

Пока с церкви сбрасывали кресты, Суслов как мог оскорблял собравшихся в отдалении плачущих прихожан. Все иконы, священные сосуды и другие ценности забрали без всяких описей — со временем они бесследно исчезли.

Это сообщение предположительно оставил участник событий, но на основании многих источников можно сделать вывод, что антиклерикальные предрассудки разжигались по всей стране.

Большая часть сохранившихся к тому времени монастырей была закрыта, в том числе и знаменитая Печерская лавра в Киеве, старейшая святыня Русской Православной церкви. Свидетельство из Почаевского монастыря в Западной Украине показывает, какими средствами власти добивались его закрытия. Служебные постройки постепенно отбирались местным советом, милиция и КГБ постоянно тревожили паломников, таскали на допросы монахов, угрожая им карами за нарушение паспортного режима и закрытием монастыря. Некоторых избивали, других отправляли в психиатрические больницы. В конце концов монастырь все же оставили в покое, может быть, потому, что записи обо всех насилиях удалось переправить на Запад.

После падения Хрущева репрессивная политика по отношению к церкви кое в чем смягчилась, хоть и не прекратилась совершенно. Был создан жесткий механизм контроля над церковью. Представление о методах, применявшихся Советом по делам религий, может дать один из представленных им докладов, тайно вывезенный на Запад в 1979 г. Как явствует из него, никакое рукоположение в сан или перевод священнослужителя на иное место не совершался без строжайшего контроля со стороны высших должностных лиц Совета. Духовенство классифицировалось по степени его “лояльности социалистическому обществу” или, напротив, настойчивости попыток активизировать религиозную жизнь и усилить влияние церкви среди народа. Особенно Совет по делам религий ценил такие черты священнослужителей, как пассивность, формальное исполнение богослужения, готовность проповедовать советский патриотизм и участие во всемирном движении за мир. Другими славами, советское государство более не собиралось уничтожить церковь, но использовало ее как послушный инструмент.

Под влиянием движения борьбы за гражданские права некоторые православные священники и миряне стали диссидентами и создали в 1976 г. Христианский комитет по защите прав верующих. Комитет занимался сбором и оглашением фактов (через самиздат и западные издательства) нарушения прав верующих, одновременно стараясь консультировать жертвы этих нарушений и помогать им. В ноябре 1979 г. один из членов комитета отец, Г.Якунин был арестован и позднее приговорен к пяти годам лагеря и пяти годам ссылки за “антисоветскую агитацию и пропаганду”. Другие члены комитета также были осуждены за уголовные преступления.

Около 1960 г. изменилась политика государства по отношению к баптистам и евангелистам. По-видимому, были составлены (но не опубликованы) новые правила, регламентирующие их деятельность. В результате, как и в случае с Православной церковью, ужесточился государственный контроль над регистрацией общин и их религиозной жизнью. Баптисты отреагировали на это более бурно, чем Православная церковь. Для того чтобы выразить протест официальным лидерам баптистов, была создана инициативная группа, поскольку евангельская проповедь, которую баптисты считают священной обязанностью, запрещалась, и дети не могли приобщаться к вере. Инициативная группа, которая более известна под названием “инициативники”, обвиняла официальное руководство в раболепии перед атеистическим государством и потворствовании репрессиям против людей, которые всего лишь исполняют свой религиозный долг. Они рассказывали, что молитвенные собрания разгоняются силой, верующих увольняют с работы или исключают из институтов, в домах устраивают обыски, а детей отнимают у родителей.

Инициативники не удовлетворились полученным ответом и откололись от церкви. Под руководством проповедника Георгия Винса они создали несколько незарегистрированных общин в разных частях СССР. Они смогли даже наладить в подпольных типографиях печатание молитвенников и Библии, которых катастрофически не хватало. Когда часть инициативников была арестована “за нарушение закона об отделении церкви от государства”, оставшиеся на свободе создали Совет взаимопомощи, который собирал пожертвования для заключенных и их семей. В советских условиях это было новой формой солидарности (вскоре она будет заимствована Движением борьбы за права человека, которое создаст Солженицынский фонд помощи политическим заключенным). Другую акцию они предприняли в 1966 г., устроив демонстрацию во дворе Верховного Совета. Они требовали вернуть им конституционное право на богослужение. Когда прибыла милиция, они отказались двинуться с места, и их, распевающих гимны, волоком тащили к специально подогнанным автобусам.

Похоже, наибольшим успехом проповедь баптистов пользовалась в тех частях СССР, где было много лишенных корней, переехавших на новые места рабочих и служащих, которым баптисты давали чувство общности. Больше всего таких общин было в новых индустриальных центрах и в новостройках старых городов. Они давали утешение, религиозную ясность и поддержку единоверцев в обстановке постоянных обещаний Коммунистической партии — обещаний, которые она никогда не выполняла. Многие из тех, кто присоединился к баптистам, объясняли это полным разочарованием в сослуживцах и начальстве — в их взяточничестве, мелком воровстве, спекуляции, лести и пьянстве. Особенно привержены баптистской проповеди жены алкоголиков — однажды врач-баптист заявил советскому журналисту, что единственным эффективным способом борьбы с пьянством было бы распространение баптистского вероучения!

Советские источники позволяют утверждать, что баптисты предъявляли чрезвычайно высокие моральные требования к своим единоверцам и особенно к священнослужителям и старейшинам. Наставление старейшинам требовало: “Знай всю свою паству!.. Знай каждого в отдельности! Знай состояние их духа, их радости и печали, их семейную жизнь. Приходи в дома своих прихожан. Возлюби слабых, нуждающихся, скорбящих и страждущих”. Поскольку большинство старейшин продолжали работать, можно себе представить, какие рвение и набожность требовались от тех, кого избирала паства, особенно если учесть, что их деятельность не приносила им ни материального вознаграждения, ни положения в советском обществе. Но в результате баптистские общины, особенно общины инициативников, отличались, кажется, необыкновенной прочностью, поскольку противостояли всему окружающему миру.

В целом следует, вероятно, отметить, что религиозная политика советского государства по-разному воздействовала на разные типы верующих. С одной стороны, репрессии и закрытие храмов многих лишили вообще какой бы то ни было веры. Если в 1920 г. 80% взрослого населения осознавали себя верующими, то к середине 1980-х гг. их численность колебалась между третью и четвертью взрослого населения страны. С другой стороны, давление со стороны государства усилило религиозные чувства и укрепило веру тех немногих, кто ее не утратил. Это в свою очередь привело к усилению консервативных элементов во всех без исключения вероисповеданиях: реформизм и модернизация ассоциировались с поддержкой, оказываемой атеистическому режиму, как мы уже могли видеть на примере Живой церкви. Государство, в свою очередь, официально признало лишь отдельные церкви и оказывало им ограниченную поддержку: чаще всего это были самые древние, организованные и консервативные. Но при том существовали многочисленные небольшие диссидентские секты, ревностные в вере, сильные взаимной поддержкой и чрезвычайно подозрительно относящиеся ко всем другим. Они скорее напоминали европейские движения позднего средневековья, чем современные западные церкви. Там, где церковь была тесно связана с нацией — в Грузии, Армении, Литве и Западной Украине (Униатская церковь), — даже “официальные” церкви приобретали некоторые “сектантские” черты.

В 1980-х гг. численность мусульманских народов СССР составляла около пятидесяти миллионов человек, т.е. более чем шестую часть населения страны — двадцатью годами ранее они составляли только восьмую часть. Нормой была большая семья, освященная религией и обычаями. Численность этих народов росла быстрее, чем у других, и их присутствие все сильнее ощущалось и в системе образования, и в Вооруженных силах.

Нельзя сказать, чтобы Ислам в СССР в те времена напоминал исламский фундаментализм в соседнем Иране и некоторых частях Афганистана. В Средней Азии Ислам суннитского толка ненавязчиво приспособился к советской системе. Мусульмане благоразумно дистанцировались от важнейших сторон жизни советского общества. Они сохранили саму основу своего традиционного образа жизни, восприняв некоторые из второстепенных черт светского общества. По мере возможности они не покидали деревень и маленьких городишек, в которых жили от века. Их общественная жизнь протекала в чайхане, религиозная — в официальной мечети, если таковая имелась, или в суфийском религиозном братстве. Они восприняли то, что социалистическое общество могло им предложить: образование, более широкое, чем традиционное, и относительно свободное положение женщин. В то же время, свою религиозную практику они приспособили к труду в условиях плановой экономики. Если соблюдение месячного поста во время Рамадана было слишком трудным для рабочего, которому нужно сохранять хорошую физическую форму, позволялось сократить его до трех дней. То же самое произошло и с требованием о совершении в течение дня пятикратной молитвы, обратившись в сторону Мекки: молиться можно было один или два раза в позе, более удобной для учреждения или заводского цеха.

До 1950-х гг. эмиграция славян в мусульманские регионы шла во все возраставших масштабах, что делалось ввиду усиления контроля над этими регионами со стороны центральных властей. Но с конца пятидесятых годов начался отток славянского населения из Азербайджана и Средней Азии, и даже из Казахстана, самой “русифицированной” республики. Более того, несмотря на то что число лиц, владевших вторым — русским — языком возросло, у себя на родине мусульмане пользовались только местными языками и крайне неохотно уезжали в другие республики или женились за пределами своих республик. Еще задолго до потрясений конца восьмидесятых годов процесс сближения мусульман с другими народами СССР остановился, а кое-где и пошел вспять.

В целом религия в СССР не проявляла ни малейших признаков “отмирания”. Еще задолго до появления Горбачева началось ее возрождение, хоть и в скрытом подчас виде, что особенно характерно для интеллигенции. Так заполнялся вакуум, образовавшийся на месте деградировавшей советской коммунистической религии. Хрущевские попытки ввести в обиход новые советские ритуалы, которыми отмечались важнейшие события частной и общественной жизни, увенчались некоторым успехом, но все равно не могли полностью заменить старые обычаи. В некоторых случаях религиозное возрождение было связано с возрождением чувства национальной общности в пределах общей системы национальных символов.

В 70-х — начале 80-х гг. появились также некоторые признаки того, что отдельные официальные идеологи начинают понимать ценность религии как фактора, способствующего укреплению морали и социальных начал в жизни государства. Так или иначе, но в некоторых литературных журналах писателям дозволялось проповедовать смутные, но несомненно христианские идеи, касающиеся социальной жизни. Возможно, что так власти надеялись укрепить общественную солидарность и лояльность советскому государству. Хоть ослабление марксистской идеологии и встревожило некоторые официальные круги, оно показывало, что власти рано или поздно попытаются противостоять растущей деморализации общества, которым они управляли.

ЗАКАТ И ПАДЕНИЕ СОВЕТСКОГО СОЮЗА

Старейшее поколение советского руководства — люди, родившиеся еще до первой мировой войны и выдвинувшиеся в сталинские времена, — в начале 1980-х гг., еще не покинуло политическую сцену. Поскольку не существовало общепринятого порядка передачи власти, ни один генеральный секретарь не оставил свой пост добровольно. Даже после того, как Хрущев придал системе более или менее человеческий облик, их ожидала не почетная отставка, но немилость, в лучшем случае забвение, и беспросветная, хоть и обеспеченная старость.

Поэтому по крайней мере до 1985 г. старцы сидели в своих креслах до лет более чем преклонных, а мировая пресса интересовалась не столько их политикой, сколько состоянием здоровья.

Более того, когда преемник избирался из среды руководства, предпочтение отдавалось самым старым его представителям — если даже они не поддавались давлению, то по крайней мере была уверенность, что большинства своих коллег они не переживут. Так было в ноябре 1982 г., когда умер Брежнев, и в феврале 1984 г. после смерти Андропова. По тем же соображениям в феврале 1984 г. был избран совершенно безликий Черненко. Даже Андропов, которого безликим назвать нельзя никоим образом, был в возрасте шестидесяти девяти лет и отличался очень плохим здоровьем, когда в ноябре 1982 г. его избрали генеральным секретарем. Главную роль в обоих назначениях, вероятно, сыграл Андрей Громыко, который дольше, чем кто-либо другой во всем мире, занимал пост министра иностранных дел. Заодно с ним, скорее всего, действовал и маршал Дмитрий Устинов, который еще при Сталине, в 1941 г., стал наркомом вооружений. Кажется, что он-то и был самым главным долгожителем (в декабре 1984 г. он все-таки умер, так и не уйдя со своего поста). Только в марте 1985 г. мертвую хватку старцев удалось сломить — генеральным секретарем был избран пятидесятичетырехлетний Михаил Горбачев.

Всем было понятно, что Андропов мог и не стать просто переходной фигурой. Поскольку он очень долго возглавлял КГБ и ушел с этого поста незадолго до своего избрания генеральным секретарем, не совсем ясно, почему все же его коллеги остановили свой выбор именно на нем. Сделали они это лишь постольку, поскольку взаимоотношения партии и КГБ изменились после 1953 г. Партия добилась превосходства над службой безопасности, однако заплатила за это тем, что во многом восприняла чекистское мировоззрение и изо всех сил старалась сохранить статус-кво — в ущерб экономическому росту и строительству социализма. В свете таких перемен назначение Андропова было совершенно естественным, да и за короткий период своего правления он сделал именно то, что и должен был делать шеф тайной полиции. Он говорил что-то об экономической реформе, но предлагавшиеся им меры были половинчатыми даже по сравнению с реформами Косыгина почти двадцатилетней давности. Новосибирский Институт экономики по этому случаю подготовил закрытый доклад, мало чем отличавшийся от того, что Аганбегян представил в 1965 г.

Андропов избрал для излечения советских болезней дисциплину и искоренение коррупции. В январе 1983 г. на Московском машиностроительном заводе он заявил, что строгий порядок капиталовложений не требует, а отдачу дает большую. Андропов требовал дисциплины не только от рабочих, но и от начальства и, конечно, от партийно-государственного аппарата. Говоря короче, он хотел, чтобы советская система работала по своим же собственным законам. Еще будучи председателем КГБ, он поддерживал борьбу с коррупцией, которая задела даже семью самого Брежнева, — возможно, что одной из причин было желание использовать это в качестве оружия против престарелого генерального секретаря, не желавшего оставлять свой пост. Теперь, когда Андропов сам занял брежневский пост, он произвел несколько показательных увольнений в отставку тех министров, кто покрывал, а иной раз и сам был замешан в прибыльном подпольном производстве и коммерческих предприятиях.

Для простых рабочих и служащих Андропов установил режим жесткой трудовой дисциплины с примерными наказаниями нарушителей. Одно время милиция даже устраивала облавы в магазинах и кинотеатрах и хватала тех, кто должен был находиться на работе. В результате этой кампании, возможно, производственные показатели 1983 г. несколько улучшились. Но через несколько месяцев кампания захлебнулась: кроме прочих причин, использование рабочего времени в личных целях объяснялось тем, что у людей не было иной возможности раздобыть в магазинах дефицитные товары. Большинство советских людей было уверено, что они имеют полное право делать это по условиям неформального “социального контракта”: “Вы делаете вид, что платите, мы делаем вид, что работаем”. Конечно, лишить людей этого права можно, только серьезно улучшив снабжение продовольственными и потребительскими товарами и услугами. В противном случае грозила опасность вызвать серьезное недовольство населения, но ни один советский руководитель не был готов к новому Новочеркасску.

После тишайшего брежневского правления Андропов произвел в кадровой политике небольшое землетрясение. В течение года он заменил 20% министров и первых секретарей обкомов партии. Некоторые были уволены в рамках кампании по борьбе с коррупцией. Что касается остальных, то маловероятно, что их смещение объясняется желанием влить новую кровь и заменить “поколение Брежнева” — на самом деле средний возраст секретарей обкомов несколько увеличился.

Как бы то ни было, но персональные перестановки не могли серьезно помочь делу. Не только в СССР, но и в зависимых от него государствах все больше ощущалась нужда в радикальных переменах. Совершенно неразрешимыми без таких перемен в самом сердце советской державы представлялись два кризиса — польский и афганский.

Если чехословацкий пример 1968 г. показывал, насколько опасными могут быть реформы, то польский кризис 1980–81 гг. ясно давал понять, насколько губительным может быть их отсутствие. В 1970-е гг. Герек в преувеличенной форме проводил типично советскую экономическую политику — обеспечение роста тяжелой промышленности с помощью импорта западных высоких технологий. Оплачивать их приходилось при помощи займов, и страна еще больше увязла в долгах, особенно во время кризиса цен на энергоносители 1973–74 гг. Он разразился в самый разгар польской программы индустриализации. В то же время промышленный рост основывался на малопродуктивном сельском хозяйстве. Малопродуктивность его не была вызвана колхозным строем (после реформы 1956 г. оно было, в основном, частным). Причина была в другом — как и в СССР, сельскохозяйственный сектор в целом имел пониженный, статус и страдал от недостатка капиталовложений. Чтобы недостатки сельскохозяйственного производства не приводили к чрезмерному повышению цен на продовольствие в городах, польское правительство — опять же подобно СССР — направляло туда гигантские субсидии, которые периодически начинали серьезно угрожать стабильности всей финансовой системы.

Польские рабочие не только сохранили, но и приумножили традиции 1956 г. — в этом и состоит радикальное отличие от Советского Союза. Были запрещены заводские комитеты, так что в кризисные моменты им приходилось защищать свои интересы иным, прямым способом. Например, когда правительство приходило к выводу, что продовольственные субсидии вышли из-под контроля, и их следует компенсировать повышением цен. В 1970 г. такое решение привело к рабочим протестам и демонстрациям, что и положило конец правлению Гомулки. В 1976 г. рабочие вновь бросили смелый вызов властям. Так, например, в Радоме они прошли от машиностроительного завода к зданиям, где размещались партийные учреждения, и подожгли их. Несколько рабочих ворвались в привилегированную номенклатурную столовую и захватили там недорогое и очень качественное мясо. Они вынесли его толпе, которая скандировала: “Красная буржуазия!”. В соответствии с общепринятой уже стратегией подавления рабочих волнений для начала власти удовлетворили их требования и остановили рост цен. Потом арестовали многих рабочих, некоторые из них были избиты.

Эти-то аресты и вызвали к жизни феномен, дотоле в социалистических странах неведомый. Для того, чтобы оказывать арестованным и подвергавшимся дурному обращению рабочим правовую и финансовую помощь, для организации борьбы за их освобождение и расследования беззаконий небольшая группа интеллектуалов, во главе которой встал Яцек Куронь, создала Комитет защиты рабочих (КОР). Эта организация в известном смысле последовала примеру советских диссидентов конца шестидесятых годов: они действовали так, как если бы Польша действительно была такой республикой, как это было записано в ее конституции. На этой основе они составляли воззвания, под которыми могли подписаться социалисты и либералы, католики и атеисты, националисты и интернационалисты. Куронь и его единомышленники отвергали всякую идеологию, поскольку та не столько объединяет, сколько разъединяет людей. Заключив устойчивый союз с рабочими, они пошли дальше советских диссидентов. Возможно, этому способствовало объединявшее их чувство принадлежности к польскому народу и Католической церкви.

Во всяком случае, именно это сотрудничество оказалось решающим фактором во время следующего кризиса. Летом 1980 г. правительство опять подняло цены на продовольствие. Рабочие верфи им. Ленина в Гданьске начали забастовку протеста против новых цен и увольнения популярного на верфях рабочего лидера. Вскоре они оказались в центре национального движения протеста, все участники которого получали из подпольных газет информацию о событиях во всех регионах Польши и разъяснения членов КОР относительно целей политической борьбы и ее тактики. В результате забастовщики расширили свои требования, и, когда правительство наконец согласилось пойти на переговоры, ему были предъявлены требования фундаментальных политических изменений: право создавать профсоюзы, свободные от партийного руководства и с правом на забастовки, отмену цензуры в печати и гарантированный допуск к средствам массовой информации всех социальных групп и религиозных ассоциаций. В Гданьске между правительством и рабочими, которых возглавлял электрик Лех Валенса, было подписано соглашение, где признавалась “руководящая роль партии”. Тем не менее оно привели к глубоким изменениям польской политической системы, поскольку не только рабочим, но и другим социальным группам было гарантировано право создавать свои организации и публично выражать свое мнение. “Солидарность”, новый свободный профсоюз, создание которого было санкционировано достигнутым соглашением, за две недели получил 3 миллиона новых членов и вскоре достиг своей максимальной численности в 9 миллионов. В то же время люди массами покидали коммунистическую партию. Крестьяне также проявили неожиданную способность к самоорганизации и потребовали права создать свою собственную “Солидарность” — позже они его добились.

Но в политике эта организация не могла играть решающую роль. Дело в том, что “Солидарность” была по-прежнему связана по рукам и ногам “руководящей ролью партии” и страхом перед угрозой советской оккупации. Этот парадокс поставил лидеров “Солидарности” в очень трудное положение: она обладала колоссальной негативной властью, но позитивной, необходимой для проведения эффективных реформ, у нее не было. Ей противостояли мало изменившиеся Коммунистическая партия и служба безопасности, которые рассчитывали восстановить “порядок” Как можно быстрее. Экономика уже до летних событий была в глубоком кризисе, и в результате волнений он усилился. Для того чтобы остановить дальнейший спад, партия и “Солидарность” должны были действовать в тесном сотрудничестве — но на это они решительно не были способны. Партия даже не предала гласности полную и откровенную информацию об экономическом положении страны. “Солидарность”, в свою очередь, не могла требовать жертв от рабочих, поскольку отношения, основанные на полном взаимном доверии, у нее с партией не сложились. В истории “Солидарности” это было время кризисов, зачастую провоцировавшихся местными партийными работниками или полицией. Нередки были забастовки и демонстрации, которые плохо организованные отделения “Солидарности” не могли предотвратить, даже если хотели этого.

В этих условиях “Солидарность” быстро сделалась чем-то большим, чем просто профсоюз: она стала своего рода вместилищем народных чаяний, что один западный журналист назвал “светским крестовым походом за национальное возрождение”. Ее роль в экономической жизни необходимым образом быстро вывела ее за пределы собственно экономики. Принятая на общенациональном конгрессе в сентябре 1981 г. программа “Солидарности” провозглашала:

“Мы думали не только о хлебе, масле и колбасе, но и о справедливости, демократии, правде, законности, человеческом достоинстве, и свободе совести, и восстановлении республики. Все самые простые ценности настолько утратили свою притягательность, что, не восстановив их, нечего было и думать об улучшении чего-либо. Экономический протест должен одновременно быть и социальным протестом, а социальный протест — моральным протестом”.

Результатом стал тупик, крушение надежд и продолжение «кризиса в экономике. Католическая церковь, которая считала, себя прежде всего ответственной за моральное состояние нации, попыталась наладить сотрудничество с Комитетом национального спасения, но из этого ничего не вышло. Что до партии, то за; десятилетия совершенно бесконтрольной власти она полностью I утратила способность работать с реальными общественными силами, раскрывавшими неприятные истины и имевшими возможность принимать решения. Таким образом, провозгласив свою “ведущую роль”, исполнять ее партия не могла. В этой пустоте и явился генерал Ярузельский. 13 декабря 1981 года он ввел военное положение, арестовал членов КОР и “интернировал” Лежа Валенсу. Генерал заявил, что страна находится на пороге гражданской войны. Но это утверждение совершенно не соответствовало действительности — все забастовки и демонстрации “Солидарности” были фактически ненасильственными, чего нельзя сказать о действиях правительства. Если “Солидарность” и совершала ошибки, то они состояли не в безрассудных действиях, а в чрезмерной осторожности. Возможно, непосредственным поводом к перевороту был откровенный призыв некоторых членов “Солидарности” провести общенациональные выборы, где люди смогли бы выбрать между партией и “Солидарностью”. Это можно было рассматривать как прямую угрозу “руководящей роли” партии. Генерал Ярузельский, который мало преуспел в качестве первого секретаря партии, решил укрепить власть с помощью Вооруженных сил, которые он также контролировал. Польша вернулась почти в то же самое состояние, в котором находилась в первые послевоенные годы, когда политическая жизнь была приостановлена и страной управляли солдаты и полицейские — только на сей раз оккупационной армией была своя, польская.

Как военная операция переворот Ярузельского был проведен блестяще. “Солидарность” была слишком разобщена и, вероятно, деморализована месяцами неопределенных надежд и трудностями зимнего времени. Серьезного сопротивления оказать она не могла. Однако военное положение само по себе не могло выправить экономику или восстановить моральный дух народа. Страна впала в состояние мрачной безысходности.

В декабре 1979 г. Советская Армия вошла в Афганистан. Таким образом, после почти столетнего перерыва была возобновлена старая царская политика экспансии в Средней Азии. Впервые Советский Союз вторгся в страну, которая по Ялтинскому и Потсдамскому соглашениям не входила в сферу его влияния. Потому и западные державы, и мусульманский мир встретили эту акцию с возмущением и враждебностью. С обеими этими силами Советский Союз ранее явно стремился поддерживать хорошие отношения.

Зачем Советы сделали это? Основная причина состояла в следующем постулате доктрины Брежнева: государству, которое уже стало социалистическим, не дозволялось свернуть с этого пути, особенно если оно граничит с СССР. В результате военного переворота в апреле 1978 г. к власти в Кабуле пришла просоветская марксистская партия, разделенная на враждовавшие между собой фракции. Фракция “Хальк” (народ), которая тогда захватила лидирующие позиции, пыталась провести глобальные социальные реформы очень быстро, не принимая во внимание оппозицию. Затеянная без должной подготовки земельная реформа привела к ожесточенным спорам в деревнях и подорвала традиционную сельскую элиту. Попытка реформировать семейное законодательство путем запрета выплаты калыма привела в расстройство общепринятую основу семейных отношений и, соответственно, отношения между разными семьями. Кампания за всеобщее начальное образование и борьба с неграмотностью, осуществлявшаяся по советским марксистским рецептам, оскорбила правоверных мусульман. Самой возмутительной акцией, имевшей символическое значение, была замена зеленого знамени Ислама красным флагом.

Эти бесцеремонные реформы вызвали колоссальное народное возмущение. Сложилось положение, очень похожее на то, что существовало в мусульманских регионах Советской России в начале двадцатых годов. Твердолобые реформаторы пичкали своими плохо приготовленными блюдами народ, который твердо придерживался традиционного образа жизни. Ответ его тоже был похож на уже известный Советам. Чтобы избежать уплаты высоких налогов, конфискации семейных наделов или учебы своих детей в “безбожных” школах, жители деревень уходили в горы со своими лошадьми. Нередко они прихватывали с собой и оружие, которое можно было достать на черном рынке. Возникли постоянные партизанские отряды муджахидинов, которые, подобно басмачам в двадцатых годах, сражались за Ислам и национальную независимость. Поскольку басмачи получали оружие из-за границы, а именно из Афганистана, современный конфликт сделал еще один шаг на юг — источником оружия для афганских муджахидинов стал Пакистан.

Примерно в это время в Афганистане было много советских военных и гражданских советников, и в декабре 1978 г. правительства СССР и Афганистана подписали договор о дружбе. Постепенно Советы пришли к выводу, что социалистическое правительство в Кабуле находится в опасности из-за неистового сопротивления народа. В декабре 1979 г. в Афганистан вторглась приблизительно стотысячная советская армия. Вместе с ней прибыл Бабрак Кармаль, лидер альтернативной фракции “Парчам” (знамя), и сформировал новое правительство. Оно проводило более умеренную политику, чем “Хальк”, и для начала отпустило всех политзаключенных прежнего режима. Бабрак Кармаль пообещал “уважать священные законы Ислама”, включая “единство семьи” и “законность частной собственности”. Он даже восстановил зеленый национальный флаг. Однако присутствие советских войск изобличало его ложь. Вскоре Бабрак Кармаль начал сажать людей за политические убеждения ничуть не меньше, чем его предшественники, да к тому же ввел суровый закон о воинской повинности. Сделано это было для увеличения численности афганской армии, воевавшей на стороне советских войск.

Так Советы были втянуты в продолжительную войну против партизан в той самой Центральной Азии, где в двадцатые годы они уже имели дело с таким же явлением. Но теперь обстоятельства складывались менее благоприятно — Афганистан не привык к российскому господству, да к тому же имел славные традиции борьбы с империалистическими захватчиками (раньше это всегда были англичане). Первоначально советские власти были настроены весьма оптимистично и отправили в Афганистан части, сформированные из жителей среднеазиатских республик — узбеков, таджиков и туркмен, которые могли говорить на некоторых языках Афганистана: советское правительство надеялось, что они смогут перетянуть на советскую сторону местных жителей. Дальнейшие события показали, что эти войска ненадежны, и их пришлось вывести из Афганистана. По рассказам, весь личный состав одной советской части был казнен за отказ воевать против своих братьев-мусульман. Более того, ненадежной оказалась и сама афганская армия, так что Советской Армии пришлось взять на себя ее обязанности по ведению боевых действий в сельской местности.

В результате положение опять стало совершенно безвыходным. Возможно, исходя из предположения, что им будет противостоять лишь ограниченное число повстанцев, взявшихся за оружие по политическим мотивам, оккупанты сами ограничили свою численность до 100 000 человек. В результате они никогда не могли распространить свою власть за пределы городов и основных дорог, да и там нередко чувствовали себя неуверенно. Пытаясь добиться большего, советские войска изгоняли жителей из деревень и нередко оставляли их необитаемыми. Но у них не было сил, достаточных для того, чтобы в дальнейшем контролировать очищенные таким образом территории. Иногда крестьяне возвращались и снова отстраивали свои дома, иногда присоединялись к муджахидинам. Но очень многие — по меньшей мере пятая часть населения — стали беженцами и ушли в основном в Пакистан. Какими бы целями первоначально ни руководствовались Советы, для их достижения они не останавливались и перед геноцидом.

В свою очередь, ни численность муджахидинов, ни их оружие, ни организация не давали им возможности одержать победу над советскими оккупантами. В результате Афганистан оказался в жесточайшем и безнадежном тупике.

Столкнувшись с экономическим застоем в своей стране и с внешней политикой, которая окончательно зашла в тупик, в марте 1985 г. Политбюро, набравшись смелости, впервые избрало генеральным секретарем самого молодого своего члена. Михаилу Горбачеву тогда было 54 года. Он прибыл из Ставропольского края, плодородного южного региона с казацкими традициями и богатыми крестьянскими хозяйствами. Во время работы на Ставрополье в качестве первого секретаря крайкома партии в семидесятых годах, он поощрял в сельском хозяйстве эксперименты со звеньями, причем даже тогда, когда повсеместно они уже были прекращены из-за страха аппарата, что звенья развалят колхозы. Возможно, даже более важное значение в его подготовке к роли будущего государственного лидера имела учеба в Московском университете в пятидесятых годах, что для советских руководителей было совершенно необычно. Разумеется, юриспруденцию в последние сталинские годы нельзя назвать либеральной по духу, но даже тогда Горбачев должен был усвоить принципы римского и западного конституционного права, а также основы, на которых зиждется общество, столь отличное от того, что создали его коллеги.

Избрание Горбачева показало, что Политбюро понимало: страна пребывает в очень серьезном и продолжительном кризисе, который в будущем угрожал ее положению великой державы, равной США. Горбачева выдвинули те, кто хотел изменить существующую ситуацию или во всяком случае понимал, что медлить с переменами нельзя. Не последнее место среди этих сил занимал КГБ, который в брежневское время менее других крупнейших политических институтов подвергся коррупции. К тому же положение КГБ давало ему возможность лучше всех оценить всю глубину кризиса, в котором оказалась страна. В системе партийной иерархии покровителем и ментором Горбачева был Андропов, и около года Горбачев продолжал проводить ту же политику. Он пустил в ход лозунг “ускорение”, укрепил трудовую дисциплину и начал заклинать рабочих легендарными подвигами Алексея Стаханова. Горбачев создал государственную инспекцию контроля качества, Госприемку, которая имела право отвергать некачественную продукцию и наказывать материально тех, кто был ответствен за это. Он продолжил расследование дел о коррупции, увольнения и преследование по закону коррумпированных чиновников, начал кампанию против “нетрудовых доходов”, т.е. доходов, полученных от деятельности вне официальных рабочих мест. Горбачев резко сократил продажу спиртных напитков и запретил их подачу на разного рода официальных мероприятиях, даже на приемах. Это полностью противоречило традициям русского гостеприимства и веселья, так что он заработал точное и неодобрительное прозвище “минеральный секретарь”.

Таков был, если угодно, первый этап перестройки — плод долгой работы Горбачева в партийном аппарате и результат его сотрудничества с КГБ. Все это происходило под приятный аккомпанемент гласности, на этой стадии ее отличал лишь новый и более живой стиль подачи информации. Однако и тогда печать, радио и телевидение стали разоблачать коррумпированных чиновников брежневских времен, которые теперь стали называть периодом застоя.

Весной и осенью 1986 г. начались настоящие перемены. Они шли медленно, но не было сомнения, что они действительно начались, причем не только в стиле, но и в самой сущности проводившейся Горбачевым политики. Трудно сказать, то ли он с самого начала собирался проводить более радикальные изменения, но не мог начать их, пока не ввел в Политбюро и ЦК поддерживавших его деятелей, то ли действительно изменил свои намерения, когда уже в ходе работы осознал всю глубину кризиса, с которым столкнулась страна. В любом случае, речь теперь шла не об укреплении системы, но о радикальном ее реформировании.

Может быть, поворотным моментом стал взрыв Чернобыльской атомной электростанции в апреле 1986 г. Он выявил смертельно опасные недостатки централизованной административно-экономической системы, обладавшей устрашающими технически-:ми возможностями и бывшей при этом совершенно секретной, неряшливой и абсолютно безответственной. Чернобыль продемонстрировал опасности, которые принесла ограниченность гласности, и породил враждебность за границей и панику в самом СССР. Иностранцы были возмущены тем, что о взрыве, угрожавшем здоровью людей, можно было узнать только из зарубежных источников (первыми к повышению уровня радиации привлекли внимание шведы). Советские же граждане осаждали железнодорожные станции, пытаясь убежать от неизвестной опасности. Тысячи людей не могли получить ясного предупреждения об угрозе радиации из советских средств массовой информации. Единственным источником новостей были преувеличенные подчас сообщения западных радиостанций — даже московские власти первое время не получали достоверных сведений об истинном положении вещей.

Если Горбачев, изучая право, когда-либо проявлял интерес к свободе слова и власти закона, то чернобыльский взрыв не мог не пробудить этот интерес вновь. В его речах вдруг появилась волнующая тема: отсутствие оппозиционной партии обязывает советские власти вести себя особенно честно, быть открытыми критике и самокритике. В июне 1986 г. он встретился с делегацией писателей и заявил им, что они играют важную роль в борьбе, которую при поддержке народа Центральный комитет начал с промежуточным слоем управленцев, государственным и партийным аппаратом, который не хотел расставаться со своими привилегиями. В ответ писатели набросились на цензуру и на загрязнение окружающей среды. Это произошло на IX съезде писателей, который собрался сразу после этой встречи. Тогда же началась реорганизация толстых литературных журналов — в состав редколлегий были введены сторонники как можно более широкой, в духе Твардовского, гласности. 1988 и 1987 гг. стали настоящим праздником запрещенной литературы. До советского читателя наконец-то дошли “Мы” Замятина, “Доктор Живаго” Пастернака, “Жизнь и судьба” Гроссмана. Публикация “Реквиема” Анны Ахматовой, “Детей Арбата” Анатолия Рыбакова и “Белых одежд” Владимира Дудинцева окончательно сорвала завесу полусекретности, которая скрывала реалии жизни при Сталине даже во время хрущевской “оттепели”. Теперь явилась вся правда о том, как Сталин поносил и травил оппозицию, с какой жестокостью проводилась коллективизация сельского хозяйства и какой она вызвала голод, какие были аресты и казни, как депортировались целые народы и во что обошлись во время войны ошибки командования. В 1989 г. был опубликован даже “Архипелаг ГУЛАГ” Солженицына.

Символом новых веяний стало возвращение в декабре 1986 г. академика Сахарова из горьковской ссылки. То письмо, которое он написал в 1970 г. Брежневу, содержало, если можно так выразиться, первый набросок того, что теперь превращалось во второй этап горбачевской перестройки. В центре ее было понятие о союзе партийного руководства с научной и культурной интеллигенцией страны, в том числе и тех, кого еще совсем недавно проклинали как “диссидентов”. После возвращения Сахарова в Москву никто уже не ограничивал его — напротив, он мог свободно высказывать свои мнения по вопросам политики, даже если критиковал Горбачева и партийное руководство. Его прямота все больше и больше становилась примером для многих других, и вот уже журнал “Огонек” и газета “Московские новости” стали трибуной подлинных и широких дебатов по всем проблемам, с которыми столкнулось советское общество.

Конечно, эта невиданная до сих пор прямота нравилась далеко не всем тем, кто голосовал в свое время за Горбачева. Перестройку хотели все, но не обязательно в таких формах, которые она теперь приняла. Но Горбачев проявил решительность и искусство, устраняя своих оппонентов и переводя их на низшие должности, одновременно продвигая на самый верх своих сторонников. За три с половиной года, прошедшие после его избрания, он убрал из Политбюро всех бывших сотрудников Брежнева — Тихонова, Романова, Кунаева, Алиева и под конец даже Громыко. Одновременно он выдвинул людей Андропова, таких как Егор Лигачев, Николай Рыжков и Виктор Чебриков, и собственных избранников, вроде Эдуарда Шеварднадзе, который стал министром иностранных дел, и Александра Яковлева, назначенного секретарем по идеологии. Одни из его протеже, Борис Ельцин, был переведен из Свердловска в Москву и поставлен во главе московской парторганизации. Он досаждал Горбачеву своими прямолинейными атаками на привилегии партийного аппарата и коррупцию, царившую там. Ельцин был исключен из Политбюро в октябре 1987 г.

В феврале 1986 г. состоялся XXVII съезд партии. С точки зрения Горбачева, он собирался слишком рано, чтобы радикально реформировать политическую систему. Для этого он летом 1988 г. созвал партийную конференцию. В первые годы советской власти такие конференции часто собирались для решения важных вопросов в промежутке между съездами. После 1941 г. конференции не созывались. Эта, девятнадцатая по счету, действительно приняла решения, гораздо более важные, чем любое из утвержденных XXVII съездом. Начался процесс демократизации партии, что прежде всего означало выборы на партийные должности из многих кандидатов при тайном голосовании. Конференция также приняла решение провести всеобъемлющую реформу законодательной власти. Высшим законодательным собранием должен стать Съезд народных депутатов. Депутаты избираются всенародным голосованием, в количестве 2250 человек, отчасти от территориальных образований, отчасти от национально-этнических, отчасти от общественных организаций — Коммунистической партии, комсомола, профсоюзов, Комитета советских женщин, Академии наук и творческих союзов. Допускалось, но не было обязательным выдвижение нескольких кандидатов: если таковые имелись, им гарантировалось право проведения дискуссий по конкурирующим программам. Съезду народных депутатов было поручено избрать главу государства, Президента Советского Союза (этот пост был, естественно, предназначен для генерального секретаря Коммунистической партии) и новый Верховный совет из 450 членов, которому Съезд делегировал свои обязанности по рутинной законодательной работе.

Это запутанное государственное устройство должно было дать власти Горбачева некую легитимность, источником которой был сам народ, и в то же время нешуточно ослабить политическую власть неономенклатурной элиты. Таким образом, двойное устройство новых законодательных собраний в некоторой степени сковывало их работоспособность, а задачи перед ними стояли огромные. Второй этап перестройки означал самые радикальные перемены во всех сферах жизни советского общества, что прежде всего относилось к установлению власти закона. XIX партийная конференция провозгласила “верховенство закона во всех сферах жизни общества”. В принятом ею постановлении говорилось о том, что “первостепенное внимание необходимо уделить правовой защите личности, упрочить гарантии осуществления политических, экономических, социальных прав и свобод советских граждан”. Советское государство уже провозгласило свою приверженность принципам Декларации прав человека ООН и начало с того, что освободило большинство “узников совести” в течение 1987 г. Оно также создало свою Комиссию по правам человека, во главе которой встал политолог-реформатор Федор Бурлацкий. Теперь были приняты законы, защищавшие граждан от произвольного ареста, гарантировавшие неприкосновенность жилища и частной корреспонденции, свободу слова и печати, право получать информацию и создавать любые добровольные ассоциации граждан, включая те, что преследуют политические и экономические цели. Следовало также реформировать судебную процедуру, чтобы добиться независимости судов от властей и обеспечить гражданам эффективную защиту в ходе следствия и. суда.

Другой важной инициативой партии, предпринятой в это время, было восстановление дружеских отношений с Русской Православной церковью и другими конфессиями. В апреле 1968 г. Горбачев принял патриарха Пимена и пятерых высших иерархов церкви. В беседе с ними он заявил, что верующие являются советскими гражданами и патриотами и имеют полное право исповедовать свою веру так, как они хотят. Горбачев хотел превратить в лояльных граждан СССР как можно большее число недовольных людей и одновременно попытаться с другой стороны подойти к не поддающимся лечению застарелым духовным проблемам советского общества. В результате в сентябре 1990 г. были отменены драконовские законы 1918 и 1929 гг. и принято новое законодательство, регулирующее взаимоотношения церкви и государства. Оно гарантировало свободу совести и вероисповедания и отменяло большинство запретов на религиозную деятельность. Таким образом, верующие снова получили право проводить процессии и похороны, создавать фонды, заниматься благотворительной и просветительской деятельностью, т.е., говоря коротко, свидетельствовать о своей вере не только во время церковной службы. Священнослужители снова стали руководителями религиозных ассоциаций и приходов, которые теперь получили право на собственность. Словом, религиозные организации всех типов могли теперь занять в обществе подобающее им место, которого они были лишены на протяжении жизни двух поколений. Но перерыв был настолько долгим и так велик был ущерб, нанесенный атеистической властью, что поневоле закрадывались сомнения, смогут ли эти конфессии, и прежде всего крупнейшая из них Русская Православная церковь, соответствовать возрождающейся духовности меняющегося общества.

В области внешней политики второй этап перестройки ознаменовался отходом от идеологических догм и отказом от опоры на голую вооруженную силу. Столь радикальной переоценке ценностей, несомненно, много способствовали и рост стоимости вооружений, и угроза ядерной войны, и не признающий государственных границ экологический кризис. “Новое мышление” Горбачева совершенно недвусмысленно принижало значение классовой борьбы и отдавало предпочтение “общечеловеческим ценностям”, “миру без насилия и войн”, “диалогу и сотрудничеству ради развития и сохранения мировой цивилизации”, движению к “новому мировому порядку”. Выполняя эти задачи, СССР в течение 1988–89 гг. поэтапно выводил войска из Афганистана и, таким образом, прекратил эту разорительную и позорную войну. Было достигнуто соглашение с США о сокращении стратегических и обычных вооружений и уничтожении ракет среднего радиуса действия. Варшавский договор был распущен. В ноябре 1990 г. Советский Союз подписал Парижскую хартию, где провозглашалось окончание эры разделения и конфронтации в Европе. Подписавшие Парижскую хартию стороны брали на себя обязательство строить, укреплять и защищать демократию, защищать права человека и создавать свободную рыночную экономику. Это соглашение делало Советский Союз действительно полноправным членом международного сообщества — ранее он рассматривался как нежелательная и почти обособленная его часть.

Все эти изменения означали, что партия по каплям выдавливала из себя примат классовой борьбы и строительства социализма. На их место приходили “общечеловеческие ценности”, власть закона и мир во всем мире. Время от времени сам Горбачев совершенно недвусмысленно отбрасывал старые догмы. Так, во время поездки в Сибирь в 1988 г. он столкнулся с очень серьезным юношей, который стал приставать к нему с вопросом: “На какой стадии социализма мы сейчас находимся?”. Горбачев в ответ пошутил, что все вы, мол, только об одном и думаете, молодой же человек, а в голове одни стадии. Эта реплика у окружающих вызвала взрыв смеха. “Я думаю, — продолжил Горбачев, — что мы находимся на той стадии перестройки, которую создали. На этой стадии мы и находимся”.

Столь веселый по форме отказ от ясных целей не мог не настораживать старых членов партии, которых вообще тревожили многие аспекты второго этапа перестройки. Юрий Бондарев, секретарь Союза писателей РСФСР, сравнивал перестройку с самолетом, который взлетел, но не знает, где находится место его посадки. И действительно, понятие о расположении этого “места посадки” было слишком общим. Федор Бурлацкий, например, говорил, что у социализма есть одна простая и ясная цель: благосостояние и культура трудящихся. Все же прочее — промышленность и социализация — являются лишь средствами для достижения этой цели. Даже в ленинских работах теперь нельзя было найти готовых рецептов. Неясные рекомендации “Государства и революции”, как мы уже имели возможность убедиться, не содержали четкого плана построения социалистического общества. Но Ленин по крайней мере очень остро ощущал поступательный ход истории, и если уж он шел на компромисс, то совершенно ясно сознавал, что делает. Симптоматично, что самый главный компромисс ленинской политики, а именно введенный в 1921 г. НЭП, Горбачев теперь считал идеалом. Он упрямо игнорировал тот факт, что Ленин в качестве противовеса сделанным уступкам ужесточил политическую систему.

В результате перестройки в Советском Союзе возник неведомый там до сих пор вариант социализма — отныне отличительными его чертами стали плюрализм и готовность заимствовать чужой опыт. Термины, которые употреблялись в ходе развернувшейся в СССР дискуссии, — децентрализация, народное представительство, свобода слова, доступ к информации — скорее напоминали о Джоне Стюарте Милле[30], чем о Карле Марксе. Это лишний раз доказывает, что марксизм тоже был отпрыском (правда, незаконнорожденным) буржуазного либерализма. Философ А. Цнпко заявил, что единственный способ уберечь марксизм от рецидивов сталинизма — это возвращение к его истокам. Главенство закона — утверждал Ципко — является наследием буржуазной культуры, там же родилось и понятие свободы совести. Вадим Медведев, возглавлявший Идеологическую комиссию ЦК, отказывался с порога отметать накопленный капитализмом опыт и советовал вместо этого серьезно изучать опыт современной социал-демократии по защите социальных и демократических завоеваний трудящихся.

Все это не было лишь словесной мишурой, предназначенной для того, чтобы сорвать аплодисменты на Западе. Горбачев и Шеварднадзе действительно готовы были воплотить в жизнь эти заявления, там, где это действительно имело значение, — в странах Варшавского договора. Они поняли: заставлять народы этих стран жить в системе, которую они ненавидят, неразумно — это не укрепляет безопасность СССР, но, напротив, угрожает ей. Распространение на эти страны гласности и перестройки вызвало бы там начало серьезных политических перемен. Не столько говоря об этом прямо, сколько, скорее, не говоря многого, советские лидеры дали понять, что не будут иметь ничего против подобных перемен.

Поскольку запрещение “Солидарности” лишило поляков вообще какой-либо политической организации, способной ясно выразить их разочарование и гнев, Польша еще долго после отмены военного положения пребывала в том тупике, куда оно ее завело. Кончилось тем, что серия рабочих забастовок 1988 г. выявила полную недееспособность режима Ярузельского. Правительство с неохотой вновь легализовало “Солидарность”, рассчитывая получить таким образом союзника в деле оживления экономической и политической жизни страны. Через некоторое время правительство и “Солидарность” пришли к соглашению, по которому в июне 1989 г. были проведены свободные выборы. В Сейме, нижней палате законодательного собрания, 65% мест было гарантировано коммунистам, но верхняя палата, Сенат, была открыта для партий любой политической ориентации. Выборы окончились полным поражением коммунистов — в Сенате они вообще не были представлены. Что же касается выборов в Сейм, то коммунистические кандидаты в первом туре голосования часто не набирали необходимого минимума в 50% голосов. Генералу Ярузельскому едва хватило голосов, чтобы стать президентом. После продолжительных переговоров было создано некоммунистическое правительство, во главе которого встал Тадеуш Мазовецкий, издатель газеты католического направления. Таким образом, в странах Советского блока после 1948 г. появилось первое некоммунистическое правительство, которое приступило к выполнению программы демократизации и перехода к рыночной экономике.

Падение первого бастиона коммунистического лагеря ускорило события в других странах. В Венгрии при Кадаре допускалось существование в экономике довольно большого частного сектора. К 1988 г. несовместимость политической системы с существованием частного сектора породила серьезный кризис. Кадара отправили в отставку, и сменивший его лидер реформистского крыла коммунистов Имре Пошгаи попытался превратить партию в парламентскую, для чего она приняла участие в свободных выборах, рассчитывая таким образом прийти к власти. Результат был разочаровывающим. На первых свободных выборах в декабре 1989 г. вперед вышел Венгерский Демократический форум. Коммунисты были побеждены. Во главе Венгерского демократического форума, популистской партии христианско-демократического толка стоял Йозеф Анталл.

Смерть ГДР была почти мгновенной — по сравнению с долго готовившимися победами демократов на выборах в Венгрии и Польше. Ускорил ее сам Горбачев, который приехал туда с визитом в октябре 1989 г. Его появление в стране было встречено демонстрациями, организованными инициативной группой граждан — Новым Форумом. Демонстранты требовали, чтобы Хоннекер последовал примеру своего гостя и начал бы в ГДР политику демократизации и гласности. Поскольку Польша и Венгрия были теперь открыты Западу, правительство ГДР не могло воспрепятствовать бегству своих граждан на Запад — если бы только полностью не отгородилось от внешнего мира. Этот напор смел Хоннекера, а его преемники открыли, а значит, и сломали Берлинскую стену.

ГДР была замковым камнем во всей конструкции Советского блока — теперь, когда его не стало, рухнуло все здание. В течение шести месяцев к власти в Восточной Германии пришли христианские демократы; за год страна воссоединилась с Западной Германией и стала членом НАТО.

В Чехословакии народные демонстрации привели к падению коммунистического режима. Президентом стал старый диссидент драматург Вацлав Гавел.

В Румынии и Болгарии победа демократии не была столь очевидной. Народная революция в Румынии свалила режим Чаушеску; однако новое правительство Фронта Национального спасения продолжало преследовать оппозицию — правда, не так жестоко, как Чаушеску. К тому же власти по-прежнему натравливали население на национальные меньшинства, прежде всего на венгров. В Болгарии оппозиционный Союз Демократических сил в июне 1990 г. отобрал на выборах много голосов у коммунистов, но одержать победу и сформировать правительство смог только со второй попытки — в октябре 1991 г.

Победа или почти победа демократических сил в восточноевропейских странах привела в начале 1991 г. к распаду Совета Экономической Взаимопомощи и Варшавского договора. Советское руководство понимало, что стремление восточноевропейских правительств и народов положить конец вооруженной конфронтации и начать тесное сотрудничество с Европейским сообществом настолько велико, что противодействовать ему невозможно. К тому же победа демократии в этих странах воодушевила демократов СССР, все еще продолжавших сражаться с партийно-государственным аппаратом.

Но события в одной из стран Восточной Европы показали, какую опасность может принести с собой демократизация. В Югославии выборы 1991 г. привели к власти в Словении и Хорватии некоммунистические правительства. Они провозгласили независимость своих республик. Вследствие этого живущие в Хорватии сербы, при прямом попустительстве югославской армии, попытались отторгнуть территорию, граничащую с Сербией. Началась гражданская война; по мере распада Югославской федерации, она распространилась на Боснию и Герцеговину, где вперемешку жили сербы, хорваты и мусульмане. Аналогия с СССР была слишком очевидна — поэтому в России многие политики из числа демократов выступили против попыток развалить страну, в которой они худо-бедно, но прожили семьдесят лет.

В самом Советском Союзе Горбачев постарался обеспечить своей политике всенародную поддержку. Впервые после 1921 г. было разрешено создавать независимые от Коммунистической партии политические ассоциации, которые могли бы стать трибуной для выражения надежд и устремлений простых граждан СССР. Некоторые из этих ассоциаций начали формироваться вокруг спортивных клубов и поп-групп, ставших центрами притяжения молодежи, испытывающей неодолимое отвращение к комсомолу. Другие объединения сложились на основе движения борцов за мир или вокруг диссидентских групп шестидесятых-семидесятых годов, занятых проблемами прав человека, этническими и религиозными вопросах. Все они были живым доказательством существования альтернативной культуры, влачившей при Брежневе полуподпольное существование. Теперь, когда гласность открыла перед ними все возможности, лавинообразно множились самые разнообразные политические движения, полные решимости, изобретательные и прекрасно знающие, что к чему.

Очень часто защита окружающей среды или исторических памятников становилась катализатором, который много способствовал сплочению дотоле разрозненных групп и отдельных людей. В Ленинграде многие альтернативные группы объединились только после того, как городской совет принял решение снести гостиницу “Англетер”, где покончил с собой поэт Сергей Есенин. Группы людей собирали на улицах подписи под петицией в защиту здания. Власти разогнали протестовавших у гостиницы людей и прислали рабочих, которые должны были ломать здание, — но протесты не прошли бесследно. Стало ясно, что надо укреплять организацию и связи с общественностью. На площади возле Исаакиевского собора установили телефон, предназначенный для информирования общественности и ответов на ее вопросы. Все это делалось под вывеской специально созданной для этого организации — Культурно-демократического движения (известной также под названием Эпицентр). Она издавала собственный журнал — “Меркурий”. В первом же его номере издатели совершенно ясно заявили о целях движения — активизация общественного мнения и использование его в качестве эффективного инструмента перестройки. По мнению “Меркурия”, именно этот путь ведет к социалистической демократии.

Серьезного успеха добились летом 1986 г. защитники окружающей среды. Писатели и ученые заставили партийное руководство отказаться от грандиозных и разорительных планов поворота рек Сибири и севера России в засушливые регионы Средней Азии и бассейна Волги. Новый главный редактор “Нового мира” Сергей Залыгин назвал это первым и самым крупным успехом в борьбе общественного мнения с левиафанами Госплана и промышленных министерств.

Короче говоря, к первой половине 1987 г. люди все больше начинали понимать, что гражданские инициативы могут дать вполне ощутимые результаты. Разведка боем была проведена в области защиты окружающей среды и охраны памятников. Эти вопросы касались всех без исключения, и вместе с тем внешне они не имели особого отношения к политике. Чернобыльская катастрофа также способствовала тому, что общественность стала лучше понимать, как центральное правительство вводит в строй и контролирует работу предприятий, которые могут быть смертельно опасными. Кроме того, центральные власти по-прежнему не обращали внимания ни на местные власти, ни на народ. Это вызывало негодование людей.

Сотрудники университетов и академических институтов очень быстро отреагировали на эти настроения. Многие из них уже давно неофициально изучали весьма далекие от марксизма-ленинизма религию, рыночную экономику и конституционное право. Теперь неофициальные семинары порождали инициативные группы, чьей задачей стали общественно-политические акции.

В 1987 г., например, в Центральном экономико-математическом институте в Москве возник клуб “Перестройка”. Он развился из семинара, где социологи обсуждали новый закон о предприятиях. Вопросы и ответы на них очень быстро вышли за рамки первоначальной темы: обсуждаемые проблемы теперь касались всех сторон жизни общества. Это побудило многих участников дискуссий от слов перейти к практическим действиям. Чтобы придать этим намерениям законченную форму, были созданы специальные секции: так, задачей одной из них было обучение рабочих “самоуправлению”; другая получила название “Гражданское достоинство”, ее задачей была защита законных прав населения. В недрах клуба “Перестройка” сформировалось также чрезвычайно важное движение — “Мемориал”. Целью начатой им борьбы было создание настоящего мемориала жертвам сталинских репрессий, который должен стать одновременно и музеем, и библиотекой, и информационным центром, занятым сбором и хранением всех свидетельств о том страшном времени. Члены “Мемориала” собирали подписи на улицах; общество заручилось поддержкой известных деятелей науки и культуры. В городах всего Советского Союза “Мемориал” провел “неделю совести”. В Москве создали “стену памяти”, увешанную фотографиями репрессированных. На огромной карте СССР были обозначены острова “архипелага ГУЛАГ”, а напротив стояли тачки, с которыми работали арестанты. Туда посетители выставки опускали свои пожертвования на строительство мемориала.

Именно в “Мемориале” впервые возник союз между известными интеллектуалами и деятелями культуры, с одной стороны, и “неформальными” новыми политическими движениями, с другой. Таким образом, в борьбе, которая развернулась вокруг фундаментальных вопросов исторической правды, законности и общественного сознания, партийно-государственному аппарату теперь противостояли широкие массы городских жителей. Это было крупным шагом вперед на пути к формированию альтернативных политических партий.

Перед “неформальными” политическими движениями встал один основополагающий вопрос: готовы ли они сотрудничать с реформистскими силами в Коммунистической партии, оставаясь в пределах существующей советской системы, или же от КПСС и советского государства следует отречься, как от полностью дискредитированного наследия прошлого?

Те, кто выбрал второе, собрались в мае 1988 г. в Москве и создали “Демократический союз”, который провозгласил себя политической партией, находящейся в оппозиции тоталитарным сторонам существовавшего в стране социального устройства. Идеалом “Демократического союза” была не Октябрьская, но Февральская революция. Свою конечную цель эта партия видела в установлении многопартийной парламентской демократии, свободной прессы и рыночной экономики. “Демократический союз” отказался от участия в выборах в советы. Вместо этого он устраивал уличные демонстрации и “хеппенинги”, которые нередко приводили к конфликту с властями.

Те силы, которые были готовы использовать существующую политическую систему, в течение 1988–89 гг. образовали народные фронты и ассоциации избирателей, воспользовавшись, таким образом, предоставленными Горбачевым возможностями. Участники этих движений временно прекратили свои политические споры, в частности, относительно приемлемости социализма, пусть даже в урезанном виде. Все объединились ради главной цели: победы над номенклатурными кандидатами на выборах в реформированные советы всех уровней. Выборы делегатов Всесоюзного съезда народных депутатов в марте 1989 г. показали, что при всех своих организационных недостатках “неформалы” способны влиять на общественное мнение. В некоторых избирательных округах они добились поразительных успехов: в Москве, где Ельцин получил 90% голосов против 10%, отданных за его конкурента-аппаратчика; в Ленинграде, где провалился член Политбюро ЦК КПСС; на Западной Украине и в отдельных городах России, где либо ассоциации избирателей были хорошо организованы, либо их кандидаты пользовались большой популярностью.

Популярность “неформалов” выросла настолько, что они начали пожирать КПСС — между 1988 и 1991 гг. она потеряла по меньшей мере два миллиона членов. К тому же сама КПСС стала раскалываться на “платформы”, те самые, что были безоговорочно запрещены в 1921 г. X съездом партии. Демократическая платформа выступала за соблюдение прав человека, открытую избирательную систему и рыночную экономику; Марксистская платформа призывала к установлению “рабочего контроля” над деятельностью предприятий и к местному самоуправлению, совершенно в духе Рабочей оппозиции 1920 г.; идеалом Большевистской платформы было неосталинистское централизованное планирование и насаждаемая сверху социальная уравниловка.

Образование неформальных политических ассоциаций приняло специфическую форму в нерусских регионах СССР. Здесь все побудительные мотивы, которые были характерны для подобных движений в России, дополнялись еще и возмущением по поводу господства инородцев — русских. Проблемы истории, культуры и окружающей среды принимали там окраску даже еще более эмоциональную, чем в России, и писатели и ученые, которые могли их сформулировать, пользовались там уважением опять-таки большим, чем в метрополии. Вся логика развития гласности здесь привела к тому, что на сцену явились прежде всего этнические факторы. Как уже было сказано, даже в семидесятых годах московское правление раздражало интеллектуалов. Теперь гласность позволила им пойти гораздо дальше и привлечь на свою сторону весь народ. То, что раньше подавлялось, теперь властно вышло на первый план и соединило усилия людей разного социального происхождения и профессий. В результате начался взрывообразный процесс перестройки политических структур и чувства принадлежности к определенной общности.

У каждого народа была своя точка возгорания, и каждая республиканская коммунистическая партия по-разному отреагировала на столь нежелательное развитие событий. Поэтому и сами эти события, и действия, которые были предприняты в ответ на них в каждой республике, сильно разнились между собой.

Наиболее мирным, но в то же время и радикальным, было развитие событий в Прибалтике. То, о чем в семидесятых годах говорили только диссиденты, было позже поддержано деятелями науки и культуры. Затем к ним присоединили свой голос и массовые общественные организации и, наконец, коммунистические партии, правда, нерешительно и половинчато. Темпы, которыми развивалось движение в разных республиках, были разными: впереди шла Эстония, следом Латвия. Литва, которой миграция из других республик СССР угрожала в меньшей степени, замыкала движение.

Вначале общественное недовольство касалось только проблем окружающей среды, но вскоре в центре его оказалось то, что было самым главным для всех народов Прибалтики: аннексия этих стран в 1940 г. и последующая депортация лучших людей. В 1987 и 1988 гг. движение набрало силу и начало отмечать демонстрациями знаменательные для этих народов даты: День независимости, День депортации (14 июня), день заключения пакта Молотова — Риббентропа. Суровые толпы требовали предать полной гласности правду о событиях, которые принесли им рабство.

Как и в России, следующей фазой стало создание организаций со своими программами. В июне 1987 г. Союз писателей Латвии созвал встречу представителей всех культурных обществ республики. Они направили в адрес XIX партийной конференции радикальные требования: Латвия должна стать суверенным государством с латышским языком в качестве единственного государственного. Оставаясь в составе СССР, она должна получить независимое представительство в ООН, собственные военные формирования с командованием на латышском языке, экономическое самоуправление и право запрещать иммиграцию из других республик СССР.

Местные коммунистические партии отреагировали на эти требования очень остро, по крайней мере после персональных перемен в их руководстве. Понимая, что подобные требования пользуются всеобщей поддержкой населения, коммунисты благоразумно решили пойти на компромисс — для того чтобы предотвратить взрыв и одновременно снять наиболее радикальные требования. Когда для поддержки требований творческих союзов были созданы народные фронты (в Литве он назывался “Саюдис” — “движение”), коммунисты вступили с ними в диалог и большую часть этих требований включили в наказ своей делегации на XIX партконференции.

В октябре 1988 г. во всех трех прибалтийских республиках состоялись организационные съезды народных фронтов. Они превратились в настоящие праздники национального возрождения — огромные толпы людей пели национальные гимны, над общественными зданиями снова были подняты национальные флаги, без малого пятьдесят лет бывшие вне закона. В Вильнюсе общенациональная служба прошла в отреставрированном кафедральном соборе католической церкви, который сорок лет был картинной галереей.

На выборах в Верховный, республиканские и местные советы, народные фронты добились полного успеха, завоевав большинство мест в советах всех трех республик. Это вызвало двойственную реакцию. Во-первых, ширилось так называемое движение “выездов”, провозгласившее, что прибалтийские республики никогда не входили в состав СССР де-юре, и потому должны провести регистрацию всех лиц, бывших их гражданами до 1940 г., а равно и их потомков. Именно эти люди должны были избрать национальные съезды, которые восстановили бы независимость де-факто. Жители республик Прибалтики другой национальности (русских среди них было большинство, но имелись представители и других народов) были встревожены. Явный намек на то, что все преимущества получат представители коренного народа, заставил их образовать интернационалистские, или союзные движения, выступившие за сохранение СССР и многонационального статуса их республик. В 1989–90 гг. эти движения при поддержке аппарата КПСС организовали массовые демонстрации, участниками которых были в основном русские рабочие предприятий всесоюзного значения. Протестуя против “ползучей контрреволюции”, они дефилировали по улицам прибалтийских городов под знаком серпа и молота.

Но действительно решающие события по-прежнему происходили в Москве. Требование Горбачева предоставить ему больше президентских полномочий породило опасения, что будет невозможно добиться больших свобод; это заставило Верховный совет Литвы, где большинство принадлежало Саюдису и председателем которого был Витаутас Ландсбергис, 11 марта 1990 г. провозгласить независимость. Верховные советы Латвии и Эстонии приняли более сдержанные резолюции, провозгласившие начало Переходного периода, окончанием которого должно было стать достижение полной независимости.

Эти события сделали прибалтийские республики предметом полемических сражений между теми, кто хотел сохранить Союз, и теми, кто желал избавиться от него. Сначала Горбачев попытался навязать прибалтам свое понимание законности и правопорядка и начал экономическую блокаду Литвы. Однако через несколько месяцев она была прекращена — теперь Горбачев пытался склонить все республики СССР к подписанию нового Союзного договора, который должен был заменить аналогичный документ от 1922 г. Этот новый договор предоставил бы союзным республикам полное самоуправление, но оборона, внешняя политика и общее управление экономикой оставались в ведении Москвы.

В январе 1991 г. люди, имевшие наиболее радикальные взгляды относительно методов защиты существовавшего тогда государственного устройства, начали действовать. Во все три прибалтийские республики были введены десантные войска и специальные части Министерства внутренних дел, предназначенные для подавления бунтов (ОМОН). Все это явно делалось в соответствии с заранее подготовленным планом. Вначале войска взяли под контроль коммуникационные системы, захватив в Вильнюсе здания редакций газет и телецентра. Одновременно анонимные “Комитеты национального спасения” в Литве и Латвии заявили о своей готовности взять власть для того, чтобы “предотвратить экономический крах” и установление “буржуазной диктатуры”. Когда ОМОН и десантники подошли к зданию парламента в Вильнюсе, люди, взявшись за руки, остановили их. По меньшей мере четырнадцать человек погибли. Еще шестеро стали жертвами аналогичных событий в Риге. Ельцин, который тогда был спикером российского парламента, вместе с тремя председателями Верховных советов трех прибалтийских республик незамедлительно обнародовал заявление, где осуждалось применение вооруженной силы, угрожавшее суверенитету этих государств. Столкнувшись с сопротивлением и понимая, что дальнейшие действия в таком роде чреваты еще большим насилием, Горбачев, который был только что удостоен Нобелевской премии мира, воздержался от применения вооруженной силы внутри страны.

Еще одной жертвой пакта Молотова — Риббентропа была Молдавия, и события там напоминали прибалтийские. Первыми здесь стали проявлять недовольство творческие союзы. Вскоре на этой основе был создан Народный фронт. Реакция Коммунистической партии здесь была несколько замедленной, но все же летом 1990 г. Молдавия была переименована в Республику Молдова, и принята Декларация о суверенитете. Многие восприняли это как первый шаг к грядущему воссоединению с Румынией. Реакция живших в Молдавии представителей иных национальностей была очень резкой. Они провозгласили создание собственной Приднестровской республики со столицей в русском по преимуществу городе Тирасполе на восточном берегу реки Днестр. Они не рассчитывали на военную помощь из центра и создали свои формирования. Эти части получали оружие, полученное от советских регулярных войск или купленное у военнослужащих. Приднестровские части сохранились после провозглашения Молдовой независимости и могли стать постоянным источником военного конфликта.

Армянский народ столетиями уничтожался и изгонялся со своей земли могущественными соседями. Самым болезненным для жителей республики был вопрос Нагорного Карабаха — горного сельскохозяйственного региона, по преимуществу населенного армянами. Однако, по решению Наркомнаца он в 1921 г. был присоединен к Азербайджану. Оскорбление, которое было нанесено этим присоединением национальным чувствам армян, усугублялось еще и тем, что в однопартийной системе административная субординация затрагивала буквально все аспекты жизни. Предпочтение оказывалось азербайджанскому меньшинству во всем: в распределении жилья, в приеме на работу, в системе образования и строительстве промышленных предприятий. В 1988 г. недовольство приняло открытые формы. Был создан специальный Комитет по Карабаху. В его состав вошли, в основном, писатели, ученые и журналисты, а также, на правах частных лиц, правительственные чиновники. Отделения Комитета были созданы на заводах, в учреждениях и институтах, что очень напоминало организационную структуру КПСС, причем отделения Комитета стали серьезными соперниками парторганизаций. В феврале в демонстрации, организованной Карабахским комитетом, приняло участие по меньшей мере полмиллиона человек. Демонстранты требовали присоединить Карабах к Армении. Комитет также опубликовал при помощи Верховного совета Армении несколько своих решений.

В ответ азербайджанцы незамедлительно учинили кровопролитие. В промышленном азербайджанском городе Сумгаите, расположенном на побережье Каспийского моря, за два дня погромов были убиты десятки, если не сотни армян. Многие армяне убеждены, что происходило все это при попустительстве местных азербайджанских властей. Реакция Москвы была более сдержанной, но тоже негативной. В конце концов в Карабахе было установлено прямое правление Москвы. Для патрулирования Еревана и предотвращения бегства местных жителей в регион были введены войска. Воспользовавшись замешательством, возникшим в результате страшного землетрясения в Армении в декабре 1988 г., московские власти арестовали одиннадцать ведущих представителей Комитета — но под давлением общественности были вынуждены в июне 1989 г. освободить их. Несколькими месяцами позже Москва признала свою недееспособность и аннулировала особый статус Нагорного Карабаха, снова присоединив его к Азербайджану. В ответ на это Верховный совет Армении провозгласил образование Объединенной Республики Армения, имевшей в своем составе и Нагорный Карабах.

Программа азербайджанского Народного фронта была очень похожа на прибалтийские, однако в ней специально подчеркивалось, что суверенитет Азербайджана подразумевает также контроль над Нагорным Карабахом. Коммунистическое правительство подвергалось острой критике за неспособность его обеспечить. В сентябре 1989 г. Народный фронт призвал к всеобщей забастовке протеста, которая означала также экономическую блокаду Карабаха и Армении. В декабре некоторые наиболее радикальные члены Фронта пришли к власти в пограничном городе Ленкорань. После этого они сломали проволочные заграждения и захватили контрольно-пропускные пункты, чтобы устроить братание со своими соотечественниками по ту сторону иранской границы.

13 января 1990 г. в Баку состоялся хорошо подготовленный съезд Народного фронта. На нем очень острой критике подвергся первый секретарь республиканской партийной организации Везиров. Его критиковали за “раболепие перед Москвой” и требовали его отставки. Другим требованием съезда было проведение референдума по вопросу об отделении от СССР. После этого огромные толпы, среди которых было много азербайджанских беженцев из Армении, начали охоту за армянами, которые пока что оставались в Баку. Комментатор московского радио заметил по этому поводу, что, казалось, будто современный город вернулся в средневековье. Вначале Советская Армия не предпринимала никаких действий, но через несколько дней, когда погромы начали уже затихать, ввела военное положение, вошла в город и с невиданной жестокостью восстановила в нем порядок. По официальным данным, за эти дни в городе было убито по меньшей мере 150 человек.

Время, которое было выбрано для проведения этой акции, совершенно недвусмысленно позволяет утверждать, что ее целью было не прекращение этнического конфликта, но стремление предотвратить приход к власти Народного фронта. Из всех попыток сохранить власть коммунистов, предпринятых в ходе перестройки, эта обошлась дороже всего. Новый коммунистический вождь Азербайджана Муталибов воспользовался военным положением для того, чтобы сковывать действия Народного фронта. Чтобы привлечь на свою сторону избирателей, он использовал старую систему патронажа. Тем временем в Карабахе каждая из враждующих сторон создала собственные вооруженные формирования, располагавшие весьма сложным оружием, — его в изобилии поставляла им деморализованная Советская Армия. По мере ослабления советской и российской власти карабахский конфликт начал принимать международный характер, угрожая распространиться не только на весь Кавказ, но и дальше, на Средний Восток.

У грузин не было одной всеобъемлющей проблемы, подобной Карабаху, — скорее, это было множество болезненных вопросов. Их волновало, что древние монастыри Грузии пребывают в запустении и используются не по назначению, что русский язык все больше вытесняет грузинский в правительственных органах, что растет русская иммиграция в республику, что долине Арагви грозит разрушение из-за строительства Горно-Кавказской железной дороги, что нефтеперегонные заводы Баку загрязняют окружающую среду. Другим поводом для беспокойства был антигрузинский сепаратизм некоторых меньшинств в самой республике, прежде всего, абхазов. Коммунистическая партия не смогла предложить конструктивной программы разрешения ни одной из этих, проблем. Поэтому общественные симпатии устойчиво перемещались в сторону противоположного, непримиримого края политического спектра Грузии. Его занимало Общество Ильи Чавчавадзе (названного так в честь писателя XIX в., убитого, как теперь полагают, большевиками) и Национально-демократическая партия. Последняя заявила, что возрождение независимости Грузии исправит великую историческую несправедливость, и это то, за что “стоит жить, бороться и умереть”.

В апреле 1989 г. Национально-демократическая партия организовала в Тбилиси массовые демонстрации, которые продолжались днем и ночью. В них приняли участие сотни тысяч человек. Несколько студентов объявили голодовку — и все требовали выхода из состава СССР. Демонстрации были мирными, но слишком уж “возмутительными” были их требования — ив город вошли в специальные части Министерства внутренних дел (ОМОН). В то же время на улицы выходило все больше и больше людей, чтобы защитить участников голодовки. Неизвестно, кто отдал приказ, но ранним утром 9 апреля войска Министерства обороны и МВД; с помощью дубинок и заточенных саперных лопаток разогнали

демонстрантов. Некоторые очевидцы рассказывали, что пьяные солдаты убивали женщин и девушек саперными лопатками. Власти сообщили о 19 погибших, но грузины утверждают, что убитых, гораздо больше; изувечено было больше двухсот человек. Впервые после событий в Новочеркасске советские власти с такой жестокостью обошлись со своим народом.

На волне последовавшего за этими событиями негодования к власти в Грузии пришел единственный послесоветский лидер, которого можно отнести к числу “непримиримых”, тех, кто отвергал любые компромиссы с Коммунистической партией и существовавшей тогда системой. В мае 1991 г. на всенародных президентских выборах победил Звиад Гамсахурдиа, а возглавлявшееся им политическое движение, “Круглый Стол”, на выборах в октябре 1990 г. завоевало абсолютное парламентское большинство. Но очень быстро авторитарные методы управления Гамсахурдиа привели к тому, что соратники покинули его. Гамсахурдиа арестовал некоторых оппозиционных депутатов и затыкал рот прессе. В конце концов противники Гамсахурдиа заручились поддержкой вооруженной милиции и свергли его после нескольких дней уличных боев, нанесших серьезный ущерб старым кварталам Тбилиси.

Опыт Грузии показал, что отказ от любых компромиссов с существующей советской системой чреват нестабильностью. А события в Средней Азии, напротив, показывали, насколько опасен может быть неполный разрыв с прошлым.

В Средней Азии брежневская политика “доверия кадрам” привела к укреплению тишайшей полуфеодальной политической системы. В ее рамках местные руководители создали сеть патронажа, выдвигая своих приятелей, любимчиков или родственников, осчастливливая Москву победными реляциями об урожаях хлопка и успехах в изучении русского языка. Старорежимный непотизм в сочетании с номенклатурной системой и плановой экономикой породили грандиозную коррупцию, которую многие исследователи сравнивали с мафией. Местные партийные вожди получали из Москвы деньги за несуществующий хлопок. Часть доходов вкладывалась во все отрасли теневой экономики, что позволяло компенсировать нехватку товаров и услуг и создавало доходные места для фаворитов.

Эта система держала весь среднеазиатский регион в узде — но последствия ее были весьма губительны. Средняя Азия все больше изолировалась от остального Союза, если судить по цифрам межнациональных браков и иммиграции переписей 1970 и 1979 гг. Приезжие чувствовали себя в среднеазиатских республиках неуютно, а сами среднеазиаты крайне неохотно отказывались от племенного протекционизма и отправлялись работать в другие регионы СССР. Но, поскольку предпочтение всегда оказывалось соплеменникам, коррупция породила напряженность в межэтнических отношениях. Особенно бросалось в глаза отторжение этой системой русских — они явно подвергались дискриминации. Хуже всего было другое — хищническое и расточительное использование водных ресурсов на орошение хлопковых плантаций привело к обмелению Аму-Дарьи и Сыр-Дарьи и падению уровня Аральского моря. Началось засоление и опустынивание берегов. Разрушение окружающей среды стало угрожать источникам чистой питьевой воды. Под угрозой оказался климат всего региона, что самым неблагоприятным образом отразилось бы на производстве хлопка, отнимавшего львиную долю воды, используемой для орошения.

Первые попытки искоренить коррупцию предпринимались при Андропове в 1983 г. К концу 1986 г. были заменены все пять первых секретарей республиканских партийных организаций. Расследованием их деятельности и деятельности их ближайших сотрудников занялись следственные органы. Расследование продвигалось трудно — возможной причиной этого стало раскрытие связей среднеазиатских деятелей с коррумпированными московскими чиновниками, что стало очевидным после суда над зятем Брежнева Юрием Чурбановым.

Чужеземные инквизиторы столкнулись в Средней Азии с сопротивлением. Первая вспышка произошла в декабре 1986 г., когда первый секретарь парторганизации Казахстана Кунаев был заменен русским, Геннадием Колбиным. Почему Горбачев пошел на столь вопиющее нарушение правила, по которому первым секретарем республиканской партийной организации должен быть представитель местного населения, остается непонятным, — может быть, просто потому, что не было ни одного казаха, не замешанного в коррупции. Но какими бы соображениями Горбачев ни руководствовался, его действия спровоцировали двухдневный бунт в столице Казахстана Алма-Ате. Зачинщиками выступлений были студенты, самый этнически сознательный элемент казахского общества, к тому же чрезвычайно чувствительный к любым покушениям на этнический протекционизм.

Общинные волнения 1989–90 гг. были гораздо серьезнее. Распределение жилья, вопросы землевладения, водоснабжения и занятости в Средней Азии имели характер куда более взрывоопасный, чем где бы то ни было на территории СССР. В Ферганской долине молодые узбеки напали на турок-месхетинцев, депортированных туда в 1944 г. Сталиным. Месхетинцы считались искусными торговцами, и в последнее время их подозревали в завышении цен. После того как в Душанбе распространились слухи о том, что армянские беженцы получают жилье, которого долго ждали местные жители, толпы таджиков устроили погромы приезжих. В Киргизии, в городе Ош, этнические волнения начались после того, как нескольким киргизам были отданы для поселения участки земли, традиционно возделываемой узбеками. Во всех этих случаях негодование местных жителей по отношению к приезжим, занимавшим доминирующие позиции в обществе и совершенно равнодушным к местным жителям, усиливалось предчувствием нависшей над Средней Азией экологической катастрофы, нехваткой жилья, земель и рабочих мест. Ходили также слухи, что беспорядки специально провоцировались местным партийным начальством и мафией.

Вместе с тем подобные народным фронтам гражданские ассоциации развивались в Средней Азии медленнее, чем где бы то ни было. Это было следствием сельской по преимуществу, слабо урбанизированной социальной структурой региона, продолжавшей оставаться чрезвычайно архаичной. Самым влиятельным среди народных движений такого рода стал “Бирлик” (“Единство”), созданный в Ташкенте в мае 1989 г. Его политическая программа была светской и либеральной, однако, под давлением рядовых членов организация стала проводить более популистскую и исламистскую политику, чем это было предусмотрено принятой программой. Но в перспективе самым мощным политическим движением Средней Азии могла стать Партия Исламского Возрождения, основанная в Астрахани в июне 1990 г. Она имела своих членов во всех регионах Советского Союза. Несмотря на фундаменталистский и вполне умеренный характер ее политической программы, Партия Исламского Возрождения была запрещена в Средней Азии практически повсеместно.

В целом по мере того, как грядущий распад СССР становился все более очевидным, лидеры среднеазиатских республик попадали во все более затруднительное положение. Раньше они всегда могли рассчитывать на поддержку из Москвы — теперь такой поддержки почти не было. Но и движения, выступавшие за независимость, были слишком слабы и не могли выдвинуть альтернативных лидеров. Единственным исключением была Киргизия, где прежний коммунистический лидер был крайне непопулярен, и потому к власти смог прийти Аскар Акаев, президент Академии наук Киргизии. Высшие аппаратчики Средней Азии не хотели выходить из состава СССР. Но действия, которые они предприняли, чтобы избежать такого развития событий, нельзя признать удачными — они, так сказать, оседлали одновременно лебедя, рака и щуку, направление движения коих, как известно, сильно разнится. Используя для поддержки своей политики традиционную систему клиентелы, манипулирование местным национализмом, они умоляли специалистов славянского происхождения не покидать их республики. Заигрывая с Исламом, они в то же время не давали ему слишком усилиться.

В Белоруссии и на Украине близость местных народов к русскому наложила отпечаток на развитие национального движения. Русские рассматривали представителей обоих народов как своего рода почетных великороссов, которым по странному стечению обстоятельств случилось говорить на особом “диалекте”. Эти три народа составляли славянское большинство населения СССР, насчитывающее почти три четверти от общей численности населения страны. Сами же по себе русские составляли едва лишь половину населения СССР. Соответственно, государство поощряло тихую русификацию, используя естественное желание родителей отправлять детей в русские школы, где они овладевали “имперским” языком.

В 1987 г. Союз писателей Украины начал кампанию против эрозии украинского языка. Вскоре были подняты и другие, не менее болезненные вопросы — защита окружающей среды (особенно злободневная после Чернобыльской катастрофы), преследования Униатской церкви, проблема “белых пятен” в украинской истории и культуре. Последнее относилось не только к жестокостям сталинского времени, но также и к российской политике по отношению к Украине вообще, на протяжении веков направленной на упразднение отличительных черт украинской культуры.

До тех пор события в целом развивались так же, как и в Прибалтике. Следующим этапом должно было стать создание Народного фронта. Но тогда власти Украины, которыми все еще руководил последыш брежневского Политбюро Щербицкий, предприняли действия, прямо противоположные тому, что в свое время совершили их прибалтийские коллеги. Надолго посадить активистов национального движения, как это делалось в семидесятых годах, было уже невозможно. Поэтому их изводили мелкими придирками, запрещали митинги или за незначительные правонарушения осуждали на небольшие сроки. Но даже в таких условиях после большого съезда участников экологического движения, состоявшегося в Киеве в ноябре 1988 г., смогла собраться инициативная группа, в состав которой входили представители Союза писателей и неформальных ассоциаций. Они опубликовали проект программы Народного фронта в газете, издававшейся Союзом писателей (вероятно, единственной, которая пошла на это). Проект был очень похож на аналогичные прибалтийские документы — в нем поддерживалась перестройка и содержался призыв добиться “подлинного суверенитета Украины”. В программе также имелись требования соблюдения в полном объеме прав человека, предоставления украинскому языку статуса государственного на территории Украинской ССР. По этому поводу отмечалось, что практика предоставления родителям свободы в выборе языка обучения для своих детей ведет к национальному нигилизму.

Первый съезд фронта, получившего название “Рух”, смог состояться только в сентябре 1989 г. Тогда же была принята программа движения. Одного этого хватило, чтобы убрать Щербицкого. Но все же Коммунистическая партия пока оставалась достаточно сильной, чтобы затягивать его регистрацию до того момента, когда выдвижение кандидатов “Руха” на выборы 1990 г. стало уже невозможно. Таким образом, в этих выборах “Рух” смог принять участие только в качестве участника демократического блока, отстаивавшего полную независимость Украины, переход к рыночной экономике и свободу вероисповедания, что подразумевало легализацию Униатской церкви. Приблизительно в то же время Горбачев встретился с Папой и подтвердил, что униатские приходы могут отныне регистрироваться и требовать возвращения культовых зданий.

Демократический блок потерпел поражение на выборах в Одессе и в Восточной Украине, но кое-где добился значительного успеха, получив большую часть мест, на которые вообще мог рассчитывать, — около трети от общего числа. Демократы получили большинство мест в городских советах Киева и Львова (там мэром стал старый диссидент Вячеслав Чорновил). В ознаменование этого события над львовской ратушей был поднят национальный украинский флаг, благословленный епископами Униатской церкви. Это сопровождалось национальным гимном в исполнении хора Львовского общества (названного так по имени города).

Успех “Руха” на выборах и последовавшее вслед за тем общенациональное ликование ускорили события, которые за два года до того происходили в Прибалтике: установление дружеских отношений между националистическим крылом номенклатурной элиты и Народным фронтом. В то же время “империалистическое” крыло Коммунистической партии, которое хотело сохранить лояльность Москве, попадало во все большую изоляцию по мере того, как ухудшалось положение в экономике и обнаруживались губительные последствия Чернобыльской катастрофы. Даже шахтеры Донбасса, которые в 1989 г. не были заинтересованы в независимости Украины, стали думать, что их ждет более безопасное будущее, если Украина сможет изолироваться от российской экономической разрухи.

В результате всех этих событий 16 июля 1990 г. Верховный Совет Украины практически единогласно принял декларацию о суверенитете, которая в некоторых отношениях была наиболее радикальным из всех подобных документов, принятых другими союзными республиками. Там не только утверждалось первенство украинских законов над общесоюзными, а все ресурсы объявлялись республиканской собственностью. Кроме этого, в соответствии с декларацией о суверенитете, Украина должна иметь собственные вооруженные силы, проводить независимую внешнюю политику и объявила о своем постоянном нейтралитете и неприсоединении к любым военным блокам. Если бы не сохранившееся старое название — “Украинская Советская Социалистическая Республика”, — и не упоминания о предстоящем подписании Союзного договора, этот документ можно было бы назвать декларацией об отделении от СССР.

Даже само употребление этих терминов вызывало подозрение, что лидер “национал-коммунистов” Леонид Кравчук ведет двойную игру и хочет сохранить Украину в составе СССР. Чтобы предотвратить это, на главной площади Киева в октябре 1990 г. поддержанные “Рухом” студенты потребовали принятия новой конституции Украины до того, как будет подписан Союзный договор, а затем подписать его с существенными оговорками. Студенты победили, да еще и заставили правительство уйти в отставку. Примерно в то же время на своем втором съезде “Рух” провозгласил, что его целью является независимость Украины, а не Союзный договор. Так был проложен путь к окончательному распаду Советского Союза — через провозглашение независимости в августе 1991 г., подтвержденное на декабрьском референдуме.

События в Белоруссии во многом повторяли украинские. Наиболее болезненными для национальных чувств белорусов были: языковой вопрос, радиоактивное загрязнение (большая часть осадков после взрыва в Чернобыле выпала именно в Белоруссии), а также обнаруженные в Куропатах под Минском массовые захоронения жертв сталинских репрессий. Для того чтобы добиться сооружения там мемориала, а также проведения независимого расследования сталинских преступлений в Белоруссии, было создано общество “Мартиролог”.

В октябре 1988 г. “Мартиролог” и несколько других неформальных групп организовали в Минске антисталинскую демонстрацию. Власти разогнали ее при помощи отрядов милиции особого назначения, вооруженных дубинками, слезоточивым газом и водометами. Но помощь явилась от всесоюзной гласности: ведущий белорусский писатель Василь Быков опубликовал в московской прессе письмо протеста. Союз писателей Белоруссии объявил, что в его помещении будет проводиться регистрация лиц, желающих вступить в Народный фронт “Обновление”. Литовцы к тому времени уже восстановили силы и предоставили “Обновлению” место для проведения его первого съезда, который состоялся в июне 1989 г. Народный фронт был ведущей силой “Демократического блока”, который на выборах в марте 1990 г. завоевал около 20% мест в белорусском парламенте.

В отличие от Западной Украины в XIX в. западная часть Белоруссии входила в состав Российской империи. Поэтому рассадником национальной культуры и националистических настроений она не стала. Возможно, именно по этой причине стремление Белоруссии к суверенитету было менее решительным и имело по преимуществу не националистический, а экономический и антикоммунистический характер. Белорусская декларация о суверенитете от 27 июня 1990 г. была совершенно идентична украинской, в том числе и в пункте, касавшемся подписания Союзного договора. Однако серьезного раскола в Компартии Белоруссии не было — казалось, ее вожди задались целью наглухо отгородиться от московской перестроечной заразы.

Самый серьезный вызов их власти исходил не от Народного фронта, но от рабочего движения. В ответ на санкционированное Москвой в апреле 1991 г. повышение цен поднялась волна забастовок. К экономическим требованиям очень скоро добавились и политические: об упразднении парторганизаций на производстве и в правоохранительных органах, о национализации партийной собственности, о проведении подлинных многопартийных выборов и о полном суверенитете. В Белоруссии с этими забастовками справиться не мог никто — оставалось только уповать на подписание Горбачевым и Ельциным Ново-Огаревского соглашения.

Фактически власть Коммунистической партии не была поколеблена вплоть до провала Августовского путча, когда Верховный Совет Белоруссии провозгласил независимость и избрал своим председателем физика-ядерщика Станислава Шушкевича, чья кандидатура была предложена Народным фронтом.

Русские пребывали в состоянии неопределенности и разброда. Несмотря на то, что их культура и язык использовались как инструмент угнетения, они подвергались эксплуатации и дискриминации ничуть не меньшим, чем другие народы, и прекрасно это сознавали. Русскому языку ничто не угрожало, однако прочие причины недовольства были у русских совершенно те же, что и у остальных: разрушение окружающей среды, подрыв культуры, религии, истории и традиционного образа жизни. Кое в чем причин для недовольства у русских было даже больше — РСФСР не имела собственной коммунистической партии, столицы и Академии наук — в Москве, столице СССР, были преимущественно общесоюзные организации.

Это ненормальное положение — прямое следствие двойственной природы первой советской конституции, а также тех манипуляций, которые производили с ней впоследствии коммунисты.

Перестройка усилила комплекс неполноценности у русских. Смутное и тягостное ощущение, что их принесли в жертву, усугублялось также откровениями гласности и ростом антирусских настроений в республиках. В то же время русские ощущали себя ответственными за Союз — ведь это, с исторической точки зрения, была их империя, они населяли все ее уголки и считали ее своей родиной.

Двойственное положение, в котором очутились русские, не позволяло им создать народный фронт по примеру многих других народов СССР. Поэтому русские национальные чувства находили самые разнообразные отдушины. На одном из полюсов размещались чернорубашечники из “Памяти”, которые нашли докоммунистических козлов отпущения, ответственных за унижения русского народа, — ими оказались жиды и масоны. Позиции “возрожденцев” были особенно сильны в Союзе писателей РСФСР и в журнале “Наш современник”. Они благосклонно относились к свободе слова и к критике сталинистского прошлого, которую они сами и начали в 70-х гг., но при этом предупреждали об опасностях, которые несли с собой “эксцессы” западной культуры, в частности, поп-музыка и порнография. Они также пугали население перспективой превращения России в простой придаток западной экономики. По их утверждениям, радикальная экономическая реформа приведет к обнищанию народа, поляризации общества и потере общинного духа. То, что они предлагали вместо этого, было близко идеям Шумахера и Зеленому движению в Европе: развитие малого производства и “цивилизованной кооперации”, основанной на традиционной для России крестьянской артели.

Поскольку нерусские по происхождению жители России и русские демократы западного типа относились к националистам с растущей неприязнью, они были вынуждены вступить в союз с теми самыми силами, которых на протяжении 70-х гг. поносили сильнее всего, — с консервативной частью партийно-государственного аппарата. И те и другие стремились сохранить Советский Союз и замедлить движение в сторону рыночной экономики. Этот союз, который никак не был оформлен официально, но существовал де-факто, лишил националистов той поддержки, на которую они, в принципе, могли бы рассчитывать — на выборах 1989 и 1990 гг. они потерпели сокрушительное поражение. После этого националисты сделали ставку на авторитарный переворот.

Одной из причин обострения этнических проблем в ходе перестройки было то, что не удалось возродить экономику на общесоюзной основе. Действуя в духе новосибирского доклада, Горбачев пытался децентрализовать командную систему управления экономикой, сокращая количество принудительных плановых показателей и предоставляя предприятиям право заключать прямые договоры друг с другом и заказчиками, вместо того чтобы, как обычно, получать плановые задания от центральных министерств. Соответственно была понижена роль министерств и упразднены промышленные отделы ЦК, ранее ответственные за управление экономикой. Но вскоре выяснилось, что сохранившиеся министерства могут по-прежнему командовать даже при контрактной системе — предприятия не имели вообще никакого опыта самостоятельного поиска заказчиков и потому полностью зависели от министерств.

Если уж в промышленности не было никаких радикальных перемен, то что говорить о сельском хозяйстве. Бухарина, действительно, реабилитировали и разрешили крестьянам брать в аренду участки земли на срок до пяти лет. Но частной собственности на землю по-прежнему не было, а коллективные принципы сельского хозяйства оставались в силе. Колхозники очень медленно становились фермерами-арендаторами — отчасти из-за того, что колхозы и местные власти крайне неохотно предоставляли им землю, отчасти же просто потому, что у них не было никакого опыта индивидуального ведения хозяйства (кроме того, что они приобрели на своих мизерных приусадебных участках). Не было и необходимых им машин и оборудования. К тому же крестьяне привыкли к постоянным переменам партийной политики в области сельского хозяйства и не собирались связываться с частными владениями, не будучи уверенными, что эта деятельность встретит правительственную поддержку. Провал реформы сельского хозяйства во многом лишил Горбачева общественной поддержки, поскольку для многих критерием оценки его деятельности было наличие продуктов в магазинах.

Главным горбачевским нововведением в области экономики стали кооперативы, по сути частные предприятия, занятые производством товаров народного потребления и услугами. Это новшество было действительно удачным, однако именно оно внесло окончательный развал в экономику в целом. Во многих городах появились рестораны, парикмахерские, овощные магазины, автомастерские и т.д., где снабжение было гораздо лучше, чем в государственных предприятиях. Качество нередко тоже было выше — но и цены превышали государственные в три или четыре раза. Многие граждане СССР пользовались их услугами — платить, конечно, платили, но ругали кооператоров спекулянтами. Это было не просто проявление угрюмого российского эгалитаризма[31]. Кооператоры работали в условиях дефицита и потому вынуждены были завышать цены. Они сами этот дефицит и усугубляли, вступая в сговор с правительственными чиновниками, ответственными за материально-техническое снабжение. Такие сделки всегда были необходимы для того, чтобы плановая экономика вообще могла функционировать: хоть теперь многие подпольные предприятия легализовались в качестве кооперативов, старые связи по-прежнему сохранились.

Короче говоря, новая частная экономика в сочетании со старой государственной, окончательно впавшей в маразм, способствовала ужесточению дефицита, из чего извлекала немалую выгоду. По мере того, как из продажи исчезало все больше товаров, люди начали создавать запасы продуктов, которые выдерживали длительное хранение — так создавался порочный круг. К 1990 г. в некоторых городах были введены карточки на ряд товаров первой необходимости — на колбасные изделия, сыр, мыло, — что не применялось после первых послевоенных лет[32].

Продолжительный и постоянно углублявшийся экономический кризис делал недействительными все попытки Горбачева выправить положение. Это укрепило людей во мнении, что он лишь один из многочисленных вождей, обещающих с три короба, а реально делающих даже меньше, чем ничего, поскольку им не хватало то ли способностей, то ли желания подняться над узкими интересами своей группы и провести подлинные и необратимые реформы. Кажется, что именно это и было причиной первого с хрущевских времен всплеска рабочего недовольства, случившегося на угольных шахтах Кузбасса в июле 1989 г. Оттуда волнения распространились на Донбасс и в другие места. Трудовой конфликт принял обычную для СССР форму, когда рабочие требовали не только повышения заработной платы, улучшения условий труда и отдыха, жилья, но и социального обеспечения, медицинского обслуживания и продовольственного снабжения. Общей чертой требований рабочих было возмущение, которое вызывали привилегии аппаратчиков и полное неверие их обещаниям. Рабочие проигнорировали официальные профсоюзы и самостоятельно создали стачечные комитеты, которые во время забастовки патрулировали улицы, поддерживали порядок и запретили употребление алкоголя. К тому же на многих шахтах было выдвинуто требование допустить рабочих к управлению предприятиями и дать им возможность принимать решения об использовании прибылей.

Горбачев поддерживал большинство требований рабочих и даже пытался добиться их выполнения. В то же время он понимал, что паралич отрасли, занятой добычей важнейшего энергоносителя, нанесет ущерб всей экономике в целом и, следовательно, программе реформ. Поэтому он несколько раз выступал с телевизионными обращениями к рабочим, уговаривая их прекратить забастовку. Возможно, шахтеры тоже понимали, что ослабление позиций Горбачева сделает тщетными любые надежды на улучшение положения, и неохотно вернулись на рабочие места.

Впоследствии рабочее движение время от времени продолжало оказывать давление на Горбачева. Поскольку правительство не могло выполнить свои обещания рабочим и удовлетворить их экономические требования, к последним вскоре добавились и политические. Весной 1991 г. прокатилась волна забастовок — их участники требовали отставки Горбачева, запрета парторганизаций на предприятиях и конфискации партийной собственности с последующим распределением ее между жителями СССР. Но все же, несмотря на свою решимость и широкую общественную поддержку, рабочим не хватало единой стратегии борьбы, а также единства действий с политиками демократического направления. Отчетливо проявилась такая тенденция: забастовки начинались в каком-либо одном городе или на предприятиях одной отрасли, но рабочие других предприятий в других городах к ним не присоединялись. Они прекрасно проявляли себя в импровизации и самоорганизации на местах, но с куда большим трудом создавали организации, выходящие за пределы данного региона. Так же нелегко налаживали они и прочные связи с демократическими политическими движениями.

Все двусмысленности горбачевской политической системы полностью проявились на заседаниях Съезда народных депутатов в мае и июне 1989 г. Ни процедура созыва Съезда, ни даже сами его функции не были как следует определены, что и позволило Горбачеву в который уж раз выступить в роли высшего арбитра. Это явилось виртуозным представлением новой “президентской демократии”. Но это же позволило Андрею Сахарову предложить Съезду самому создавать и принимать законы, вместо того чтобы делегировать это право случайно отобранной в Верховный Совет пятой части своих делегатов.

Выборы показали, что общественное мнение настроено враждебно по отношению к номенклатуре и только и ждет, чтобы кто-нибудь направил его в нужное русло. Большим моральным авторитетом пользовались те депутаты, кто находился в оппозиции самому Съезду. Но большинство Съезда состояло из бывших аппаратчиков — и именно им принадлежало решающее слово в том, что было основной задачей Съезда, — выборы главы государства и Верховного Совета.

Но с точки зрения тех, кто разделяет мнение Джона Стюарта Милля относительно того, что основной задачей представительного собрания является политическое просвещение и стимулирование политических дискуссий, Съезд, несомненно, был триумфом оппозиции. Все его заседания с начала и до конца транслировались телевидением: многие тогда забросили работу и не отрываясь следили за развитием событий. Люди увидели сжатую панораму всех сторон жизни советского общества — даже новая пресса не была столь убедительна. Они увидели, как генералы давали показания о тех методах, при помощи которых они контролируют людские толпы; министров, с пристрастием допрашиваемых относительно их соответствия должности; даже Горбачева критиковали за то, что он постоянно перебивал ораторов.

И сам Съезд, и предшествовавшие ему выборы показали советскому народу, что он может влиять на политическую жизнь и тот более высокий уровень информации, который это позволял. Аппарат сохранил контроль над всеми уровнями власти, но столкнулся с оппозицией, которая как раз находилась в стадии формирования — в виде Межрегиональной депутатской группы. Потенциальным лидером этой оппозиции был Борис Ельцин, опальный аппаратчик, но он уже начал восхождение к своему новому качеству. Он снова стал учиться политике: сначала у “неформалов”, которые организовали его предвыборную кампанию; позже, уже на Съезде, у ведущих интеллектуалов-нонконформистов — Андрея Сахарова, Юрия Афанасьева, Гавриила Попова и Анатолия Собчака. Из недовольного коммуниста он превратился в демократического политика или — по меньшей мере, — в деятеля, способного предложить и отстаивать политическую линию, альтернативную горбачевской.

Но все же Съезд народных депутатов СССР стал препятствием на пути Ельцина к власти. В нем по-прежнему доминировали представители номенклатуры, избранные благодаря вполне традиционным методам политического манипулирования, — те, кого Афанасьев назвал “агрессивно-послушным большинством”. К тому же теперь все политические проблемы, начали принимать отчетливую этническую окраску. Поэтому любое оппозиционное движение, претендовавшее на то, чтобы представлять весь Советский Союз, рисковало оказаться расколотым. По мере того как центры реальной власти все больше перемещались в республики, Ельцин менял приоритеты и весной 1990 г. выставил свою кандидатуру на выборах Съезда Народных депутатов РСФСР.

Он понимал, что “суверенитет”, который был неприемлем для Горбачева, когда провозглашался Эстонией или Молдавией, заставит его полностью переменить политику, если о нем заявит Россия.

И снова на помощь ему пришли неформалы. Большинство либеральных и социалистических групп некоммунистического толка соединили свои усилия и смогли преодолеть разделявшие их разногласия. Они создали предвыборный альянс, получивший название “Демократическая Россия”. Ее программа взывала к памяти Сахарова, умершего в декабре 1989 г., и содержала заявление, что Съезд Народных депутатов России должен сделать то, что до сих пор не выполнено общесоюзным Съездом, и принять на себя всю полноту власти в России. В крупнейших городах “Демократическая Россия” добилась успеха: Ельцин в Свердловске получил 80% голосов, а в Москве и Ленинграде были избраны радикальные городские администрации. В малых городах и деревнях, тем не менее, избирались нередко прежние номенклатурные кандидаты.

Во время предвыборной кампании произошло событие чрезвычайной важности: КПСС наконец-то отказалась от своей монополии на власть. Это свидетельствовало о том, что она сама начала сомневаться в собственных способностях осуществлять исполнительную власть и в возможности сохранить целостность Советского Союза. Горбачев расширил свои президентские полномочия, которые заменили бы власть партии, но было совершенно ясно: реальная власть переходит в союзные республики. Это означало, что в течение 1990 г. республиканские верховные советы стали ареной событий совершенно нового рода — борьбы между ставленниками номенклатуры и радикалами (последние по-прежнему находились в меньшинстве повсюду, кроме Армении, Грузии, Молдавии и республик Прибалтики). Разворачивались эти события вокруг понятия о суверенитете, смутного и изменчивого. Для радикалов оно означало воплощение их мечты о демократии и национальном самоопределении. Для аппаратчиков это была просто власть, в том числе и власть отвергать навязываемые Москвой крайне для них неприятные перестроечные новшества.

Именно благодаря этим событиям в 1990 г. большинство союзных республик заявило о своем суверенитете — начало этому процессу положила Литва, фактически объявившая себя независимой. В какую бы словесную форму эти декларации ни облекались в каждом конкретном случае, республиканские верховные советы обязательно заявляли о первенстве местных законов над теми, что принимались в Москве. Сделав ставку на суверенитет России, Ельцин смог сначала стать спикером российского парламента, а после, в июне 1991 г., стал первым всенародно избранным Президентом России.

Те политические силы, которые желали сохранить Союз, тоже спешили организоваться для сопротивления “параду суверенитетов”. Эти попытки привели к тому, что первоначально многие русские националисты сотрудничали с коммунистами, поскольку опасность, с их точки зрения, им угрожала одна и та же. Для русских национальное освобождение вовсе не означало автоматическое отделение от Советского Союза; напротив, многие российские патриоты, причем не только национал-большевики, но и некоторые возрожденцы, считали, что русские унаследовали от предков родину, простирающуюся на весь СССР, а не только на РСФСР. Даже некоторые из тех русских патриотов, которые раньше находились в глухой оппозиции коммунизму, вроде сибирского писателя Валентина Распутина, теперь готовы были вступить в союз с аппаратом КПСС ради достижения общей цели — сохранения Российской империи.

Теперь к Интерфронту в странах Прибалтики добавился Объединенный фронт трудящихся — он был создан в Ленинграде в сентябре 1989 г. для того, чтобы поднять “ведущий класс” на защиту социализма и единства Советского Союза. Вскоре явилось и сонмище аналогичных организаций, объединявших солдат, служащих, деятелей искусства и т.д. В декабре 1989 г., готовясь к местным и республиканским выборам, они в качестве противовеса “Демократической России” создали Блок социально-патриотических движений России. Его предвыборный манифест провозглашал: “Отечество в опасности!”. Блок получил ничтожное количество голосов, как правило, менее 10%.

Потерпев поражение на выборах, социал-патриоты попытались добиться своих целей иными методами. Главным их органом стала депутатская группа “Союз”, которая на Съезде Народных депутатов СССР была создана для противодействия Межрегиональной группе. Ее лидерами были, в основном, выходцы из союзных республик, русские по происхождению — Юрий Блохин из Молдавии, полковник Виктор Алкснис из Латвии. После того, как партия отреклась от своей монополии на власть, они требовали возродить и укрепить другую опору империи: Вооруженные силы, КГБ и недавно созданные специальные части милиции — ОМОН.

Тем временем Горбачев пытался спасти Союз по-своему — комбинируя реформу экономики и новый Союзный договор. Беда была в том, что он пытался совместить несовместимое, и его попытки как-то контролировать ход событий выглядели все более безнадежными.

В сфере экономики он мог бы пойти навстречу требованиям радикалов и удовлетворить их, если бы принял план академика Шаталина. Этот план принимал понятие частной собственности на средства производства (в том числе и землю); признавался и суверенитет союзных республик и не предусматривались никакие попытки установить над ними союзный контроль; в качестве первого шага предлагались антимонопольные меры и приватизация предприятий, что должно было сочетаться с резким сокращением государственных расходов (это предполагало отказ от крупного промышленного строительства, почти полное прекращение помощи другим странам и резкое сокращение военных расходов).

Какое-то время летом и ранней осенью 1990 г. казалось, что Горбачев действительно принял план Шаталина. Но его оппоненты сыграли на страхах Горбачева. Они совершенно правомерно полагали, что воплощение в жизнь плана Шаталина лишит партийно-государственный аппарат экономической власти, которая основывалась на подчиненных центральным министерствам предприятиях военной и тяжелой промышленности. При поддержке министра финансов Валентина Павлова правительственная команда разработала альтернативный план. Горбачев нервничал — его старые товарищи отвергали предложения Шаталина, к тому же он не знал, насколько можно доверять радикалам. В итоге он предложил соединить оба плана — Ельцин назвал это свадьбой ежа со змеей.

В конце концов Горбачев принял решение. Он отверг план Шаталина и назначил Павлова премьер-министром, чтобы тот смог воплотить в жизнь свои предложения. К тому же он сместил и министра внутренних дел Вадима Бакатина, который вел с союзными республиками переговоры относительно предоставления им всей полноты власти над полицейскими силами. Вместо Бакатина министром стал Борис Пуго, бывший шеф латвийского КГБ. Вместе с министром обороны Дмитрием Язовым и председателем КГБ Владимиром Крючковым двое этих новых министров составили группу высших государственных деятелей, полных решимости сохранить целостность Советского Союза и — по возможности — власть партийного аппарата. Видимо, именно они инспирировали демонстрацию силы в Прибалтике в январе 1991 г.

В марте 1991 г. эта группа предприняла вторую попытку повернуть вспять общее движение к демократии, что совпало с попытками сместить Ельцина с поста спикера Российского парламента. Марш протеста в защиту Ельцина в центре Москвы был запрещен, а улицы были перекрыты войсками. Возможно, помня о событиях в Праге и Лейпциге, тысячи людей нарушили запрет и вышли на улицы. После нескольких часов напряженного ожидания стало ясно, что войска просто стоят и смотрят на демонстрантов. В парламенте же группа коммунистов переменила фронт и спасла Ельцина от выражения ему вотума недоверия.

Напуганный возможным поворотом событий, явно чреватых насилием, Горбачев частично пошел навстречу требованиям радикалов. На своей загородной даче в Ново-Огареве он достиг согласия с Ельциным и лидерами других республик относительно нового Союзного договора: в соответствии с ним республики должны были получить значительную власть. В обмен на это условие Ельцин взял на себя обязательство способствовать прекращению нараставших в тот момент политических стачек. Это соглашение было попыткой расчистить путь к радикальной децентрализации СССР.

Однако противники этого придерживались иной точки зрения. Они полагали: то, что должно произойти, приведет к окончательному развалу Советского Союза. 19 августа, за день до подписания нового Союзного договора, они начали действовать, чтобы не допустить этого. Вице-президент Геннадий Янаев, поддерживаемый Государственным Комитетом по чрезвычайному положению, выступил с заявлением, что он взял на себя исполнение обязанностей президента СССР, так как Горбачев заболел. В состав ГКЧП входили Крючков, Язов, Павлов и Пуго. Комитет объявил в стране чрезвычайное положение с целью “преодоления глубокого и всестороннего кризиса, политических, этнических и гражданских раздоров, хаоса и анархии, угрожающих безопасности и жизни граждан Советского Союза и независимости нашего Отечества”.

Примечательно, что в обращении этом не было ни единого упоминания о Коммунистической партии, да и сам его язык не содержал ни малейших следов марксистско-ленинского мышления. Содержание документа было насквозь имперским и употреблялись там такие понятия, как единство, закон и порядок, не обошлось также и без упоминания о позиции, занимаемой Советским Союзом в мире.

Первое, что бросается в глаза, — импровизированность переворота, несмотря на то, что подготовка его велась на протяжении нескольких месяцев. Весьма вероятно, его участники рассчитывали на то, что Горбачев, который находился на отдыхе в Крыму, присоединится к ним — и были ошарашены его отказом. Возможно, они рассчитывали и на то, что с возвращением привычной власти все незамедлительно подчинятся ее приказам. Если так, то они не учли тех глубинных изменений в настроении людей, которые принесла перестройка. Как бы то ни было, но оппозиционные политические деятели не были арестованы (в отличие от Польши в декабре 1981 г.), сохранилась также и связь с внешним миром. Оппозиционные газеты, правда, были запрещены, но умелое пользование множительной техникой привело к тому, что на улицах и станциях метро часами висели листовки, денонсировавшие распоряжения ГКЧП

К тому же в неприкосновенности остались российский парламент и только что избранный Президент. Когда танки окружили здание парламента (известное в народе, как Белый дом), Ельцин немедленно взобрался на один из них, поздоровался с экипажем и объявил незаконными все распоряжения ГКЧП, поскольку создание его было антиконституционным. Он предупредил, что все, кто будет выполнять распоряжения ГКЧП, могут преследоваться по закону. Ельцин призвал ко всеобщей забастовке. Вокруг Белого дома стали собираться толпы, как это уже было в Риге и Вильнюсе несколькими месяцами раньше. Начали сооружать баррикады. Радикальный мэр Ленинграда Анатолий Собчак явился к военному коменданту города генералу Самсонову и предупредил его, что если тот вздумает выполнять распоряжения ГКЧП, его будут судить, как судили нацистов в Нюрнберге.

Так обозначились противостоящие друг другу силы. Реакция на переворот была различной — некоторые рабочие начали забастовки, но многие проигнорировали призыв Ельцина. Возможно, они считали, что он бросил их на произвол судьбы, подписав Ново-Огаревское соглашение. Некоторые республиканские лидеры объявили переворот незаконным — так поступили в Молдавии и странах Прибалтики. А некоторые, и прежде всего Назарбаев в Казахстане и Кравчук на Украине, предусмотрительно держали нейтралитет и ограничились призывами сохранять спокойствие. Смелое заявление Ельцина показало всем, что автоматически исполнять распоряжения ГКЧП вовсе не обязательно, поскольку его законность сомнительна. Офицеры армии и КГБ, которые имели решающее влияние на исход конфликта, должны были выбирать между законно избранным президентом России и советским “правительством”, которое за семьдесят четыре года до этого пришло к власти не совсем законным путем. Многие выбрали Россию — или по крайней мере отказались стрелять в толпу. Поэтому путчисты бездействовали. Здесь не могло повториться то, что двумя годами ранее случилось на пекинской площади Тяньанмынь — но все же трое были убиты, когда на вторую ночь переворота колонна бронетранспортеров двигалась к Белому дому.

Так кончилась стрельба в Москве — в Прибалтике при подобных обстоятельствах жертв было больше. На следующий день путчисты покинули Москву и предстали в Крыму перед Горбачевым. Они заявили ему, что совершили ошибку, но по-прежнему находятся на его стороне. Путчистов арестовали, а Горбачев возвратился в столицу.

По его собственному выражению, он вернулся в “другую страну”. Своим провалившимся выступлением путчисты ускорили именно те события, которые хотели предотвратить, — окончательный распад СССР и отречение от Коммунистической партии. На Лубянской площади веселая толпа с удовольствием наблюдала за свержением памятника Дзержинскому. В российском парламенте Ельцин подписал указ о расследовании участия Коммунистической партии в попытке переворота. Горбачев одержал верх над заговорщиками, но вынужден был отступить перед человеком, который сделал возможной эту победу. Он ушел с поста генерального секретаря КПСС и посоветовал Центральному Комитету самораспуститься. Таков был скоропостижный конец организации, которая устроила революцию 1917 г. и потом управляла невиданной доселе империей.

Конец самого Советского Союза тоже был не за горами. После провала переворота большинство союзных республик провозгласило независимость — возможно, что Белоруссия и республики Средней Азии сделали это неохотно, но и они понимали, что другого выхода у них нет. Затем последовало несколько месяцев дипломатических маневров, во время которых Горбачев старался возродить то, что еще оставалось от Союзного договора. Он пытался уговорить республики пожертвовать частью только что обретенной ими свободы в пользу Центра, передав в его ведение внешнюю политику, оборону и, возможно, экономическую политику.

Окончательно карточный домик рухнул в начале декабря, когда референдум на Украине полностью поддержал декларацию о независимости: даже традиционно прорусски настроенные восточные регионы дали около 80% голосов в поддержку декларации. Горбачев предупреждал, что как без Украины нет Союза, так без Союза нет и Украины. Первая часть этого утверждения была чистейшей правдой. Ельцин встретился с Кравчуком и президентом Белоруссии Станиславом Шушкевичем[33]. 8 декабря они обнародовали совместное заявление, где говорилось, что Российская Федерация, Беларусь и Украина, будучи основателями СССР и сторонами, подписавшими Союзный договор 1922 г., (…) объявляют, что СССР, как субъект международного права и геополитическая реальность, прекращает свое существование. Вместо этого они образовали “Содружество независимых государств” и пригласили другие республики присоединиться к ним.

Конституционность такого шага сомнительна. В определенном смысле это был “демократический государственный переворот” — однако лидеры, которые приняли столь неожиданное решение, в отличие от августовских путчистов, по крайней мере получили от своих народов власть вполне законным путем. Сомнителен этот акт и с дипломатической точки зрения. Все бывшие республики СССР, кроме Прибалтики и Грузии, вступили в СНГ, но некоторые выразили свое возмущение, поскольку с ними не было проведено никаких предварительных консультаций по вопросу о прекращении существования государства, к которому все они формально принадлежали.

Горбачев в характерной для него манере сначала протестовал, а потом смирился с неизбежным. 25 декабря он объявил о своей отставке с поста Президента СССР. И вот вместо красного флага с серпом и молотом над куполом Кремлевского дворца поднялся трехцветный флаг России.

Новому Содружеству по-прежнему досаждали все неприятности, унаследованные от СССР. К тому же в самой его концепции имелись неясности, осложнявшие отношения между двумя крупнейшими республиками СНГ. Украина явно рассматривала его со-' здание как несколько замаскированное окончательное расставание с СССР, в то время как Россия склонялась к мнению, что это обновленный и подправленный вариант того же СССР.

Советский Союз пал из-за фатальной слабости, заложенной в нем Лениным в самом начале. В марксистской теории всегда существовал разрыв между научным анализом буржуазного общества и пророческим предвидением социалистического будущего. Ленин разрешил это противоречие при помощи “партии”, которая должна была превратить убогие пророчества в реальность посредством единомысленных политических акций. Когда естественное развитие общества не соответствовало программе (а это было почти всегда), партия использовала физическое насилие и веру, чтобы привести первое в соответствие со вторым. Таким образом партия не только руководила обществом, но в конечном итоге вытеснила его и сама встала на его место, приступив к созданию нового общества по своему образу и подобию.

Во времена быстрой индустриализации и Отечественной войны еще было какое-то оправдание этому тотальному принуждению, формирующему и контролирующему все социальные процессы. Но во времена более мирного и тонкого развития партия превращалась в злого духа, стоящего на пути экономического и интеллектуального развития, сковывающего энергию общества и в конечном итоге постепенно подрывающего Советский Союз как сверхдержаву.

Именно в такой момент к власти пришел Горбачев. Он знал, что следует решительно ограничить власть партийно-государственного аппарата. Выполняя эту первостепенную задачу, Горбачев обратился к Ленину образца 1921–24 гг., тому Ленину, на котором уже не лежала ответственность военного времени, да и политической власти он тоже уже не имел. Тогда он смог осознать систему, которую сам и создал. Он знал: что-то было сделано неправильно, но точного диагноза поставить не мог — он сам даже ухудшил положение, повысив властные полномочия Центрального комитета. Тем не менее последние ленинские работы изобилуют предупреждениями об опасности бюрократизма, коммунистического чванства, шовинизма и навязчивой идеи решать все проблемы при помощи администрирования.

Поднимая общество на борьбу с мертвой хваткой партийного аппарата, Горбачев действовал гораздо успешнее Ленина. Но в результате он развалил Советский Союз. После того как гласность достигла той точки, за которой начинается свобода слова, неформальным политическим движениям было позволено консолидироваться, а законодательные собрания были реформированы таким образом, что неформалы оказались способны влиять на их деятельность. Горбачев высвободил силы, которые оказались гораздо мощнее, чем он думал. Он также отпустил на волю этнические процессы, которые долго воспалялись под гнетом национальной политики советского правительства. И когда на сцену явились подлинные социальные и политические силы, которые не зависели от партии, аппарат оказался неповоротливым и неспособным к действенному сопротивлению. Так не осталось ничего, что сдерживало бы распад Союза.

Нации и классы советского общества оказались куда более способными заниматься реальной политикой, чем это казалось со стороны. Столкнувшись с ними, коммунистическая партия, которая скрепляла всю эту систему, оказалась хрупкой, склонной к расколам и лишенной каких-либо конструктивных идей. В ее девяностолетней истории практически отсутствовал опыт, который мог бы пригодиться в политической борьбе с движениями, пользующимися настоящей народной поддержкой.

Столкнувшись с такими вопиющими противоречиями, Горбачев начал колебаться и попытался сочетать совершенно несовместимые политические линии. Он попробовал запустить механизм рыночной экономики, не узаконив при этом частной собственности на средства производства. Он уничтожил монополию КПСС на власть, так и не превратив ее в партию парламентского типа. Он обещал республикам самоопределение, но всеми силами старался сохранить в руках центральной власти важнейшие прерогативы. Он раздавал назначения и, по его словам, верил политикам, которые желали его неудачи. Попытка путча в августе 1991 г. была во многом заговором Горбачева против самого Горбачева, когда одна половина его двойственной политики совершила покушение на другую.

Так Советский Союз и распался на составные части. КПСС не могла стать обычной политической партией, а потому продолжала подавлять любые гражданские инициативы и предпринимательство. Когда ее не стало, у многочисленных земель и народов, которые она объединяла, не осталось ничего общего, кроме разве исторической привычки, от которой они рады были избавиться.

Настоящей стала трагедия русского народа, рассеянного по пространствам империи, которую он завоевал и которой управлял больше четырехсот лет. Двадцать пять миллионов русских оказались чужими на территориях, которые они привыкли считать своей родиной. Русские столкнулись с враждебностью, дискриминацией, иногда даже с насилием со стороны своих соседей, только что обретших свободу. Может быть, наступит день, когда Российская Федерация станет национальным русским государством, где этот народ создаст свободную политическую жизнь для себя, никого не угнетая. Но теперь, когда кровоточит огромная неуклюжая туша СССР, пришлось оставить населенные русскими территории, отошедшие другим республикам. Поиски законного выхода из этого положения и строительство подлинно российского государства будут не последней по важности проблемой, оставшейся в наследство от СССР.

Примечания

1

Английское nation обозначает и государство, и его население как целое; здесь и далее этот термин в зависимости от его значения будет переводиться, в соответствии с принятой в русской исторической литературе практикой, как “этнос”, “государство” или “народ”.

2

Автор несколько упрощает историческую картину; государственным языком Великого Княжества Литовского был древнерусский язык, а не белорусский, сформировавшийся уже после Унии. — Прим. пер.

3

Это утверждение автора верно по существу, но нуждается в некоторых фактических уточнениях: правящая элита Речи Посполитой состояла не только из поляков, но также из Гедиминовичей и Рюриковичей, т.е литовцев и русских. Проблема нуждается в дополнительном исследовании, но несомненно что это государство не было — по меньшей мере — моноэтническим. — Прим. пер.

4

По договору 1654 г. (Переяславская Рада) Левобережная Украина и большая часть Правобережной присоединились к России. — Прим. ред.

5

Это утверждение также нуждается в некоторых уточнениях. Обычно казахи кочевали с зимних стоянок в предгорьях на высокогорные пастбища алатау в летнее время. Вторжение русских и украинцев на родовые земли казахских жусов приняло массовый характер только в советское время. — Прим. пер.

6

Литовский и латышский языки принадлежат к балтийской группе языков индоевропейской семьи, т.е. родственны всем языкам Европы, кроме фино-угорских (финского и венгерского). — Прим. пер.

7

Fait accompli — (фр.) — решенное дела

8

Cause celebre — (фр.) — типичный случай.

9

In absentia — (лат.) — заочно.

10

Союз русского народа, как и любая общественная организация в соответствии с канонами Православной церкви, не могла иметь собственного храма. Здесь явная неточность автора. — Прим. ред.

11

Эго утверждение не совсем точно. Киргизский язык все же хоть и немного, но отличается от казахского. Вообще же в Средней Азии население делилось не столько по этническому, сколько хозяйственному (кочевники/земледельцы) или религиозному признаку (сунниты/шииты). — Прим. пер.

12

Лингва-франка — общеупотребительный, но не родной язык, на котором общаются жители соседствующих регионов. — Прим. ред.

13

Богдан Хмельницкий (ок. 1595–1657) — гетман Украины. Прим. ред.

14

Автор имеет в виду лишь Западную Украину. — Прим. ред.

15

Среди депортированных народов были также черноморские греки. — Прим. ред.

16

Автор имеет в виду так называемый Кронштадтский мятеж весной 1921 года. — Прим. ред.

17

Так в тексте. — Прим. пер.

18

В первых числах сентября диверсанты уничтожили огромные запасы продовольствия — Бадаевские склады — Прим. ред.

19

Детей вывезли далеко не всех. — Прим. ред.

20

De rigueur — (фр.) — обязательное условие. — Прим. пер.

21

Esprit de corps (фр.) — корпоративный дух. — Прим. пер.

22

Ни в докладе Лысенко, ни в его заключительном слове, ни в постановлении знаменитой сессии ВАСХНИЛ 1948 г. нет точного соответствия этим словам, хотя они, несомненно, близки по духу этим документам. Возможно, цитата заимствована из какого-либо третьего источника или является следствием двойного перевода. — Прим. пер.

23

По названию улицы а Варшаве, где он находился. — Прим. пер.

24

Очевидная ошибка автора: некоторые изменения законодательства начались после XX съезда КПСС. — Прим. ред.

25

Клиентела — (лат.) — покровительство. — Прим. ред.

26

Стратификация — (лат.) — здесь — наличие социальных слоев. — Прим. ред.

27

Во время травли Пастернака Семичастный был первым секретарем ЦК ВЛКСМ. — Прим. ред.

28

XXII съезд КПСС состоялся во второй половине (17–31) октября 1961 года, “Один день Ивана Денисовича” увидел свет осенью 1962 года. — Прим. ред.

29

Эксодус — (др. евр.) — исход. — Прим. ред.

30

Джон Стюарт Милль (1806–1873) — англ. философ, в своем учении об этике соединял принцип утилитаризма с альтруизмом. — Прим. ред.

31

Эгалитаризм — здесь — стремление к равенству во всем, к уравниловке — Прим. ред.

32

На самом деле карточки были введены много раньше — с середины семидесятых годов почти повсюду, кроме столиц союзных республик, Москвы и Ленинграда — Прим. ред.

33

Станислав Шушкевич был в то время председателем Верховного Совета Белоруссии. — Прим. ред.

Content

Джеффри Хоскинг
ИСТОРИЯ СОВЕТСКОГО СОЮЗА

ПРЕДИСЛОВИЕ

ПРЕДИСЛОВИЕ КО ВТОРОМУ ИЗДАНИЮ

ВВЕДЕНИЕ

ОКТЯБРЬСКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ

ВОЕННЫЙ КОММУНИЗМ

СОЗДАНИЕ СОВЕТСКОГО СОЮЗА

НОВАЯ ЭКОНОМИЧЕСКАЯ ПОЛИТИКА

РЕВОЛЮЦИЯ СВЕРХУ

СТАЛИНСКИЙ ТЕРРОР

ОБЩЕСТВО ПРИ СТАЛИНЕ

РЕЛИГИЯ И НАЦИОНАЛЬНЫЙ ВОПРОС В СССР

ВЕЛИКАЯ ОТЕЧЕСТВЕННАЯ ВОЙНА

ПОСЛЕДНИЕ ГОДЫ СТАЛИНА

ХРУЩЕВ И ПРОЦЕСС ДЕСТАЛИНИЗАЦИИ

СОВЕТСКОЕ ОБЩЕСТВО В ЭПОХУ «РАЗВИТОГО СОЦИАЛИЗМА»

РЕЛИГИЯ, НАЦИОНАЛЬНЫЙ ВОПРОС И ДВИЖЕНИЕ ДИССИДЕНТОВ

ЗАКАТ И ПАДЕНИЕ СОВЕТСКОГО СОЮЗА

Примечания