Вслед за путеводною звездой (сборник)

© Коллектив авторов

© Пензенское отделение BOO «Русское географическое общество»

© Александр Чистяков, составитель

© Интернациональный Союз писателей

* * *

Дорогие друзья!

В 2015 г. Пензенское отделение Русского географического общества провело литературный конкурс в память о своем прославленном земляке, русском офицере, географе и первооткрывателе Лаврентии Загоскине. Результатом этого регионального конкурса, нашедшего отклик среди писателей и поэтов не только России, но и ближнего и дальнего зарубежья, стал выход сборника «Вслед за путеводною звездой». К сожалению, этот небольшой сборник не смог вместить произведения всех желающих, и мы обещали продолжить начатое и опубликовать все материалы, присланные на конкурс. Мы сдержали данное обещание.

И сегодня Пензенское областное отделение BOO «Русское географическое общество» совместно с НП «Общественный совет «Потенциал нации» при поддержке Интернационального Союза писателей представляют на суд читателей новый сборник произведений по материалам 1-го полуфинала II Международного литературного конкурса им. Лаврентия Загоскина «Вслед за путеводною звездой».

Вас ждёт уникальная книга, в которой с лёгкостью уживаются научное и художественное начало, а каждая страница пронизана чувством огромного патриотизма и любовью. Это встреча с новыми литературными именами, которые делятся своими интересными исследованиями, трогательной откровенной поэзией и увлекательной прозой. Здесь история, знание, душа и любовь. Надеемся, что наш совместный труд и литературный посыл найдут живой отклик в ваших сердцах, а сборник «Вслед за путеводною звездой» навсегда поселится в вашей домашней библиотеке.

Желаем вам приятного чтения!

А. Гриценко

Литературный конкурс имени Лаврентия Загоскина «Вслед за путеводного звездой»

Международный литературный конкурс «Вслед за путеводного звездой» проводится Всероссийской общественной организацией «Русское географическое общество» (Пензенское областное отд.) совместно с Общественным советом «Потенциал нации».

Конкурс посвящается легендарному русскому офицеру, исследователю, путешественнику, литератору Лаврентию Алексеевичу Загоскину (19.05.1808 г. – 22.01.1890 г.), уроженцу Пензенской губернии.

Цель Конкурса:

Поиск и поощрение самодеятельных и профессиональных литераторов, чье творчество соответствует просветительским принципам и традициям Русского географического общества, пропагандирующим здоровый образ жизни, патриотическое воспитание, охрану окружающей среды, исследовательскую и научно-популярную деятельность.

Задачи Конкурса:

– Формирование и издание серии литературных и научно-популярных произведений, связанных с географией, краеведением, путешествиями по России.

– Активная научно-просветительская и воспитательная работа на примере лучших литературных и научно-популярных работ наших современников, посвященных родному краю, пропаганде туризма и географических исследований, героическому прошлому России и ее регионов.

– Формирование в общественном сознании добрых традиций творческого переосмысления истории родного края, а также сохранения исторической памяти о великих соотечественниках, прославивших свою малую родину.

Номинации и тематика конкурсных работ

Исследования: научно-популярные, биографические, этнографические, экологические, краеведческие;

Проза: рассказ о путешествии (литературное творчество); репортаж о путешествии (журналистика);

Поэзия: стихотворения, поэмы, стихотворения в прозе любого жанра. Приветствуются произведения, посвященные родному краю, путешествиям, своим землякам, произведения социальной, природозащитной тематики;

Произведения для детей;

Специальная номинация: «Проба пера» – для школьников не старше 18 лет.

Произведения финалистов публикуются в сборнике «Вслед за путеводного звездой». Списки финалистов и лауреатов определяет жюри конкурса (редакционная коллегия сборника).

Руководитель проекта, Председатель Пензенского областного отделения РГО

И.В. Пантюшое.

Открываем Россию заново – вместе!

Книга, которую Вы держите сейчас руках, интересна не только с точки зрения литературы. Пожалуй, впервые в XXI веке в ней снова проявляются традиции некогда безумно популярного жанра – сочетания научного и художественных начал.

Для примера можно привести произведения Жюля Верна, Владимира Обручева, Владимира Арсеньева, Николая Гумилева и многих других замечательных путешественников-исследователей и при этом профессиональных литераторов, чьи книги никогда не устареют и всегда будут любимы читателями самых разных возрастов.

Сборник «Вслед за Путеводной звездой» составлен по итогам II Международного литературного конкурса имени Лаврентия Загоскина, организованным Пензенским отделением Русского географического общества. В него вошли тщательно отобранные произведения лауреатов со всей страны в самых разных номинациях, но обязательно объединенные одним – любовью и уважением к своей Родине, удивительной и неповторимой природе и, конечно же, к окружающим нас людям.

«Вклад Русского географического общества в отечественную литературу за все время своего существования весьма значителен, – пишет об инициативе издания этого сборника в серии книг «Библиотека РГО» заместитель исполнительного директора РГО И.А. Гуров. – У истоков Общества стояли писатели В.И. Даль и В.Ф. Одоевский, многочисленные этнографы и топонимисты – члены Общества исследовали богатство языков народов России, а описание путешествий, совершенных под крылом Общества, вошли в Золотой фонд русской литературы».

Разнообразие сюжетов и стилей, а так же разный возраст и профессиональный уровень авторов – лишь украсил данный сборник. И пускай в одном ряду с маститыми литераторами стоят только начинающие, еще не «оперившиеся» поэты и прозаики – в этом и заключается задумка данной серии: открывать новые горизонты.

Сергей Злыднев,

Член редколлегии издательской серии

«Библиотека РГО. Пензенское отделение»,

Поэт, создатель 1-го в России школьного музея, Африки,

секретарь правления

Ассоциации литературных работников

«Русское литературное общество».

Эльдар Ахадов

89 Ямало-Ненецкий автономный округ, Новый Уренгой

Путеводная звезда Лаврентия Загоскина

Загоскин…Что лично для меня значит эта фамилия? Почему для меня, живущего в Сибири и работающего на Крайнем Севере, за тысячи вёрст от Пензы, она – не пустой звук и не чужая история? Начну с того, что детство моё, с той самой его поры, которая остается в памяти человека, пока он жив и именуется первыми детским воспоминаниями, прошло неподалеку от села Загоскино – в соседней Ермоловке. Появилась она в начале 18 века как имение Михаила Васильевича Ермолова, в 1710 году у него 9 дворов. К 1864 году в селе работали винокуренный завод, 4 поташных завода, 4 маслобойки (конопляное масло), мельница, к 1877 году открылось 2 лавки. В том же 1710 году появилось и первое известное упоминание о селе Загоскино. В статье Холмогоровых «Материалы для истории, археологии, статистики и колонизации Пензенского края в XVII и XVIII ст.» («Юбилейный сборник Пензенского Губернского Статистического Комитета», 1 июля 1901) говорится: «В деревне Загоскине за Афанасием Ивановым Дубасовым и Никифором Ивановым Загоскиным 2 двора помещиковых cil человек обоего пола деловых; в 1710 году было деловых 12 человек и 1 двор крестьянский с 4 чел.». Недалече оно – на горке стоит. В Загоскинскую сельскую школу ходила когда-то в юности моя матушка. А в Ермоловке жил я в доме моих татарских деда и бабушки: бабая и аби.

За воздухом, звонким., как песня,

В край светом, объятых берёз,

К бабуле в деревню под Пензой

Мой дед меня в детстве привез.

Я помню тот сказочный поезд

Ирозвалъни-сани, и снег,

Сугробы по грудь и по пояс,

И конский размеренный бег,

Синичек под тёплой застрехой,

С геранью и печкою дом….

Куда бы я после ни ехал,

А помню всё время, о том.

Конечно, тогда ещё слышал я разные истории о барском доме, например, о задушенной во время пугачевской смуты загоскинской барыне. А вот о русском морском офицере, путешественнике, литераторе, исследователе Аляски и общественном деятеле Лаврентии Алексеевиче Загоскине по малолетству своему я ничего не знал. Но, как и многих детей, с той поры, как научился читать, именно в тех краях душу мою впервые начали волновать смутные мысли о далеких и таинственных путешествиях, о кладах, зарытых разбойниками где-то возле речки Пензятки. И первый в жизни собственноручно сколоченный плот спустил я на воду там же, неподалеку от села Загоскино… О самом Лаврентии Загоскине, истории его рода и о его путешествиях узнал я много лет спустя и, дабы не отвлекать внимания читателя, все ссылки на материалы, упоминаемые ниже, даю в конце своего повествования.

Загоскины – один из древнейших коренных дворянских родов Пензенской губернии. Род свой Загоскины вели от татарина Шевкала, прибывшего в 1472 г. из Золотой Орды на службу к великому князю московскому Ивану III и за верность жалованного поместьями в Обонежской пятине.

При крещении Шевкал получил имя Александра Айбулатовича и сохранил прозвище Загоска, как называли лесную кукушку. Позднее это прозвище превратилось в фамилию Загоскины. Почти все Загоскины были военными. Родовое имение на Пензенщине было пожаловано в 1693 г. предку Загоскина – стольнику Дмитрию Федоровичу – царями Иваном и Петром Алексеевичами «за службы предков, и отца его, и его, которые службы и ратоборство и храбрость и мужественное ополчение и крови и смерти предки его, и отец его, и сродники, и он показали в войну в коруне польской и в великом княжестве литовском до перемирного в Андрусове постановления». Земли в Пензенском уезде были выделены Загоскиным в 1700 и 1704 годах.

Дмитрий Федорович Загоскин, воевода в Нерехте в 1684 году, стольник в Крымском походе 1687 года, и его сын Алексей имели земли в нескольких губерниях, в том числе и в Мокшанском, Городищенском, Чембарском и Пензенском уездах Пензенской губернии. Загоскины занесены в 6-ю часть родословных дворянских книг Московской и Пензенской губерний. С ними в родстве состояли древнейшие знатные фамилии: Охлебены, Хомяковы, Ступишины, Мертваго, Сабуровы, Мартыновы. В роду было много сухопутных и морских офицеров, военных инженеров, ученых, высших чиновников и один писатель. Представители рода избирались губернскими и уездными предводителями дворянства, служили в земстве. Прадед путешественника – Лаврентий Алексеевич (умер до 1764 года), в честь которого мальчик получил свое имя, – сражался под знаменами Петра под Нарвой. Петр был посажёным отцом на его свадьбе с М.А. Эссен, дочерью пленного шведского генерала, и благословил молодых образом, который долгое время хранился в семействе Загоскиных. Два сына Лаврентия Алексеевича стали основателями больших ветвей рода.

Прежде, чем перейти к тем далеко не полным сведениям о жизни великого путешественника Лаврентия Алексеевича Загоскина, с которыми мне довелось ознакомиться, хотелось бы упомянуть с благодарностью в сердце о других членах славного загоскинского рода, премного способствовавшего укреплению и процветанию нашей России.

Прадед Лаврентия Алексеевича, чьим полным тёзкой волею своих родителей он стал, служил в Троицком драгунском полку и был удостоен монаршего внимания. Его сын, Николай Лаврентьевич, имел четырех сыновей и двух дочерей. Отцом морского офицера, известного исследователя Аляски Лаврентия Алексеевича, стал Алексей Николаевич (1771 – до 1846).

Троюродный брат нашего Лаврентия Алексеевича – Михаил Николаевич Загоскин (1789-1852), уроженец села Рамзай Мокшанского района Пензенской области, русский писатель, драматург, автор исторических романов, директор московских императорских театров и оружейной палаты, действительный статский советник.

Яков Николаевич Загоскин(1813 – 7.04.1855, Севастополь) – герой Крымской войны, павший на защите Отечества, полковник, командир 10-й артиллерийской бригады, начальник 4-го бастиона Севастополя. Умер от ран.

Николай Павлович Загоскин (1851-1912) – с 1906 по 1909 годы ректор Казанского университета, в котором с 1875 по 1911 гг. преподавал историю русского права, автор более 30 работ, в том числе многих популярных очерков. Основатель, издатель и редактор газеты «Волжский вестник», с которой сотрудничали В. Г. Короленко, Д. Н. Мамин-Сибиряк. Профессор Загоскин подарил Пензенской Лермонтовской библиотеке множество книг.

Другой из сыновей любимца императора Петра Первого – Михаил Лаврентьевич стал основателем второй ветви рода Загоскиных. Его сын – Николай Михайлович Загоскин (1761–1824) служил в лейб-гвардейском Измайловском полку, в 1783 году отставлен подпоручиком по болезни, в 1788 году женился на Н.М. Мартыновой. Жил Николай Михайлович в родовом имении в селе Рамзай, а после – в Петербурге, где у Загоскиных бывали И.А. Крылов, В.А.

Жуковский, Ф.Ф. Вигель и князь И.M. Долгорукий, посвятивший Наталье Михайловне стихотворение «Воспоминание в Рамзае».

Этот перечень выдающихся представителей загоскинского рода можно продолжать и продолжать ещё долго…

Однако вернемся к герою нашего повествования, но с одним условием. На двух эпизодах из большой и богатой событиями жизни Лаврентия Алексеевича Загоскина – на пожаре парохода «Араке» и на самом путешествии по Аляске я останавливаться и увязать в подробностях не стану, поскольку именно эти эпизоды описываются историками чаще всего, а вот обо всем остальном сведения в прессе упоминаются не так часто.

Итак, по одним сведениям родился Лаврентий Алексеевич 19 мая (по старому стилю) 1808 г. в селе Николаевка Пензенской губернии. По другим – там же, но 21 мая (по старому стилю) 1808 г. Эта дата рождения Л. А. Загоскина установлена научным сотрудником Пензенского областного архива С. Г. Кузнецовым, выявившим ряд интересных документов к биографии путешественника. Отец его, Алексей Николаевич Загоскин (1773 – до 1846 гг.), секунд-майор, дворянин, незадолго перед тем оставивший военную службу, жил в родовом поместье, принадлежавшем к тому времени его старшему брату, моршанскому городничему. Мать, Фекла Петровна Загоскина, умерла в 1813 году, когда Лаврентию было всего пять лет.

Николаевка (Никольское, Знаменка, Александровка) Пензенского района Пензенской области – русская деревня, ныне Богословского сельсовета, в 7 км к юго-западу от него, на правом крутом берегу речки Вязовки, родина Лаврентия Алексеевича Загоскина, автора книги «Пешеходная опись части русских владений в Америке, произведенная лейтенантом Лаврентием Алексеевичем Загоскиным в 1842, 1843 и 1844 годах», удостоенной в 1849 Демидовской премии. Существует она и по сей день. На первое января 2004 года в Николаевке было 89 хозяйств и 193 жителя. Основана Николаевка между 1721 и 1747 годами коллежским асессором Лаврентием Алексеевичем Загоскиным (Загосткиным). Крестьяне переведены из деревень Загоскино, Тенево Керенского уезда и его вотчин Вологодского и Галицкого уездов. В 1782 году селом уже владел Николай Лаврентьевич Загоскин. К 1864 году (еще при жизни Л.А. Загоскина) в Николаевке имелись каменная церковь во имя иконы Федоровской Божьей Матери, построенная в 1814 году, овчарня для выведения лучших пород овец, мельница. В 1894 году работала земская школа. После 1864 года в черту села вошла деревня Знаменка. В конце 19 века Николаевка – в составе Дурасовской волости. Храм во имя Федоровской иконы Божией Матери – построен в 1814 г. на средства надворного советника Василия Николаевича Загоскина при священнике Кирилле Федорове, рукоположенном в 1801 г. из студентов богословия. Храм – каменный, с приделами во имя свт. Василия Великого (правый) и свт. Димитрия Ростовского (левый). Каменная колокольня сооружена в 1820 г. его супругой Варварой Никаноровной Загоскиной, которая устроила в колокольне теплую церковь во имя вмч. Варвары. По некоторым сведениям наш современник, пензенский журналист и исследователь Александр Шилин в результате тщательных поисков обнаружил в Николаевке места, на которых находился дом, где появился на свет Лаврентий Загоскин и церковь, где он был крещён.

Свое первое образование Загоскин получал дома, позднее в частном пансионе. Среди дворян губерний среднерусской равнины еще от петровских времен повелось отдавать сыновей служить отечеству на морях. Из этих лесных, степных и болотистых местностей, лежащих в тысячах верст от любых морских и океанских просторов, вышли замечательные мореплаватели и флотоводцы. Прошение о приеме в Морской кадетский корпус 10-летний Лаврентий написал сам 7 марта 1819 г., однако по причине юного возраста приняли его туда только 1 июня 1822 г., по достижении 14-ти лет. А до этого молодой человек посещал подготовительные курсы в морском пансионе Д. А. Сорокина.

Интерес к литературе, любовь к чтению, проявлявшиеся у Загоскина на протяжении всей его жизни, несомненно, уходят корнями в юношескую пору его учебы в корпусе. Именно в эти годы военный флот России выдвинул из своей среды замечательных географов-исследователей.

Наставником Лаврентия Загоскина был известный мореплаватель П. М. Новосильский (участник экспедиции Ф. Ф. Беллинсгаузена и М. П. Лазарева, открывшей Антарктиду), а также капитан-командор В. М. Головнин (уроженец Рязанской губернии, совершивший 2 кругосветных плавания на кораблях «Диана» и «Камчатка»). 17 мая 1823 г. Загоскин был произведен в гардемарины. В том же году с 15 июня по 1 августа он совершил первое плавание на фрегате «Урания» по Финскому заливу для практики в морском деле. В учебных классах он с интересом осваивал арифметику, тригонометрию, математику, навигацию, географию. С весны 1826 г. началась подготовка к выпуску. Пять с половиной месяцев провел в море Загоскин. На фрегате «Проворный» он ходил в Любек, побывал у берегов Англии и Германии, где присоединился к эскадре и вместе с ней из Северного моря вернулся в сентябре в Кронштадт. Когда пришло время подводить итоги учёбы, то из семидесяти гардемаринов он оказался шестым по успеваемости.

На выпускном экзамене Загоскина присутствовал легендарный адмирал Иван Федорович Крузенштерн. Он считался инспектором классов, но жил в деревне и занимался там составлением своего замечательного атласа Тихого океана. 25 сентября 1826 года 18-летний Лаврентий Алексеевич Загоскин получил аттестат и был выпущен из корпуса во флот с первым офицерским чином мичмана и направлением в Астраханский порт.

Как жаль, что Лаврентию Алексеевичу не довелось слышать прекрасные строки великого русского поэта Николая Гумилева, написанные именно о них, о моряках, совершавших потрясающие географические открытия!

На полярных морях и на южных,

По изгибам зеленых зыбей,

Меж базальтовых скал и жемчужных

Шелестят паруса кораблей.

Быстрокрылых ведут капитаны,

Открыватели новых земель,

Для кого не страшны ураганы,

Кто отведал мальстремы и мель,

Чья не пылью затерянных хартий, –

Солью моря пропитана грудь,

Кто иглой на разорванной карте

Отмечает свой дерзостный путь.

И, взойдя на трепещущий мостик,

Вспоминает покинутый порт,

Отряхая ударами трости

Клочья пены с высоких ботфорт,

Или, бунт на борту обнаружив,

Из-за пояса рвет пистолет,

Так что сыпется золото с кружев,

С розоватых брабантских манжет.

Пусть безумствует море и хлещет,

Гребни волн поднялись в небеса, –

Ни один пред грозой не трепещет,

Ни один не свернет паруса.

Разве трусам даны эти руки,

Этот острый, уверенный взгляд,

Что умеет на вражьи фелуки

Неожиданно бросить фрегат,

Меткой пулей, острогой железной

Настигать исполинских китов

И приметить в ночи многозвездной

Охранительный свет маяков?

Двадцать шесть лет жизни отдал служению на флоте Лаврентий Алексеевич Загоскин. И отслужил их так, что подвиг его жизни не забудется россиянами никогда…

В 1825 году умер Александр I, император, при котором Россия остановила мировую войну, разгромив войска Наполеона. Волнения в стране переросли в восстание декабристов. На волне этих событий Персия, чувствуя слабину Российской империи, попыталась воспользоваться моментом, дабы отвоевать не так давно отданное России Закавказье. Новый император Николай I направляет войска в современный Азербайджан, обеспечивать провиантом армию поручают Каспийскому флоту.

На Каспийском море Загоскин прослужил восемь лет. Несколько кампаний он плавал по Куре, доставлял провиант для закавказских войск. Некоторое время он состоял адъютантом при Главном командире астраханского порта и флотилии, но, видимо, штабная адъютантская должность оказалась не по нему, и вскоре он опять отправился в плавание к устью Куры.

О самом первом своём выходе в море и знакомстве со шкоутом «Мария» (шкоутом на Каспии называли всякое судно, поднимающее более 1 000 четвертей муки) Загоскин не без юмора напишет позднее в очерке «Воспоминания о Каспии». Первый выход шкоута «Мария» состоялся 8 июня 1827 года. Четверо суток спустя 18-летний капитан скомандовал бросить якорь в устье реки Куры у порта Божий Промысел. Оказалось, что подняться вверх по Куре к войскам русской армии не удастся: путь в город Сальяны преградили войска Аббас-Мирзы. Однако Загоскин принимает героическое решение прорваться в окружение и передать страдающим от голода войскам провиант, попадает под обстрел, но выполняет миссию, а войска шаха, не разобравшись в масштабах непредвиденного вторжения, спешно покидают позиции. На обратном пути русские моряки попали в шторм, едва не окончившийся гибелью нескладного судна. Позднее ходили в Баку… «За отличное усердие к службе, оказанное при транспортировании из Астрахани для войск Кавказского корпуса, действовавших против персиян» Лаврентий Алексеевич получил монаршее благоволение, а в 1832 году был награжден годовым жалованием и медалью за персидскую компанию. Через несколько лет, находясь в Кронштадте, Загоскин написал свое первое произведение – очерк «Воспоминания о Каспии». Очерк был опубликован в журнал «Сын Отечества» (1836, № 15) и свидетельствовал о несомненной литературной одаренности автора, острой наблюдательности, умении ярко и образно рассказать о виденном. Для характеристики общественных интересов автора показательно то, что в очерке приводятся интересные этнографические сведения, записаны сохраняющиеся в народе предания, в частности легенды о Степане Разине и подобные им.

К сожалению, далее в его каспийской жизни произошло трагическое событие – пожар на вверенном ему судне – пароходе «Араке», о котором многократно писалось историками и исследователями жизни Загоскина. По этой причине мы не будем погружаться ещё раз в частности суда и приговора. Скажу только, что события эти безусловно оказали влияние на дальнейшую судьбу мореплавателя, и именно «благодаря» им в конечном итоге она привела его к берегам русской Аляски.

Многие из нас неоднократно слышали и читали знаменитые ломоносовские слова о том, что Россия будет прирастать Сибирью, но далеко не все знают, что в подлиннике эта фраза звучала несколько в ином контексте. В своем «Кратком описании разных путешествий по северным морям» в действительности Михаил Васильевич писал следующим образом: «Российское могущество прирастать будет Сибирью и Северным Океаном и достигнет до главных поселений Европейских в Азии и в Америке». Именно таковой была мысль, изреченная русским гением!

Используя давние торговые связи чукчей с жителями Аляски (об этой торговле рассказывает Л. А. Загоскин в публикуемом сочинении), русские еще в начале XVIII в. собрали некоторые сведения о положении североамериканского континента, особенностях его природы, об американских племенах, их быте и промыслах. В 1732 г. берега Аляски в районе Берингова пролива нанесли на карту подштурман Иван Федоров и геодезист Михаил Гвоздев. Выдающимся географическим событием было открытие Северо-западной Америки со стороны Тихого океана экспедицией В. Беринга – А. Чирикова 25-27 июля 1741 года. Во второй половине XVIII в. многочисленные торгово-промысловые экспедиции открыли почти все острова Алеутской цепи и ряд пунктов материкового берега, составили описания вновь обретенных земель, поражающие острой наблюдательностью и точностью суждений о населении, природе и гидрографии. За полстолетия – с августа 1743 г., когда в первое плавание с Камчатки к берегам Америки ушел сержант команды Охотского порта Емельян Басов, по 1799 г. русскими людьми было совершено в общей сложности 86 экспедиций.

Всех этих людей, порой даже неграмотных, влекло, помимо наживы, ненасытное любопытство, стремление к неизведанному, переходящее в настоящую любознательность и исключительную зоркость наблюдения. Ими руководило также, может быть, и не вполне осознанное, представление о том, что они выполняют полезное патриотическое дело, ведущее к возвеличению нашего отечества.

Осенью 1838 года Л. А. Загоскин получил предложение от главного правителя Русской Америки А. К. Этолина поехать для службы на Аляску, через Сибирь и Охотский порт. 3 декабря 1838 г. Загоскин (как сказано в послужном списке лейтенанта: «по воле начальника Главного морского штаба Его Императорского Величества») поступил на службу в Российско-Американскую компанию. 30 декабря 1838 г. Загоскин оставил Петербург. 9 февраля 1839 года путешественник заехал в родную Пензу проститься со своим отцом, отставным секунд-майором Алексеем Николаевичем Загоскиным. Лишь на несколько дней Загоскин задержался в Пензе, чтобы побывать у родных. Он спешил к далекому тихоокеанскому берегу и потому вскоре из Пензы Лаврентий Алексеевич двинулся в Сибирь.

24 февраля 1838 г. – Тюмень, 5 марта – Томск. Затем – Ачинск, Красноярск. 15 марта – Иркутск. Коротки, но выразительны географические заметки Загоскина. Он замечает и холмы красной глины, от которых получил свое имя город Красноярск, и гибельное влияние «золотишка», отвлекающего крестьян от земледелия, и постройку карбасов на великой реке Лене.

8 ожидании вскрытия Лены в Иркутске, в 6 200 верстах от Кронштадта, Загоскин пишет первое письмо о своем сибирском путешествии. Спустя год под названием «Заметки жителя того света» оно появилось в журнале «Маяк современного просвещения и образованности».

Из Иркутска Загоскин выезжает ненадолго в село Урик, где проводит несколько дней с ссыльными декабристами, подолгу беседуя с замечательной русской женщиной – М. Н. Волконской, воспетой Некрасовым, а также невольными поселенцами далекого сибирского села. Спустя 30 лет Загоскин с волнением вспоминал о своих долгих разговорах в Урике с Муравьевым, Луниным и Вольфом.

9 июля 1839 г. в Охотске Загоскин принял под свою команду бриг «Охотск». В полночь 15 августа, выпалив из двух пушек, бриг поставил все паруса и взял курс к берегам Русской Америки. Путь через Великий океан занял почти два месяца. Судно прокладывало дорогу сквозь сплошную стену осеннего ливня. В ночную пору на небосводе разгоралось северное сияние. Только 6 октября, наконец, бриг подошел к Новоархангельску, резиденции главного правителя русских владений в Америке. Вскоре к борту брига причалила байдара: главный правитель справлялся о здоровье команды и командира. Плавание закончилось. Лейтенант Загоскин вступил на землю Русской Америки.

Весной 1842 г. главный правитель А. К. Этолин предложил Загоскину готовиться к путешествию в глубинные районы Аляски. По-видимому, непосредственным инициатором этого замечательного похода был сам Загоскин. Инструкция вместе с тем требовала «исследовать из Михайловского редута течения до самых вершин рек Квихпака и Кускоквима… Составить, по возможности, удовлетворительное описание страны, орошаемой этими реками, и определить удобнейшие и ближайшие переносы из одной реки в другую».

Легендарная экспедиция Лаврентия Загоскина началась 4 декабря 1842 года и продолжалась 566 дней. Она стала самой плодотворной и продолжительной в истории исследований Русской Америки. Зимой на лыжах, летом в самодельной байдаре, в сопровождении всего лишь пяти или шести спутников, Загоскин тщательно обследовал огромную страну – бассейны великих рек Русской Америки – Квихпака (Юкона) и Кускоквима, представлявших в то время «белое пятно» на географической карте. Он прошел пешком и проплыл в кожаной лодке свыше 5 000 верст, проник в районы, где до него не ступала нога европейца, открыл науке почти неизвестный мир эскимосских и индейских племен, расселенных по заокеанской окраине России. За это время Лаврентий Алексеевич освоил основы нескольких языков эскимосов и атабасков, завёл дружбу с туземцами и благодаря доброму отношению к местному населению заслужил уважение, и в отличие от многих других путешественников, традиционно растрачивавших экспедиционные деньги, вернулся в Россию с товаром на сумму, окупившую большую часть экспедиции. Были пройдены и исследованы реки Хотыльно, Квихпак, Инноко, Кускоквим с возвращением обратно. Экспедиция завершилась 21 июня 1844 года переходом из Икогмюта в редут Святого Михаила. Итогом экспедиции стала книга «Пешеходная опись части русских владений в Америке, произведенная лейтенантом Л. Загоскиным в 1842, 1843 и 1844 годах». В конце 1845 года после шестилетнего отсутствия Л. А. Загоскин вернулся в Петербург.

Достоинства книги Загоскина сразу же отметила периодическая печать. В известной статье «Взгляд на русскую литературу 1847 года» В. Г. Белинский на страницах «Современника» оценил работу Загоскина как одну из наиболее замечательных ученых статей истекшего года.

Журнал «Библиотека для чтения» назвал Загоскина «знаменитым русским путешественником…, который в нашей Русской Америке открыл совсем новую Америку, целые государства с сильною пышною растительностью под широтою Архангельска, с богатыми лугами и долинами, с чудными реками и озерами, настоящий рай иперборейский».

«Сын Отечества» обстоятельный обзор труда Л. А. Загоскина заключил словами: «Пешеходная опись» – книга столько же занимательная для обыкновенных читателей, сколько полезная для ученых». «Отечественные записки» высказали законное удивление по поводу того, что на экспедицию было затрачено всего лишь 3 052 рублей серебром, причем обратно экспедицией было сдано инструментов, орудия и товаров на 1 467 рублей и пушнины на 2 240 рублей. «Оказывается, что экспедиция доставила барыша 655 рублей! Вероятно, такие результаты ученых экспедиций беспримерны». Помимо того журнал отметил крайнюю скудость снаряжения экспедиции и малочисленность ее состава – всего пять человек.

8 января 1847 г. в Петербурге, по предложению Ф. П. Врангеля, доклад о путешествии Л. А. Загоскина был прочитан на общем собрании Русского географического общества известным ученым моряком С. И. Зеленым. Текст доклада с приложением меркаторской карты части Северо-Западной Америки, составленной Загоскиным, списка астрономически определенных пунктов, словарей и других материалов был опубликован в очередном номере «Записок» общества. Александр Фёдорович Миддендорф – русский путешественник, географ, зоолог, ботаник и натуралист, академик и непременный секретарь Петербургской Академии наук считал, что своей картой, основанной на определении широты и долготы примерно сорока пунктов, Загоскин создал основу для описания огромной территории в глубине Аляски. По мнению Миддендорфа, исследования Л. А. Загоскина были особенно ценны тем, что они охватили бассейн Квихпака и Кускоквима, который «в этнографическом отношении вызывает большой интерес, так как здесь лежит южный район контакта эскимосских племен с распространяющимися с востока так называемыми североамериканскими индейцами».

12 ноября 1848 года Лаврентий Алексеевич Загоскин был избран действительным членом Императорского Русского географического общества. Членский билет № 250. 17 апреля 1849 года ему была вручена Демидовская премия Академии наук.

Современники справедливо отмечали, что труд Л. А. Загоскина, написанный не специалистом-географом, не ученым, а рядовым морским офицером, отличается скрупулезной точностью и ясностью географических наблюдений и описаний. Наиболее ценны этнографические наблюдения Загоскина. Они рассыпаны по всей книге и собраны, кроме того, в ряде специальных очерков, посвященных эскимосам и атабаскам американского Северо-запада.

Русскими на огромном своём протяжении была пройдена великая река Квихпак, что доказало её географическую тождественность Юкону, той самой «Большой реке», о которой писал ранее Маккензи. Сэр Александр Маккензи – шотландский путешественник. В 1793 году он первым в истории прошёл всю Северную Америку, пересёк Скалистые горы севернее Мексики и вышел 20 июля 1793 года к Тихому океану. В 1801 году он составил описание своего путешествия и вскоре был возведён в рыцари.

К сожалению, дальнейшая судьба Лаврентия Алексеевича сложилась иначе, что, впрочем, не в новинку в России. После возвращения Загоскин некоторое время продолжал службу на родине. Находясь в отпуске в Пензе и в Москве, Лаврентий Алексеевич познакомился с Анной Алексеевной Томиловской (1810-1890 гг.), на которой женился в 1847 г. В январе 1848 года, по собственному желанию он вышел в отставку в чине капитан-лейтенанта. После отставки Лаврентий Загоскин жил в имении Краснополье Пензенского уезда. В 1850 г. Л. А. Загоскин продал доставшееся ему в наследство от отца имение, погасив тем самым долг в губернском приказе общественного призрения. Перед продажей Загоскин дал вольную большинству крепостных, а затем переехал жить в село Абакумово Рязанской губернии, лежащее по Скопинскому тракту между Рязанью и Пронском, в 12 верстах от последнего. В этом селе жена Загоскина получила в наследство небольшое имение. Затем они с супругой переехали в Рязань на улицу Вознесенская, дом 64. В семье Загоскиных родилось 8 детей: дочери Екатерина, Александра, Анна, Варвара, сыновья Николай, Алексей, Михаил, Петр.

«И всюду, чего ни коснись, имя этого человека постыдно предано забвению», – так говорил Валентин Пикуль о Лаврентии Загоскине – человеке, который вернулся с «того света», совершив невозможное. Умер великий русский путешественник 22 января 1890 года, и был похоронен на кладбище Спасского мужского монастыря в Рязанском кремле.

Так чем же для меня так примечательно это село на вершине холма, именуемое Загоскино? Сколько раз любовался я им издали в детстве, ходил рыбачить на Озерки, лежащие близ речки Пензы у подножия загоскинского холма, внимал вечерами маминым и бабушкиным рассказам о стародавних временах под треск дров в деревенской печке-голландке… До недавнего времени у всех проезжающих через Загоскино появлялось любопытство во взглядах при виде заброшенного двухэтажного здания из кирпича, с парком и садом, находящимися на левом берегу реки Пензы, справа от автомобильной трассы Пенза – Тамбов: дворянская усадьба эпохи классицизма. В 1930-1999 годах в здании находилась сельская школа, та самая, в которую когда-то ходила учиться моя мама, когда меня ещё и в помине не было, да и не могло быть. Увы, в 1999 году здание дворянской усадьбы разрушили и расхитили…

Одним из владельцев села, по фамилии которого оно и получило своё название, был Никифор Иванович Загоскин. Родоначальником пензенской ветви этой старинной дворянской фамилии был его троюродный брат Дмитрий Фёдорович Загоскин, о некоторых из потомков коего я уже упоминал.

В селе издавна проживали представители многих известных дворянских фамилий: Загоскины, Танеевы, Потуловы, Бахметевы, Мур. Усадьба могла не один раз переходить из рук в руки, но со слов старожила села Загоскино Виктора Николаевича Неклюдова известно, что последней ее хозяйкой (в 1913 году, а может, и после) была Софья Александровна Ладыженская. Я позвонил сегодня матери и спросил о Неклюдовых. Оказалось, она хорошо помнит эту семью и отзывается о них по-доброму. 30 августа 1824 года по пути из Чембара в Пензу село Загоскино посетил император Александр I, а 25 августа 1836 года по пути из Пензы в Чембар – его брат, император Николай I. Здесь же 14 января 1839 года по пути из Санкт-Петербурга в Сибирь и далее на Аляску останавливался у родных Лаврентий Алексеевич Загоскин.

Дом в Пензе, где жила семья Загоскина (на пересечении улиц Свердлова и Куйбышева), к сожалению, снесён. Но, к счастью, хорошо сохранился второй дом, где жили Загоскины, поскольку ныне в нём музей народного творчества.

О печальной судьбе церкви в селе Загоскино скажу отдельно. Исстари населённый пункт назывался селом лишь в том случае, если в нём находилась церковь. На карте Пензенского наместничества (Санкт-Петербург, 1792 г.), составленной по результатам генерального межевания 1782-1792 годов, Загоскино обозначено как село. Это, безусловно, говорит о том, что уже тогда здесь стоял храм. В 1805 году «тщанием поручика Ивана Ивановича Бровцына» с прочими прихожанами был построен каменный храм с деревянной колокольней, на двух столбах, обитых тёсом, однопрестольная холодная во имя Святителя Николая Чудотворца. Освящен храм в 1806 году, в его приходе состояли деревни Дубенская, Потуловка и Бланка. В 1845 году на средства надворного советника Герасима Макаровича Лысова была построена каменная колокольня.

В 1886 году на средства помещицы деревни Дубенской – Анны Герасимовны Лысовой – был возведен новый трёхярусный, хорошей золочёности и резьбы иконостас, стоимостью 1200 рублей.

В 1899 году Алексей Иоаннович Инсарский пожертвовал от себя колокол весом около 90 пудов и стоимостью 1500 рублей. В 1924 году храм был занят обновленцами. В 1933 году в храме состоялась последняя служба. В 1937 году с церкви сбросили крест и колокол. Сбрасывали канатами в сторону села. Само здание церкви использовалось под склады зерна до 1944 года. С 1944 по 1952 годы в здании церкви была расположена механическая мастерская (МТС). Вот этот момент моя матушка помнит хорошо. Так оно и было по её словам. С 1954 года здание церкви оставалось пустовать и под действием природных условий – дождей, морозов и ветра постепенно разрушалось. Долгое время около здания церкви находилась цистерна, наполовину врытая в землю, в которой хранилась вода для механической мастерской, а последние годы (до 80-х годов прошлого века) в ней хранился керосин, который продавали жителям села. И, наконец, в 1968 году святыня, простоявшая 163 года, была взорвана безбожниками.

Помню руины другой церкви – в Дубасово. Как прекрасны были лики святых и ангелов на фрагментах её фресок. Мы, деревенские дети, не раз играя среди заросших бурьяном, крапивой и лопухами стен храма, невольно заглядывались на них и любовались. Теперь и этих руин, наверняка, уже нет…

Стараниями в первую очередь энтузиастов, краеведов и верующих людей в последние годы положение дел начало меняться. 31 мая 2008 года по случаю двухсотлетия со дня рождения Лаврентия Алексеевича Загоскина в селе Загоскино состоялся большой праздник. Был торжественно установлен четырехметровый крест, изготовленный на личные средства почетного гражданина Пензенской области, ветерана Великой Отечественной войны, основателя спортивного туризма в Пензе Татьяны Тарасовны Мартыненко. Поклонный крест был воздвигнут точно на месте поруганной святыни – православного храма во имя Святителя Николая, Архиепископа Мир Ликийских, Чудотворца через сорок лет после его варварского уничтожения. А перед этим, 1 мая 2008 года в здании школы села Загоскино открылся «Музей географического центра Пензенской области». Напомнил о былой славе Лаврентия Алексеевича Загоскина и всемирно известный путешественник Фёдор Конюхов. Уже будучи широко известным, он, не афишируя своих посещений, многократно приезжал в Загоскино, чтобы организовать в местном школьном музее экспозицию о Лаврентии Алексеевиче Загоскине. В день празднования юбилея путешественника состоялось открытие мемориальной базальтовой доски, которая была прикреплена к поклонному кресту, упоминавшемуся мной только что. В бывшем доме Загоскиных (теперь музее народного творчества) пензенским отделением русского географического общества проводятся регулярные научные конференции по материалам исследований Л.А. Загоскина на Аляске. В одном из докладов, например, старший научный сотрудник Пензенского краеведческого музея А. В. Тюстин привёл доказательства того, что Лаврентий Алексеевич Загоскин писал императору секретную докладную записку об имеющемся на Аляске золоте. Однако эта информация была императором проигнорирована.

Центр Пензенской области – точка, равноудалённая от северной и южной, а также от западной и восточной границ Пензенской области, имеет географические координаты 53°9′54.34» северной широты и 44°34′19.73» восточной долготы, определённые основателем и руководителем Клуба путешественников «ЗАГОСКИНЪ» Александром Шиловым. Находится центр на небольшом островке при слиянии рек Пензятки и Пензы между сёлами Дубенское и Загоскино. Лично я считаю это глубоко символичным и закономерным, далеко не случайным фактом. Почетным председателем клуба «ЗАГОСКИНЪ» согласился стать известный путешественник, писатель и художник Фёдор Конюхов.

То ли мне кажется, то ли действительно в этом что-то есть, но какие-то схожие подводные течения судьбы своей и героя моего очерка – Лаврентия Алексеевича Загоскина мне всё же чудятся вновь и вновь. Тяга к путешествиям возникла у меня определенно в детстве, именно тогда, когда Загоскино было рядом. Удивительно и то, что флотская жизнь не раз приводила корабль Загоскина именно в бакинский порт, в город, где я родился, где тоже, как и он, слышал легенды о Степане Разине, где не раз бывал в пещере и на горе его имени. Судьба занесла Лаврентия Алексеевича на Аляску, в Северную Америку, где ему довелось близко общаться с эскимосами, атабасками и представителями иных индейских племен. Меня же не так давно судьба направила в Южную Америку, где в тропическом лесу у величественного водопада Игуасу довелось мне слушать песни индейцев гуарани… Не знаю, но что-то в этом, может быть, и есть? Характеры, наверное, похожи.

«Он мог бы иметь и доход, и почёт…»

Он мог бы иметь и доход, и почёт,

Квартиру, машину и дачу.

Но рвёт его ветер, и дождик сечёт,

И стужа терзает, и солнце печёт,

А он всё спешит наудачу.

Какая удача? Во имя чего?

Нужны ли такие лишенья?

Ни хлеба, ни имени нет у него.

Но он не оставит пути своего

И не переменит решенья!

И так до последних, до талых минут –

Пока они вовсе не канут…

Он верит, что следом другие идут, –

Пусть даже, когда обо всех помянут,

Он так и не будет помянут.

Валентина Боован-Куукан

08 Республика Калмыкия

Я из рода волчицы

Памяти отца

Я из рода свирепой волчицы,

«Чон» зовётся моя родня,

Здесь очерчены строго границы

Между «можно» и строгим «нельзя».

Предавайся безудержной страсти,

Но достоинство, честь береги.

Достигая всесильной власти,

О корнях своих память храни.

Пусть в кармане твоём ни гроша,

Не услышишь упрёков: «Ты – нищий»,

Оставалась бы щедрой душа,

Удостоишься почестей высших.

Говорят, будто всё, кроме камня,

По зубам всем, кто родом из «Чон»,

Оседлать можем всех, но не волка,

Чтит волчицу наш род испокон.

Да, мой род Чоном-волком зовётся,

Но добрей и родней не сыщу,

Если в жизни мне туго придётся,

Я за помощью к Чонам пойду.

Мне внушает не страх – восхищенье

Этот серый разбойник степной,

Что его пред людьми прегрешенья,

Коль бесстрашен красавец лихой.

Жизнь свою я сверяю по Чонам,

Что ни слово – то личная честь.

Родовым наивысшим каноном

Не сотру я с достоинства спесь.

«Оцепененье. Это волк…»

Оцепененье. Это волк

В двух метрах от меня,

И к горлу подступил комок,

И ватная нога.

Глаза ни добрые, ни злые

Смотрели на меня.

И мы безмолвно говорили

О том, что мы родня.

А волк, наверно, вспоминал,

Как в стужу для волчат

Мой дед барашка оставлял

Волчице. Был ей брат.

Мгновенье вечность поглотило…

Как он исчез, не помню,

Лишь сердце трепетно молилось

Легенде, ставшей былью, –

Праматерь рода моего

Волчицею была.

Александр Тихонов

55 Омская область

Из недописанной поэмы

Я рос на руинах великой Державы,

Где вместо заводов – тяжелый бурьян

Повсюду стоял арматурный и ржавый

Под вопли кликуш, воронья и ворья.

Не помню развала Державы на части –

Был мал, и поэтому в розовый цвет

Раскрашивал мир. Батя продал запчасти,

Чтоб нас прокормить. Мы сдавали цветмет

Втроём с пацанами: Никитой и Пашкой,

Искали кругом алюминий и медь,

Бутылки пивные (читай – «Чебурашки»)

Меняли на жвачку и разную снедь.

Но сколько мальчишеской радости было,

Когда «Чупа-чупсы» и «Турбо» могли

На деньги от сданных в киоски бутылок

Купить, чтоб беспечно надуть пузыри!

Вокруг пузырились и лопались банки,

Наследье Союза трещало по швам.

В Европе – чужие ракеты и танки.

Кто помнил тогда, что Россия жива?

Пока на Кавказе горланили пушки,

В сибирской глубинке жила детвора:

Сдавала бутылки, играла в «войнушки»,

Дралась с малышнёй из чужого двора.

Я позже узнал, что в конфликтах дурацких

(Решили, что вместе им тягостно жить)

Народы из близких, практически братских,

Друг друга пытались поднять на ножи.

Кто с кем и зачем? Был умело запутан

Клубок наших бедствий, и комом с горы

Катилась тяжелая, долгая смута

В глухие дворы, где полно детворы.

Из детства протянута ниточкой тонкой,

Сквозь память пропущена струнка души.

Тогда мне Россия казалась ребёнком.

Мы вместе росли и учились, как жить.

Я с Родиной в сердце из детства протопал

По узкой тропинке, ведущей на свет.

Ты помнишь, Россия, как в спину Европа

Плевала, ведь знала – не плюнешь в ответ?

Давили, пинали, но в ржави и гнили,

Под вопли кликуш, воронья и ворья,

Россия росла на отцовской могиле,

Где вместо надгробья – тяжелый бурьян.

А дети взрослеют! Я вижу: сегодня

Враг понял – иные пришли времена,

Налитые злобой, холодные поднял

Глаза и увидел, кем стала Она.

Россия из пепла и праха былого

Встаёт на крыло, чтоб продолжить полёт.

Жар-птица ли, феникс? Как новое слово,

В бессмертном народе начало берёт.

Ссора

Свист метких стрел сейчас ловлю во фразе я,

А боль от слов лирически остра.

В сибирских генах заблудилась Азия:

Степная ширь и отблески костра.

А ты глядишь – усталая, но гордая.

И непокорность жестами кричит:

«Русь никогда не соглашалась с ордами…

На варварские правила мужчин!»

«Кем мы были на этом свете…»

Кем мы были на этом свете,

Как любили, о чём мечтали,

Будут знать лишь бродяга-ветер

Да полоска булатной стали.

А крестьянин, взглянув на небо,

Поле сечи забытой вспашет.

И взметнутся колосья… хлеба

Над безвестной могилой нашей.

Горевать нам с тобой нелепо,

Ведь не зря подчинимся тленью.

Нам кормить свежим русским хлебом

Поколенье за поколеньем!

Хлебом-солью приветят князя,

И усобиц костры погаснут.

Значит, падали с криком наземь

Не напрасно.

«Сибирские реки на север текут…»

Сибирские реки на север текут –

Об этом с рождения знают

Татарин и русский, остяк и якут.

И каждая птица лесная,

И сумрачный лес, перешедший в тайгу –

Сплетение веток упругих.

Сибирские реки на север влекут

То утлые лодки, то струги.

До снежных пределов, где космос лежит

На спинах у белых медведей…

Сибирские реки – на север, где жить

Способен лишь выстывший ветер.

Меж; топей брусничных, в таёжной глуши

Любая тропа – словно речка.

Теряясь, петляя, на север шуршит

И шепчет на вечном наречье.

«Проносятся тучи над Ошею…»

Проносятся тучи над Ошею.

Провинция в самом соку.

Провинция – слово хорошее,

Когда не уходят в загул

Её деревенские жители,

Не тащат на сдачу цветмет,

В соседстве живут уважительно

И Ганс, и Иван, и Ахмед.

Когда, словно в тексте у классика,

Словечко к словечку – строка:

То луг со стогами, то пасека,

То в диком разливе река.

…Пейзаж перешел в наваждение.

Провинции тихой исток

Всё чахнет, но избы с рождения

На запад глядят и восток.

Им в пасмурных сумерках кажется,

Что время повёрнуто вспять:

Не срубы из брёвен – лишь саженцы,

Которым крепчать и взрастать.

Лена Мирная

28 Благовещенск Амурской обл.

Бухта Тикси

«Штиль…»

Штиль…

Облаками

раскрашена

бухты гладь.

За пару

лишь миль

глядь –

И ты уже в небе.

А был горизонт

или не был…?

Порт Тикси

На краю земли,

В мерзлой дали

Стоят корабли

На вечном

ржавом причале.

Попали!

Не знали,

Под флагом советским

Входя в этот порт,

Что выкинут их за борт

Империи.

Верили,

Как впрочем, и все,

Кто с флагом империи шел,

Что будет

Все хорошо.

Арктика

Арктика – свалка

советской эпохи,

Из под завалов –

охи.

Где былое величье?

Русланы садились

Из дали столичной

чуть ли не

каждый день,

Роились.

Северный путь

обходили суда

И возвращались

сюда,

В бухту

приписки,

где с риском

Длинные руки

Советской власти

Север хватали

часть за частью,

Бились за каждый

градус широт.

И вот…

Обломки первых

судов,

в бухту зашедших,

Море выносит

И шепчет:

«Возьмите историю вашу,

Она не хуже

да и не краше

Любой имперской судьбы».

Вот если бы….

Полярная звезда…

Красивое имя

дали

Судну,

куда согнали

ЗК и отправили

в ночь души.

Хотя…

не спешим.

Был это день

полярный.

В тундре весна

вышивала крестом

Узор из маленьких

неясных цветочков.

Также крестом

ГПУ вышивало

И ставило

жирные точки

На судьбах ЗК.

Хотя…

наверняка

Жизнь оказалась

сильнее УИНа.

Назвали сына

Тикси…

Город Тикси

Дома-доминошки

На ножках Полярной стройки

стандарт

Не арт

а норма ГОСТа

Строить не просто

за такой широтой

И город пустой

Без цветов и деревьев

И лавочки нет

ни одной

У подъездных дверей

О чем говорить?

На границе

тундры и моря

Вдали от столицы

Где солнце

как чайка

все лето

Кружит

над этим

бетонным гнездом

Но ни тепла

ни света

Ему не хватает

даже

полярным днем

Зачем

нелепая

точка эта

На карте ледовых

широт

Бог разберет

Хотя…

здешние любят

и тундру и город

и море

надеясь что вскоре

Империя крылья

расправит

И вновь

отправит

Свои корабли

на край

одичавшей земли

Ледовитый Океан

На берегах твоих

Бухт каменистых

Вместо туристов

Глыбы льда

Загорают,

Не тают.

И летом

Синего цвета

Скромная

кромка воды

отделяет

Берег

От матрицы

Льдов,

Матери

Всех

Холодов

И снегов

Королевы.

Туристы!

Форевер!

Андрей Галамага

77 Москва

Замоскворечье

Последним воскресением зимы

По узким улочкам Замоскворечья,

По тем местам, где вместе были мы,

Пройтись, наружу вырвавшись из тьмы,

И не отчаяться, и не отречься.

Казалось бы, всего на полчаса

Нам стоит оказаться на Ордынке,

И снова ты поверишь в чудеса –

Прекрасна, как весенняя роса

На тоненькой нетронутой травинке.

Часы застыли. Тиканье пружин

Прервалось на последнем обороте.

Я снова жив. Но снова здесь один,

Как будто безраздельный властелин

Всех проходных дворов и подворотен.

Мы знали тайну. В предрассветный час

Они, как музыкальная шкатулка.

Их звук с тобой мы слышали не раз,

И не было волшебнее для нас

Замоскворецких сонных закоулков.

Я не могу поверить, что сюда

Ты больше никогда не возвратишься.

Что я один – невелика беда,

Но нет страшнее слова – никогда,

Из словаря посмертного затишья.

И каждый день, как грешник, по утрам

Я нашему молюсь Замоскворечью.

Брожу по переулкам и дворам

И жду, что небо улыбнется нам,

И ты – нечаянно шагнешь навстречу.

Париж

Москвою снова правит листопад.

Почти тысячелетие подряд

Усталая листва под ветром сохнет.

Пускай непритязателен, но храбр, –

Берет палитру с красками октябрь

И сурик густо смешивает с охрой.

День-два – и город тяжело узнать;

Едва ли это можно оправдать

Издержками сезанновского взгляда.

Он был замысловат, лукавый галл,

Но сам себе при этом он не лгал,

И, стало быть, его винить не надо.

Париж; всегда был тайной под замком,

И все ж казалось, – нас туда пешком

Вела географическая карта.

Уж за семь лет с тобою как-нибудь

Небрежно мы преодолели путь

От Крымской набережной до Монмартра.

Там тот же листопад во всей красе;

Но все под дебаркадером д'Орсе

Предпочитают черпать впечатленья.

А я, набрев на игроков в шары

На пятачке у сада Тюильри,

Был счастлив, как участник приключенья.

Я смог припарковать «Рено» на спор

У самой базилики Сакре-Кёр,

Как будто выиграл пари на тышу.

Сведя на полушепот разговор,

Мы не спеша с тобой прошли в собор,

Кощунственно не подавая нищим.

Перед тобой рассеивалась тень;

Степенно, со ступени на ступень

Ты восходила, словно королева.

И верилось, что мир – неразделим,

И нас хранит Саровский Серафим,

Как нас хранит святая Женевьева.

Через три дня, на праздник Покрова

Нас будет ждать осенняя Москва,

Дождливых улиц дрожь и ветер колкий.

Но вновь Парижем станет воздух пьян,

Когда с тобой нас позовет Сезанн

К Цветаевскому дому на Волхонке.

Ярославль

Сойду в уснувшем городке,

Где никому я неизвестен,

Но здесь я, кажется, уместен

Хотя бы тем, что – налегке.

Спрошу в курилке огонька,

А заодно и сигарету.

А в кошельке – копейки нету,

Да впрочем, нет и кошелька.

Под утро тающий снежок

Укроет землю слоем тонким,

И я отправлюсь потихоньку

Сквозь посветлевший городок.

Отнюдь не праздный экскурсант,

Уткнувшийся в путеводитель,

Я здесь почти как местный житель –

Бреду куда не зная сам.

Вперед? Назад? Да все равно.

Дойду по улице до храма

И обращусь к старушке: «Мама,

Простите, я не ел давно».

Мне повезет в который раз,

И сердобольная старушка

Протянет хлеба мне краюшку

И молча гривенник подаст.

Осень в горном Алтае

Сперва трава – зеленая, как быль,

рассказанная наспех, как попало;

зеленая, как океанский штиль,

как бледная нимфетка среди бала;

зеленая, как утренний базар,

где вместо сладостей торгуют луком,

и сморщенный старик болтает с внуком,

как с юнгой опустившийся корсар.

Почем тут зелень? Подходи, бери –

растет трава, хозяина не зная,

над речкою – снаружи и внутри

холма, – под дождь дрожащий прорастая.

Сентябрь, бряцая цитровой струной,

стекает к берегам тревожной речки,

и гида патетические речи

уже не спорят с шаткой тишиной.

Но я отвлекся. Значит, холм. На нем

зеленая трава. На ней рядами

растут березы и погожим днем

качают полновесными ветвями.

Но не в деревьях суть, хотя они,

по струнке стоя, очевидно, странны:

как будто кто-то наводил в их стане

порядок в незапамятные дни.

А главное – в листве: она желта,

как рот птенца, орущего о пище,

как кровь крота, как ржавчина болта

и корабля затопленного днище.

Листва манит жеманной желтизной –

сплошной, неосыпающейся с веток:

на листопад наложенное вето

связало воздух вязкостью сквозной.

И в этом непадении листвы –

желанье избежать кровосмешенья:

покуда краски на холме чисты,

земля не поддается искушенью.

Я видел эти листья и траву

с контрастом их затейливым и броским –

в неосязаемых пейзажах Босха,

но вот теперь, впервые, наяву.

Тоской по искуплению влеком,

на склон взобравшись, я присел на камень,

чтобы, никем не видимый, тайком

коснуться мира этого руками:

еще два дня – и в дымке снеговой

(кто б мог предвидеть, что исход так близко!)

шуршащий слой членистоногих листьев

смешается с пожухшею травой.

Венеция

Железная дорога – ferrovia

(Дословный итальянский перевод) –

Простуженной январскою равниной

Опять меня в Венецию везет.

Погода нынче выдалась не очень,

Но, впрочем, я другой не ожидал;

И через мост, ведущий в Санта-Кроче,

Я, молча, перешел Большой канал.

Здесь солнца в эту пору – кот наплакал,

У улочек-каналов бледный вид;

И взвесь из миллиона пресных капель,

Едва колышась, в воздухе висит.

Непрошеному визитеру тошно

По городу бродить в такие дни.

И лишь немного утешает то, что

Погода – настроению сродни.

Но, чтоб поездка не пошла насмарку,

И было, чем похвастаться потом,

Иду через Риальто до Сан-Марко

Обычным туристическим путем.

Вальяжные паломники со стажем

Всех, кажется, немыслимых мастей.

И вот уже не раздражает даже

Навязчивая свора голубей.

Пора бежать, пока не утомили

Дурные мысли, невозможный сплин.

Какие дожи?! Господи помилуй!

Когда ты здесь – в Венеции – один!

Меж; небом и землей посередине.

Нарочно, что ли? Сам себе назло?

И, как стеклянный шарик в глицерине,

Не весишь ровным счетом ничего.

Романс

из к/ф «Третье транспортное»

Не первый год я у тебя хожу в любовниках,

Но вот опять не понимаю, что же я творю,

На третье транспортное заезжаю в Мневниках,

А дальше против часовой, по навигатору.

Когда расстались в прошлый раз, хотелось выть с тоски,

Но твой нечаянный звонок из гроба поднял бы,

И я на всем ходу пересекаю Шмитовский,

Как будто на аэроплане по небу.

Там где-то слева новостройки Сити высятся,

А мне плевать на все на свете, я на газ давлю.

Сегодня ночью нам с тобой опять не выспаться,

И значит, встреча наша будет не напрасною.

Москва-река повеселит своею узостью,

Мне океан сейчас – не шире рукомойника,

И я ныряю, будто в бездну, под Кутузовский,

Всего лишь пять минут, и я уже в Хамовниках.

Кто потерял и вновь нашел, любить не ленится,

Ну, а для нас любовь всегда была, как таинство.

Еще один тоннель, и до свиданья, Ленинский,

А от Варшавки мне совсем чуть-чуть останется.

Как я устал бесцельно ждать с рассвета дотемна,

Не будь тебя, я б до утра сидел за водкою.

Но вот теперь моя возлюбленная ждет меня,

И я, как проклятый, несусь Автозаводскою.

Менты опешили, когда промчался мимо я.

Забудьте обо мне, как я забуду прошлое.

И вот уже родная улица Трофимова,

Я в твою дверь звоню, встречай, моя хорошая.

Княз Гочаг

86 ХМАО-Югра, г. Пыть-Ях

Были в саду абрикосы

Красивые, с бархатистой кожицей, сочные плоды этого дерева напротив нашего дома были величиной с куриное яйцо. Наши односельчане не переставали удивляться:

– Чудо природы, подарок судьбы! Ну и везёт же тебе, Гочаг! Мир твоему дому, счастья, благополучия твоей семье!

Летом мы садились прямо под абрикосину, расстилали покрывала и тут же пили густой ароматный чай. Чай цвета петушиного гребешка. Порой от малейшего дуновения ветра прямо «на наш стол» падал спелый плод.

И мы, восемь братьев, наперегонки кидались к нему. Кто всех ловчее, тот и съест.

Часто к нам приходили соседи. Приходили с большими пустыми вёдрами.

– Слушай, Гочаг, – обращались они к моему отцу. – Разреши набрать фруктов. Уж больно хороши! Сын-студент приехал домой, хочет в город хозяйке квартиры гостинец отвезти. Так что – можно?

Конечно, можно! Этим и другим пришедшим отец никогда не отказывал. Ещё, бывало, и меня, как одного из самых шустрых, пошлёт:

– Полезай! Потряси ветки.

Я изо всех сил тряс, и фрукты, как град, сыпались на землю. Так из года в год всем селом мы весело собирали урожай с щедрого дерева. И мы, дети, воспринимали это как должное: тем, чем богат, человек всегда должен делиться с другими. Наше дерево было не как у всех. На нём были такие заманчивые плоды – крупные и сочные.

– А ты к ним, что с вёдрами у тебя толпятся, часто за чем-нибудь обращаешься? – однажды, чуть прищурившись, спросил вдруг моего отца старик-сосед. – Часто?

Я не понял тогда этого вопроса. Очень многого я тогда ещё не понимал.

Но время, годы, обстоятельства заставили задуматься: некий, и не очень уж добрый, смысл в том вопросе был всё-таки заключён. Он был как предостережение.

Я хорошо помню, как люди со словами благодарности клялись в своей готовности выручить отца, когда будет нужно. Клялись. Но, что были те слова? Далеко уносил их ветер…

В нашем селении стали появляться незнакомые люди. Они что-то строили, объясняли, что наше старое селение должно превратиться в посёлок городского типа. Наше чудо-дерево попадало, как говорили, «под план». Здесь должна была проходить теперь дорога.

Пришлось отцу собственноручно срубить абрикосовое дерево. Надо сказать, он почти не горевал. Или просто виду не подавал?

– Велика беда – посадим другое! Вырастет лучше прежнего.

Но так уж случилось, что начались у нашей семьи вскорости неприятности – они, как сговорились, шли одна за другой, будто толпились у нашего дома, будто караулили нас на каждом шагу.

Сначала пропало в горах небольшое стадо овец. Старший брат недоглядел, заснул не вовремя. Заболела и пала корова. Часто прихварывал самый маленький братишка Али. Вся извелась мать. Что-то не ладил со своим начальником на работе отец.

Он был гордым человеком, но ему ничего не оставалось делать, как пойти на поклон к соседям. К тем самым. И что же? Ушёл он от них, с чем и пришёл.

Находили люди оправдание и мотивы своих отказов.

– Прости, но сын женится. Овец дать не могу. Свадьба! Сам понимаешь, – говорил один.

– Рад бы помочь, но наша корова что-то совсем молоко перестала давать, – говорил другой.

А третий, чуть завидев его на улице, просто отворачивался. Не дай Бог, чего попросит.

Отец мой был великим оптимистом и к временным невзгодам относился далее с каким-то юмором. Как это помогало нам жить!

Он посмеивался, вспоминая нелёгкие годы, и повторял беззлобно:

– Были в саду абрикосы, было садовнику и «здравствуй», и «до свидания». Кончились – куда вежливость у людей делась?

Один из немногих горьких законов жизни помогло понять мне абрикосовое дерево: не всякий человек способен отплатить добром за добро.

Но что поделаешь! Не стал я от этого злее. Не стал, вроде бы, расчётливее.

Спасибо за это дереву моего детства…

Бунт подданных

Древняя притча

Давным-давно, много тысяч лет назад, один восточный народ решил взбунтоваться, вернее, покинуть государство, в котором испокон веков жил, и переселиться в чужие края. Причиной столь крайнего шага было то, что на их несчастной родине мздоимство чиновников приобрело чрезвычайные размеры, отчего даже самые маломальские дела нельзя было решить без взяток. Чиновники этого восточного государства настолько привыкли к поборам, что делали это совершенно открыто. Приходил, бывало, к какому-нибудь чиновнику посетитель. С порога он говорил:

– Салам алейкум!

Чиновник в ответ молчал, как рыба, и даже не удостаивал посетителя взглядом.

– Почтенный, – обуздав свое возмущение, вежливо говорил посетитель взглядом. Салам, как говорится, от Аллаха. И разве вам трудно ответить приветствием на приветствие!

Тут чиновник взрывался.

– Что мне твои приветствия! – начинал кричать он. – Какая от них польза?

Хоть сто раз говори мне салам – не стану я от него богатым! Раз пришел, сперва положи сюда то, что следует мне дать, а потом я подумаю, заняться ли мне твоим вопросом!

– Не будет в нашей стране при таких чиновниках ничего хорошего! – сказали однажды люди. – Не лучше ли нам перейти в другое государство, где взятки если и существуют, то не в таком вопиющем масштабе.

Сказали и тогда же сделали.

Разумеется, об этом узнал правитель того восточного государства и, конечно, не мог не запаниковать.

– Собери мне всех чиновников! – приказал правитель слугам.

Когда тех собрали, он сказал:

– Ну что доигрались? Люди, единые мне и вам по вере и языку, не захотели быть моими подданными. Вот результат вашей жадности. Ведь не раз я вам говорил, что надо иметь совесть, что нельзя обирать свой народ.

Отдаете ли вы себе отчет в том, что вы срубили сук, на котором сидели?

Скажите, кто отныне будет содержать вас? Такой участи я даже вражескому правителю не пожелаю! К заходу солнца верните мне мой народ!

Чиновники кинулись исполнять приказанное и застали ушедший народ уже на границе соседнего государства.

– Дайте нам время исправиться. Мы больше не будем обирать вас. Мы умерим свои аппетиты! – стали умолять они уходящий народ.

Но люди с гневом отвечали:

– Горбатого могила исправит. Хватит того, что мы столько долго терпели вас! В таможне соседней страны, другой по языку и вере, узнав причину переселения людей сопредельного государства, в приеме не отказали.

– Пустых земель у нас много, живите на здоровье. Ну, а если хотите пройти через нашу территорию в какую-нибудь страну, то тоже, пожалуйста!

Оставшиеся же без подданных чиновники сели решать, как жить дальше, что делать в пустой стране. И не нашли ничего иного, как для части чиновников определить роль подданных с тем, чтобы они давали взятки другой части чиновников, которая в своем чиновничьем положении должна была оставаться. Надо ли говорить, что никому не захотелось лишиться своего чиновничьего звания. Начались выяснения отношений, в ход пошло оружие. В результате устроенного побоища чиновники перебили друг друга, и их опустевшая страна была поделена между соседними государствами.

Такова история исчезновения с карты земли этой восточной страны.

Что касается ушедшего в другое государство народа, то им бы грех было жаловаться. На новом месте обитания они жили неплохо – во всяком случае, лучше, чем на оставленной родине. Но нельзя забывать – не хлебом единым жив человек. На новом месте переселенцам приснились горы, долины и реки покинутой страны. Эта тоска породила у них песню, которую они часто пели. Но и песня не могла утолить их сердец. И они мало по малу ушли в ту страну, откуда могли коснуться своей родины хотя бы дыханием ветра.

Николай Калиниченко

97 Москва

Пассажирские сказки

Физика

Жил в Москве мужичок один. Хороший дядька, работящий. По профессии – инженер, по натуре – тюфяк. Каждый день в семь часов садился он в метро на станции «Молодежной» и ехал в контору с пересадкой на «Киевской». Вечером тем же путем домой возвращался.

Все было хорошо, пока «Молодежку» из Филевской линии на Арбатско-Покровскую не перевели. Изменился привычный маршрут, людей в вагонах прибавилось. Но это ничего – человек, известно, ко всему привыкает.

Дело было вот какое. Переход с «Киевской» – кольцевой на Арбатско-Покровскую узенький, люди по нему идут плотно, словно горбуша на нерест. Мужичек как раз в самый пик попадал, а впереди него изо дня в день две толстушки-веселушки. В каждой девушке этого веселья килограмм под сто двадцать. Идут, не торопясь, щебечут о своем и за руки друг дружку держат, так что весь проход наглухо перекрыт. Вот и получается: впереди – свободно, сзади – народ напирает, ругается, людям домой надо, а между раздраженными гражданами и веселыми толстушками трепыхается бедный инженер. Герой наш скромен был и незлобив. Ругаться не любил и не умел. Ему бы сказать по-простому: «Подвиньтесь, козы! Пройти хочу!» – а он не может. Одно слово – интеллигент. Покряхтывает мужичек, покашливает, и так, и эдак зайти пытается. Только щебетуньям на его «простите…» и «будьте любезны» совершенно наплевать. Качаются перед носом героя мясистые спины, да щебет по переходу летит. И так до самого эскалатора.

Очень мужичок из-за этого переживал. В самом деле, что ни вечер – стресс. Он даже «Советский спорт» перестал выписывать и от расстройства принялся фантастику читать, которую со школы в руки не брал. Вот как инженера нашего объективная реальность допекла!

Идет он как-то утром по улице к метро. Ноги переставляет, а сам в книжку уткнулся. И вдруг слышит:

– Мужик! Будь другом, купи пивка на опохмел. Мочи нет! Так холодненького охота.

Опустил интеллигент книгу и видит: возле пункта приема стеклотары бродяга стоит. Лицо спитое, а глаза ясные, озорные. На плечах ватник, на голове ушанка старая, в руках авоська с пустыми склянками. Такой характерный-характерный алкаш, даже не верится.

– Здравствуйте, – говорит интеллигент. – Вам какого пива? Темного или светлого?

– А мне, – отвечает бродяга, – самого дешевого. Потому как деньгов много с этих бутылок я не выручу и рассчитаться с тобой за дорогое не смогу.

– Что ж вы сами себе не купите? – любопытствует инженер.

– Продавщица нынче злая работает. Прогонит. Вот завтра смена другая. Там хорошая девочка, молоденькая. Да только ждать до завтра мочи нет.

– Пожалел инженер бродягу, зашел в магазин и хотел уже было дешевого взять, а потом подумал: «Почему человека не порадовать?» Раскошелился – купил чешского светлого, да не одну, а целых две.

Приносит бутылки бродяге, а тот на этикетки заграничные дивится и головой качает.

– Зачем такое богатство принес? Я с тобой за них всю жизнь не рассчитаюсь! – а у самого глаза горят. Страсть, как пивка хочется.

– Это вам подарок, – отвечает инженер, – от всей души и совершенно бесплатно!

Бродяга бутылки принял, улыбнулся щербато.

– Не ожидал я, что такие добрые люди в Москве остались. Вот что, если вдруг у тебя дело какое есть, а справиться сам не можешь – ступай к мусорному баку, что на улице у дома стоит, и зови меня. Да не просто так, а крепким словом, да тройным загибом. Вот как надо, – поднатужился бродяга и такую тираду выдал, что у интеллигента нашего очки запотели от смущения.

– Как же зовут вас… уважаемый? – спрашивает сконфуженный инженер, потому как среди эпитетов народных имени собеседника разобрать не смог.

– А по-всякому зовут, – отвечает бродяга. – Кому как глянусь. Зови меня, скажем… Петровичем – не обижусь.

Покачал инженер головой от удивления и на работу пошел.

Сидит он в конторе, работает, а из головы утренняя встреча никак не выходит. Закончился день. Домой пора. Вот и в метро инженер спустился, вот и переход злосчастный. Маячат впереди две спины, и щебет девичий громче прежнего над толпой летит. «Опять они», – думает интеллигент. – «А Петрович сейчас не сплоховал бы. Как подошел бы да как сказал своим тройным загибом: Подвиньтесь, козы! Пройти хочу!» Очень его эта мысль вдохновила. Протянул интеллигент руку и робко так, несмело одну из студенток по плечу похлопал. Та кудрявую голову повернула. Чего тебе, мол? Испугался интеллигент своей смелости и опять за старое взялся: «Извините, пожалуйста, не позволите ли…»

Надула студентка румяные щеки, сверкнула подведенными сверх меры очами: «Да пошел ты!» И дальше еще такое добавила, отчего у инженера снова очки запотели. Так и прошел он до эскалатора в тумане и расстройстве.

Вот идет наш герой по улице к дому. Настроение хуже некуда. Видит магазин знакомый и пункт приема стеклотары. «А не позвать ли бродягу моего?» – думает инженер. Подошел к мусорному баку. Стал припоминать, что там Петрович говорил. Вспомнил одно словечко и тихонько так, робко: «Вяк».

Огляделся – ничего. Только вороны на ветвях каркают, точно смеются над ним. Возмутился интеллигент. Да что ж это такое, в самом деле! Уже и птицы надо мной потешаются. И снова, уже чуть громче: «Вяк-вяк». Нет ответа. Правда, грай вороний поутих. Распалился интеллигент, набрал воздуха во впалую грудь и как гаркнет трехслойным загибом: «Вяк-вяк-вяк! Бряк! Выходи, Петрович!» И откуда только слова взялись!

Тут из-за мусорного бака шорох и кряхтенье раздается, и вылезает Петрович собственной персоной. Улыбается.

– Вот это я понимаю! – говорит и мужичка по плечу хлопает. – Вот это загнул! Порадовал старика!

Ну, теперь рассказывай, что стряслось?

Рассказал интеллигент ему о своей печали.

– Это, – говорит бродяга, – дело пустячное. Горю твоему мы поможем.

Снимает с головы свою шапку-ушанку и достает из нее цыганскую иглу. Длинную, ржавую. Вида зловещего.

– Это для чего ж мне такой инструмент? – интересуется инженер.

– А вот когда пойдешь ты завтра в метро и будут тебя девицы не пускать – ткни каждую по разу иголкой моей. Увидишь, что сделается. Не бойся, вреда им от этого не будет. Потому мужик я озорной, но не злой.

На следующий вечер спустился интеллигент в метро. Идет к переходу на Арбатско-Покровскую, а у самого коленки трясутся. Иголка в кулаке жжется. Сам про себя думает: «Может, пронесет – не появятся юницы?» Но не тут-то было. Идут перед ним щебетуньи, за руки держатся. Ягодицами неохватными ворочают.

Все как обычно. Впереди – никого, сзади – народ напирает. Дождался интеллигент, когда его к телесам мясистым прижмет, вспомнил, как намедни тройным загибом Петровича вызывал и ткнул одну из девиц в ягодицу цыганской иглой. В тот же миг раздался громкий свист, и толстушка в стройняшку обратилась. Только щеки от прежнего богатства и остались. А инженер р-раз и вторую студентку иглой ткнул. И снова свист, шум – вторая толстушка преобразилась. Стоят девушки удивленные, ладошки расцепили и себя везде ощупывают. Куда пышность делась? А места-то меж; ними сколько стало! Хоть трамвай запускай. Интеллигент ждать трамвая не стал. Шаркнул ножкой, извинился по обыкновению и был таков. Домой шел, словно на крыльях парил, только что в окно не влетел. Впервые за столько месяцев настроение было отличное. Мальчишкой себя почувствовал. Сорванцом.

И так это ощущение интеллигенту понравилось, что стал он специально в метро спускаться и озорничать. Толстушек сдувать. Осчастливит новую пышку, а сам на чемодане своем конторском иголкой крестик карябает. Одну сторону скоро всю закрестил, а как на вторую перешел, молва о нем поползла. Мол, ходит волшебник по метро и женщин стройнит. Не то хирург пластицкий, не то экстрасекс чернокнижный. Стали толстушки в Москву со всей страны съезжаться и по платформам дефилировать. Инженера на шалость искушать. А он рад стараться. Такими темпами и не осталось бы в России толстых женщин. Да вышло по-другому. Зашевелилась Рублевка. Львицы светские от лифтингов и спа оторвались и взгляд свой томный на герое нашем сосредоточили.

У богатеев, известно, все схвачено, а что не схвачено, то куплено. Узнали враз, где благодетель живет, и давай его смущать. Примите нас частным порядком. Инженер сначала отказывался, не хотел. Да куда ж простому человеку против такого капитала бороться?

Пришел к Петровичу. Тот почесал в затылке, подумал.

– Пускай приходят! Поглядим, чего из ентого выйдет.

Вот подходит срок, к дому инженера кортеж; подъезжает. Лимузин перламутровый и два черных джипа с охраной. Из лимузина девушки-мулатки: целый полк. Выстраиваются в два ряда. У тех, что справа, в руках еврики брюссельские, а слева – долларии пиндосские. И давай купюрами асфальт перед домом удобрять.

Вот из машины и сама львица вылезает. И такая она фэшэн, и такая она кежуал, что ни сесть, ни встать, ни обосраться.

Плывет королева к двери, а рядом с ней арап-камердинер одной рукой все пути открывает, а другой мопсика хозяйского держит.

Поднялись в квартиру. Всю прихожую деньгами засыпали. А в комнату свиту свою львица не пустила, сама зашла и дверь за собой закрыла.

Встала перед инженером и враз все свои покровы сбросила. Да так быстро и ловко, что он и глазом моргнуть не успел.

– Вот, – говорит львица, – мой рабочий инструмент. Через него я все свои прибытки имею. Чини!

А инженер стоит, ни жив, ни мертв. Глаза поднять боится.

– Что ж тут чинить? – спрашивает. – И так, вроде, все хорошо, – а сам красный, как рак.

– Да ты что! Слепой? – удивляется львица. Вот здесь подтянуть надо, тут округлить, а это – вообще убрать к такой-то матери. И выдает загиб тройной не хуже, чем Петрович.

– Понял, – говорит инженер. И в самом деле понимает, что конец ему пришел. Достает иголку и, зажмурившись, руку к львице протягивает. Тык! Раздался знакомый свист. Знакомый-то знакомый. Да вроде как на особицу.

Интеллигент один глаз приоткрыл и видит: на теле у львицы махонькая дырочка от укола образовалась. И туда, словно в пылесос, воздух засасывает. Начала наша львица надуваться, словно заморский шар-цеппелин. Надувается, а сама инженера и по батюшке, и по матушке вспоминает, карами грозит и проклинает всеобразно. Тут на шум в комнату камердинер заглянул. От того случился в квартире сквозняк, и львицу в окно открытое утянуло. Там ветерок весенний ее подхватил и понес. Сначала над Москвой, потом над областью и дальше до самого Парижу. Там львица за Эйфелеву башню шевелюрой зацепилась. Сняли ее оттуда с большим почетом. Французы, известно, голяком разгуливать любят. А тут такой Перформанс! Потом всем миром львицу сдували. Она, говорят, и во Франции не оплошала. Нашла себе покровителя и в Россию боле не возвращалась.

Вот проходит время, и вдруг звонок. Кто на проводе? А это Сам звонит. Из тех, что самее прочих.

– Значит, это по вашей милости, – говорит, – жену мою к лягушатникам унесло?

Инженер перепугался, начал лепетать что-то. Мол, не виноват. Само собой вышло. А на том конце смеются.

– Не скромничайте, уважаемый. Все знаю и никаких претензий к вам не имею. Наоборот! Спасибо хочу сказать! Давно мне такого облегчения не было. И вдруг удача, откуда не ждали! За это я вам полную поддержку окажу. Живите на здоровье. Никто вас более беспокоить не станет.

Положил инженер трубку, протер очки. И только потом вспомнил, что телефон, по которому он с Самим говорил, три года как отключили.

Вот выходит инженер на улицу, воздух весенний вдыхает. Глядь, Петрович у бака мусорного стоит, смеется.

– Ну как, весело было?

Инженер кивает, вежливо благодарит. Про то, каких страхов натерпелся, ни слова. Потому не культурно.

– Одного, – говорит, – не пойму. Отчего прочие женщины сдувались, а львица светская, наоборот, в рост пошла?

– Так это ж физика! – удивляется Петрович. – Неужто ты своим инженерным умом не дотумкал? Если проколоть то, что внутри полно, оно течь даст и через это уменьшится. А ежели внутри пустота – она завсегда через ту же дырку заполняться начнет. Потому как природа пустоты ни в каком виде не любит. То-то.

Старик и птица

В одном большом шумном городе жил старый актер. Были времена, когда его улыбка заставляла сердца поклонниц трепетать от восторга, а роскошные черные усы являлись предметом зависти у мужчин. Он играл великих любовников, отважных мореплавателей и полководцев. Песни, которые он пел, распевали подростки на улицах и суровые кондукторы трамваев, продавцы в магазинах и рабочие на стройках. Говорили, что в те прекрасные дни сам глава государства, втайне от подчиненных, тихонько насвистывал мотив веселенькой матросской песенки, которую исполнил актер, играя лихого пиратского капитана по прозвищу Черный Корсар. Но время не щадит никого. Даже знаменитостей.

Годы шли, афиши покрывались пылью, один за другим умирали друзья и знакомые. Все реже и реже звучали музыка и смех в обширной квартире забытого кумира. И однажды настал момент, когда, увидев по телевизору фильм со своим участием, актер не узнал себя в юном щеголе, разбивающем сердце обворожительной герцогини В. Он позабыл все свои песни, а вместо шикарных усов носил неровную бородку-эспаньолку, давно и безнадежно седую.

Не узнавали его и прохожие на улице, когда он гулял со своим дряхлым сварливым пуделем по кличке Баронет. Сердца людей занимали новые кумиры. Только старушки, что сидели летом на скамейке у подъезда, тихонько вздыхали, завидев печальный призрак в длиннополом клетчатом пальто: «Какой был красавец! Какой франт! Помните этот фильм про пиратов? Я тогда влюбилась в него по уши! Эта шляпа с пером, и усы! А-ах…»

Не удивляйтесь. Ведь старушкам тоже когда-то было шестнадцать.

Впрочем, иногда про старика все же вспоминали. Как-то раз актеру позвонили с телевидения, из ток-шоу «Пепел звезд». Хотели приехать, взять интервью. Он согласился, и уже через два дня в квартиру актера ворвался энергичный молодой корреспондент Юра Тщетный, а вместе с ним юная девушка-оператор в красной бандане, комбинезоне веселого персикового цвета и огромных черных очках. Девушка молчала, меланхолично чавкала жвачкой, время от времени выдувая внушительные пузыри и топтала грязными берцами эфиопский ковер, подарок одного чернокожего режиссера. Корреспондент, напротив, тараторил без умолку, хлопал старика по плечу, называл по имени и, вообще, вел себя так, будто они знакомы со школьной скамьи. Актер расчувствовался: «Не забыли! Помнят!» Предложил телевизионщикам чаю с клубникой, а сам тихонько заглянул в шпаргалку с собственной краткой биографией, которую готовил весь прошлый день, прикидывая, что может привлечь суетливого журналиста. Однако вопросы Тщетного повергли старика в шок. Юру интересовало, сколько раз в день и какие таблетки пьет бывший кумир, где и что конкретно у него болит – а не могли бы вы показать язвочки? – велика ли пенсия, нет ли в квартире грибка и далее в том же духе. Чаша терпения актера лопнула, когда девушка оператор неожиданно осведомилась печальным прокуренным голосом: «Сортир снимать пойдем?» Что конкретно он тогда сказал, актер точно не помнил, зато вещи, которые он в ярости швырял на пол, были все на виду. Из-за двери, закрытой на все щеколды, еще некоторое время слышался взволнованный фальцет Тщетного и вялый, слегка шепелявый мат операторши – как видно, жвачку она так и не выплюнула.

Как-то раз осенним вечером актер отправился выгуливать Баронета во двор. На лестнице он встретил соседа, предпринимателя Владика Лихачева. Тот загонял в открытую дверь своей квартиры целый выводок разноцветных воздушных шариков. За широкой спиной горе-бизнесмена сквозь портал входа была видна полутемная прихожая, бугрящаяся овальными силуэтами надувных узников.

Судьба по-разному обходится с людьми. Кому-то выпадает полная чаша, других греет маленькое личное счастье, третьи кочуют от удачи к неудаче. Владик получил от провидения большую черную дыру. Любимое дело, которому он посвятил себя без остатка, старательно высасывало из печального ИП Лихачева все соки и средства.

После короткой беседы выяснилось, что Владик в очередной раз прогорел с бизнесом. Денег на газовый баллон у бедняги не было, и поэтому шары он надувал с помощью обыкновенного насоса.

– Не хотят лететь вверх, – Владик грустно вздохнул. – Детям нравится, когда вверх.

Погода была хуже некуда. Рыхлые серые тучи сыпали мелким противным дождем. Из подворотни во двор проникал промозглый сквозняк и поднимал рябь на поверхности больших смоляных луж;, окружавших островок детской площадки. Актер отстегнул поводок, и пудель в десятитысячный раз отправился обнюхивать знакомую территорию. Старик протиснулся между мокрыми тушами припаркованных у бордюра авто и выбрался на сухое место. Он намеревался укрыться от дождя под ржавым покосившимся навесом-мухомором, что стоял здесь с незапамятных времен. Качели, песочницу и деревянные домики, в которых летом любили «торчать» наркоманы, время от времени обновляли, а мухомор почему-то не трогали.

Актер приблизился к железному грибу и тут увидел, что под красной в белых пятнах кровлей уже есть обитатель. Сначала старик решил, что перед ним бродяга – один из тех несчастных, что обитают вблизи рынков и вокзалов. Актер привык, что обычно их сопровождает целый букет резких, неприятных запахов. Но от неподвижного маленького тела исходил легкий аромат свежескошенной травы и нагретой солнцем древесной смолы. Наверное, этот контраст и заставил актера внимательнее присмотреться к незнакомцу. Тот сидел, опустив голову и подобрав под себя грязные ноги. Бледные, чрезвычайно тонкие руки охватывали измазанные глиной лодыжки. Лицо пряталось в чаще темных нечесаных волос.

– Простите, – нерешительно начал актер, – вы…вам плохо?

Незнакомец медленно поднял голову. Растрепанная копна шевелюры неохотно отступила, открывая бледный овал лица. Перед актером сидел мальчик лет двенадцати. Удивительно чистая бледная кожа впалых щек и высокого лба, казалось, светилась изнутри. Тонкий, с небольшой горбинкой нос и бескровные губы плавали в этой туманной белизне, словно хлопья в молоке. Глаза под арками весьма густых темных бровей были плотно закрыты.

– Мне стыдно, – тихо произнес мальчик.

– Э… всем нам когда-то бывает стыдно, – актер удивлялся сам себе. Почему он стоит здесь и говорит всякие благоглупости этому малолетнему клошару? А ведь на улице, между прочим, дождь, и, скорее всего, простуда уже не за горами.

– Все зря, зря, – мальчик замотал головой, и с его волос во все стороны брызнули холодные капли. – Я не смог. Всех подвел.

– Полно. Нет ничего непоправимого, – выдал очередное клише актер, понимая, насколько фальшиво звучат его слова.

– Есть, – просто ответил ребенок.

– Под дождем всегда так. Все кажется безнадежным. Что, если мы сейчас отправимся ко мне и выпьем по ба-алыпущей чашке горячего шоколада? Как тебя зовут?

– Птица, – мальчик неожиданно прытко вскочил на ноги. – А что такое шоколад?

Люди очень любят свои привычки. В душе каждый из нас жаждет чуда или просто чего-то необычного. Однако когда эти нежданные перемены стучатся в дверь, мы частенько остаемся глухи и стараемся ничего не замечать. Более того! Неожиданности вызывают у нас стресс и раздражение пополам с желанием вернуть расшатанную повозку обыденности в устойчивое положение. Нечто подобное испытывал актер, когда шел по направлению к своему подъезду, держа в одной руке теплую ладонь нового знакомого, а в другой поводок недовольного короткой прогулкой Баронета. Злость на самого себя в душе старика смешивалась с неуверенностью, жалость с брезгливостью.

Медленный старый лифт доставил их на шестой этаж, лязгнул и остановился, предлагая пассажирам самим открывать двустворчатые двери кабины, а затем и скрипящую калитку металлической шахты. Пять шагов по сумрачному, пахнущему картошкой и сигаретами коридору, и вот она – квартира. Старое гнездо старого человека. Актер шагнул через порог и удивленно огляделся. Затхлый аромат холостяцкого жилья давно не вызывал у него отторжения. Но теперь старик словно бы мог провести черту, дистанцироваться от окружающей действительности. Очевидно, причиной тому был удивительный запах, исходящий от нового знакомого. «И Баронет его ни разу не укусил», – подумал актер, провожая гостя в ванную комнату.

– Так значит, тебя зовут Птица? – уточнил актер, когда они уселись на кухне с чашками обещанного шоколада.

– Угу, – гость, чистый и умытый, с упоением поглощал горячий напиток. – Птица – это всегда больше, чем кажется!

– А разве не наоборот? – улыбнулся актер. – Ведь если убрать перья, то птица скорее уменьшится.

– Вот смешной! – Птица, наконец, оторвался от шоколада. – Причем тут перья? Вон они, лежат себе в ванной, а я меньше не стал.

– Да, с тобой не поспоришь, – актер вспомнил мокрые, неопределенного цвета обноски, что наматывали сейчас круги в стиральной машине.

В его новом знакомом было нечто, мешающее задавать обыденные вопросы о семье, прописке, школе. Простая и четкая формулировка словно бы попадала в некое поле, где искажалась до неузнаваемости.

– Так откуда ты? – наконец выдавил актер. На самом деле он хотел спросить адрес.

– Оттуда, – мальчик махнул рукой в сторону окна.

За стеклом в пасмурном небе маячила темная громада высотной башни.

– Из Министерства?!

Гость сокрушенно покачал головой – «до чего же непонятливый!» – выбрался из-за стола и, ухватив актера за рукав халата, повлек того к подоконнику.

– Смотри!

Старик хотел, было, надеть очки, но отчего-то передумал и, чувствуя себя крайне глупо, принялся изучать утопающее в дожде пространство. И, конечно, ничего особенного не увидел. Вот серый брандмауэр соседнего дома с единственным черным бельмом чердачного окна; вот чистенький особняк бывшего посольства – сиротливо торчит опустевший флагшток; чуть поодаль краснокирпичная школа в окружении старых тополей; кусок улицы; светофор; магазин «Хозяйка». Дальше крыши, крыши, крыши. Волны намокшей жести ударяются в мрачный утес Министерства.

– Ну и что, собственно, я… – начал, было, актер и вдруг увидел.

Сначала ему показалось, что на шпиль, вырастающий из макушки чиновной башни, намотан пестрый шарф. Но потом зрение сфокусировалось и то, что выглядело огромным куском материи, распалось на отдельные составляющие. Их было множество. Сто? Тысяча? Больше?

Чем дольше он смотрел, тем отчетливее видел. Окно будто превратилось в увеличительное стекло. Еще немного, и стали видны детали. Гибкие нагие тела, напряженные мышцы, покой красивых отрешенных лиц. И еще у каждого из них было по два мягких, широких крыла.

– Ангелы! Это ангелы? – актер смотрел во все глаза.

– Моя стая, – печально сказал мальчик. В его голосе прозвучала также и нотка гордости.

– Но этого не может быть! – заволновался актер, испытывая легкое раздражение, смешанное со страхом.

– Может, – печально сказал мальчик. – Ты первый, кому я их показал.

Старик замер, пытаясь охватить, осмыслить навсегда изменившуюся картину мира. Будь он серьезным инженером, что жил этажом ниже, или пожилым директором магазина из дома напротив, то, очевидно, возмутился бы столь вопиющим нарушением законов действительности. Но в профессии актера есть нечто, выходящее за рамки привычных схем. В конце концов, кино – это тоже чудо.

Множество вопросов зашевелилось в голове старого человека; они происходили из той маленькой, забытой каморки, куда за ненадобностью были сосланы такие бессмысленные вещи, как восхищение закатным небом, магия первого поцелуя и вера в Деда Мороза. Но «инерция обыденности» – очень липкая вещь.

– А почему они там… э-э… кружат?

– Они заблудились.

* * *

Быстро стемнело, дождь еще усилился, и теперь пейзаж за окном походил на картину депрессивного импрессиониста. Актер сидел неподвижно и слушал худенького взъерошенного паренька, облаченного в старый свитер. И чем дольше он слушал этот тихий печальный голос, тем больше ему казалось, что это его, признанного гения сцены, лауреата премий и прочее и прочее, нашли продрогшего под дождем, привели в дом, помыли и отогрели. Этот привычный, стылый мир, состоящий из квартиры и города, телевизора, газет, сигарет и таблеток, был с ним уже очень много лет. Искусственный и неполный, он скрывал то, что всегда было рядом. А мальчик говорил и говорил.

Он рассказывал о гармонии пространств, заполненных чудной жизнью, о мозаике красок, опрокинутых в бесконечность и звучащих, подобно сладчайшей музыке. О том, что через вселенную и над ней, через сотни сотен небес летят ангелы. Они проходят невозбранно сквозь огонь и воду, крепчайший алмаз и податливую плоть. Лишь одно препятствие у них на пути: темные эмоции смертных. Зависть и злоба, страх и безразличие встают чудовищными громадами, затмевая дорогу. Их острые края ранят тела ангелов, сокрушают мягкие крылья. И случается, что сияющий странник, не выдержав боли, падает вниз, к ногам людей. А те спешат по своим делам, не замечая, как наступают на бьющееся в муке тело.

Чтобы миновать опасные участки пути, ангелам нужен проводник: птица особого рода, из тех, что умеют говорить и принимать иные обличья. Их легко распознать среди прочих, если уметь правильно смотреть. Но мало кто способен на это.

– …а знаешь, как страшно вести за собой стаю? – продолжал Птица. – Меня предупреждали, но я…я не верил. Там, где они начинают путь, небо всегда чистое, а земля, как пуховое покрывало. Здесь совсем не так.

– Здесь? – артист бездумно вертел в руках чашку. – В городе?

– Город? – Птица удивленно посмотрел на старика, будто из омута вынырнул. – Ах, да! Люди. Дома.

– Там, откуда ты, нет городов?

– Не нужны, – тонкая рука потянулась за пряником, – некого бояться.

Актер был в смятении. Вот оно, чудо – сидит за столом напротив. Пьет шоколад и рассказывает такие вещи, за которые не отправят в лечебницу для душевнобольных разве что писателя-фантаста. Однако подтверждение словам мальчика обвивалось сейчас вокруг шпиля Министерства.

– Но почему именно птицы ведут ангелов? – наконец спросил он, чтобы хоть что-то сказать.

– Мы видим их, умеем разговаривать с ними и способны найти проход даже в самом непроглядном мраке, – гость говорил напевно и монотонно, словно читал стихи. – Наши меньшие собратья и те преодолевают огромные расстояния, чтобы свить гнезда и вырастить потомство. Над шумящими морями и острыми скалами, в бурю, в холод и в тяжкий зной летят они, ведомые одним лишь инстинктом. Что же до нашего рода, то… Птица – это всегда больше, чем кажется! – тут мальчик опять помрачнел. – Но мне не удалось. Что-то пошло не так. Уже на окраинах стало трудно, но проход был ясно виден. От одной мечты до другой, от теплой улыбки до ясного взгляда я вел стаю, как меня учили. Чистые, незамутненные тьмой чувства еще живы в людях. И они словно благоприятное воздушное течение для парящих в тонких пространствах ангелов. Но чем ближе к центру, тем сложнее становилось находить дорогу. Я знал, что будет трудно, но не настолько. Громады черноты сходились все плотнее, а затем стали набрасываться на стаю. Такого раньше никогда не случалось, и я очень испугался. Нас окружили над тем большим домом. Тьма была близко, она обступала стаю со всех сторон. Сквозь завесу мрака я видел внизу тысячи людей. Они были в ярости, а люди внутри ненавидели и боялись тех, что снаружи.

– Митинг. Это, наверное, был митинг, – пробормотал актер. – Они теперь все время митингуют.

– Нас словно затянуло в водоворот и крутило, крутило… Наверное, я потерял сознание, а очнулся уже внизу.

– Что будет если не вывести их оттуда?

– Какое-то время они продержаться, но мрак причиняет им боль, я не знаю… – голос Птицы прервался, – не знаю, как им помочь.

* * *

Из кухни они перешли в зал, где во всю стену развернулся пыльный экран. Раньше актер любил смотреть фильмы со своим участием. Но теперь огромный белый прямоугольник отражал только свет уличных фонарей, силуэты древесных ветвей и вертикальные тени дождевых струй. Вода стремилась к земле.

– Хочешь, я поставлю тебе мультфильм? Это такие движущиеся картинки. Очень весело! «Ну, погоди!», «Том и Джерри». У меня где-то было несколько дисков… – актер включил проектор и принялся изучать ряды пластиковых коробок в углу. Баронет гордо прошествовал мимо и, вспрыгнув на диван, расположился там с видом надменным и неприступным.

– Знаю, – кивнул Птица, – вы так обманываете своих детей. Очень хитро придумано.

– Обманываем? – обиделся актер. – Вовсе нет. Сказки учат детей добру и справедливости.

– А еще тому, что смерти нет, и что все кончится хорошо, – кивнул мальчик.

Старик хотел, было, возмутиться и сказать, что это слишком мрачный взгляд на мир для такого юного создания, но вовремя понял что этим-то и докажет правоту мальчишки. В конце концов, то, что говорил Птица, было правдой. Актер вспомнил свое детство и то, как мама уверенно объясняла ему, что любимый спаниель Комо просто устал и прилег отдохнуть.

* * *

Приключений зайца и волка, равно как и американских аналогов, найти не удалось, зато обнаружились «Отроки во вселенной». Актер задумчиво поглядел на Птицу. Поймет ли? Но потом вспомнил, как парень с легкостью рассуждал о небывалых и потрясающих вещах и решил: поймет, еще как поймет. Скормил диск плееру, взялся за пульт, активировал систему. Мощный старинный проектор басовито загудел, нагреваясь, и выплюнул на экран квадрат белесого света, заставляя тени ветвей поблекнуть. Старик хотел было оставить пульт мальчику и пойти почитать, но сам увлекся основательно подзабытым сюжетом. Приключения юных космонавтов так захватили пожилого человека, что он пропустил вечернюю порцию таблеток. И даже не заметил этого. Что уж говорить о Птице, который буквально прирос к экрану.

* * *

Фильм кончился, по стене, уподобившись дождевым струям, покатились белые дорожки титров. Мальчик давно спал, укрытый шотландским пледом. У него в ногах тихо повизгивал во сне умиротворенный Баронет. Лапы пуделя едва заметно шевелились.

Актер устроился в своем любимом скрипучем кресле и смотрел в окно. Ночами, когда непобедимая старческая бессонница накатывала сухой, шершавой волной, он частенько сидел вот так, не двигаясь, врастая в интерьер. Иногда актер воображал себе, что утром кто-нибудь явится, взломает дверь и вместо живого человека найдет облаченный в халат манекен с приклеенной бородкой и наспех намалеванными глазами. Однако этой ночью все было по-другому. Что-то странное, небывалое забрезжило в ветхом, изнуренном годами сознании забытого кумира. Нечто яркое, свежее, удивительное, заставляющее бесформенные тени прошлого вновь обрести цвет и утраченные очертания. Вслед за первой переменой не замедлила явиться и вторая. Целый каскад обыденных звуков: тиканье часов, скрип и шорохи старого дома, стук дождевых капель по карнизам и крышам, шум ветра и отдаленный гул городских магистралей – почудился актеру волшебной симфонией, исполненной великой жизненной силы и тайного смысла. Еще немного, и он прочет послание, зашифрованное в этой ночной мистерии. Актер оперся руками о подлокотники и начал медленно подниматься из кресла. Он чувствовал, как стонут и рвутся тысячи крепких нитей, которые удерживали его в одном положении многие годы. И вот – свобода! Актер сделал несколько шагов по комнате. Точно новорожденный, он неуклюже прошествовал от окна к стене, принялся одну за другой хватать лежащие на столах и полках вещи, подносить их к самому носу, ощупывать, гладить. И темные холодные предметы отвечали на ласку, взрываясь рождественскими фейерверками воспоминаний. Пританцовывая и вполголоса что-то напевая, актер отправился на кухню, открыл холодильник, добрался до запретной банки оливок с анчоусами, одним махом выдернул крышку, вдохнул терпкий, соленый запах Адриатики. Минута заполошных метаний по квартире – и вот на столе матово поблескивает бутылка «Медок» оч-чень хорошего года.

Актер сделал долгий глоток, катая вино по небу, с наслаждением проглотил, а затем аккуратно опустил мокрую блестящую оливку на язык. Еще один взрыв сверхновой! Теперь у него внутри плескалось целое море воспоминаний. Он опасливо поднял голову, уставился в мокрый бриллиантовый сумрак за окном. Стая была там. Старик повернулся спиной к окну и вгляделся в темноту коридора. Отброшенная тьма ждала его в пыльной, пропахшей валокордином глубине, клубилась роем рассерженных черных стрекоз, готовая взять реванш в любой момент. Согнуть, сломать, вывернуть наизнанку изношенное дышащее на ладан дряхлое тело. Нужно было действовать, и действовать быстро.

* * *

Люся жила на втором этаже. Всю жизнь она пудрила, подводила, подтягивала, клеила фальшивые бороды. Неумолимая машина кинематографа выбросила их на обочину почти одновременно: пожилого актера и престарелую гримершу. Ночной звонок не разбудил ее. Бессонница царствовала и в этой квартире. Если старушка и удивилась черному плащу и пыльной, но все еще шикарной шляпе, то не подала виду.

– Нужно лицо, – он сказал это почти без отдышки, а Баронет издал сиплый гавк, подчеркивая слова хозяина.

– Прошу, – Люся произнесла это так, словно давно ждала ночного визита.

* * *

Владик сначала не хотел открывать – думал, пришли кредиторы. И вновь голос Баронета спас положение. Потом заспанный бизнесмен долго разглядывал незнакомца в черной шляпе и плаще со спящим мальчиком на руках и никак не мог понять, что от него требуется, а когда понял и узнал, кто к нему обращается – так удивился, что впал в ступор. Пришлось угощать его оливками и вином.

* * *

Водитель Ахмед ничему не удивился. Мало ли сумасшедших в городе. Его система ценностей была четкой и простой, как молоток. Открываешь дверь – говори «Садись!». На вопрос «Сколько?» – отвечай «триста!» и все будет хорошо. Однако увидев, что пассажиры желают везти груз – да еще какой! – Ахмед произвел в уме чрезвычайно серьезные и нехарактерные для него подсчеты и, с трудом выговаривая незнакомые слова, прохрипел: «Сэмсот нормално будет!».

Актер с мальчиком и пуделем разместились на заднем сиденье, Владик – впереди. Бизнесмен сжимал в руках множество нитей, которыми были перетянуты злополучные шарики, летящие вслед за машиной наподобие маленькой разноцветной тучи.

* * *

Единственный конкурент старого актера по шикарности усов Семен Робертович был гением эпизодической роли. Он играл задорных проводников, смелых пожарных, бравых вояк и веселых прорабов. Гонорары Семен почти не тратил и за много лет скопил изрядную сумму, а затем ошеломил всех неожиданной покупкой.

Вот эта-то безделица, ставшая предметом долгих пересудов, и привлекла старого актера, путь которого в эти ночные часы направляло какое-то потустороннее вдохновение.

Поплутав по темным закоулкам, машина выбралась из заселенных районов на окраину обширной промзоны. Впереди, за редким частоколом тусклых фонарей, угадывались мрачные громады пакгаузов, над которыми возвышались причудливые башни портовых кранов. На горбатых загривках механических гигантов тлели красным угольки габаритных огней.

Восьмой склад нашли не сразу и потом еще долго стучали и звонили, прежде чем массивная металлическая дверь со скрипом отворилась, явив миру кряжистую фигуру Семена Робертовича. Был он в ночной рубашке и старомодном колпаке, из-под которого торчал внушительных размеров шнобель в обрамлении тех самых усов-конкурентов. Разумеется, совершенно седых.

– Капитан! – взревел пожилой здоровяк, завидев плащ и шляпу. – Чтоб мне свисток проглотить! Это ж капитан!

Дело в том, что в приснопамятном фильме про пиратов Семен играл боцмана на корабле Черного Корсара и так вжился в роль, что до сих пор использовал в разговоре специфический жаргон.

– Привет, Робертыч, – актер сжал крепкую шершавую ладонь и потом тихонько, чтобы не будить спящего Птицу, добавил, – свистать всех наверх!

* * *

Ночной звонок застал Юру Тщетного в бесплодных попытках накропать вступление к очередному «грязному» репортажу. Престарелая балерина, попавшая в центр внимания журналиста, оказалась на редкость безупречной старушкой. Ни молодых любовников, ни тайных пороков, ни одного жалкого скандала. Одним словом, полный тупик. Конечно, можно было положиться на воображение, но Тщетный любил отталкиваться от фактов.

– Вы знаете, который час?! – начал, было, заводиться Юра, но, услышав знакомое имя, поутих, а когда дослушал до конца – просиял и тут же схватился за сотовый телефон. Перед ним открывались потрясающие перспективы. Назревала сенсация.

* * *

Пузыря никто не любил. Так повелось еще с детского сада. Было нечто такое в невысоком, кругленьком, аккуратно одетом мальчике, что раздражало буквально всех. Начиная со сверстников и заканчивая уборщицей Лидой, которая, завидев катящийся по лестнице шарик в коротких черных штанишках, орала на весь коридор: «Пузырьков! Опять ты! А ну пшел отседова!» В школе все повторилось. Его часто колотили, отбирали портфель, ломали очки. Девчонки смотрели на Пузыря с отвращением. Учился он хорошо, но круглым отличником никогда не был. Не все преподаватели могли справиться с противоестественной неприязнью.

Только в институте Пузырь, наконец, понял суть своего дара. Оказалось, что человеческую ненависть можно направлять и даже регулировать. Все, что требовалось от него, Пузыря, это как следует разозлить людей, а затем указать им цель. Первый же опыт увенчался полным успехом. Пара ничего не значащих на первый взгляд фраз стала причиной грандиозной драки, в результате которой несколько студентов было отчислено. Со временем Пузырь усовершенствовал свой метод. И вот теперь, наблюдая за волнующимся морем человеческих голов, он ощущал свою безграничную власть над этим страшным, безликим монстром. Пузырь набрал воздуха в грудь и выплюнул в мегафон очередную обличительную реплику. Толпа отозвалась глухим раздраженным ревом – люди, коротавшие ночь в мокрых палатках, были далеки от безмятежности. Пузырь подумал, что если бы ему велели этим пасмурным утром смести Министерство с лица земли, это было бы совсем не сложно. Однако такого заказа не поступало. Необходимо было устроить забастовку по обычному сценарию, и он не собирался отступать от намеченных схем.

Все здесь подчинялось его воле, его удивительной способности возбуждать в людях гнев. Пузырь почувствовал себя дирижером большого оркестра ненависти. На мгновение ему даже привиделись странные пульсирующие покровы, висящие над площадью, словно низкие грозовые тучи. У земли эти зыбкие призраки были окрашены в багрово-красный цвет венозной крови, а дальше становились все темнее и темнее, устремляясь в небо башнями полночного мрака.

Пузырь вдохнул поглубже, готовый продолжить речь, и вдруг замер, удивленно раскрыв свой большой тонкогубый рот.

Над крышами домов вставало солнце. Огромное, рыжее, неторопливое, оно появилось совсем не там, где ему положено. И, тем не менее, это был не обман зрения. На фоне пасмурного неба яркая окружность была отлично видна. Солнце неторопливо накатывалось на площадь, рискуя напороться на телевизионные антенны и островерхие декоративные башенки старинных домов. А еще оно улыбалось. От уха до уха, загадочной, слегка лукавой улыбкой чеширского кота.

«Да это же воздушный шар! – догадался Пузырьков. – Ты смотри, какой огромный!» – тут он с ужасом понял, что сказал это вслух.

Человеческая масса заволновалась. Голос страшного зверя-толпы распался на отдельные реплики. Утес недовольства дал трещину, в которую тут же устремилась волна живого интереса.

Пузырьков хотел было напомнить людям о цели их собрания, но вдруг совершено некстати вспомнил о том, как давным-давно, в незапамятные, почти легендарные времена мама водила его кататься на аттракционах в большой зеленый парк. Там были карусели, горки и комната страха с нелепыми пластиковыми скелетами, и еще вот такой же здоровущий оранжевый шар. На нем можно было подняться высоко-высоко над городом и, если взять с собой бинокль, даже увидеть окна своей квартиры № 22, пятый этаж, переулок Кленов, 16.

Сейчас эта старая гавань принимала других постояльцев. Пузырь жил за городом в своем особняке. Мама давно умерла, и больше никто в целом мире не называл этого обрюзгшего неприятного человека «Мишуткой».

Между тем, фальшивое солнце, сияя нарисованной улыбкой, величественно проплыло над головами людей и вплотную приблизилось к зданию Министерства.

– Лопни мои глаза! Знатное судно у нас по правому борту! – разнесся над площадью хриплый и отчего-то очень знакомый голос. – Якорь мне в печенку, если я не выпотрошу его до последнего пиастра! Джентльмены, на абордаж!

От плетеной гондолы, висящей под брюхом шара, в направлении Министерства бросили канат. Острый крюк тускло блеснул в свете пасмурного утра и вонзился в ящик кондиционера.

– Я захватил это судно, – возвестил хриплый голос, – балласт за борт!

И тут из темнеющей гондолы прямо на митингующих посыпались разноцветные воздушные шары. Удивительным дождем падали они в толпу. А люди ловили их и смеялись.

– Это же Черный Корсар! – радостно воскликнула пожилая, ярко накрашенная дама из свиты Пузыря. В ее пухлой, унизанной перстнями руке трепыхались сразу три воздушных шарика. – Ах, какой был фильм! И этот капитан – я была по уши влюблена в него!

Словно в подтверждение ее слов, на краю гондолы возникла фигура в долгополом плаще и шикарной шляпе с пером.

«Это он! – закричали в толпе. – Смотрите, совсем не состарился! А ведь говорили, что он давно умер».

– Я одержал славную победу и желаю спеть нашу старую пиратскую песню! Что скажешь, боцман? Восславим море за богатую добычу! – загремел на всю площадь Черный Корсар.

И песня тут же зазвучала, потому что слова пиратского капитана никогда не расходились с делами. Ах, что это была за песня! Яростная, веселая, живая. От нее веяло нездешним теплым морем и соленым ветром, нагретой на солнце палубой и хмельным ромом. Услышав ее, даже самый заядлый домосед захотел бы отправиться в далекое, полное опасностей путешествие.

Люди внизу принялись подпевать, легко подхватывая старый мотив. И вот уже вся площадь в едином порыве громко восклицала: «Ио-хо!»

Не пел только Пузырь. Оратор неотрывно смотрел на маленькую черноволосую женщину в легком не по сезону платье, расшитом большими красными цветами. Она стояла совсем рядом с помостом трибуны и улыбалась. Эту улыбку нельзя было спутать ни с какой другой. «Мама», – тихонько прошептал Пузырьков. Он помнил, как много лет назад нечаянно заляпал рукав этого самого платья мороженым, а мама совсем не рассердилась и принялась размазывать пятно, придавая ему форму цветка. Да вот же оно, пятно! Еще свежее. Нужно помочь отмыть.

Пузырьков принялся спускаться с трибуны. Он не видел, как постепенно изгладились, проваливаясь в себя, призрачные башни мрака, висевшие над площадью. Теперь они были совсем не страшные, точно бутафорские скелеты в старом аттракционе.

* * *

– Вставай, юнга. Мы на месте, – боцман Робертыч тронул дремлющего Птицу за плечо. Мальчик вскинулся на ноги и принялся с интересом оглядываться по сторонам. Внизу была мокрая площадь, блестящая, точно стеклянная тарелка, и черные букашки демонстрантов, скользящие по ней. Вверху – шуршало и гудело наполненное газом нутро шара-солнца.

Актер спел завершающий куплет и почти упал в гондолу, едва не перевернув хрипящий усилитель. Расторопный матрос Лихачев вовремя подхватил обессилевшего капитана.

Внезапно что-то прошелестело у самого уха актера и шлепнулось на пол гондолы. Это был бумажный самолетик. Старик протянул руку, поднял белую птаху. На крыле была надпись «Мы вас помним!» Воздухоплаватели повернулись к громаде Министерства. В багетах оконных рам белели овалы улыбающихся лиц.

«Получилось!» – пронеслось в голове у актера, и тут же свет в глазах начал меркнуть, вдруг стало невыносимо душно, очень хотелось снять шляпу и тяжелый плащ. Однако образ есть образ. Пока роль не сыграна, нужно продолжать. Он выпрямился, превозмогая боль, и взглянул на Птицу так, как мог бы гордый пиратский барон взглянуть на своего отчаянного воспитанника.

– Мы победили, юнга.

– Мрак совершенно рассеялся, – Птица удивленно смотрел на улыбающихся людей. – Ненависть превратилась в радость. Я думал, так не бывает… это… это настоящее чудо!

Он подошел к актеру, взял того за руки, сведя их вместе, и, наклонившись, прикоснулся лбом к сложенным лодочкой ладоням старика. Затем повернулся и ловко вспрыгнул на край гондолы.

– Теперь путь, как на ладони, – бледное лицо мальчишки озарила озорная улыбка. – Свистать всех наверх!

Трое мужчин и собака смотрели, как худая тонкая фигурка в серых одеждах балансирует над бездной. Мгновение Птица смотрел только на актера, потом тряхнул нечесаной шевелюрой и вдруг стремительно унесся вверх, превращаясь во что-то другое, во что-то большее.

Актер поднес руки к лицу. От ладоней пахло свежескошенной травой и цветами.

– Теперь все, – прошептал он, обращаясь к кому-то незримому. – Як вашим услугам.

Он увидел сквозь пальцы, как стремительно надвигается на него темнеющий пол гондолы. Свет померк.

* * *

Юра и злая с недосыпа девушка-оператор расположились у ног монументальной фигуры сталевара, украшающей фасад Министерства. Отсюда не только открывался отличный вид на утренний город, но также хорошо просматривалась площадь с поющими демонстрантами, оранжевая туша шара и даже гондола.

Свой текст про сумасшедшего артиста, желающего на старости лет эпатировать публику, Юра уже отговорил, и теперь они снимали виды.

– Ты посмотри, какой у них усилок допотопный! – восхищенно сипела операторша. – Обалдеть! Такие только в музеях остались. И микрофон – «эскимо». Это ж какое-то долбанное средневековье. Дичь!

– Когда дед на край корзины полез, я думал: «трындец коту Ваське, ща грохнется», – усмехнулся репортер. – Он же совсем плохой был, когда нас из квартиры выставлял. Того и гляди хвоста нарежет. А мухомор-то оказывается бодрячком! – Юра зябко поежился на холодном ветру. – Вон, шляпу какую отхватил. Пижон… Я бы тоже от такой не отказался.

– Тебе не пойдет, – усмехнулась операторша.

– Чего!?

– Фактура у тебя не та. Вот чего.

– Дура! – обиделся Тщетный. – Что ты понимаешь!

– Смотри! – прервала его напарница. – Вон кто-то опять на бортик лезет.

– Где? – Юра пристально посмотрел на гондолу. – Вон же они все, как на ладони. Тот мужик с усами в тельняшке, доходяга в спортивном костюме и наш престарелый Зорро. Трое на шаре, не считая пуделя!

– Да нет же, я про пацана в серой куртке, – операторша оторвалась от видоискателя. – Вон же он залез на край. Эй! Что за фигня!? Он что, прыгнул?!

– Нет там никакого… – начал было Юра, но тут сильный порыв ветра буквально вбил слова обратно в рот прыткого репортера. Что-то происходило вокруг. Что-то незримое, но очень важное. Ветер выл, ярился, налетал на башню, точно бойцовый петух на соперника. В этом вое и свисте трудно было различить странный мягкий шорох, словно разматывался, спадая с железного шпиля Министерства, большой шерстяной шарф.

Очередной мощный порыв ветра плеснул по маленькой лужице, образовавшейся в неровном водостоке. Холодные капли обрызгали Юре лицо, попали в глаза.

Внезапно сквозь зыбкую пелену дождевой воды репортер увидел прекрасное сияющее существо. Оно величаво взмахивало огромными пушистыми крыльями и даже не летело, а словно плыло по воздуху. Озаренный внутренним светом лик медленно обратился к застывшему человеку. Огромные мудрые глаза, в глубине которых вращались галактики и рождались звезды, на мгновение задержались, разглядывая оторопевшего Юру. Бесконечность зрачков ангела явила Тщетному всю его короткую жизнь. Просто, без утайки и прикрас. И репортеру впервые за много лет вдруг стало невыносимо стыдно.

Его крылатый визави начал медленно отдаляться, постепенно поднимаясь все выше и выше. Словно во сне, Юра наблюдал, как облитая теплым уютным светом фигура возносится над шпилем, догоняя растянувшийся над городом сияющий треугольник ангельской стаи.

Удивительные существа двигались ровно и слаженно, словно составляли единое целое. Впереди, венчая острую вершину треугольника, уверенно взмахивала крыльями большая птица.

Эпилог:

Весной на могиле актера расцвели багряные маки. Почтенные старые липы склонили свои ветви, дивясь на это пламенеющее великолепие. Не ко сроку ведь.

В конце кладбищенской аллеи показались трое посетителей. Степенно вышагивал, покуривая трубку, усатый «боцман» Робертыч, рядом, поддерживая под локоть Люсю, семенил бледный после гриппа Владик Лихачев, вокруг, триумфально помечая территорию, бегал довольный прогулкой старый пудель. Когда троица почти достигла приметного памятника у обшарпанной стены, им навстречу со скамейки поднялся тихий и непривычно застенчивый Юра Тщетный.

Поздоровались, помолчали, издали разглядывая удивительный монумент. От темного гранитного основания отталкивалась волна из белого мрамора, на гребне которой красовался сверкающий бронзовый фрегат. Неведомый скульптор мастерски выполнил паруса, снасти и орудийные люки, не забыв, конечно, и про «Веселого Роджера» на флаге.

– Красота-то какая! – восхитилась гримерша. – И кто же так потратился? Может, дети объявились?

– В письме было сказано «от Михаила», – откликнулся «боцман», занимавшийся похоронами старого друга.

– Наверное, преданный поклонник, – предположил Юра.

– Мы сейчас как раз передачу про поклонников делаем…, – и отчего-то осекся, замолчал, конфузливо пиная носком ботинка прошлогодние листья.

– А как же «Пепел звезд»? – прищурился Робертыч. Они с репортером остались стоять на дорожке, а Люся и Владик подошли к памятнику, рассматривая детали.

– С этим все. Завязал, – еще больше смутился Юра. – Знаете, тогда на крыше Министерства я… мне показалось…

– Эй! Посмотрите! – окликнул их Лихачев.

Люди приблизились, склонившись над могильной плитой.

На гранитном монолите надгробного камня, перечеркивая наискосок дату смерти, лежало длинное серое перо.

Черный зонт

Давно это было. Жил в Праге мастер. Всю свою жизнь он делал зонты. И отец его делал. И дед. А прадед мастера зонтов не делал. Зато был придворным алхимиком и предсказателем.

От прадеда унаследовал наш кустарь частицу нездешнего дара. Каждый зонт у него выходил на особицу. И в каждом свое волшебство было спрятано. Едва дождь пойдет, чудо тут как тут из-под купола выглядывает. Одному мяснику из Градчан достался кусочек весеннего неба. Пожилому пивовару со Староместской – теплый солнечный свет. А одна юная дама пожелала, чтоб из зонта – виданное ли дело – ромашки сыпались. И тут не оплошал мастер. Выполнил заказ. Идет дама по Карлову мосту. На дворе ноябрь, дождь холодный хлещет, а за ней тропинка из цветов. Городские пройдохи ромашки эти собирать навострились и приезжим продавать. Мол, счастье приносят. Хорошие деньги выручили!

Бывали, правда, заказы посложнее.

Пришел как-то к мастеру один студент. Пальтишко на нем драное, худой, бледный, а глаза, точно угли, горят. Видит мастер, дело тут непростое. Налил гостю сливовицы и спрашивает: «Что тебе, любезный, от меня надобно?»

И рассказал студент такую историю. Была у него возлюбленная Бержка, дочь ростовщика. И все у них шло ладно. Встречались тайком, гуляли. На лодочке по Влтаве катались, лебедей кормили. Вот уже и сами будто два лебедя. Друг без дружки жить не могут. Решили они пожениться. Только преграда перед ними – беден студент. Явился он в дом ростовщика, что под Вышеградом, просит за себя Бержку отдать. А ростовщик слушать ничего не хочет. Выгнал юношу взашей. Дочь, как узнала – хотела от отца бежать. Ничего ей не надо, ни чести, ни приданного – лишь бы милый рядом был. Но ростовщик соединиться им не дал. Посадил дочь под замок, решетки на окна поставил. И приказал слугам дочь стеречь. Пытался студент выкрасть любимую, да ничего не вышло. А Бержка от тоски зачахла и померла.

– Чего ж ты от меня хочешь? – спрашивает мастер, а сам слезу смахивает. Потому человек был не злой и чувствительный.

– Хочу я, – говорит студент, – любовь свою оживить. Сделай мне такой зонт, чтоб в загробный мир сойти и обратно с милой моей возвратиться.

Испугался мастер, стал отказываться. Но парень попался упрямый.

– Без этого мне и жить незачем! – кричит. – Откажешь – пойду тотчас с Карлова моста в реку прыгну!

Вздохнул мастер, не стал брать грех на душу.

– Хорошо, будет тебе зонт.

– Дело! – говорит студент, а сам кошель тугой достает. – Заложил я все, что у меня есть, и братья-студенты еще немного помогли.

– Денег мне за такое не надобно, – отвечает кустарь, – приходи через девять дней. Работа готова будет.

Вот является студент к мастеру в назначенный срок и тут же с порога:

– Готов ли зонт?

– Готов, – хмурится мастер, – только, прошу тебя, подумай еще раз. Человек ты молодой, смышленый. Вся жизнь у тебя впереди. Возьми деньги, что собрал, вложи в дело. Десяти лет не пройдет – разбогатеешь. Большим коммерсантом будешь. А как придет срок – построишь в память о любимой своей часовню. Такой красоты, что все дивиться станут. И стоять ей до судного дня. Это я тебе точно говорю, потому мой прадед провидцем был, и дар его мне передался.

– Не бывать этому, – отвечает студент, – без Бержки моей.

Что ж тут поделаешь? Покачал головой кустарь, шагнул в угол, где тень погуще была, и достает зонт черный, как осенняя ночь. А спицы у того зонта, точно костлявая пятерня. Рукоять блестящая, острая, на вороний клюв похожа.

Вздрогнул студент, но взгляд не отвел. Руку к зонту протягивает.

– Погоди, – говорит мастер, – сперва наказ послушай. Как дождь пойдет, порежь рукоятью ладонь, так, чтоб кровь твоя на мостовую капала, потом спрячься под зонтом и головы не подымай. Смотри только себе под ноги. Они тебя к твоей Бержке сами вынесут. Как найдешь ее – зови к себе. Потом вместе по следам крови твоей обратно выберетесь. Только зонт не опускай и вокруг не смотри. От этого жизнь твоя зависит.

– Да как же я Бержку увижу? Если все время под ноги смотреть? – удивляется студент. – И кровь мою дождь смоет.

– Девушку найдешь по башмачкам, в каких ее схоронили, а кровь живую в загробном мире, как ни старайся, ничем не смоешь. Оттого и грехи наши все на виду. Ну, ступай.

Сделал парень все, как мастер велел. Едва тучи дождевые над Пороховой башней кольцом завились, порезал себе ладонь и с первыми каплями нырнул под зонт. Вот идет по мостовой и в самом деле тягу особую в ногах ощущает. А самого любопытство берет. Что там, в загробном мире творится? Ткань у зонта плотная. Ничего не видать. Только слышно, как вокруг кто-то ходит. И будто бы голоса даже, и звуки всякие. Может, обманул мастер? Ничего не сделал. И сейчас потешается над бедным влюбленным вся Прага. Уже совсем собрался студент зонт приподнять, как вдруг видит чьи-то ноги прямо перед ним. На ногах венские туфли с золотыми пряжками. И голос такой любезный, мягкий:

– Здравствуй, добрый путник, покажи мне свое лицо.

Студент молчит, не отвечает, а голос не унимается

– Что ж ты спрятался, мой друг. Давно я тебя жду. Взгляни же на меня!

Парень опять ни звука, а сам тихонько про себя молитву святому Дионисию возносит. И едва латынь в голове отзвучала, ноги в туфлях обратились куриными лапами, а благозвучный голос хриплым граем. Не стал юноша больше слушать, обошел крикуна и дальше зашагал.

Идет он, а рука совсем онемела, и зонт из нее едва не выпадает. Вдруг опять ноги перед ним. В тяжелых, грубых башмаках, и голос обуви под стать: злой, сиплый, точно такой у городового Сбышека был, того, что в прошлом году от тифа помер.

– А ну покажи лицо! Покажи, кому говорят! Покажи, а то хуже будет!

Студент под зонтом ни жив ни мертв – он Сбышека и живого-то боялся – только молитву святому Виту тихонько шепчет. Помог ему святой, обратились башмаки страшными копытами, а голос звериным ревом. Потоптались-потоптались ноги-оборотни, да и утопали куда-то. Студент дальше идет, а сам в голове образ Бержкиных туфелек держит. Розовые они у нее были, с перламутровыми застежками.

Совсем худо студенту стало: рука обескровленная болит, спина затекла. А вокруг шаги, шорохи, стоны. Кажется ему, что он в толпе идет. Да только ничего не видать. И вдруг обступили его со всех сторон башмаки, туфли, сапоги всех мастей. Голоса знакомые и незнакомые отовсюду звучат. «Покажи лицо!», «Не упрямься!», «Ты уж наш!», «Так только лучше!»

Студент из последних сил вперед идет и молитву святой Варваре во весь голос кричит. Расступились ноги, и видит юноша впереди знакомые башмачки: розовые, с перламутровыми застежками. Стремится студент к возлюбленной. Не бежит – летит.

– Бержка, любимая!

А та в ответ.

– Ты ли это, милый мой? Неужто за мной и сюда пришел? Где ты? Покажись скорей, дай обнять тебя.

Студент наказ мастера позабыл. Поднял зонт, бросился к Бержке. Обнял. И лицо свое мертвому миру открыл. Тотчас свершился страшный рок. Вернулись влюбленные в мир живых, да только в камень обратились.

Их и сейчас можно видеть стоящими над Влтавой. Говорят, когда в Праге идет дождь, можно услышать, как двое каменных людей под зонтом шепчут друг другу слова любви.

Кровь студента из подземного мира в наш цветами проросла. И если видит горожанин на пражских камнях красный глазок мака – непременно перекрестится.

А что же мастер? Он по-прежнему делает зонты. Не верите? Пойдите и убедитесь. От Малостранской вверх и направо, а дальше, как сердце подскажет.

Александр И. Строев

99 Москва

Как разделать Вальдшнепа

Время не определено, но век, вероятно, XIX… Не понимаю, кто я и как меня зовут… Огюст Луи Мари Николя или Луи Жан… Я поливаю что-то из шланга, потом сам оказываюсь мокрый, облитый с головы до ног каким-то подонком… Я не могу увидеть кто он… Изображение дрожит, и дальше – чёрные пятна и царапины… Цифры какие-то… Крупно с человеческий рост…

– Я считаю до трёх, и на счёт «три» Вы просыпаетесь!

…Я проснулся от того, что в комнате запахло задутыми свечами. Потом зазвонил телефон. Стараясь продрать глаза, я долго шнырял по квартире в надежде определить по звуку, где накануне я распрощался с трубкой. Свечей нигде не было.

Свеч или свечей? Плечей или плеч?! Руки затекли, вальяжно заложенные за голову в ночи, так, что рук тело не чувствовало! Чем взять трубку телефона – было тревожной загадкой. Скорее всего, это конец моей распущенной жизни, и кому-то придётся до конца дней ухаживать за моим членом и всеми его проявлениями!!! Зеркало в сортире, где валялся на полу телефон, пришло во спасение! Руки были на месте, их просто нужно было стряхнуть вниз как беспомощные верёвки, скрученные за головой, и носом нажать кнопку ответа лежащей на полу трубки, инвалидно прильнув к ней ухом. Свечи?! Откуда им взяться? Окна были закрыты – надуть не могло, а звонки не прекращались, как последняя надежда. Кто-то непременно подойдёт! Не может не подойти и не ответить! Так как точно обязан был быть хотя бы пару часов назад уже дома. Иначе бессмысленно всё. И опускаются руки…

Я пил, чтобы забыть о своём бренном и больном теле. Не для того, чтобы потерять его, а просто, чтобы забыть о нём. Чтобы боль не мешала летящему духу заглядывать во все закоулки пещер сознания, промытые солёными потоками слёз мирового океана, особенно, когда ночью бесстрашно переплываешь запрудную пресноту Патриарших. Чтобы лень тела не отравляла любопытства и его бодрости.

Без тела нет жизни духа, но дух – паразит!

Важно знать пропорции и состав коктейля «Выключатель»! Но они меняются день ото дня. То бессовестными производителями компонентов, то просто бренное тело начинает привыкать и капризить, требуя новых смесей! И шизоидно-гениальные замесы Венички с веточкой жимолости тут не пригодны. Не зря крепкая связь этих молекул называется Spirit, а без латыни и попросту – Дух! Нужно, чтобы тело не мешало Мечте!

– … что ещё говорит?!

– … Снял в Пеште у Саграда Фамилии желторотую привокзальную шлюху в белой юбке в чёрный горох…

– «Саграда Фамилия» в Барселоне! Какой ещё вокзал?! В Будапеште – туева хуча всего, только не Гауди! Он не выезжал никогда из города, пока его трамваем не разутюжило…

– Наверное… Потом поймали Пятёру-баклажан… По дороге купили в баре на вынос Блэк Лэйбл…

– …Что?! Где?! Какую «Пятёру»?!

– …«ибн-ба-ба-от-тен-ки-не раз-ли-ча-ет!» – вот так и сказал… Был под газом уже. Выпили ещё – у него опал, его вырубило, шлюха расплакалась. С утра – дверь открыта: мебель и ценности на месте – бутылки нет!

– Хач-мобилей в Европе нет! И в баре на вынос не дают. В Москве он был. Подписка о невыезде. И дальше крутите. Что там эти творцы употребляют?!! «Тво» или «тва», кстати, как думаешь?!

У праведной жизни нет сценария. А если и есть – он достаточно скуден: нырнуть в Африку, захлебнуться сухостью в бунгало под вентилятором, источившись поносом от незримо-новой примеси к Н20 и не успеть стать причиной спасения страждущих… Или вдохнуть горячую точку, в леденящем крылья ноздрей горном полушарии, в надежде обрести смысл своего существования, если снова не потерять себя, по крайности, для родных и близких – безорденноносным куском хладного мяса, обнаруженным мягким носом в тающих снежинках, звенящего медалями Лабрадора. И блазнить себя, что именно Ты ступаешь своей босоногой совестью по Тверди, а все остальные прожигают свои ступни о шашлычные угли.

То ли дело преступление! Да сам хотя бы его сценарий! Когда ты обретаешь связь со всем миром, и он наполняется пониманием, смыслом и красками! Кровь твоя по-другому бежит по сосудам и, может быть, в обратную ото всех сторону! Ты начинаешь, наконец-то, понимать, вопреки своему сраному детству и целомудренной бесполезности школ, как устроена жизнь в своей собственной самости и на самом деле!

Ты – антипод, заряженный другими ионами! У тебя есть задача! И точно вокруг магнита устанавливаются вкруг тебя все скудные ценности и блестящая в своём великолепии бессмыслица окружающего мира. Это и есть – Шедевр! Всё наполняется Хрипом и Тишиной… И в моих руках был сценарий!

Когда в 37 лет узнаёшь о том, что у петуха нет х…я, а его половые железы выведены в клоаку и акт топтания курей завершается анальным поцелуем с излиянием петушьего семени в любимую в эти секунды жертву продолжения курячьего рода, об этом следует серьёзно задуматься! По крайней мере, увериться в том, что в окрылённой, но нелетающей среде всё точно происходит через ж…пу!

Знал ли об этом за секунды «ДО»… ещё не раненный летающий Пушкин, целясь в Дантеса, и стоил ли надгробных свеч этот повторный всполох самолюбия A.C., когда все формальности для разрешения конфликта этим тонкоусым Жоржем Шарлем под «петушьими» покровами Геккерна были трусости ради и жизни для, но всё же совершены?

Долго потом ещё не рождённые пока потомки мои будут вспоминать своего папу в слезах в дверях прихожей, с большим и круглым значком «Пушкин – 1999» на бейсболке и двумя бутылками «ШэПэ» в руках – дескать, «чернила добыл для Творчества и ничего лишнего, дети, мои! Мать, открывай книжный шкаф – кое-чего сейчас перечитывать будем!»

Я никак не могу понять, где проходит граница между тобой самим и вымыслом, в который ты ныряешь, чтобы произвести на свет новую нереальную реальность. Где эта разница между сном и явью, где сон важнее и реальнее яви?

Когда руки пришли в себя, я, «Он» или «Alter Ego», или Имярек, – назовём это так, – сумел выбрать мелочь из взмокшей похмельной ладони, гудящей покалываниями от перекрытого ночью кровоснабжения, достаточный звон для обретения бутылки кваса.

В голове продолжал крутиться телефонный диалог на полу в туалете, ошеломивший Имярека своим спокойствием и тишиной, такой, будто нельзя было потревожить уснувшего где-то праведным сном под кисеёй младенца.

Поверить в это было нельзя. Только снова задать себе очередной вопрос «почему происходит shit? И если происходит, то непременно с тобой?» Твоя что ли планида на п. Земля быть вмешанным Всевышним миксером в коктейль кошмаров, чтобы внести зерно рассудка и минимальной пользы в чужое рукотворство, а потом отряхиваться от всей этой невыносимой слизи!?

– Спишь или проснулся уже?! (как первое, так и второе неочевидно)

– Давно уже встал! Вот пытаюсь начать делами заниматься! – голос Имярека бодр, как голос любого только проснувшегося, на неизвестный и, возможно, наиважнейший звонок о предстоящих радужных перспективах творческого партнёрства. Потом приходится бороться с вялостью языка, чтобы не выдать, скорее всего, неважную, но всё-таки ложь.

– Ваш жилец – мёртвый…

(вспоминаю наканунную и ничего непредвещавшую оговорку про что-то товарища от поэзии: «жилец-нежилец» – А-ха-хах!!!)

– … Голый и в странной позе. Всё залито кровью. Запёкшейся. Дышать нечем – шторы задёрнуты. Духота жуткая. Я должна как раз по делам уходить. Через сколько будешь??? Мы вызвали Скорую и органы…

– Кто это – Мы???

Мы вошли в пору скачка возраста, когда врачи и полицейские-милиционеры вдруг стали моложе нас.

Поднимаюсь на лифте 11 этажей, стараясь сохранять спокойствие случайного прохожего до той точки, пока он не стал очевидцем.

– Сюда нельзя!

– Погоди! Вы кто?! А-a, Вас, что ли ждём!?

(Какое-то дежа-вю!) Несколько дней назад на этой площадке у лифтов на голову ни в чём неповинных соседей за полночь обрушилась киносъёмка в рифму настоящей реальности, где я разводил мизансцену следственных действий после убийства человека прямым ударом ножа в шею.

– Я – представитель хозяйки квартиры… Муж;… Жена в командировке. Квартиру снимали…

– Снимали? Соседи сказали, что здесь несколько дней назад снимали кино. Вам что-то известно?

– Что-то известно… Снималя… Я режиссёр. А снимали… в смысле – убитый квартиру арендовал у нас.

– Про убийство откуда известно?

(Как в кино ей богу!)

– … Позвонила мать жены. Тёща. Сказала, что обнаружила труп.

– В квартире нашли бумаги с датой съёмки и диалогами сцен.

– Возможно… Бывает такое…

– Описания сцен совпадают с характером и деталями того, с чем мы сейчас разбираемся… Курите?!

– Да…

– На балконе общем покурим, пока эксперты работают…

Покурить было чудовищным предложением. В воздухе стояла взвесь от пожара шатурских торфяников, а убийственная жара 2010 лета от Р.Х. бесполо перетаптывалась с ноги на ногу.

– Вот гель для посуды и щётка. Идёмте.

– Куда???

– После «прокатки» руки отмоете.

– Дактилоскопии, в смысле?

– Именно! Детективы снимаете?!

– …

– Потом у следователя несколько вопросов к Вам профессиональных будет.

Мои впечатления равны наблюдению стоматолога заглянувшего в пасть запустившей себя старухи. Мы поднимаемся по выщербленным ступеням плохо пахнущего пролёта, с отёкшей грибком штукатуркой, с нижней на верхнюю челюсть двухэтажного особняка отделения (тогда ещё милиции) на Пятницкой. Драный местами и закудрявленный линолеум коридора с забившимся в раны мусором с подошв пострадавших, свидетелей, подозреваемых, осуждённых, конвоиров автозаков, прокуроров, экспертов, оперативников, следователей, служебных собак, кинологов. И пух-перо голубей, по дури залетевших в открытые окна, потеряв своё добро, в истерике улепётывая от рук правосудия.

Какая всё-таки чудовищная самодеятельность! Кювета советских времён для проявки отэкспонированной фотобумаги и резиновый валик для накатки отпечатков на сушильный барабан «АПСО». В кювете типографская краска.

– Раскройте ладони кверху. Большие пальцы давайте.

Теперь все по очереди. Теперь целиком ладони.

Валик эксперта готовил неповторимый отпечаток моих рук для эксклюзивного тиража хиромантам-любителям от следствия.

После каждой точки в предложении, длани мои плотно прижимали к формуляру без подписи с квадратными окошками, беспардонно выкручивая пальцы, как качелю пресс-папье в начале XIX-го века, с разницей, что письменный стол, на котором меня катали, лет сто назад как утратил свою изумрудно-суконную обивку.

Руки мои были очернены подозрением – я попал в кастинг-базу предполагаемых преступников.

– … Так. Значит, съёмка проходила в Вашей квартире?

– Да. Такое случается по вине тех, кто предоставляет локации.

– Во сколько съёмочная группа покинула объект?! Вы последний, кто общался с убитым. О чём вы говорили?!

– … прошу прощения, Вы уверены, что внимательно меня выслушали? Мы в четвёртый раз круги нарезаем.

– И в пятый, и в шестой, и в седьмой раз нарезать будем, пока не собьётесь.

– Собьюсь?! С чего это?!

– Вы последний, кто видел убитого живым! Момент не очень красивый!

– … последний из съёмочной группы! И то, может быть, не последний! И что?! Кстати, в кино говорят – крайний.

– Только мы не в кино, сударь…

– … да, вот ещё… Он стоял у подъезда с пивом и не уходил, хотя поздно было. Может и ждал кого-то. С косой…

– Кто чаще бывал в квартире убитого девушки или мужчины?

– … понятия не имею. Он не так давно квартиру снимать у нас начал. Только день рождения отметил. Разрешения спрашивал. Там и те и другие были. Радуга на флаге – что ли ваша версия?!

– Он – метросексуал был, скорее…

– Какой сексуал?!

– Мужчина, который за собой ухаживает, как мужчины за собой не ухаживают…

– Ясно… Где Вы находились в ночь убийства?!

– … заход прямо киношный! Вы сами-то знаете, когда оно произошло?!

– Мы закончили по экспертам… Сейчас окна и двери откроем – запах пойдёт… Или уходите, или придумайте что-то…

– Надо этого товарища в квартиру завести на предмет реакции…

Память, как пылесос, начинает всасывать всё, что видят заливаемые потом с бровей глаза.

Иногда по позе трупа можно определить обстоятельства трагедии за исключением жертв пожаров. Все они одинаково обретают позу боксёра, который не устоял на ринге жизни в битве с огнём. Данный случай был особый, точно стоп-кадр фотофиксации для судей спортивных состязаний по прыжкам в воду. Он выхватывал фазу первой трети пути ныряльщика (в засохшую на диване лужу крови) в тот момент, когда он ещё не успел раскрыться для прямого вхождения в сухую корку кровавого бассейна.

– Боже! Какой кошмар! – вытолкнуло из уст моё пошатнувшееся тело.

Вероятно, это бесчеловечно с гуманистической точки зрения, но первым что мне стало жаль, оказался диван. Думаю, что и вытолкнутая в полумрак реплика относилась к нему.

Диван был несравнимо моложе того, чья кончина повлекла за собой и его печальный конец. Но за диваном для меня стояла целая цветная и неподдельная история счастливого прошлого, в одно мгновение промелькнувшая перед глазами, как автотрак «MAN», с вышедшими из строя тормозами, на опустевшем хайвэе. Убитый же был узнаваемым на улице многочисленными владельцами ящиков молодым и перспективным тележурналистом. Но, особенно теперь, меня это никак не могло развлечь! Знакомые миллионам черты лица и незнакомое обнажённое тело в беспрецедентной духоте и жаре сильно тронули пятна трупного разложения. Не помню, чтобы я слышал запах! Точно где-то на приборной доске, сгоревший предохранитель вырубил тумблер «Обоняние». Глаза хлёстко фиксировали детали и отправляли их в долгосрочную память с неизвестной задачей в ту ячейку, где сохранился отражённый о кухонный кафель голос жертвы несколькодневной давности:

– Вы не знаете, как разделать вальдшнепа? Речь шла о кулинарном сюрпризе гостям предстоявшего 26-летия. Вот и всё, что осталось. И ничего больше. Плюс вдалеке что-то пешковское: «Такую песню, там-там, испортил!» А вся мебель, дверные косяки, ручки дверей, стёкла балкона, подоконники, раковины, ванная, электроплита, холодильник, микроволновка, посуда и местами стены были усажены терракотовой пылью дактилоскопического порошка.

Понимая, что за мной пристально наблюдают, я приложил ладонь к косяку двери, повторно пошатнувшись, как бы от ужаса произошедшего, там, где кисточка эксперта с кирпичной пудрой ещё не прогулялась, (важно было чем-то обозначить для любопытных отсутствие страха «не наследить!» в мнимой ими концепции моей причастности) перекрестился и, пятясь, покинул это пропитанное проклятием место.

– Нужно будет с нами сейчас проехать. «Прокатить ручки». Переживаете сильно за что-то?!

– ???

– Выхлоп такой, что с ног валит! Кстати, неплохая бы могла быть реклама для вашего фильма!

Мне становится беспомощно и бессмысленно страшно. От страха победно встаёт мой член в пограничном состоянии извергнуть свой ключевой смысл. И, возможно, в последний раз. Как с этим быть!? Мы с ним – разные люди!

По дороге в прокуратуру, как на несданном в 90-ом году экзамене в Истфак РГГУ, он предательски орошает штаны, мешая в сознании страх, ужас, безнаказанность и удовольствие. Время – то блуждает настоящим и будущим, то точными маршрутами прошлого существует во мне!

Как-то с друзьями мы путешествовали по закоулкам родины, где не ступала наша нога, зато другие оттоптали их непримерно и вдоволь. Храмы, монастыри – всегда неожиданно любимая тема в путешествии. Когда не знаешь чем заняться, заполняет желание очистить Ся в оправдание бесцельности своего кратковременного пребывания за пределами привычного псевдомаршрута «дом – работа – работа – дом». На сей раз это был Кром во Псковах, сдобренный желанием, покорить провинцию показом собственной кинонетленки в новых медиахоромах местного Драмтеатра имени бессмертного поэта А.СП. – догадайтесь сами, кроме того, что Кром в году 2013 взошёл-таки в десятку «Символов России». Сколько же веков надо было стараться!!! А трёхглавый в перламутровых бликах жгучего северо-январского постобеденного солнца Троицкий собор – просто Чудо, внутрь которого мы не преминули попасть во перву главу!

Любезный наканунный приём провинциальных настоек ещё и к вечеру давал о себе знать кратковременными желаниями прояснить то ризо-, то местоположение отдельных исторических персонажей. Нелепы, но смешны были шутки: отчего на входе во храм молодая, но точно не матушка, хоть и в платке, торгует коктейльными трубочками и флаерами «за здравие» и «за упокой». И, тем не менее, перекрестившись, как верующие, но, точно не зная во ЧТО, угомонив похмельное богохульство, в грешном трепете, (сошедшем внезапно), пристально и подробно мы обошли весь храм с немалыми остановками для чтения музейных экспликаций и созерцанием священной иконоживописи, что точно и всегда проходит мимо острого взгляда истых верующих.

Взгляд, как всегда, потянуло, куда нельзя. Даже охранный дедушка с умным видом стоял в полевой форме, скорее собственного обретения, но «ура!» новой и, затянутая строительной лентой колыбель, невесть кого, упокоенного во мрамор с потёртой до нечитабельности насечкой щербато-золочёного шрифта́, привлекла наш незакусивший скоромными и шустрыми предпапертными пирожками взгляд.

И так и сяк пытался я разглядеть, подлезть и прознать, которому же праху удостоено это троицыно место. Белоусый дедушка осёк попытку вторжения в неизвестность! На вопрос «Что охраняет?» внятно ответить не смог, но серьёзен был крайне.

– Князь там, что ли из Новгорода какой-то… Я-то тут работаю просто…

Яйца почесал и занавеску задёрнул, за которой одному ему только видимые были сокровища – грязный чайник, электроплитка с пригаром, спорт-шаровары с НЕО-тстиранной двойной сплошной, и в чайной оскомине выщербленная кружка.

Спасением от незнания «княжеской Истины» явилась женщина в тонком духовом платке, вздёрнутом электричеством от начёса над завитыми волосами сантиметров на пять-восемь от предполагаемой головы. Вероятно, она неоднократно, но по знакомству с седоусым закамуфлированным старцем, в нелегитимный период ремонта свята места, проникала за ленточное ограждение и в строительные леса, как и только что на глазах наших. Целовала трещины мрамора на гробнице, рьяно крестила верхнюю треть собственного тела и со значением удалялась, намагничивая полковничий, хоть и в отставке взгляд.

– Матушка! (а матушка была и лет наших моложе, и чернозём сознания отложил на неё отпечаток расстояния в возрасте между нами непреодолимый, вероятно, даже ввиду околостоличной жизни), скажите, а чьи это мощи?! – «не будь дурой», спросила моя жена.

И были мы, как из огромного чана с кипящим отваром шиповника животворящего окачены и взглядом, и отношением, и словом!

– Да, вы ЧТО-о-о!? Как чьи-и-и?! Это же мощи Господа нашего, Иисуса Христа!!! – и резко покинула храм.

Орошение православной брезгливостью своего ближнего не замедлило себя ожидать!

Обиженный, огорошенный и пристыженный, на выходе из собора я всё же решил заглянуть в лист Турист Информэйшн:

«В 1609 году, во время сильного пожара, в соборе все сгорело, кроме гробницы святого князя Довмонта и мощей святого князя Всеволода». Всеволодовы же мощи это! И были, и есть, и будут! Но разве догонишь её, барышню эту, чтобы ей про Христа разъяснять?!

– Романов, привет! К тебе когда-нибудь батюшка исповедоваться в кабинет приходил?

– А чего ты ко всем всегда по имени или отчеству, а ко мне по фамилии?

– В знак уважения, естессьно. У меня отца сослуживцы по фамилии называли в знак родового причастия к моей уже теперь фамилии. А тебя же, как ни назови, всё одинаково – Роман Романович, ну и так далее по званию!

– Ну и что? Причастил его?!

– Причастил потом уже бумагой и ручкой! К сакраментальной части нашего висяка коллекция. Глянешь?!

– Давай, устно сначала докладывай! Второе Высшее!

– А что докладывать?! Фантасмагория. Так что ли называется?! Кабинет попросил закрыть, встал на колени к стулу. Я сижу – он грехи свои докладывает шёпотом. Говорит, удавиться хотел. Батюшка – бывший майор МВД. Скрыл давно подробности дела какого-то. Мучается по сей день. В священники подался. Но, как говорится, не отпускает его. И новым знанием решил залатать крыши прошлого. Кино, Вашбродь, прям-таки!

– Ты, может, мне в стихах по электронной почте отпишешься, Мичурин?! Кто, откуда и куда шёл, где остановился и что сделал?

– Короче, режиссёра этого надо брать безбашенного. Он его квартиру освящать после убийства вызвал. Схужело от ладана – аллергия, говорят, у чертей этих бывает. Грохнулся в обморок. Очнулся и все обстоятельства ему слил. Тот на телефон записал. Файл прилагается. На этой квартирке ещё одна непонятка – деда мёртвого, ветерана, в ванной месяцев восемь назад нашли, но спустили на тормоза. Родственник. Вроде как сам залез. 90 лет. Несчастный случай. Похоже – естествоиспытатель какой-то – правду кадра что ли, типа, ищет, но не найдёт никак.

– А как же тайна исповеди?!

– Ну, вот так как-то. Бывших ментов не бывает, видно…

То ли сам я, то ли Имярек, то ли вместе мы с ним едем куда-то… Вероятно, от чего-то бежим, спасаясь в чужой и опять-таки нереальности. Нос, от лица убежавший, бродит по наволочке на подушке, детально исследуя её биографию. Что за бальзамная «не на душу» смесь всевозможных духов, за которой прячутся и обманывают всякого железнодорожного «М», равнодушные к плацкартным запахам тел и их производных, неконтактные для разговоров «Ж» в защитном облаке парфюмерной неправды?! Чудовище средневековой ошибки Европы, драконьими крыльями перекрывающее всё женское и прекрасное! Оно улетучивается внезапными пчёлами, унося с собой, почти навсегда, всё естество, оставаясь мелким поддельным вожделением в волокнах серого и сирого белья, для снов новых непорочных мечтателей, испаряясь неспешно годами в прачечных РЖД. Но, если тряхнуть посеребрённой головой и затянуться «Космосом» на платформе «Апрелевка» под «Ригли Сперминт» в 80-ых, то миру простить можно решительно всё, кроме надувного медведя с пятью кольцами на ремне, сгнившем в конце 90-х на Лужнецких задворках! Бог сна на воздушных шарах целебно подцепляет мой опустошённый мозг тонкими нитями в невесомо-сизые облака грядущего дня.

Ты просыпаешься с радостью от собственного долгого «духовного» пука, окатив всё вокруг, как во младенчестве маму, спокойной температурной струёй здоровья без запаха. В счастии, что ты жив, проверяешь это повторным подтверждением, хотя накануне не мог заснуть уже в возрасте страха, что сердце твое остановится в бессмысленном пьянстве с директором Николо-Хованки в девятом вагоне-ресторане, который одет по всем правилам покойника в приличное черно-белое от начала и до конца маршрута «Нижний – Москва» одеяние и съёмом ботинок во сне пренебрегшего. Хорошо, что вокруг не было никого, с кем можно было бы разделить эту нелепость! Привокзально-аккуратный утренний скрип противных егорьвских тормозов под пугачёвскую «в Петербурге сегодня дожди…» и двукратная директорская кладбищенская пощёчина за то, что склонил ответственное лицо к нелепому пьянству, когда ему сегодня хоронить полроты в красной парчи деревянных костюмах с почётным караулом и салютом винтовок. Но надо ли было так интересоваться у меня вопросами кинопроизводства?! К тому же лично я не потратил в эту ночь ни копейки, кроме как на бельё, которое не расстелил? Но что же я мог делать в Нижнем???!!!

Это и есть кошмар твоего одиночества! Ты освобождаешься от собственного смрада, думая, что ты наедине с собой, и стыдливо терпишь его со своими бесплотными попутчиками. Потом широко раскидываешь невозможные утренние шторы вагона, чтобы вдохнуть железнодорожный дёготь подъезжающего к тебе города, который слаще, чем сознание непричастности к давно уже упущенной тобой жизни. Привет, Вам, Мск! И, О! – этот вечный, внутривокзальный утробный утренний запах зубной пасты и мужского, но чуждого твоему носу, облегчения из сортира! А Ты вот – в Пути. Нет-нет!!! Ты же вот же! Уже и приехал!!!

– Алло, это Храм!? Здравствуйте! Мне нужно квартиру освятить. Могу я поговорить с батюшкой?

– Отец Александр по делам отъехал. Когда Вы хотели бы?!

– А сколько стоить будет?!

– Стоить будет, как батюшка скажет…

Хочешь-не-хочешь-веришь-не-веришь, а освящать надо, потому что даже страшно войти в эту квартиру после того, что было, особенно в статусе этой неразрешимой энигмы.

За спиной у меня прокуратура и самые неясные, но индивидуальные на этом чёрно-белом свете отпечатки моих ладоней и пальцев. Ещё триста грамм коричнево-маслянистой плоти честного «Барон'о'Тар» вытащили бы меня из беспамятства, но где ж наскрести на него, хотя бы 0,5 копья!?

Отец Александр, кстати, человек духовноубедительный, хоть и бывший майор МВД, но кадило ему никак не к лицу, ни к уму и ни к сердцу. Непрогоревший ладан священнослужитель этот отправил в иссохшую землю цветочного горшка по истечении процедуры освящения и наклеивания крестоносных позолоченных стикеров над дверными проёмами… Хорошо, что мать с братом зачем-то заехали цветы в квартире полить по старой и неистлевшей любви к безвременно ушедшему деду жены – добровольцу «обороны Москвы». Успели погасить занавески, но пространство этого года было дополнено новым дымом, уже не шатурских, а московских горшечных микроторфяников в пролётах жилого многоэтажного моноблочно-кирпичного дома.

Прошло месяца три, а может быть, и четыре прошло. Никто меня не беспокоил по поводу этого невозможного для переварки сознанием аукнувшегося в жизнь Сценария. Следствие шло планомерно. Разыскивали и допрашивали небеспристрастно всех членов съёмочной группы. Кто-то молодой и красивый мужеского и актёрского пола застрял в памяти фотоаппарата в обнимку с улыбающимся покойником, кто-то в недосыпном угаре съёмок оставил подозрительный реквизит, безмятежно пребывавший в кадре – девичьи трусы, лифчики и нераспечатанные кондомы. Незатейливо крахмалом спроворенные постановочным цехом и феном, одолженным у гримёров, следы засохшей на простынях спермы. Недоотмытая узбекскими рабочими фальшивая кровь в прощелинах плинтуса. И всё это было сытным материалом для тех, чья страсть в «проворачивание фарша назад» или попросту, как сказано выше – следствии.

Вероятно, нашкуренному памятью кадров воспалённому глазу художника, не составит труда влезть, так сказать, в шкуру действующего лица, чтобы вспомнить все обстоятельства той вечероночи! Если бы не утренние провалы, в реконструирующих извилинах мозга день вчерашний, граничащие со вспышками лунатизма. Да, такое, увы, бывало!

Иногда душа, как капризная девочка, начинает требовать покаяния, почуяв неизбежное и регулярное приближение демисезонной «самоуценки» плоти. Сознание же отчётливо и в полной уверенности заявляет, что для этого нет ни малейших причин. Ты не более грешен, чем все индивиды г. Москва на планете «3». Но как приятно проплакаться в приступе уничижения и, возможно, открыть в себе новый духовный портал. Приподняться над порочным миром сантиметров на тридцать, встав одной ногой на стопку прочитанных книг, в собственной библиотеке и удержать равновесие. Тут-то и начинается страшное – душа требует от тела вдоволь искупаться во всевозможной грязи. Чувство вины питательный бульон для неё – преступницы и хулиганки. Ты начинаешь сопротивление, гася позывы броситься без оглядки во все тяжкие, путём подручного алкоголя. Умиротворение наступает сравнительно скоро, ты хочешь закрепить его, но оступаешься в выборе дозы! После бутылки водки некоторые трезвеют, как горный хрусталь. Состояние неуязвимости и тяги к приключениям вытесняет из сознания решительно всё. И некоторые, это ты – Имярек! Желание закрепить на практике пропущенную в юности таблицу размножения обуревает тебя. Силы прибывают в область малого таза.

Имярек садится за руль в ощущении полной, как никогда, ясности цели – снять шлюху на Ленинградке. Рассвет уже мало-помалу меняет концепцию городского освещения и, если ещё кто-то и тешит себя на обочине надеждой провести остаток ночи в тепле и несладких, хоть и запретных плодах, то, скорее всего, те, которых не предпочёл ни один «Гелендваген», ни жуткие «Жигули», переполненные острыми феромонами пассажиров, предвкушающих чувство опустошения своих тестикул.

Имярек чувствует себя неприметным гражданином от и до соблюдающим ПДД – скорость, светофоры, дорожные знаки. И – о, боги, в какое немирное русло направить теперь все прибывшие силы?! Панель пуста-а-а!!! Марево солнца начинает румяной полоской по краям растлевать проселитренное газетное небо! Какими небывалыми сюжетами отвлечь свою плоть и сбить её вязкое вдохновение!?

В обратную сторону!!!

К своей центровой берлоге попасть, кроме как через «Шарик», возможности нет. Международное шоссе. 60 километров в час. Талон на въезд. Разворот. Жерло приёма талонов на выезд. Пластиковое «бревно» шлагбаума срывает с сознания занавес и открывает новую реальность пути домой. Горный хрусталь в голове даёт паутиницей трещину и постепенно осыпается кубиками под педали немолодого авто.

Утро.

Имярек – примерный семьянин при отсутствии всякой семьи. Парацетамол с «Ц-витамином». Кофе 33 в одном. Яичница-глазунья, с расплытыми от удара ножа по скорлупе глазами. Сгоревший тост, горчащий, даже в присутствии порционного джема. Опустошающее от вчерашнего дня – посещение фаянсовой вазы, которая не бумага и ещё лучше всё стерпит. При отсутствии праздника жизни это есть твой праздничный стул! Чувство борзости, сдобренное ароматом «Пако». Недоглаженная джинса из стиралки.

Выход.

Проведать или продлить здоровье автомобиля! Свежий ветер в промытые влажные волосы. И – стоп! Налицо – стрелка датчика бензобака! Он практически пуст, хотя накануне был заправлен по горло! Горло – это ключевое слово! И главный вопрос – где я был, если я точно нигде не был???!!!

Я никогда не видел криминальные трупы, хотя и вынужден был их снимать на правах имитатора правды. Посещение моргов всегда представлялось мне запретной для сознания темой. Всё было навязано представлением от просмотренных фильмов с долей участия своих домыслов, как «по-иначе» оживить, такое событие для дряхлеющего экрана. Но как передать эту безобразную правду, когда даже будущие живописцы прошлого хладнокровно посещали анатомические театры?!

Жизнь и кино довольно разные вещи, как кумкват и теория относительности, но которые режиссёр при помощи рук соучастников процесса пытается претворить в свою собственную заполошную и сиюминутную эстетику, когда на площадке ничего нет, и уже никогда не будет. Но смена идёт и, как Жизнь, либо парит с тобой вместе, либо проходит мимо. Статист трупа, по внезапно вспыхнувшим религиозным убеждениям встаёт и уходит в отказ в прямом смысле, с вещами покидая площадку. Деньги нещадно капают с лицевого зарплатного счёта Творца в нехитрый, но хваткий карман продюсеров, уже акцептовавших свои доходы. И, чаще всего, человек разумный, а режиссёр – бессовестный и не пытается ничего сделать. Вовсе, повернувшись, что называется, к лесу передом, к кому-то задом, но лицом при этом, как в гуттаперчевом цирке, всё же к пластиковому стакану с зелёным чаем, услужливо вставленным во второй, проложенный салфеткой внутри, чтоб не «ожечься», покорным и пока ещё незолотозубым начинающим мелкорабочим из Средней Азии.

– Время неопределённо, но век, вероятно, XIX… Не понимаю, кто я и как меня зовут, и зачем я делаю ЭТО…

Огюст Луи Мари Николя или Луи Жан… Я поливаю что-то из шланга… Оказываюсь мокрый, облитый с головы до ног каким-то подонком… Я не могу увидеть, кто он… Изображение дрожит, и дальше – чёрные пятна и царапины… Цифры какие-то… Крупно с человеческий рост…

– Я считаю до трёх, и на счёт три – Вы просыпаетесь!

– Что скажете, Наталья Николаевна?!

– Думаю, что это точно не он. Скорее всего, именно этот Саша абсолютно безгрешен и невиновен. С точки зрения, скажем, сегодняшнего правосудия. Он никому не причинил вреда, кроме разве собственного представления о себе самом и себе самому же.

– Хитро, как в Москве метро!!! Литература прямо какая-то! А, попроще! Если можно?! Что это, так для интереса уже, за бредятина-то французская?

– Он – просто фантазёр! Во сне, в который мы его погрузили, ему кажется, что он один из братьев Люмьер, придумавших кинематограф. Это их имена. История со шлангом – просто сюжет, по-моему, второго по счёту их фильма «Политый поливальщик» – короткая юмореска, как мальчик-хулиган разыграл садовника, наступив на шланг. Чёрные пятна, царапины и цифры с человеческий рост – захватываемый кинопроектором ракорд – техническая часть целлулоидной плёнки в начале и в конце бобины с фильмом. Про девятнадцатый век, думаю, уже объяснять не надо.

– Думаю, что никому уже ничего объяснять не надо… Увы, но и это дело мы закрываем… Помолимся, брааатья!!! Для всех это будет только лучше.

– Роман Романыч! На секунду Вас можно?!

– Можно! Ррраз! И артист – Свободен!!!

– Нууу! Репертуар юмора уже и обновить можно было!

– Однофамилец! А ты знаешь, от чего Мичурин погиб?!

– Знаю… Упал с клубники…

– Вот именно… Всё уже с неделю как прояснилось. Мне просто любопытно было, как эксперты работают. «Голубая лента»! Читай Конан Дойля! Хе-хе! По ай-пи, что ли адресу какому-то, пацаны наши выход с украденного ноутбука засекли на Чугунных воротах. Пока рванули – никого нет! Цап – а уже пересёк границу! Азиат какой-то, короче, гомофоб-мститель. А сначала думали, что мать родная, узнав, убила. Так что выписывай режиссёру своему пропуск на опохмелку… Да и батюшка, прямо, скажем, погорячился… И на одной и на другой своих службах… И обнародовать этот позор – мать-одиночку гробить! Пусть лучше всё в Лету канет, к ендовой матери! Через неделю-месяц забудут и ничего не узнают. Я т-те грю!

С завальцованным, как снежный пай сознанием, мне кажется, что счастье запустило руку ко мне в штаны, совместно с теплом и благодарностью к следствию, отделившему семена от плевел.

Единственное, что точно случится с нами – это смерть. Всё остальное – заковыристо и непредсказуемо. Цена известности – Шум и, как норма, бессмысленность. Значению цена – Тишина.

И я всё таюсь, беременный или обременённый, каким-то, до сих пор никому неизвестным значением или знанием…

Никто никому не поможет. Никому не поможешь и ты. У всего есть свой собственный вихрь, который выкручивает руки Судьбы во все развлекательные для его забав стороны… Нужно просто слушать воздух… А лучше – слышать его…

Но этот вечный запах свечей!!! Или свеч?! Куда мне от него деться?!

Всё перемешано в этом мире. Друг с врагом, враг с другом. Как всё перемешано и во мне.

А я… Я до сих пор так и не выяснил, как разделать вальдшнепа… Если это кому-нибудь и было нужно…

И важно…

Олег Столяров

177 Москва

Край земли

С утра бушевала страшная метель, заметавшая всё кругом. Её завывания походили на горькие жалобы. Могло показаться, что она злилась. Злилась на судьбу, на людей, пришедших сюда, покусившихся на её единоличное владычество. Злилась, потому что не хотела делиться с ними тем, что имела, а делиться пришлось.

Укутанный в громадные, пушистые шубы человек беспомощно лежал на мягком ложе, на дне огромной, утеплённой ямы, окруженный вниманием суетившихся около него людей. Умирать было до боли обидно. Столько походов и экспедиций позади – казалось бы, вот она та земля, которую мечтал открыть и уже открыл – тут бы впору порадоваться, ан нет – дежурит с косой за плечами, торопит к ответу, финалу, пророчит Судный день. А он-то так ждал, так надеялся! Видел в заветных снах край земли… Ну вот он – край и что с того?.. Высадились здесь с полуразбитого, раскуроченного стихией «Святого Петра», чтобы остаться на зимовку, не ведая выживут – не выживут… Оставалось только гадать «на кофейные гущи»… Но как-то ненаучно это, да и суевериями средневековыми сильно попахивает…

Капитан-командор тяжко вздохнул. Привстал на подушках. Посмотрел вдаль. «Да, Витус Ионансен, да, Иван Иванович (так звали капитан-командора на русский лад с момента поступления его на русскую службу)», – мысленно обратился Беринг к самому себе, – «пробил, видать, и твой час!». Не знал капитан-командор, что остров, которого достигла экспедиция – нарекут его именем, как и то не знал, что имя его навсегда будет вписано золотыми буквами в историю флота российского.

Беринг медленно угасал. Память освежала картины былых сражений и экспедиций, да так явно, будто всё это было лишь вчера. Ему вспомнилась Первая Камчатская. Вспомнилось, как они добиралась из Петербурга до Охотска через всю Сибирь долгих два года: на лошадях, пешком, на речных судах. Надо же целых два года! Подумать только – с января 1725 по январь 1727! А промелькнули, как один миг!..

Перезимовав в Охотске, а зимовка выдалась, надо сказать, не из лёгких, экспедиция переправила снаряжение на лодках и собачьих упряжках к устью реки Камчатка, что на восточном побережье полуострова, где к лету 1728 года было уже закончено строительство бота «Св. Гавриил». На нём экспедиции предстояло продолжать путь.

В июле-августе 1728 года бот поднялся на север, а затем продолжил движение на северо-восток вдоль материка.

– В ходе плавания были нанесены на карту Карагинский залив с островом, залив Креста, бухта Провидения, Анадырский залив и остров Святого Лаврентия. Иван Иванович свято чтил и безукоризненно исполнял заветы Петра Великого по научному изучению географии России и сопредельных территорий – в первую очередь, проводя, как и завещал Император, инструментальные съёмки и составление «генеральных карт», – вдохновенно внушал студентам исторического факультета МГУ профессор Доброхотов. – Весьма уместно напомнить, – профессор выдержал длительную паузу, внимательно обвёл глазами благодарно притихшую аудиторию, – что в 1714-1716 годах, уже после присоединения Камчатки к России, по личному указанию Петра было налажено морское сообщение на ладьях между Охотском и западным побережьем Камчатки. Зная об этом, Беринг решил организовать поиск побережья Северной Америки, которое, как он полагал, находится недалеко от Камчатки или даже смыкается с Азией.

Страсть к путешествиям и изучению неведомых земель поселилась в сердце Беринга ещё с юношеского путешествия в Ост-Индию. Именно тогда юный офицер буквально начал бредить географическими открытиями. Не оставила романтического датчанина эта страсть и после поступления на русскую службу. На русском флоте Витус служил образцово. В царствование Петра Алексеевича дошёл до чина капитана 2-го ранга, подал в отставку, дабы поправить здоровье – и с 1726 г. был вновь в строю. Уже в чине капитана 1-го ранга.

– В 1720-1721 годах одна из экспедиций, направившись с Камчатки на юго-запад, – важно внушал аудитории авторитетный учёный, – достигла середины Курильской гряды, но американского побережья так и не отыскала. Уже перед самой смертью Пётр снарядил на Дальний Восток очередную экспедицию, которую и возглавил Витус Беринг. По секретной инструкции российского императора, Берингу было поручено и вменялось в обязанность построить два корабля, направиться вдоль побережья, попробовать отыскать перешеек или пролив между Азией и Северной Америкой, а затем спуститься вдоль североамериканского побережья на юг.

Иван Иванович в полубреду вспоминал свою юность. Перед ним, как живые вставали походы, сражения, экспедиции. Вот он на палубе фрегата, в гуще сражения отдаёт приказы и распоряжения офицерам, матросам и комендорам. Вот, склонившись над картой Российской Империи вместе с государем Императором Петром Великим, мечтает об организации научных экспедиций по изучению неосвоенных, не нанесённых на карту загадочных территорий, как магнитом притягивающих к себе и распаляющих воображение путешественника и исследователя. Беринг видел себя молодым, полным сил и энергии. К несчастью, только видел. Ощутить прежней силы и энергии в своём теле умирающий капитан-командор уже не мог. Воспоминания согревали его предсмертные часы.

– Важную роль в организации и работах Первой, а затем – и Второй Камчатской экспедиции, – увлечённо продолжал Доброхотов, ободренный неподдельным вниманием студенческой аудитории, – играли помощники Беринга – капитан-командор А. И. Чириков и М. П. Шпанберг. О них тоже можно справедливо сказать много хорошего. Это вполне заслуженно.

Студенческая аудитория охотно согласилась с мнением профессора. Лекция о географических открытиях Беринга превратилась в настоящий спектакль. Будущие профессора и академики напряжённо следили за развитием исторического сюжета. Им была интересна неординарная судьба Витуса Беринга.

– Дальний Восток… Камчатка… – профессор мечтательно зажмурился, – замечательные места… Красотища неописуемая!.. Вот эта картина и открылась взору Беринга и его соратников… Они увидели уникальные по своей красоте места!.. Природа манила к себе, зазывая всё дальше и дальше вглубь неисследованной, таинственной территории… Люди Беринга шли вперед… Им предстояли открытия…

Грузное, отекшее тело уже не слушалось хозяина. Оно вконец обездвижило. Капитан-командор был готов разрыдаться от отчаяния и осознания собственной обреченности. Такого унижения он ещё не испытывал никогда в жизни. Кончики пальцев на руках и на ногах неотвратимо холодели. Смерть подкралась близко. Он явственно ощущал её дыхание.

«Что ж, дело сделано… Мы достигли края земли… Мы открыли, нанесли на карту империи и описали множество неведомых, дотоле диких, уголков, поражающих своей красотой и величием… Жил я не зря в итоге… Не зря… Оставляю после себя в дар России край земли… Во имя России!.. Для России!.. Это – Её Победа!.. Исключительно Её!..»

– На севере от села Никольского – единственного населённого пункта на Командорских островах, – многозначительно произнёс Доброхотов, – на диком берегу у подножия горы, где ветер нещадно треплет выгоревшую, выцветшую траву возвышается крест, ограждённый цепями. На плитах, лежащих в основании креста, если подойти ближе, то можно прочитать: «Место первого захоронения командора Витуса Беринга и пяти матросов «Святого Петра» в 1741 году». Далее находятся ещё несколько крестов. К ним ведёт деревянная лестница. У высокого чёрного железного креста бронзовая плита, с отлитыми на ней словами: «1681-1741. Витусу Берингу от жителей Камчатки. Июнь 1966 г.». Дальше – ещё 6 могил с двумя крестами. На каждой лежат небольшие бетонные плиты с прикрученными металлическими табличками:

– В. Беринг. Капитан бригадирского ранга. 8 декабря 1741 г.

– Эльзберг Андрис. Штурман. 22 ноября 1741 г.

– Лагунов Иван. Прапорщик. 8 января 1742 г.

– Хотянцев Никита. Подшкипер. 9 декабря 1741 г.

– Морской гренадёр. 1742 г.

– Морской гренадёр. 1742 г.

– История данного захоронения весьма любопытна, – профессор сделал многозначительную паузу, помолчал, обвёл взглядом затихшую, заинтересованную студенческую аудиторию. – Итак, коллеги, – Доброхотов энергично потёр руки, – издавна было известно, что Витуса Беринга и других умерших членов экипажа «Святого Петра» похоронили на побережье самой бухты Командор. Время безжалостно быстро стёрло малейшие следы могил. Старожилы рассказывали, что сильные шторма вымывали из песка стволы пушек, снятых с корабля и установленных моряками в виде памятника. Особенно много пушек вымыли шторма перед самой войной, в 1935 г. Но память не вымоешь – память о великих деяниях жива в потомках! Подтверждение тому – судьба капитан-командора, великого путешественника и первооткрывателя!.. Напомню всем: в этом году, коллеги, исполняется 335 лет со дня его рождения, но мы до сих пор не забыли этого отважного человека!..

Сергей Галиикий

78 Санкт-Петербург

Когда вокруг идёт бой

Дело было в конце июня 2009 года. Вместе с колонной спецназа протоиерей Димитрий Василенков из Санкт-Петербурга, будучи в Чечне, попал в засаду. Связи нет. Вокруг рвутся гранаты и свистят пули. Неизвестно было, сколько здесь боевиков и когда придёт помощь… А ведь, если подумать, чем священник может помочь бойцам в бою, если он, по каноническим церковным правилам, не имеет права стрелять?.. Но, как выяснилось, он может значительно больше, чем просто снаряжать магазины патронами и перевязывать раненых. Он может благословить бойцов и молить Бога о помощи! Протоиерей Димитрий Василенков рассказывает от первого лица о бое под Элистанжи.

Рассказывает протоиерей Димитрий Василенков: – Мне дважды довелось побывать в зоне, где интенсивно велись реальные боевые действия. Первый раз – в августе 2008 года, в Южной Осетии во время грузино-осетинского военного конфликта. А второй раз – в колонне внутренних войск. Тогда я попал в засаду боевиков. Это произошло в Чечне под селом Элистанжи в конце июня 2009 года. Этот случай я и расскажу, потому что в этом бою я участвовал лично.

В начале лета 2009 года, по поручению Синодального отдела по взаимодействию с Вооружёнными силами и правоохранительными учреждениями, мне предстояла плановая командировка в Чечню. Обычно мы ездим на Кавказ два раза в год: осенью-зимой и весной-летом. Со мной был мой хороший друг и добровольный телохранитель, сотрудник военного отдела Санкт-Петербургской епархии Александр Рогожин.

В Ханкалу мы прилетели 25 июня 2009 года. Разместились в одном из отрядов армейского спецназа. Там встретили много старых знакомых. Они мне рассказали, что оперативная обстановка в Чечне сложная, и, похоже, дальше будет ещё хуже. Для меня начались священнические будни: прежде всего, это многочасовые беседы с солдатами и офицерами.

Почти сразу мы побывали в Грозном. Выглядел он вполне презентабельно, практически не осталось разрушенных домов: здания или отстроены заново, или зашиты по фасадам.

Работали мы по заранее намеченному плану, как обычно, по согласованию с командованием Группировки. В плане указано, кто, куда и когда едет, кто отвечает за транспорт, кто – за охрану. Нам надо было объехать несколько подразделений в Веденском районе.

Первая дальняя поездка намечалась в посёлок Элистанжи. А как раз в это время из Элистанжи в Ханкалу прибыла небольшая колонна (бронированные «уазик» и «газель») из отряда спецназа внутренних войск «Меркурий».

Мы были у разведчиков Группировки, когда вошёл командир «Меркурия» и с ним майор Руслан Горбунов. Командир отряда остался в Ханкале по каким-то своим делам, а Руслан повёл колонну обратно. Вообще-то я не большой любитель передвигаться по Чечне в составе колонн. Намного удобней ездить с оперативниками ФСБ: легковой машине всегда проскочить легче, чем греметь тяжёлой бронёй. Но тут образовалась оказия, и нас отправили в Элистанжи с этой колонной.

Накануне этой поездки в воскресенье 28 июня мы с отцом Аркадием (Мамаем), бывшим тогда настоятелем храма святого благоверного князя Димитрия Донского в Ханкале, отслужили литургию и молебен, причастились святых Христовых Тайн.

На следующий день перед выездом мы с Сашей помолились. Я благословил дорогу. До места добираться часа два. Мы с Сашей сели в «газель». Старшим нашей машины был молодой старший лейтенант Юрий Мигурский. Впереди в «уазике» разместился майор с двумя солдатами. Всего в двух машинах нас было девять человек.

Когда мы тронулись в путь, я завёл с солдатами разговор. Это были молодые контрактники лет по двадцать, почти мальчишки. Тут как раз мы проехали село. На его улицах не было ни души. Я помню, что, по рассказам людей бывалых, это очень нехороший признак: если на улицах никого нет, и село словно вымерло, то дальше могут начаться неприятности. Ребята восприняли мои слова совершенно серьёзно: все стали смотреть по сторонам внимательней.

Было у меня что-то вроде предчувствия беды. Но, так как перед каждой поездкой в нехорошее место в душе почти всегда поднималась тревога, и в этот раз я отнёсся к этому как к чему-то привычному. Ехать-то всё равно надо…

После долгого и нудного петляния по предгорьям и горам мы выехали на прямой участок дороги со стороны ручья (Элистанжи). Дорога там гравийная, и камни постоянно стучат по днищу машины: дынь-дынь-дынь… И вдруг я обратил внимание, что стук пошёл почему-то со всех сторон и неожиданно зачастил, как будто посыпался горох. А когда уже полетели и искры, стало ясно, что по нам стреляют. И не просто стреляют, а попадают в машину…

По инструкции, при начале обстрела надо увеличивать скорость и продолжать движение. Но наша «газель» вильнула и остановилась у обочины. Только через несколько минут стало ясно почему: наш водитель объехал подбитый только что «уазик» и тормознул на обочине метрах в двадцати от него. Тем самым он избежал опасности превратить обе машины в одну общую мишень.

Мгновенно мы все высыпались из машины и прыгнули в кювет. Я сразу стал молиться: «Господи, спаси и укрепи ребят! Пресвятая Богородица, защити! Святые благоверные князья Александр Невский и Димитрий Донской, помогите!»

Огляделись: оказалось, что «уазик» выведен из строя, ехать не может. И тут можно с уверенностью говорить о чуде Божием: боевики сделали по «уазику» и «газели» три выстрела из гранатомёта (потом эти три пустые тубуса от гранатомётов РПГ-26 были найдены в кустах). Но, хотя боевики стреляли с пятидесяти метров, все три гранаты пролетели мимо нас!.. Если бы они попали точно в «уазик» или «газель», то внутри в живых вряд ли бы кто-то остался.

Но эта военная удача почти тут же сменилась трагедией: на простреливаемом пространстве между «газелью» и «уазиком» я увидел лежащего на спине майора Руслана Горбунова с пистолетом в руке. По положению его тела, по тому, как он лежал, стало ясно, что он либо очень тяжело ранен, либо убит. Упал он посредине дороги, где так до конца боя и пролежал на открытом месте. Вытащить его было невозможно: место на дороге, где он упал, простреливалось. Ранения у Руслана оказались тяжёлые: он был смертельно ранен в спину и ещё и в левое плечо. Уже потом, в госпитале, врачи увидели у него на спине маленькое входное отверстие от пули, которое на груди превратилось уже в большую рану. Он был без бронежилета… После прибытия в госпиталь Руслан почти сразу скончался. Он погиб как герой – в бою, с оружием в руках.

Когда мы выкатились из машины в кювет, мне запомнилось внутреннее ощущение нереальности происходящего. Свистят пули, с резким звуком попадают в борта «газели»… Но страха почему-то у меня не было. Я ещё успел в самом начале бойцам сказать: «Ребята, Господь с нами! Надо отбиваться!». Думаю, Господь нас укрепил. Стрелять почти мгновенно начали абсолютно все. Причём цели они видели, ведь до боевиков было всего метров восемьдесят. И ещё мы «духов» хорошо слышали – они очень громко орали: «Аллах акбар!». Я со своего мобильного телефона звоню в штаб Группировки и сообщаю: «Мы попали в засаду, ведём бой!». Обрисовал им обстановку, как видел её из канавы. Через пару минут мне перезвонили, что-то уточнили. В Группировке пошла работа по оказанию нам помощи.

Потом бойцы долго вспоминали, что с самого начал боя я запрещал им ругаться матом. Причём, костерил я их за это очень громко и непрерывно: «Не материтесь, иначе промахнётесь!». Мне как священнику стрелять нельзя, поэтому я крикнул: «Все магазины и патроны бросайте мне!» Ребята мне целую кучу магазинов накидали. Я сидел и, как автомат, набивал в магазины патроны.

Тут и Саша Рогожин вспомнил свою десантную молодость (он срочную службу служил в Гарболовской бригаде ВДВ). Надел чью-то каску, выскочил с РПГ-26 (реактивная противотанковая граната – Ред.) на открытое простреливаемое пространство и выстрелил в сторону леса, откуда по нам вели огонь. И почти сразу оттуда прилетела граната от подствольника. Слева от меня – взрыв!.. Оборачиваюсь и вижу – у солдатика, который рядом со мной был, всё лицо в крови! Тут я и у себя на плече дырку заметил – кровь течёт. Пошевелил пальцами – рука вроде нормально работает. Саша Рогожин с бойцами перевязал раненого в лицо и моё плечо заодно, несмотря на мои протесты. Я в горячке почему-то решил, что у меня просто царапина.

Продолжаю набивать патронами магазины и раздавать их ребятам. И тут заметил, что чаще всего мне приходится снаряжать магазины для снайперской винтовки ВСС. Смотрю: а парнишка из этой винтовки бьёт очередями – магазин за магазином… Я ему: «Ты чего из винтовки, как из пулемёта строчишь? Ты же снайпер! Чему тебя учили?!. Ищи цель!». Прочитал ему такую лекцию короткую. Парень успокоился и начал стрелять уже осознанно.

С тыла нас прикрывал небольшой пригорок. Но стрельбы с этого направления мы не замечали. Особенно меня почему-то беспокоила возможность обхода. Мне казалось, что нас могут обойти сбоку. Я крикнул: «Ребята, смотрите, чтобы нас не обошли с флангов!» И это подействовало, солдаты действительно стали смотреть в эту сторону.

Я думаю, что план у боевиков был такой: тремя выстрелами из гранатомётов они останавливают машины, а выстрелом снайпера из крупнокалиберной винтовки убивают командира. (Входное отверстие от пули калибра 12,7 мм на обшивке «газели» было как раз напротив командирского места, где сидел я. Это настоящее чудо Божие, что пуля оставила в металле брони «газели» всего лишь глубокую выемку, а броня выдержала и только дала трещины с внутренней стороны. Обычно такая пуля пробивает бронированную «газель» навылет. Стрелял снайпер, как потом показало расследование, примерно метров с восьмисот). После этого, боевики обстреливают подбитые машины и идут добивать оставшихся.

Но получилось иначе. Во-первых, гранаты пролетели мимо. Пуля калибра 12,7 мм броню «газели» не пробила. В результате, практически все успели выскочить из машин, заняли оборону и открыли ответный огонь. Идти боевикам по открытому месту к машинам уже не было смысла. Они же не самоубийцы, чтобы идти в атаку по открытой местности при такой плотности ответного огня. Короче говоря, фактор внезапности у них не сработал, засада не удалась. А когда завязалась перестрелка, шансы наши с ними уравнялись.

Бой шёл уже где-то около получаса, когда подошла бронегруппа из Элистанжи. Но боевики продолжили воевать уже с бронегруппой, один наш офицер был даже ранен! Но тут уже силы были точно неравные, не в их пользу (крупнокалиберные пулемёты БТРов – это не шутка). И через несколько минут огонь из кустов прекратился. Боевики отошли. Вскоре после этого появилась местная чеченская милиция.

Почти все ранения бойцы получили в первые минуты боя. В самом начале боя двое солдат и я были ранены относительно легко, а майор Горбунов получил смертельное ранение и умер потом при мне прямо на операционном столе.

Раненых солдат и меня с ними «вертушками» перебросили в госпиталь в аэропорт Северный под Грозным. Здесь мою рану на плече врачи осмотрели уже внимательно – кость оказалась не задета. Рану на руке обработали, перевязали. Ещё оказалось, что другой осколок чиркнул меня по правой щеке прямо под глазом. Но это уж точно была царапина. Командировку мне прерывать очень не хотелось. Спрашиваю докторов: «А можно без госпитализации?» Отвечают: «В принципе можно… Надо только регулярные перевязки делать». Услышав это, я из госпиталя и уехал – позвонил в Ханкалу разведчикам, и они за мной в госпиталь прислали машину.

После этого ещё три недели я с Сашей ездил по подразделениям. За это время крестил тридцать солдат и офицеров.

Хотя в каждом подразделении, где мы бывали, местные медики рану на руке мне обрабатывали и перевязывали, нельзя сказать, чтобы она заживала у меня быстро. Ведь мы постоянно ездили по грязи. Но я нисколько не жалею, что отказался лечь в госпиталь. Так что, мы полностью выполнили всё, что намечали, и сделали то, что должны были сделать. И это главное.

Трудно утверждать определённо, но я думаю, что боевики охотились именно за этими двумя машинами. Во-первых, они видели, как утром «уазик» и «газель» уехали из расположения отряда. Значит, по логике, они должны будут возвращаться. Возможно и то, что у них была информация о том, что в одной из машин ехал командир отряда, который должен был вернуться. Может быть, они что-то узнали про нашу с Сашей поездку…

Потом мне рассказали о результатах расследования. В засаде было около пятнадцати боевиков в одном месте и человек шесть-семь в другом. Снайпер стрелял сверху из крупнокалиберной винтовки калибра 12,7 мм с расстояния метров семьсот-восемьсот. О потерях боевиков точно ничего не известно, на месте самой засады следов крови не нашли. Зато на пути отхода боевиков были обнаружены фрагменты окровавленного обмундирования. Но было замечено, что в этот же день в Элистанжи, по странному стечению обстоятельств, как отметили оперативники, хоронили двух молодых парней, якобы разбившихся на машине…

По опыту, не всегда подобные засады заканчивались так, как у нас. После нас подразделение местной милиции попало примерно в такую же ситуацию. Граната от гранатомёта влетела внутрь машины и разорвалась. В результате уже в первые минуты боя погибли восемь человек. Но мы помолились перед выездом, молились и во время боя. Думаю, поэтому всё пошло совсем по-другому: у боевиков ни одна их задумка не сработала. Это и есть проявление Божиего благословения на то дело, которое мы делаем.

Я сам видел, как достойно в бою повели себя наши молодые солдаты и офицеры. Не было ни одного, кто бы не справился с собой, растерялся или струсил. Воевали все до единого. И это при том, что для них для всех это был первый бой. Лично я считаю, что мы одержали главную моральную победу над врагами тем, что им не удалось сорвать наши планы.

Через два дня на вертушке я прилетел в расположение отряда спецназа «Меркурий» в Элистанжи, куда мы и ехали 29 июня. Саша Рогожин дожидался меня там. И вот что интересно: Саша мне рассказал, что почти сразу после боя все иконки и крестики, которые у него были с собой, бойцы разобрали буквально за считаные минуты. А я, когда прилетел, покрестил восемь человек. Получилось главное: врагу не удалось нас остановить, и мы сделали то, что и должны были сделать.

Во время самого боя я, как это ни странно звучит, ощутил состояние мира в душе. Не было никакого борения, никаких терзаний душевных, а присутствовала уверенность, что с Божией помощью мы обязательно отобьёмся. И ещё у меня было твёрдое ощущение, что я делаю именно то, что я обязательно должен был сделать.

Краткая биографическая справка:

Протоиерей Димитрий Василенков рукоположен в священники в 2004 году. В 2006 году окончил Санкт-Петербургскую Духовную семинарию. С 2005 года-Председатель Отдела по взаимодействию с казачеством Санкт-Петербургской митрополии.

С 2006 года по настоящее время совершил более 20 командировок на Северный Кавказ. Крестил более 900 военнослужащих и сотрудников различных силовых структур. 29 июня 2009 года во время одной из командировок был ранен в бою. Награждён орденом Мужества, орденом Дружбы и другими ведомственными и общественными наградами.

В настоящее время является настоятелем строящегося воинского храма в честь Покрова Пресвятой Богородицы в Санкт-Петербурге и храма Преображения Господня при Северо-Западном региональном командовании ВВ МВД РФ, а также председателем координационного совета военно-патриотических и спортивных клубов Санкт-Петербурга и Ленинградской области при Военном отделе Санкт-Петербургской епархии.

Юрий Кузнецов

77 Москва

Первый блин комом

Учебная сессия лета 1970 закончилась, и мы с подружкой напоследок, перед тем, как разъехаться по домам на каникулы, на всю катушку пользовались редкой в общежитии возможностью побыть вдвоём.

– Юрка, в стройотряд поедешь? – без стука влетев в комнату, возбужденно закричал Володька, наш городской приятель.

Мы нехотя оторвались друг от друга.

– Стучать не учили? – шумнула на него подружка, застёгивая халатик.

– Это в какой стройотряд? – поинтересовался я. – В Ухту? На строительство газопровода «Сияние Севера»? – Нет, не поеду! Комаров мне и дома хватает! – помотал я головой.

– Какая Ухта? Какие комары? – замахал на меня руками Володька. – Мы стройотряд в Крым набираем! У моей знакомой дядя в Табаксовхозе работает. Харчи бесплатные, дорогу отработаем…

– Знаешь, какое там море! – мечтательно цокнул он языком и зажмурился, представляя, похоже, что уже ныряет в воду.

– А где Табаксовхоз находится? – заинтересовалась подруга.

– Село Табачное, – пояснил Володька, с явной неохотой возвращаясь в комнату. – Всего-то в пяти километрах от моря…

– Соглашайся, Юрка! – запрыгала, захлопав в ладошки, подружка. – Я под Алуштой с родителями отдыхать буду. Это же от Бахчисарая совсем недалеко, в гости сможешь приехать!

– А когда сбор? – поинтересовался я.

– В первых числах августа, – хлопнул меня по плечу приятель. – Ещё успеешь и домой на месяцок сгонять!

Мне не довелось побывать на море, хотя директор сельской школы, где я слыл первым учеником, каждый год обещал добыть для меня путёвку в Артек.

– А что, заманчиво! – подумал я и согласился.

В весёлой кампании, под гитару и «Солнцедар» пара суток в дороге пролетели незаметно. Поселили наш стройотряд в клубе.

– Быстра кладите вещи, и айда на море! – весело поторапливал нас бритоголовый татарин. – Машина ждёт. Нада с дороги искупаться!

До моря, как Володька и обещал, оказалось не больше получаса езды пыльной степной дорогой. Машина круто развернулась прямо перед обрывом и мы, как горох, высыпались из кузова на редкую, пожухшую от зноя травку. Побросав одежды, наша «дикая дивизия» с гиканьем и улюлюканьем устремилась по крутому обрыву к морю. Вода показалась мне намного теплее, чем в Волге даже в самые жаркие июльские деньки. Не зря, видно, Ихтиандр мог околачиваться в море целыми сутками.

– Айда во-он к тем камням! – предложил кто-то, показывая на пенящуюся полоску вдали, где выглядывали из воды несколько остроконечных камней.

– Поплыли! – легко согласились все, забыв, что ласковое море может оказаться весьма коварным существом.

Уже у самых камней левую ногу начало сводить судорогой. Попытка размять твердеющую икроножную мышцу не удалась. Все старания вскарабкаться на торчащий из воды камень, чтобы согреть ногу на солнышке, тоже оказались напрасными! Правда, мне удалось лечь на спину и зацепиться за камень ногами, но теперь волны стали захлёстывать лицо, и я вдоволь нахлебался солёной водички.

– Позвать, что ли, кого-нибудь на помощь? – мелькнула мысль, но она была с гордостью отброшена, не хотелось с первого дня становиться предметом насмешек.

С отчаянием вцепившись ногтями в ногу и почувствовав, что кожу защипало от солёной воды, я перевернулся на спину и на одних руках поплыл к берегу. Минут через двадцать мне удалось достать ногами до дна. Прихрамывая, побрёл по отмели и, наконец, выбрался из воды.

– Как это тебя угораздило? – поинтересовался Володька, увидев на моей ноге кровавых бороздки содранной кожи.

– За камень задел, – буркнул я. – А ты, похоже, сдрейфил?

– Ногу свело, пришлось назад повернуть, – принялся оправдываться он.

На следующее утро нас не свет ни заря поднял всё тот же улыбчивый татарин.

– На работу пора, пока не жарко, – поторапливал он нас.

Зелёный ковёр табачного поля вблизи распался на отдельные полуметровые растения, с зелёными верхними листочками и более светлыми нижними.

– Будете обрывать нижние листочки, – пояснил бригадир. – Обламываете с правого и левого рядка по десятку листьев и укладываете пачки в борозды…

Объясняя, он то и дело поглядывал на небо.

– Скоро дождь пойдёт! – вдруг объявил он. – Быстрей в автобус, нада табак спасать!

Машина подъехала к длинным рядам рам, каждая длиной метров по пять и высотой метра полтора. На них были закреплены шнуры, по десятку шнуров на каждой, унизанные листьями табака.

– Заносите рамы в сарай! – закричал бригадир. – Да не поломайте листья.

Мы попарно принялись таскать рамы, сгибаясь в три погибели под их тяжестью. Едва занесли последнюю, хлынул такой ливень, что света белого стало не видно.

– Молодцы, вовремя успели! – похвалил нас татарин, довольно поглядывая сквозь щёлочки глаз и закуривая громадную самокрутку.

– Домашний табачок, духовитый, – похвалился он. – Когда-то его для самого Иосифа Виссарионовича выращивали.

– Не повезло вам, ребятишки! – сочувственно вздохнул заядлый курильщик, с наслаждением окутывая себя и нас клубами душистого дыма. – Дождь, пожалуй, на несколько дней зарядил, ни работы, ни отдыха не будет…

– А можно, я тогда на денёк в Алушту сгоняю? – подхалимским тоном попросил я. – У меня там подружка отдыхает…

– Ну, раз подружка, то даже если нельзя, то всё равно можно! – понимающе улыбнулся бригадир. – Давай завтра с утра, а? Я смогу тебя до Симферополя подбросить.

– Мне же автобус на Алушту нужен? – удивился я.

– Ты, друг, разве не знаешь, что между Симферополем и Ялтой ходит самый длинный в мире троллейбусный маршрут, – похвалился, как мальчишка, татарин. – Там такие места, не пожалеешь, что поехал!

Он оказался прав. Полтора часа пролетели незаметно. Словоохотливый сосед всю дорогу, не закрывая рта, рассказывал, где мы едем. Сначала троллейбус, оставляя позади усыпанные фруктами сады, плавно катил по Салгирской долине. Затем нам открылись отроги Пахккал-Кая, следом – Северной Демерджи… Виды сменяли друг друга, открывая всё новые и новые необычайной красоты горные пейзажи. Вот и Алушта!

Автокемпинг, в котором должна была отдыхать моя подружка, оказался обычной поляной, где под тентами прятались от палящего зноя автомобили. Рядом, в палатках, жили отдыхающие. Я поразился представшей передо мной картине. Немногие ещё оставшиеся люди спешно паковали вещи: сворачивали тенты, палатки, вьючили на багажники чемоданы…Пробегавший мимо мальчишка, захлебываясь, объяснил: вчера милиционер приходил…Сказал, в Крыму холера…Всем «дикарям» приказано ехать домой…

По спине невольно пробежал холодок. Я читал об эпидемиях средневековья, выкашивающих целые страны.

«Значит, и нас попросят домой!» – вдруг осенило меня. – «Нужно срочно возвращаться в село! Надеюсь, отряд заметит потерю бойца…»

Теперь вид из окон троллейбуса наводил совсем на другие, мрачные размышления: солнце, кровавым глазом подглядывало сквозь прорехи туч; потемневшие от горя сады напрасно ждали хозяев… Я настолько погрузился в свои фантазии, что прямо-таки подскочил от неожиданности, услышав в динамиках громкий скрипучий голос: «Автостанция». До Табачного оставалось ещё километров тридцать.

– Слушай, помоги ящики погрузить, а? – попросил почерневший от солнца армянин, водитель стоящего неподалёку грузовика. – Потом я тебя довезу!

Минут через сорок мы были возле клуба. Весь наш стройотряд уже подпрыгивал на чемоданах, с нетерпением поджидая и поругивая меня. А ещё через час мы оказались на железнодорожном вокзале Симферополя, откуда я только что уехал. Нам повезло, через начальника вокзала, как членам стройотряда, удалось купить билеты на дополнительный утренний поезд. Но пришлось всю ночь гулять по окрестным улицам. На вокзале, на полу, на каждой ступеньке лестницы, ведущей на второй этаж, подстелив газеты, лежали люди. Некоторые не могли купить билеты уже несколько суток. Если бы бактерии холеры вздумали здесь порезвиться, никому бы мало не показалось.

Поезд шёл до Горького почти трое суток, пробираясь такими окольными путями, рельсы которых не видывали вагонов, наверно, с самой войны. Состав останавливался на каких-то заброшенных полустанках, а то и прямо в чистом поле. Запасы продовольствия давно закончились, пришлось переходить на прихваченные с собой фрукты. К счастью, их у нас не отобрали, хотя милиционеры на вокзале и грозились это сделать. Однажды, поминутно оглядываясь, не трогаются ли с места вагоны, удалось добежать до сельского магазинчика и прикупить с десяток банок рыбных консервов. Никто – ни проводники, ни сам начальник поезда – не мог сказать, когда поезду вздумается отправиться дальше. Как диспетчерам удавалось разводить составы по разным путям, осталось загадкой. Но нам не встретился ни один поезд, следующий по нашим рельсам.

Когда, наконец, мы прибыли в Горький, в глаза бросились объявления с предписанием прибывшим пассажирам немедленно обратиться в поликлиники по месту жительства. Я зашёл в здравпункт общежития и жестоко поплатился за это! Врач, выдав несколько пачек тетроциклина, под угрозой выселения из общежития велел целых две недели никуда не уезжать. Карантин!

Таким вот оказалось моё первое знакомство с Крымом. Не зря говорят, что первый блин – комом. К счастью, он оказался не последним. Наверно, тетроциклин помог!

Владимир Голубев

90 Московская область

Ворон и чайка

(по мотивам эскимосского фольклора)

На рассвете, над тундрой, где сквозь намёрзший за зиму снежный панцирь проклюнулись лишь первые проталины, пролетала пара лебедей. Тысячи вёрст одолели белые птицы, чтобы вот так оглашая мир трубными звуками, парить над родной землёй, где они когда-то появились на свет. Так каждую весну лебединые стаи спешат на Север, чтобы успеть за короткое полярное лето построить гнездо, вывести птенцов и поднять их на крыло.

Следом за лебедями потянутся из жаркой Индии на родину белые журавли – стерхи. Неторопливым курлыканьем птицы приветствуют землю, оставленную прошлой осенью. Вскоре зазвучат журавлиные зори: посреди озёр и влажной тундры птичий духовой оркестр будет приветствовать восход солнца и приход весны.

На берегу арктического океана семейство белых медведей под гомон чаек неторопливо бредёт на север подальше от открытой воды. Звери переберутся на крепкие льды, туда, где отдыхают тюлени. Они не ждут жаркого солнца, мех хорошо согревает их даже в самые лютые морозы. А если пурга затянется на несколько дней, умка спрячется в сугробе и в спячке переждёт непогоду.

Маленькие нерпы обжили весенние льды и караулят своих мамочек у полыньи. Лишь влажные черные глазки и носик предательски выдают малыша среди снегов. Но даже когда нерпа крепко спит, она во сне за сотни метров почувствует шаги хищника.

В размякшей тундре между сопками бесшумно парит полярная сова, выглядывая куропаток. Белое оперение северных курочек скрывает их от хищников. Рядом, в зарослях стланика, крутится белый песец, тоже надеясь поживиться птичкой или неосторожным сурком, пригревшимся на солнце. В таком наряде песца с трудом можно заметить средь сугробов. Но вскоре он поменяет зимний окрас на летний. Только осенью шуба изменится под цвет пушистых снежинок.

С каждым весенним днём всё увеличивается пришлое население в тундре и на морском побережье. Прилетают новые стаи птиц, с юга по заветным тропам сюда косолапят бурые медведи и росомахи. Все живые существа ожидает необъятный дом и сытный обед, но изобилие продлится только до тех пор, пока не вернутся скрипучие холода.

Пролетал как-то Ворон над весенней тундрой, над прибрежными утёсами, на которых гнездились чайки. Увидели птицы Ворона и давай надсмехаться над его черными перьями:

– Эй! Пожиратель падали! Да ты чернее ночи! Посмотри по сторонам, в тундре нет никого ужаснее тебя! В таком наряде только печалятся, а не веселятся!

– Кра! Кра! Кра! – ответила чёрная птица чайкам.

Затаился Ворон среди камней. Загрустил, огляделся по сторонам. Наскучило Ворону одному встречать весну в старых нарядах – черных перьях, решил шаман поколдовать – похитить белый цвет у птиц и зверей. Отправился Ворон в далёкое Златогорье. Летел ночь и день на самую высокую гору – шаманить.

Прикрыли облака горбатую вершину, где среди снега и льда Ворон закамлал – ударил в волшебный бубен, и призывный «там-там» стрелой сорвался в небеса. Путь открылся. В невидимую дорогу шаман прихватил волшебный посох с костяной погремушкой. Спустившись с седьмого неба, Ворон прокаркал на черные камни слова заклинания и…

…В одночасье все белые птицы и животные превратились в черных. Что тут началось среди обитателей тундры! Чайки в испуге поднялись в небо, совсем как галки. Почерневший кречет взмыл высоко в облака, а белые медведи, не узнавая друг друга, разбежались по льдам.

Только Ворон радовался, осматривая свысока окрестности. Ведь теперь птицы и звери стали видны как на ладони. Всё, больше они никуда не спрячутся. Главное, и над шаманом теперь никто смеяться не посмеет, думал он и от радости потирал крылья.

Собрались вместе птицы и звери. Кричат, галдят – друг друга не слушают. К вечеру уморились и наконец-то примолкли; стали думу думать – как вернуть назад свой привычный наряд.

– Давайте объявим Ворона самым главным на нашей земле, – предложил чёрный медведь, ещё вчера белый. – Я не могу жить во льдах в такой шкуре! Мне не подобраться ни к тюленю, ни к нерпе! Я просто умру с голоду!

– А может, признать его самым сильным шаманом? – спросили лебеди.

– Важным, главным, могучим, сильным! – перебивали всех журавли.

– Братцы, я знаю, что надо делать! – вдруг объявила маленькая Чайка и попросила. – Разрешите мне поговорить с Вороном!

– Да пусть попробует… – рявкнул бывший белый медведь.

– Лети, лети! – загалдели журавли.

– Хуже не будет! – зашипели лебеди.

– Пусть торопится! – затявкали песцы. – Её все равно не жалко!

Переглянулись птицы и звери, посоветовались между собой и решили отпустить Чайку к шаману.

Прилетела маленькая птица к обрыву у моря, где счастливый Ворон катался по снегу и пел:

– А-я-яли, а-я-яли, а-я-яли!

Чайка села рядом на камень и говорит:

– Ворон, ты самый сильный шаман на нашей земле, верни нам белый цвет!

– Нет, не проси: свершилось возмездие! Вы, чайки, насмехались надо мной из-за цвета моих перьев, а теперь сами – чернее ночи!

– Все птицы и звери жалеют о сказанных тебе обидных словах. Но мы хотим предложить тебе кое-что взамен наших белых перьев и шерсти.

– Да что вы можете пообещать мне, кроме тухлой рыбы? Никто из вас не знает наши северные земли, как я. Ведь только я летаю здесь круглый год и знаю каждый камешек и кустик на побережье и в тундре.

– Ворон, если вернёшь обратно наш цвет, то как только белые пушинки посыплются с небес на землю – мы покинем здешние места. Хозяйничать останешься только ты! Никто не будет больше тебе мешать, а тем более кто посмеет над тобой смеяться! Вся рыба, все ягоды и грибы достанутся только тебе!

Глаза Ворона заблестели и он улыбнулся:

– Твои мудрые слова согрели моё сердце, Чайка. Лёд моей обиды растаял. Я прощаю вас.

Ворон обрадовался, что скоро останется один одинёшенек и даже радостно запел на всю тундру:

– А-я-я-я-а, а-я-я-я-а!

Поблагодарила Чайка Ворона и отправилась с доброй вестью к птицам и зверям. Шаман-ворон взял бубен, ударил в него костяной колотушкой и вернул всё на свои места: чайки опять стали белыми, как и лебеди, журавли-стерхи и соколы-кречеты и многие другие обитатели Севера. Тундра и побережье наполнились звонким гомоном птиц и зверей.

Миновало несколько дней. В полдень среди черных камней наткнулся Ворон на птичий пух и пучок белых перьев. Вспомнилось обещание птиц оставить его в покое и покинуть северные края. Огляделся по сторонам, ан нет! Все на месте – птицы строят гнезда и высиживают птенцов. Да мало того, новые стаи всё прибывают и прибывают с далёкого юга…

Разозлился Ворон. Полетел вдоль побережья искать обманщицу Чайку. А разыскал птицу около гнезда и спрашивает:

– Однако почему вы не улетаете на юг, уже много белого пуха в тундре и на побережье?

– Про какой пух ты говоришь, Ворон? – переспросила Чайка.

– Да, конечно, про птичий!

– Экая невидаль, пух! Я говорила тебе о снежинках! Когда они посыпятся с небес, мы выполним обещанное и оставим тебя в одиночестве, братец Ворон! Тогда и опустеют здешние края!

Чайка истерично рассмеялась и улетела по своим делам – искать корм для птенцов.

Разозлился Ворон. Вернулся в Златогорье – изломал бубен. С тех пор он облетает стороной птиц и зверей.

Пролетело короткое полярное лето. И вправду, как только по ночам стали шалить первые морозы, а дожди стали перебиваться снегом – шумные косяки лебедей, гусей и журавлей потянулись на юг. Стайки чаек отправились кочевать вдоль побережья, ища открытую воду с рыбой. Птицы и звери наконец-то исполнили обещанное ещё весной Ворону.

С тех давних пор из всех птиц только Ворон остаётся зимовать на Крайнем Севере. Одиноко и холодно, кругом только белый снег, лёд и торосы, не с кем даже словом перемолвиться. И это время длится до самой весны, когда вновь в родные места возвращаются перелётные птицы.

Как северный олень и лошадь искали родину

(по мотивам ненецкого фольклора)

Давно, в самом начале времён на далёком Севере, злой Нга во время грозы, под гул громовой, желая погибели всем живым созданиям, рассеял их по всем окрестным землям. Всё перепуталось: пуночка ловит рыбу, а чайки – шмелей и мух, белуха страдает в реке, а шука мучается в солёном море. Белки запрыгали по камням, горностаи плавают в озёрах, бобры мёрзнут на льдинах, а моржи строят плотины в ручьях.

Больше не ведают, где жить птицы и звери, рыбы и змеи. Белый и бурый медведи, давши волю когтям и клыкам, сцепились на берегу, решая силой, кому уготовлены льды и суша. А комары бьются с мухами и оводами. Киты расталкивают дельфинов, зайцы гоняются за песцами…

Ночью, в кромешной тьме, на одинокую гору Сэрако Хой прилетел Мудрый Ворон. Ударил в звонкий бубен с подвесками, и солнце взошло над тундрой и лесом, морем и островами. Заголосили в небе птицы, заревели медведи и белухи, затявкал седой писец.

Пришли к ворону Лошадь и Северный олень. Спрашивают:

– Мудрый Ворон, поведай, где кому из нас жить, в тундре или в лесу? А то, мы толкаемся, мешаем друг другу и только топчем копытами зелень.

Отложил тогда бубен Мудрый Ворон, отвечает:

– Северный олень, найди ягель и будешь со своими потомками жить благодаря ему. А ты, лошадь, иди и отыщи разнотравье, только оно даст тебе силы.

Спустились с Сэрако Хой конь и олень, и каждый пошёл своей дорогой.

«Не хочу в тундру, там зимой воет злая пурга и холодно, в таких местах не может расти ягель», – подумал Северный олень и поспешил в лес.

«Мне нравятся просторы, пойду-ка я к морю искать разнотравье», – подумала Лошадь и пошла на север.

Долго ли коротко ходили-бродили они, выискивая свои обетованные земли. Только вот проголодалась Лошадь, но в тундре нет душистой травы-муравы, так одна пушица. А под копытами выглядывают только крошечные и вдобавок колючие веточки лишайников, да ещё одолело комарьё. И бедная лошадь из тундры еле-еле унесла ноги и вернулась в родные перелески, где и обнаружила сладостное от цветов, разнотравье. А следом потянулись в родные края горностаи и белки, шуки и сиги, лисы и бобры…

Олень тоже натерпелся – вокруг столько сочной травы и он объелся, даже живот разболелся. Пришлось поскорее откочевать на север. Вот где оказалось много ягеля! Ушли за ним вслед песцы и куропатки, гагары и гуси, тюлени и моржи, белухи и киты…

Так, с тех давних пор, северные олени и лошади живут сами по себе. И давно позабыли про Мудрого Ворона, потому что на вершине одинокой горы Сэрако Хой только камни и снег. А им туда больше незачем подниматься.

До нашего времени только волки и росомахи, комары с оводами, да зайцы мечутся между тундрой и тайгой, на радость злобного Нга.

Юрий Кузнецов

77 Москва

По мирам, по волнам

«Север – это особое место встречи иных Миров»

Нострадамус.

Троица ихтиозавров и дракон лениво покачивались на волнах озера, переваривая плотный обед. Вдруг они услышали донёсшийся из-под воды низкий рокочущий звук.

– Вы слышали, ребята? – завопил шебутной Дельф.

– Может, сейши? – предположил практичный Бел.

– А вдруг это трубит сам Великий Шунг? – воскликнул романтичный Ихтио.

Даже видавший виды дракон Брон задумался: «Что бы это могло быть?»

Ихтиозавры принялись носиться вокруг дракона, нарезая виток за витком. Они всегда так делали, когда приходилось о чём-то задумываться: виток – новая мысль, виток – новая мысль…

И вдруг, откуда ни возьмись, на озеро налетел смерч. Он гигантской воронкой взвинтил воду, обнажив дно озера и явив миру заплывшую илом и затянутую ряской магическую шунгитовую спираль. На свою беду рыбоящеры и дракон оказались на склоне воронки. Брон едва успел подумать, что им не избежать оказаться внутри этой громадины, как оказался в раструбе, а через мгновение, ободрав левый бок о шершавые края – и в самой сердцевине.

– Похоже, Великий Шунг сейчас выкинет нас в безвременье! – закричал дракон. – Чтобы не потерять друг друга, изо всех сил думайте обо мне!

– Думайте обо мне! – ещё раз напомнил Брон, уже оказавшись в недрах спирали, и исчез в лабиринте, стянувшем пространство – время в одну точку.

После неопределённо долгого времени, проведённого во тьме кромешной, путешественники поневоле наконец-то увидели свет и обнаружили себя парящими в воздухе над кучкой разнокалиберных островов. Возле одного из них лабиринт и высадил дракона с ихтиозаврами.

– Хорошо, не на сушу, – запоздало обрадовался Брон.

Ихтио, Дельф и Бел уже активно разминали хрящики, плавая вокруг него и проверяя, не потерялось ли по дороге что-нибудь нужное. Нет, вроде бы, всё на месте…

– Брон! – окликнули дракона рыбоящеры. – Как думаешь, куда нас Великий Шунг занёс?

– Пока в толк не возьму! – чистосердечно признался Брон.

Он прямо из-под воды стремительно взлетел в небо и вскоре превратился в едва различимую точку. Острое зрение позволяло Брону спокойно обозревать окрестности, не беспокоясь, что его обнаружит какой-нибудь местный охотник за драконами!

Остров, возле которого они приводнились, походил на неправильный треугольник. К его нижнему, острому концу пристроились, как утята к маме-утке, четыре островка, а у верхней, плоской стороны треугольника покачивался на волнах ещё один, только немного уступая главному острову по площади.

Но что это? Совсем рядом с тем местом, где находились ихтиозавры, дракон разглядел под водой группу существ, с немалой скоростью, километров десять в час, направляющуюся прямиком к ним. По виду они напоминали рыбоящеров, только были раза в два меньше, метров по пять-шесть.

– Не по их ли души спешит эта эскадра? – всполошился дракон. – Как бы мои задиры не ввязались в драку с местными…

Он стремглав помчался наперерез приближающейся стае. Подлетев ближе, Брон облегчённо вздохнул, разглядев под водой парочку белых китов-белух с детёнышами. И сразу понял, где он с товарищами оказался. Это была Земля, одна из планет параллельного мира Биармии антимира, где дракону уже приходилось бывать.

– Не трогайте их! С детёнышами в бой не ходят! – остудил он горячих биармианских ихтиозавров, уже приготовившихся к бою.

А заглянув в головы белух, и сам успокоился. Мамаши больше всего боялись, как бы ни обидели детишек! Они учуяли чужих и теперь тревожно пересвистывались и перещёлкивались. Звуки напоминали птичьи трели. Не зря белух называют «морскими канарейками»!

Брон придержал рыбоящеров, горящих желанием теперь уже не подраться, а поближе познакомиться с местными обитателями женского пола.

– Давайте, я сначала поговорю с ними? – предложил он. – Может, разузнаю, куда мы попали и как нам отсюда выбраться?

Реакция белух на мысленный контакт оказалась неожиданной. Они испугались, запаниковали, выстроили стенку, заслонив малышей, и встревожено загалдели, как птичья стая при виде хищника. Несмотря на все старания дракона, они наотрез отказывались вступать в переговоры.

– Ты наш враг! – надрывались белухи.

– Если они ни в какую не хотят разговаривать со мной, может, больше повезёт ихтиозаврам? – осенило Брона. – Всё-таки и те, и другие – из семейства дельфиновых…

И он через Ихтио поинтересовался у Бермы, старшей из белух, почему они так испугались дракона.

Выяснилось невероятное: оказалось, что далёкие предки белух сами с Биармии! Ихтиозавры, услышав такое, даже перестали шевелить плавниками и чуть не пошли на дно.

– Ведь это из-за драконов биармы оказались вынужденными бежать на Землю через лабиринт Великого Шунга, – нехотя пояснила белуха. – Я не в силах даже вспоминать об этом. Впрочем, думаю, ты и сам, Брон, не хуже меня знаешь историю вражды драконов с биармами!

– Да уж наслышан! – подтвердил Брон. – Ладно, не береди душу, лучше расскажи, как так получилось, что биармы вдруг стали белухами!

Биармы улетали в полную неизвестность, не зная, останутся ли в живых, – начала рассказ Берма, – но лабиринт высадил беглецов целыми и невредимыми. Земной климат так напоминал биармианский, что пришельцы назвали новую родину Биармией. Первым делом Верховная жрица Великого Шунга повелела установить пирамиды-маяки, указывающие на вход в лабиринт, которым биармы прибыли на Землю, чтобы найти его, если придётся эвакуироваться.

Прошли тысячелетия спокойной жизни, но нежданно-негаданно у биармов появился враг: сама земная природа. После похолодания и оледенения наступило потепление и потоп. Биармам пришлось снова спасать свои жизни.

Вот тогда-то они и решили пережить потоп, на время перевоплотившись в белух, для которых вода – родная стихия!

– Белухи – удивительные… – Берма запнулась, её язык не поворачивался назвать китов животными, – создания! Это – единственные существа, которые, как и человек, узнают себя в зеркале. Мы не хуже людей владеем мимикой и жестами…

– Да всего, что мы умеем, и не перечислишь! – нарочито небрежно махнула она плавником.

– Вот, только… – Берма вздохнула, – биармы не предполагали, что магической энергии шунгита не хватит, чтобы снова превратить их в людей…

Наступило долгое молчание.

– Легенда гласит, – продолжила она, немного успокоившись, – что это произойдёт, когда шунгит обретёт былую силу. Тогда его энергетические потоки превратятся в психическую энергию, усилив жизненные вибрации белух и…

– Похоже, Великий Шунг уже отдохнул и начинает восстанавливаться! – высказал догадку Брон. – Ведь его спираль умыкнула нас из озера и забросила сюда! Может, это знак, что он скоро превратит вас в биармов…

– Будем надеяться, – вздохнула Берма.

Брон обернулся к друзьям и обнаружил, что ихтиозавры не слушают их разговор, надеясь, что дракон сам во всём разберётся. Дельф плавает с младшеньким китёнком наперегонки, Бел учит двух других подростков ловить рыбу, а Ихтио болтает с Минтой, второй белухой. Самого маленького китёнка звали Минт, а двух других, погодков, Алн и Берм. Оказывается, белушатам, как людям, с самого рождения дают имена.

Когда китятам надоело гоняться и учиться, они принялись развлекаться: выдувать воздушные серебристые колечки. Теперь уже рыбоящеры превратились в прилежных учеников.

– Это же так просто! – хохотали белушата над неуклюжими попытками Бела соорудить воздушное колечко.

– Смотри, как надо! – Алн быстрым кивком головы создал завихрение воды, а дыхалом наполнил его воздухом.

Получился вертикально стоящий воздушный полуметровый обруч. Он секунд десять неподвижно повисел в воде, а потом рассыпался на фейерверк из пузырьков воздуха, устремившихся к поверхности воды.

– Даже самый маленький, Минт, и то уже научился! – посмеивался Берм.

Он-то сам умел выдувать не только кольца, но и целые воздушные спирали, что тут же с гордостью и продемонстрировал. Соорудив спираль, белушонок внимательно осмотрел её, словно удивляясь, какая красота получилась, а потом принялся ловко выхватывать из спирали отдельные звенья, превращая их в самостоятельные колечки.

В конце концов, потренировавшись, Ихтио, Дельф и Бел тоже научились выдувать вполне приличные кольца.

– Если долго мучиться, что-нибудь получится! – как дети, радовались ихтиозавры. – Когда вернёмся домой, будет, чем похвастаться перед плезиозаврами…

– А как вы собираетесь это сделать? – поинтересовался Брон.

– Мы думаем, ты что-нибудь придумаешь! – переглянулись ихтиозавры. – Ты же у нас голова!

– Вот всегда так! – проворчал дракон. – Как чуть что, так сразу: «Брон, выручай!»

«Я знаю, где находится один из переходов между Землёй и Биармией. Пару раз воспользовался им. Но для этого нам нужно добраться до Балланагара», – задумался дракон.

– Скажи, а где мы сейчас находимся? – обратился он к белухе.

– Люди называют… – начала Берма.

– Люди? – вмешался в беседу нетерпеливый Дельф. – Вы что, можете понимать людей?

– Разумеется, – удивилась белуха. – Правда, люди не понимают нас, ведь общаться мысленно никто из них не умеет. Но я слышала, что один белый кит по имени Нок, живущий за сотни дневных переходов отсюда, у берегов Америки, выучился говорить по-человечески. Оказывается, у людей столько разных языков, что они частенько и сами друг друга не понимают.

– А как ты могла узнать о Ноке? – удивился Бел. – Это же так далеко!

– Мы, белухи, можем общаться мысленно на расстоянии до трёхсот километров, – с гордостью пояснила Берма. – А наших в этой Большой луже – Атлантическом океане – везде много: и у берегов Америки и Гренландии, и возле Исландии и Шотландии, и у Норвегии и России. Так, от одного кита к другому, новости и распространяются по миру.

– Вот сейчас мы находимся на Белом море, – продолжила белуха, – на островах, которые люди раньше называли Соулвейскими, а теперь Соловецкими. А белухи у берегов Норвегии уже знают, что к нам упали с неба странные дельфины с двумя парами плавников. Мало того, ещё и на спине плавник отрастили…

Брон остановил словоохотливую Берму:

– А вы знаете дорогу к ближайшему входу в лабиринт биармов?

– Если бы помнили, где он, давно бы вернулись домой! – вздохнула она. – Но мы завтра поплывём на север Норвегии. Пора выводить молодняк в свет. Вдруг кто-нибудь из тамошних белух что-нибудь знает об этом. Вы можете плыть с нами!

– Так ты спроси их прямо отсюда! – предложил Бел. – Чего зазря ласты-то напрягать…

– Ишь, умник какой выискался! – неодобрительно взглянула на него белуха. – Кто же о таком на весь белый свет трубить будет?

На следующее утро сборная команда из белух, ихтиозавров и дракона отправилась в путь.

Белухи плыли первыми, показывая дорогу. Дельф присматривал за неугомонными китятами, которые в погоне за рыбами то и дело зарывались с разбега в коричневый придонный ил. Ихтио и Бел следовали по бокам отряда, зорко глядя по сторонам. Но драться было пока не с кем. Косатки в Белое море забредают редко, белые медведи ушли на север, где холодней, а китобоев здесь и быть не могло. В России запрещена охота на белух. Брон замыкал эскадру, время от времени нарезая круги вокруг отряда, когда ему становилось скучно плыть в хвосте стаи.

К концу дня путешественники добрались до пролива, соединяющего Белое море с Баренцевым. Глубина уменьшилась до пятидесяти метров, ил сменили камни, галька и ракушечник – известняк, состоящий из раковин и их обломков. И только подумали, что пора бы и перекусить, как навстречу попался косяк крупной, до полуметра, беломорской сельди. А после еды, как всегда, захотелось поспать. Недолго думая, они приостановились и легли на воду. В отличие от людей, во время сна у дельфинов и китов отдыхает только одна половинка мозга. Вторая же всё время управляет дыханием: выдох – вдох, выдох – вдох. Белухи лежали на поверхности воды, то погружаясь в такт дыханию, то всплывая. Ихтиозавры, наоборот, расположились посерединке между дном и зеркалом воды. Выдохнули – вдохнули, плавно опустились вниз и медленно всплыли. А вот дракону совсем не хотелось спать. Он убедился, что вокруг нет никого из любопытных, которые спят и видят летающих драконов, и полетел к ближайшему берегу.

Ночью это время суток можно было назвать только по недоразумению. Всё было видно, как днём, только воздух был каким-то сереньким, наверно, не выспавшимся. Брон поднялся ввысь настолько, что сумел увидеть всю оконечность Кольского полуострова, от Горла до мыса Святой нос. Берег представлял собой сплошную заболоченную равнину, валами, словно в продолжение морских волн, убегающую на юго-восток. Даже подходящий глядень – гору для обзора всего окоёма – Брон не смог подобрать, так, одни мелкие холмики! Так и не найдя ничего интересного, он вернулся к своей дремлющей команде.

Наутро отряд отправился в дальнейший путь.

– Теперь нам – прямая дорога вдоль берегов Кольского и Скандинавского полуостровов до самого фьорда Порсангер, что между мысами Нордкин и Нордкап, – произнесла Берма, тщательно высвистывая географические названия, данные этим местам людьми. – Пару дней, и мы – во фьорде! Кстати, там протекает тёплое течение, которое не даёт замерзать водам побережья…

– Эй, вы, смотрю, уже дрожите от холода, неженки! Ну-ка, подруга, за мной! Сейчас согреемся!

И белухи принялись загонять рыбный косяк на мелководье. Они устроили настоящую карусель, загоняя в середину пытающуюся разбежаться на все шесть сторон рыбу, и время от времени с аппетитом всасывая сверкающие серебром рыбьи струи. Дракон и ихтиозавры, не раздумывая, присоединились к охоте. Борн, хитрюга, взвился в воздух и начал выхватывать из косяка самых лакомых рыб. Некоторые из них, обезумев от страха, сами выпрыгивали из воды к нему навстречу, не зная, куда податься от этой свалившейся как снег на голову напасти. Что ж, у каждого – своё место в пищевой цепочке! Главное – не убивать без необходимости, не ощущать от этого удовольствие, не наслаждаться своим могуществом!

Подкормившись, они двинулась дальше.

Берега стали меняться, превращаясь из болотистых в холмистые, а затем – в скалистые и обрывистые.

А вот и конечная цель путешествия.

– Как бы ребята не передрались? – слегка опасались встречи пришельцев с земляками белухи. – Чего доброго, взбредёт в голову мужчинам свою удаль молодецкую выказывать…

Так и случилось! На подступах к фьорду вновь прибывших встретил передовой отряд белушской молодёжи. Они гоголями прошлись перед белухами, с любопытством оглядели ихтиозавров, удивлённо взглянули на дракона.

Затем, наверно, надеясь на многократное численное преимущество, принялись задираться.

– Ты посмотри, – насмешничал один, – плавников-то сколько нацепили! На спину, и две пары – по бокам…

– Это чтобы было легче вас догонять! – не полез за словом в карман Дельф.

– Семеро – одного не боимся, да? – тут же поддержал приятеля Ихтио, – такие вот смелые, да?

А Бел, не тратя слов попусту, выступил вперёд и штопором провинтил перед белухами, показав себя во всей своей ихтиозавровой красе.

Брон, увидев, что дело может зайти слишком далеко, пронырнул между двумя вовсю выпендривающимися сторонами, щёлкнул пастью с внушительными рядами зубов и, прямо в воде развернув свои многометровые крылья, взметнулся в воздух. Оказалось, что этот необычный зверь мало того, что в плавании может дать любому фору, так ещё и летает почище любой птицы.

– Связываться с таким себе дороже! – дружно решили задиры и расступились.

Увидев, что путь во фьорд свободен, дракон сложил крылья и красиво, без пузырьков, несмотря на двухметровые приливные волны, войдя в воду, присоединился к друзьям.

– Что за шум, а драки нет! – пошутил Брон, подплыв к ихтиозаврам.

– С тобой подерёшься, – проворчал Бел. – Всех противников одним видом распугал.

– Вот и хорошо, – одобрили мирное разрешение конфликта Минта и Берма. – Да и зачем драться? Мы же выбираем себе пару не по силе мускулов, а по силе голоса! Кто громче всех поёт, тот – и лучший.

За разговорами они миновали устье фьорда и, подгоняемые приливом, вошли в его стокилометровое русло. Оно было почти прямым, но изобиловало множеством скалистых островов. Белухи с детёнышами обычно собирались в одной из прибрежных бухточек, ближе к тупиковой части фьорда. Киты, так неласково встретившие гостей, до сих пор плыли на особицу, отдельной стаей.

Вдруг позади стаи раздался громкий стук моторов. Несколько катеров зигзагами, шарахаясь от одного берега к другому, на полной скорости мчались от входа во фьорд прямиком на белух. Немного погодя катера появились и спереди по курсу. Стараясь уберечь неопытный молодняк от случайного попадания под винты, белухи юркнули в проливчик между островками. И… попались! Там, на мелководном перешейке, китобойное судно, спрятавшееся в засаде за островами, поставило громадный невод, метров пятьсот длиной и десять – высотой. Ячеи размером сорок на сорок сантиметров не оставляли сомнений, для кого предназначалось это страшное орудие лова. На грунте невод прочно удерживался якорями, исключающими всякую возможность поднырнуть под него, а вход и садки были оснащены самозахлопывающимися сетками. В этот вот ставной невод угодила стая. Один только дракон, мгновенно просчитав ситуацию, успел перелететь через него на другую сторону. Входная сетка опустилась и защёлкнулась. Белухи, оказавшись между входной и отбойной стенкой, заметались, помчались в разные стороны, кто куда, и угодили в боковые садки. Ихтиозавры не стали суетиться, а встали у стенки, противоположной входу, спокойно ожидая, чем всё закончится. К ним с внешней стороны подплыл Брон, чтобы обсудить, как выбраться из ловушки.

– Можно попробовать перекусить канаты, – первое, что пришло в голову дракону.

– Боюсь, это даже мне не под силу, признался он, попробовав на зуб стальной трос. – Да и зубы ещё пригодятся для китобоев, когда они начнут вытаскивать добычу из сети…

– Давайте приподнимем нижний трос невода! – предложил Дельф. – Я думаю, у нас четверых хватит силы, чтобы поднырнуть под него и сдвинуть якоря с места.

– Хорошая мысль, – поддержал Бел, обрадованный, что можно начать действовать, и первым подал пример, сразу же наполовину зарывшись в донный ил.

– Подожди, – остановил его Ихтио. – Мы-то, может, и освободимся, а как быть с остальными…

Он показал плавником на расположенные с двух сторон невода садки-мешки, сплетённые из прочных стальных тросов. В каждом их них с истеричным многоголосым свистом билось по десятку белух. И чем больше они паниковали, тем сильнее затягивалась горловины. Брон, не мешкая, устремился к правому садку.

– А вы успокойте остальных! – приказал он рыбоящерам.

Ихтио подплыл к левому мешку и попросил Минту, оказавшуюся там, утихомирить остальных белух. Киты принялись возбуждённо пересвистываться, перещёлкиваться и вскоре прекратили суетиться.

Дракон осмотрел садок, понял, как его открыть, и уже через несколько минут белухи оказались между входной и отбойной стенкой невода. Но справиться с сетью, перегородившей вход, даже дракону оказалось не под силу.

– Вот теперь пригодится и твоё предложение! – воскликнул Брон, обратившись к Дельфу.

Ихтиозавры, как землеройки, раскидали носами ил под нижним канатом невода. Белухи, поняв, что нужно делать, принялись помогать. Откопав трос, белухи, ихтиозавры и дракон, стали подлезать под канат, сантиметр за сантиметром сдвигая с места якоря и приподнимая трос. Вскоре пленники оказались на свободе.

Ихтиозавры повели белух к берегу, стараясь не показываться на поверхности, чтобы на китобойном судне и пришвартовавшихся к нему катерах-загонщиках ничего не услышали. За те пятнадцать-двадцать минут, в течение которых дельфины и белухи оставались без свежей порции воздуха, они успели отплыть на несколько километров, так и не замеченные людьми.

Сам же Брон, не захотев оставлять безнаказанными китобоев, заманивших в ловушку его друзей, остался рядом с судном. Находясь у берега на якорях и чувствуя себя в полнейшей безопасности, люди даже не оставили на мостике дежурного. Дракон бесшумно взлетел на борт и, подкравшись к иллюминатору кают-компании, прислушался. Кто-то как раз рассказывал приятелям, что видел летящего над заливом…дракона. Его подняли на смех, какие, мол, могут быть драконы, на дворе двадцать первый век? Но матрос, стоящий перед ужином на вахте, неожиданно поддержал товарища, сказав, что он тоже видел какое-то чудовище, пролетающее над неводом.

– Сами вы чудовища! – мысленно огрызнулся Брон. – Это ж надо, обречь столько белух на гибель!

Смешки прекратились. Все невольно оглянулись на иллюминаторы. И… остолбенели, увидев в одном из них страшную рогатую морду. А когда Брон улыбнулся, показав блестящий набор зубов, моряков обуял настоящий ужас. Они повскакали с мест и рванулись к выходу, ведущему из кают-компании на палубу. Но где им опередить дракона! Его зловеще улыбающаяся физиономия уже торчала в дверном проёме. Люди отшатнулись к противоположной стене, подальше от иллюминаторов и дверей.

Брон сердито рыкнул:

– Все стоять и слушать!

У него в арсенале было немало средств, чтобы поделом наказать людей. Это и удар молнией и страх дракона, который мог заставить их оставаться надолго неподвижными. Но Брон был добродушным малым. Он решил навсегда отучить людей от вредной привычки обижать белух самым безобидным способом – внушением. Когда гипнотизёр решил, что китобои получили достаточный урок перевоспитания, он тихо-мирно удалился к поджидавшим его друзьям. А китобои до самого утра так и просидели в кают-компании, боясь выйти на палубу.

– А вы молодцы, ребята, – прощёлкал рокочущим свистом предводитель мужского отряда белух, подплыв к ихтиозаврам и дракону. – Не растерялись, не то что мы… Похоже, вас нам и впрямь сам Великий Шунг послал, чтобы мы раньше времени не погибли, пока он удосужится нас снова в биармов превратить!

И Беллат дружески хлопнул плавником по плавнику Бела.

– Вот уж у кого, наверняка, отбоя нет от белух, – позавидовал его громкому рокочущему басу Дельф.

– Что есть, то есть, – подмигнул ему кит и спросил, обратившись к дракону: – Я слышал, вы ищите лабиринт, чтобы вернуться домой?

Брон кивнул.

– Никто из местных не знает, где он находится! – с сожалением воскликнул кит. – Попробуйте добраться до Исландии. Где-то там сейчас обитает удравший от людей Нок. Может, он что-нибудь слышал о лабиринте?

– Вот было бы здорово его разыскать! – обрадовался дракон.

– Хотите, расскажу, как туда добраться? – предложил Беллат. – Я буду использовать человеческие названия. Если заблудитесь, у людей уточните.

– Они тебе чего угодно расскажут! – фыркнул вожак, вспомнив о сеансе гипноза.

– Когда выйдите из фьорда, поверните направо, спуститесь на юг вдоль побережья, – начал объяснять он, – а там до Исландии плавником подать. Всего-то – тысяча километров.

– Мы могли бы доплыть туда часов за сто, а вы, я думаю, плаваете раза в два быстрее, – обнадёжил Беллат. – Так что, за неделю, даже с остановками на кормёжку, доберётесь до острова. И держитесь южнее Фарерских островов. Там море мельче, значит, и еды больше. А чтобы не сбиться с дороги, поймайте попутный морской паром. Они регулярно ходят между Норвегией и Исландией, из Бергена в Сейдисфьордюр, это как раз через Фарерские острова. Там наших много, спросите, если заплутаете. Скажете, от Беллата!

– Спасибо, брат! – поблагодарили предводителя белух ихтиозавры. – Ты знаешь, мы ведь тоже дельфины, только биармианские…

– Да я понял, что мы – одной крови, у нас вон с тем верзилой даже имена похожи, – кивнул кит на Бела, – он – Бел, я – Беллат. Удачи вам!

Попрощавшись с белухами, ихтиозавры и дракон направились к выходу из Порсандер-фьорда.

Уже через несколько дней они добрались до Бергена, города, откуда ходили паромы на Исландию.

– Мы же не на экскурсию приплыли, – шутил по пути Брон, подгоняя ихтиозавров, то и дело норовящих забраться то в один, то в другой фьорд.

Но по ночам, когда друзья отдыхали, сам с удовольствием парил над горами и долинами, наслаждаясь вкусным горным воздухом. Даже его, видавшего виды, поразил величественный вид Дороги троллей, которая одиннадцатью крутыми петлями серпантина мимо грандиозного двухсотметрового водопада Стигфоссен спускалась с горы в долину. Вот только троллей, о которых прожужжали все уши встречающиеся время от времени люди, он так и не увидел.

Вечером, притаившись в озере, расположенном неподалёку от смотровой площадки, открывающей красивейший вид на залив, дракон узнал от туристов, когда отправляется паром на Исландию.

Рано утром ихтиозавры и дракон подстерегли корабль на выходе из залива и поплыли следом, стараясь не подплывать слишком близко, чтобы не привлекать внимания пассажиров к стремительно вспарывающим воду чёрным плавникам.

На Фарерах паром стоял двое суток. Первый день путешественники провели с пользой, как следует подкормившись. Рыбы здесь оказалась и в самом деле прорва: треска, палтус, сельдь. И это несмотря на то, что вокруг всех восемнадцати островов паслись огромные стаи чёрных дельфинов – гринд. А на второй день, бесцельно болтаясь по заливу, дракон подслушал разговор гринд и ужаснулся. Куда там норвежским китобоям с их неводами и тралами. На Фарерских островах существовала традиция забоя дельфинов. Стадо гринд оцепляли лодками, загоняли к берегу и убивали гарпунами и китобойными ножами. Фарерцы говорят, что участие в убийствах дельфинов позволяет им почувствовать себя настоящими мужчинами. Он подглядел в мыслях рыбаков картинки предыдущей бойни, когда на прибрежном пляже сотнями лежали ряды мёртвых гринд. Прибрежные воды на сотни метров окрасились в кровавый цвет…

– Ну, мы устроим им такое зрелище, что вовек не забудут! – пообещали ихтиозавры, когда дракон рассказал друзьям об этой кровожадной традиции.

– Мало не покажется! Не оставим своих в беде! Дельфины всех планет, объединяйтесь! – возмущались рыбоящеры на три голоса.

– Спокойно, парни! – увещевал их Брон. – Только без фанатизма!

– А чего они… – обиженно гудели ихтиозавры. – Ладно бы с голода пухли, это мы бы ещё поняли. Но убивать, чтобы почувствовать себя мужчинами, это же дикость какая-то! А если мы захотим почувствовать себя мужчинами и начнём убивать людей направо и налево?

«Может, и на самом деле Великий Шунг перенёс нас на землю для спасения дельфинов, – призадумался дракон. – Ну что ж, не посрамим Биармию! Выполним миссию, глядишь, он и заберёт нас обратно!

На следующий день в заранее отведённом месте для участия в забое дельфинов собрались все желающие мужчины. Женщины по традиции стояли в сторонке, приготовившись восхищаться мужеством своих избранников.

Зажглись сигнальные костры, возвещающие о появлении стада гринд и начале охоты. Лодки окружили вход в бухту и отрезали дельфинов от открытого моря. Вскоре они с шумом погнали дельфинов к берегу. Среди плавников гринд мелькали и намного более крупные плавники ихтиозавров. Дракон непрерывно отслеживал мысли людей на лодках. Тем, кто усомнился, что двухметровые спинные плавники принадлежат гриндам, Брон объяснял, что людям чрезвычайно повезло. Добыть таких гигантских дельфинов – это же невиданная удача!

Не дожидаясь, пока гринды подойдут к берегу, дракон отдал ихтиозаврам команду «Фас»!

Ихтио, Дельф и Бел выскочили на поверхность воды во всей своей многометровой красе и принялись переворачивать лодки загонщиков, не подпуская оказавшихся в воде людей к берегу.

– Поплавайте, ребята, – посмеивались ихтиозавры, видя с каким ужасом «ребята» наблюдают за громадными плавниками, вспарывающими воду то здесь, то там. Островитяне не понаслышке знали об акулах-убийцах…

Кто-то поплыл к дальним оконечностям бухты, кто вцепился в лодку, покорно ожидая, когда акулы начнут откусывать от них кусочек за кусочком.

Тем временем гринды, как и договорились с драконом, спешно покидали бухту. Там остались мелькать спинными плавниками только ихтиозавры, старательно изображая стаю дельфинов, подплывающую к берегу.

Убедившись, что гринды ушли, Брон начал сеанс массового гипноза. Он принялся внушать мужчинам, размахивающих китобойными ножами и гарпунами, что они заходят в воду, гарпунят гринд, вытаскивают на песок, укладывают рядами…

Женщины подбадривали живодёров громкими воплями, заглушая тоненькие голоса, переполненные невыносимой, нестерпимой болью, расстающихся с жизнью гринд, чьи крики искусно имитировали ихтиозавры. Брон, делая их ещё жалобней, с удовольствием доводил до широкой публики.

Наконец, все воображаемые убитые дельфины ровными рядами были разложены по песку. Алые прибрежные волны жадно и ненасытно слизывали последние, ещё доступные им следы крови с песка, с камней, с тел гринд…

И тут случилось самое страшное. Внезапно дельфины превратились в мёртвых людей, лежащих на песке: окровавленных, изуродованных. Охотники с ужасом взирали на дело рук своих, постепенно понимая, что, оказывается, убивали-то они не гринд, а своих собратьев. Женщины зарыдали, заламывая руки, над «телами» близких, друзей, избранников, совсем недавно полных сил и неуёмного желания убивать, чтобы стать настоящими мужчинами…

Картина была такой правдоподобной, что даже ихтиозавры поверили.

– Ты что, убил всех охотников? – с ужасом прошептал Ихтио.

Дракон посмотрел на округлившиеся от ужаса глаза дельфинов:

– Нет, нет, что вы! Я просто заставил людей поверить в это!

Они потихоньку уплыли в море, оставив островитян наедине с их неподдельным горем. Плакали-то они по-настоящему!

Наутро паром отправился в путь. Следом за ним двинулись и дракон с ихтиозаврами. Брон подобрался поближе к кораблю, гонимый жгучим желанием узнать, что говорят пассажиры о вчерашнем происшествии на побережье.

– Вы только представьте себе, господа, этот спектакль! – восхищался один из них. – Мужчины правдоподобно изображали забой гринд, женщины натурально рыдали над убитыми дельфинами…

– Да не над дельфинами, а над своими мужьями и братьями, возлюбленными и друзьями, – перебивал другой очевидец. – Они ведь и в самом деле думали, что вместо дельфинов поубивали друг друга…

– Это было какое-то массовое сумасшествие, – возбуждённо вмешался третий.

– Аборигены поклялись, что больше никогда в жизни не возьмут в руки китобойные ножи и гарпуны, – сообщил последнюю новость один из пассажиров. – Правительство острова на экстренном внеочередном заседании поставило вопрос о полном прекращении массовых забоев дельфинов!

– Вот эта новость, так новость! – обрадовался Брон. – Этого-то я и хотел добиться!

На следующий день паром прибыл на западное побережье Исландии, в Сейдисфьордюр, что в самом конце Сейдисфьорда. В этом портовом городе проживает восемьсот человек, есть церковь, отель, винный магазин и полицейский пост. Туристы-люди пошли осматривать достопримечательности, а туристы-нелюди, дракон и ихтиозавры, отправились пополнить запасы питательных веществ. Но главная достопримечательность ожидала всё-таки не людей, а ихтиозавров и дракона. Ею оказался…белый кит Нок, который покачивался на волнах у входа во фьорд.

Завидев знакомую белужью морду, ихтиозавры разразились такими приветственными криками, что тюлени и котики, валяющиеся по обоим берегам фьорда, решили смыться от греха подальше и мгновенно спрятались под воду. Красноносые тупики, крайне любопытные от природы, наоборот, захотели взглянуть, что приключилось. Они всей колонией взвились в воздух и устроили такой грай, что хоть уши затыкай. Не увидев ничего интересного, киты как киты, они с протяжными криками, заменяющими им, наверно, зеванье, вернулись на свои насесты.

А подуставшие от нудного плавания Ихтио, Дельф и Бел выпрыгивали из воды, крутились волчками и совершали сногсшибательные кульбиты через головы, свои и приятелей.

Брон осторожно высунул рогатую голову из-под воды, чтобы посмотреть, как на него отреагирует кит.

– Чего ты там прячешься? – хихикнул Нок. – Не волнуйся, не испугаюсь! Мне уже сообщили друзья из Норвегии, что вместе с рыбоящерами должен приплыть и дракон.

– Давайте-ка отойдём подальше от чужих глаз, – предложил он. – А то, чего доброго, все восемьсот человек жителей Сейдисфьордюра, не считая туристов, сбегутся посмотреть на невиданных зверей.

И он взял курс на ближайший безлюдный фьорд, каких здесь было видимо-невидимо.

Наконец, он посчитал местность достаточно пустынной, чтобы показать ей настоящего дракона.

Брон выпорхнул из-под воды и присел на выступ скалы. Ихтиозавры пришвартовались рядышком, наполовину высунувшись из воды и положив свои бедовые головы на прибрежные камни.

– Я наслышан про вашу беду! – воскликнул Нок. – Не грустите, может, я и помогу найти подводный лабиринт биармов. Вот послушайте одну историю, которую я подслушал у людей.

– Летом тысяча девятьсот тринадцатого года во время учебного похода в Баренцевом море, на глазах всей эскадры из пяти кораблей, английский дредноут «Елизавета III» вдруг закрутился на месте и исчез в гигантском водовороте, – продолжил он. – Такие водовороты люди называют «Воронками дьявола». А вдруг это и есть вход в тот самый лабиринт, который нам нужен.

– Точных координат-то, наверно, нет? – поинтересовался Брон.

И, к своему несказанному удивлению, услышал в ответ:

– Семьдесят шесть градусов и двадцать четыре минуты северной широты, пятьдесят три градуса и сорок семь минут восточной долготы!

Он уважительно посмотрел на Нока:

– Вот это да! Осталось только заставить каких-нибудь китобоев под гипнозом отправиться в эту точку и дело в шляпе!

– Я – с вами! – неожиданно заявил Нок. – Давненько я не бывал в колыбели белух, у Соулвейских островов.

Компания немедленно выступила в поход. А чего тянуть-то? На этот раз Нок предложил отправиться напрямик, взяв курс на мыс Нордкап.

– Там протекает тёплое Норвежское течение, которое вынесет нас прямо в Баренцево море, а скорость, до полкилометра в час, позволит не стоять на месте даже во сне. С такой-то охраной, из двух ихтиозавров и дракона, нам и сам морской чёрт не страшен! – пошутил Нок. – Спи – не хочу!

Но преодолеть тысячу километров в один присест – не шутка! Все порядком устали качаться на волнах. Поэтому, когда экспедиция стала приближаться к макушке Скандинавского полуострова, Нок предложил взять немного севернее и сделать остановку возле острова Медвежий:

– Я там разок побывал. Этот островок площадью в семьдесят квадратных миль расположен на семьдесят пятой широте, почти той самой, которая нам и нужна.

– А если нас заметят и начнут выяснять, что за невиданные звери появились возле острова? – озабоченно воскликнул Брон.

– Да там людей-то – раз, два и обчёлся! Если ты им слегка заморочишь голову, они нас и не заметят, – засмеялся Нок, зная, что драконы – мастаки по части гипноза. А если у метеорологов есть подходящее судёнышко, то можно и к лабиринту их спроворить…

– Брон может! – воскликнул Дельф. – Он недавно на Фарерах так заворожил островитян, что они, наверно, до сих пор опомниться не могут. Даже пообещали больше никогда дельфинов не обижать!

Остров Медведя представлял собой неправильный треугольник с гористой южной частью, где имелась даже одна высотка за пятьсот метров. Люди называли её «Индийская фасоль». Север острова, наоборот, оказался низменным, с маленькими пресноводными озёрами и мелкими речушками, впадающими в море.

– Как хорошо погреться на солнышке после многодневного купания в не очень-то тёплой морской водичке, – зевнул дракон во всю свою громадную пасть. – Здесь вода намного теплее, градусов десять будет. А мы, хоть и драконы, всё равно рептилии…

Понежившись немного под ласковыми лучами, Брон по всегдашней привычке направился обозревать окрестности. Открывшаяся панорама прямо-таки заворожила его. Пышные мхи и травы, усыпанные цветущим щавелем и фиолетовой камнеломкой, покрывали остров сплошным ковром. Так и хотелось на нём поваляться! А «Индийская фасоль» вблизи оказалась так похожа на пирамиду, что Брон даже усомнился в её естественном происхождении.

– Не является ли она маяком, указывающим путь к лабиринту? – пофантазировал дракон и поспешил присоединиться к друзьям, чтобы успеть как следует почистить «перышки» перед дальней дорогой. Вскоре его бронзовая чешуя заблестела, как надраенные бляхи, пуская по всей округе солнечные зайчики. Один из них ухитрился отразиться от антрацитового скола «Индийской фасоли» и попасть дракону прямо в нос, заставив его помотать головой и так громко чихнуть, что кайры и чайки, с любопытством наблюдающие за неизвестным существом, тучей взметнулись в воздух с окружающих пляж; скал.

И тут в голове дракона как будто что-то щёлкнуло. Он ясно, словно это было начертано прямо в воздухе, увидел, в каком направлении нужно двигаться, чтобы выйти к подводному лабиринту.

– Значит, это гора и впрямь маяк биармов! – что есть мочи завопил Брон, немало удивив спутников, с которыми он ещё не успел поделиться своими соображениями. – Спасибо, Великий Шунг, что наставляешь нас на путь истинный!

– Пора в путь-дорогу, братцы! – заторопил он друзей. – На ходу всё расскажу. Лабиринт биармов нас давно заждался!

Команда немедленно отправилась в море. Взяв курс от острова немного к югу, они ходко пошли по шунгитовому лучу, ведущему от пирамиды Медвежьего острова через голову дракона прямиком к лабиринту. Дно то повышалось, то понижалось; пересекалось подводными возвышенностями, впадинами и желобами. Есть где притаиться лабиринту! Но, по мере приближения к островам Новая Земля, оно стало постепенно повышаться, с трёхсот метров до ста, а потом и того меньше. Большая часть дна оказалась покрыта тонким слоем песчаного ила до полуметра толщиной. Только кое-где попадались отдельные крупные обломки камней. Лабиринту тут было просто негде спрятаться, но его всё не было и не было. Оставив ихтиозавров и кита плавать на одном месте, чтобы не потерять луч, Брон взлетел, забравшись на такую высоту, что стал едва заметной крохотной точкой. Он пытался разглядеть хоть какие-нибудь признаки водоворота, способного утащить на дно громадный дредноут, но ничего так и не обнаружил. Правда, с многокилометровой высоты ему удалось разглядеть, что поверхностные течения Баренцева моря образуют круговорот, движущийся против часовой стрелки. С юго-востока море охватывает тёплое Нордкапское течение, а северные и западные его части образуются водами, поступающими из Карского моря и Северного Ледовитого океана.

– Может, из этого круговорота при каких-то определённых условиях и формируется, стягиваясь в точку, «Воронка дьявола? – предположил дракон.

Брон вернулся к друзьям, поймал шунгитовый луч и снова ушёл на дно.

Проплыв всего-то ничего, метров пятьсот, дракон вдруг замер на месте, зависнув на краю огромной, метров четыреста в диаметре, впадины с двухсотметровой ареной в середине. От верха воронки до самого дна плоскими уступами, шириной метров десять, спиралью спускались вниз стенки амфитеатра. Ихтиозавры и кит, заметив, что дракон замер как вкопанный, подскочили к нему.

– Вот ты какой, лабиринт биармов, – чуть слышно прошептал Брон, словно боялся нарушить природное равновесие.

Вдруг центростремительные силы оживут, и вода, заполняющая воронку, закружится в своём сногсшибательном танце?

Предположение оказалось пророческим. Вода в воронке начала круговое движение, сначала совсем незаметно, а потом всё быстрей и быстрей. И вот в арену уже уперся хобот гигантского водяного вихря. Он, как пылесос, начал вбирать пыль, скопившуюся за столетие на арене, а струи воды по краям водоворота огромными швабрами принялись деловито сметать ил со скамеек амфитеатра. Подводный театр готовился к представлению!

– Думайте о том месте, куда хотите попасть! – закричал, что есть мочи Брон, сообразив, что их сейчас засосёт в воронку. – И не отставайте, держитесь за хвосты друг друга, не бойтесь откусить. Они могут больше и не понадобиться. Нок, сматывайся…

– Я с вами! Давненько не бывал на исторической родине! – прокричал в ответ кит и изо всех сил вцепился в шипастый хвост дракона. – Разведаю, что да как, а потом вернусь за остальными белухами, если к этому времени Великий Шунг не вернёт им человеческий облик…

– Биармия, Биармия, Биармия! – принялись скандировать ихтиозавры, уже вовсю танцующие в карусели водоворота. – Домой, домой, домой…

Брон успел вцепиться в хвост промелькнувшего мимо него Бела, продолжая мысленно, призвав на помощь все гипнотические возможности, приказывать всем рыбоящерам и киту думать только о Биармии.

И шунгитовый лабиринт вернул их домой!

Татьяна Аксёнова

50 Московская обл. г. Чехов

Ленинградская Мадонна

Сегодня мы клеймим «врагов народа»,

А завтра демонстрируем друзей.

По перевыполненью плана, вроде,

Мы снова «впереди планеты всей»…

Не удивляет, что герой вчерашний

Расстрелян будет завтра словно враг.

И в атмосфере истерии нашей

Все маршируют, выверяя шаг.

Звучит победой «марш энтузиастов»,

Но вот: над кем, кого и почему?

Кровавый флаг, кровавый запах наста –

Виденье, непостижное уму!

Эпоха холода и сталинских репрессий

Звучит сейчас как будто звук пустой.

Вставали в строй советский поэтессы.

С ноги шагали, только всё – не с той…

И ей, лучистой, золотоволосой

Случилось обручальной буквой «О»

Прогнуть хребет под лапами «колосса»,

Точнее, под копытами его

В той пирамиде физкультурной, бодрой,

Что возвышалась в центре площадей.

А мёртвый город был машиной мёртвой,

Когтившей измочаленных людей.

Горела смена в «Смене» Ленинграда!

И женщина, столь хрупкая на вид,

Пройдя мытарства дантовского ада,

Меня стихами страшно удивит!

Ребёнок выбит. Неосуществлённый,

Неназванный! Какие тут слова?

Животный крик срывает листья с клёнов,

Да об телегу бьётся голова…

Горнила пыток, ладожские воды

И трубы медные «весёлого гудка»…

А с ней, Снегурочкой, водить бы хороводы,

Не наступила Оттепель пока…

В её стихах пытаясь разобраться,

Рискну озвучить мучивший вопрос.

«Ты любишь так, как любят ленинградцы»…

– А это – КАК? Ответа нет. Он – прост.

Всё потеряв: детей, друзей, любимых,

Хлебнув блокады, вынесла она

Лишь города исчезнувшее имя

И горожан погибших имена.

Вот выжить бы – до истины добраться!

Откуда силы черпать – всё равно.

«Ты любишь так, как любят ленинградцы», –

Любить, вообще, не каждому дано.

О Москве в её день

Разлетаются брови твоих мостов,

О, Москва! Ты пусти меня на постой:

Подари мне дом, тихий двор и сад,

Где качели тихо во сне скрипят.

Я люблю воробьев на холмах твоих,

Где скамейки не хватит нам на двоих:

Пусть садятся рядом, с руки клюют

Протяжённость кратких, как жизнь, минут…

А глаза твои цвета глубинных вод

Отражают храмов небесный свод –

Много башен смотрятся в зеркала,

Прихорашиваются… Стоишь, светла!

Мы сойдёмся на Сходненской и пойдём

В полукружиях арок искать мой дом.

В перекрёстках мечущихся дорог

Собирать эту россыпь алмазных строк.

В перекрестье Иисусом горит алмаз –

Не для праздных и любопытных глаз…

Ты, кольцом Садовым раскрыв уста:

«Досчитай до ста, досчитай до ста!»

А твоим Отрадным отравлен всяк:

Будь – заклятый друг иль сердечный враг.

Досчитала честно, отскверив «сто».

Ухожу, ладоней раскрыв цветок…

В говорливой, бурлящей толпе (как шторм!)

Я услышу из рупора: «Только что

Потерялась дочь…» И Москва замрёт

В ожиданье у главных своих ворот.

Путь отмеряй коломенскою верстой.

Мне семь вёрст – не крюк. Ты дождись, постой!

Церковь в Дубровицах

Бродильницы в тебе укроются,

Скиталицы найдут приют,

О, церковь странная в Дубровицах!

Порожек лествичный столь крут,

Что голова моя закружится

(Сама – дремучее дубрав),

Качая каменное кружево,

Околдовавшее Петра.

По блюдцу яблоко покатится,

Показывая красный бок.

Кровь разольётся вдруг по скатерти…

А, может, виноградный сок?

Лозу по осени-то спелую

Ещё попробуй отыскать!

Знать, храмовою «изабеллою»

Нас угощает Божья Мать.

А ветви пальмы, словно палицы –

Святые – вооружены!

В окошки церкви сосны пялятся,

И солнце жаждет тишины,

В резном укрывшись белокаменье,

Пуская «зайчиков» с икон:

Колоколами, каблуками ли –

Ненарушаемый закон.

Блудницы тянутся, убийцы ли

Под золочёный, в солнце, крест –

Из дальних – белой голубицею –

Мест – облюбованный насест.

Она слетела, что пословица,

Знаменье мудрости явив:

Прикосновение к Дубровицам

Нечеловеческой любви.

О Подольске…

Ненавижу подольские пробки,

Агафонниковские вечера…

Здесь когда-то жил Вильям Похлёбкин.

Ощущение, что вчера!

В этом городе нет мне работы.

Есть бездомный, извечный ад.

– Где же памятник Вильяму?

– Что ты,

Здесь Похлёбкины не стоят!

Села в кресло Екатерина

И куда-то побрёл Толстой:

У бюджета расход старинный.

И расчёт его – непростой…

А когда мне вручали Дюка,

Написали: «Москва»… Ну, вот,

Понимаешь, какая штука –

Здесь Аксёнова не живёт!..

А почётные жители города

Улыбаются со стены,

Да у мэра такая морда,

Что маячит из-за спины!

«Не получишь при жизни крова!» –

Заявил мне в лицо, смеясь…

Я, как памятник Льва Толстого,

Вдруг в Хамовники собралась.

Впрочем, жили в Подольске поэты…

Настоящие. Не фигня.

Но имён их у скверов нету…

Начинайте уже с меня!

Георгий Бойко

77 Москва

Ярославский вокзал. 1955 год

Он помнил, ощущая каждым нервом,

Как было это всё в пятьдесят первом:

Печёнкой чуял, что его «пасут»,

Уже почти неделю был на взводе –

Гулять ему недолго на свободе.

Да здравствует наш справедливый суд!

С ним были, вспоминается теперь,

Ваншенкин Костя, Винокуров Женька…

Они тогда набрались хорошенько…

А ночью громкий стук раздался в дверь.

Иным хватило раза одного,

А для него же ходка стала третьей.

Неясно, что теперь в Москве он встретит,

Друзей куда-то делось большинство…

Увы, он больше не увидит мать

В уютной комнатёнке на Арбате –

Ушла туда, откуда нет возврата,

Когда ему впаяли двадцать пять.

Он в зоне был с бедой наедине.

Амнистия. В карманах ветер свищет.

В Москве осталось только пепелище,

Но всё же телеграмму дал жене.

Она ему давно уж не жена,

Но слух прошёл. Одни другим сказали,

И вот на именном его вокзале

Толпа известьем разбережена.

Пришли друзья и не совсем друзья,

И молодёжь зелёная, и мэтры.

Поскольку перемен подули ветры,

То пропустить событие нельзя.

И кто-то руки потирал: «Ага!»

Пусть возвращается! Он всем теперь до фени.

Он не воскреснет, чай не птица Феникс!

Приятно унижение врага!

А кто переживал наверняка –

Встречать-то будут всё же по одёжке…

А с гардеробом дело безнадёжно

Сегодня у вчерашнего ЗэКа!

Подходит поезд Воркута – Москва.

За стёклами мелькающие лица…

Из Приполярья вырвались в столицу,

Архипелага бросив острова.

Ну вот и он. При шляпе и в пальто.

Костюмчик даже чересчур нарядный.

Для воркутинца вид незаурядный –

Такого ожидать не мог никто.

Глядите на него во все глаза!

Поэт отнюдь не вызывает жалость.

А кое-кем уже воображалась

На нём и телогрейка, и кирза!

Нет! Что-то не читаются следы

Судьбы его зловещих траекторий,

Как будто прошвырнулся в санаторий,

Как будто бы и не было беды!

А он уже ступает на перрон

С немного даже нарочитой ленью.

Не появленье, а скорей – явленье!

Глаза, глаза, глаза со всех сторон!

Он всех живее – вопреки и несмотря…

Глядите же, глядите и дивитесь,

Что жив-здоров последний третий витязь,

Три раза переживший лагеря,

Судьбой три раза брошенный на дно!

И пусть душа осталась в рваных ранах,

Сегодня здесь он равный среди равных!

Предугадать пока что не дано,

Что скоро властью будет он обласкан,

Что станет он в президиумы вхож;,

Что ордена ещё украсят лацкан,

И ляжет на погосте… для вельмож;.

Пока же отмечали все вокруг,

Что гладко выбрит он и наодеколонен.

В купе за кадром оставался друг,

Друг настоящий – Михаил Луконин,

Чтоб зритель ненароком не допёр,

Что у спектакля «Возвращенье в лоно»

Имелся постановщик-режиссёр,

Не пожелавший выйти на поклоны…

Афанасий Фет 1861 год

У Фетов скромная усадьба,

Уют простецкий, без затей

И без изысков, что подать бы

Для двух известнейших гостей…

Уж чай с вареньем будет скоро…

Тем для бесед привычный круг…

И, право ж, из какого вздора

Конфликт сей разгорелся вдруг!

И голова, ну прямо кру́гом,

Что из-за ссоры той пустой

Теперь хотят УБИТЬ друг друга

Тургенев и граф… Лев Толстой!

Но нет дуэльных пистолетов…

Их нет и не было у Фетов!

Толстой промолвил, грудь напружа,

– К чему волынка-канитель?

У нас охотничьи есть ружья!

Дуэль! Немедленно дуэль!

Гуляют желваки по скулам,

Звучат обидные слова…

А Фет, нахохлившись сутуло,

Подумал: – Как же-с! Чёрта с два!

Пускай поищут пистолеты

И успокоятся слегка

Два преотменнейших стрелка!

Весьма непросто будет это!

А вслух сказал он: – В самом деле,

Простите, милые друзья,

Без пистолетов нет дуэли!

Без них, пардон, никак нельзя!

Записки разошлём соседям

На все четыре стороны́, –

За пистолетами к ним едем!

И… секунданты нам нужны!

Пусть были аргументы лживы,

Зато, остались оба живы!

И не случилось той дуэли,

Чего и добивался Фет,

Хотя мириться не хотели

Они семнадцать долгих лет!

«Войну и мир», «Отцы и дети»

Читая, вспомните о Фете!

Мы воспарим-не воспарим,

Не знаю… Ведь порою сдуру

Он напечатать мог халтуру,

За что друзьями был корим,

Но ЭТОТ вклад в литературу

И не одну литературу,

А в мировую всю культуру (!)

И для врагов неоспорим!

Блажен незло́бивый поэт,

Что звался – Афанасий Фет!

Алла Дементьева

26 Ставропольский край, Пятигорск

Пятигорск

(к 200-летию со дня рождения М.Ю. Лермонтова)

Этот город прославлен поэтом великим,

Пятигорск величавый, красивый, родной.

Лермонтов в нем творил душою владыки,

В дом-музее царит образ… будто живой.

Был здесь Пушкин, Толстой в неизбитое время,

В веке том, где нам жить, увы, не привелось.

Очень жаль, что не свиделась с ними со всеми,

Очень жаль, не родилась во времена их эпох.

Пятигорск славится лечебным нарзаном,

С ближних стран, городов, съезжаются к нам:

Отдохнуть, погулять на Провал, да в беседку,

И встретить рассвет с видом на храм.

Наступит октябрь, а с ним день рождения,

Ведь Лермонтову двести лет в этот год.

Мы чтим память поэта, его же творения,

Жаль, жизнь так закончилась рано его.

В Лермонтовском сквере в тайне, в секрете,

Прогремит офицерский бал, вечернего дня:

Дамы в платьях, а их кавалеры в жилете,

В долгом вальсе кружат, сердце сердцу даря.

Пятигорск, Пятигорск! Вот такой он у нас:

Помнит множество добрых, волнующих фраз,

Помнит лица, фигуры, великих людей,

Помнит искренний свет машукских аллей.

Людмила Захарова

58 Пензенская область

О мастерах города Никольска Пензенской области

Выдувальщик

На соломинке одуванчика

Мыльный пузырик дрожит… –

Ворожит диво дивное мальчика,

Мальчик за чудом бежит!..

Он бежит, спотыкаясь и падая,

Под ногами вращая шар…

Вечно круглое душу радует:

Творцу и художнику – дар…

Как соломинку одуванчика,

А на ней шар стеклянный огня,

Крутит трубку старик-выдувальщик,

Непонятное все же поняв….

Вспоминает бегущего мальчика….

Выдувальщик – философ в веках:

«Ах! Без детства и одуванчика

Чуда не было б в наших руках!»…

Мастеру Виртузаеву

Бог творил и Тебя, и Лукреция

По образу своему, по подобию…

Ты творил… Но даже Венеция

Не могла лицезреть подобного!..

Кобальт неба на вазе синей…

Нить – лозою, как росчерк пера…

Как лучисты глаза России…

И хрустального света игра!!!..

Как тонки, кружевно-поэтичны

Нити звонкие, мастер, Твои!

Лишь с поэзией Данте сравнимы…,

Да еще, может быть, Навои…

Ариадны волшебная нить

В пыль веков и столетий одета…

А Венецию с Русью роднить

Будет нить виртуозная эта!..

Сергей Злыднев

77 Москва

Висит косою месяц в небе пьяном,

Кудрявой головой качает тополь,

Мне не нужна та жизнь за океаном,

Мне ни Париж; не нужен, ни Акрополь.

Зарос бурьяном дом до самой крыши,

Никто не косит сочную отаву,

Здесь по углам шуршат одни лишь мыши,

Ведь некому подсыпать им отраву.

Покошены незапертые двери,

С петель слетели узенькие ставни,

Но все же, очень хочется мне верить,

В то, что здесь жизнь была еще недавно;

В то, что жила здесь добрая старуха

И все смотрела пристально в окно –

Где видно неба половина брюха,

Да поля незасеянного дно,

И малость еще виден старый тополь,

И месяц в этом маленьком окне –

Он мне родней и ближе, чем Акрополь,

Да и Парижа он дороже мне.

Юрий Кузнецов

Москва 77

Путешествие из Москвы в Санкт-Петербург

Путь к Соловкам весомым ляжет грузом,

Но память не билет, назад уже не сдать,

И будет цепь тюремных камер-шлюзов

Хрипеть во сне: «Век воли не видать».

В ответ на вспышку фотоаппарата

Предупрежденье-окрик в мегафон,

Грозит бедою призрак с автоматом:

«Стой, кто идёт! Снимать – запрещено!»

А на речном калязинском раздолье,

Печальным последействием беды,

Нам будет отраженье колокольни

Крестом-перстом строжить из-под воды.

Быть может, зря тревожили руины,

Столбов-тотемов вырубив штыри,

Из чрева капищ, предками любимых

И поверх них взметнув монастыри.

Зло рукотворное залечит мать-природа,

Но может нам обиды не простить,

Из лабиринта света выпустив народы,

Вновь лабиринтом мрака поглотить.

Кресты от звёзд пошли своей дорогой

И вот уже на Петроградской стороне,

Нам будут много говорить о боге

И как-то мало – о блокаде, о войне!

Цветочный ряд

У знаменских ворот

Весенним днём, осенней непогодой

Впотьмах ложится, с солнышком встаёт

Внебрачный сын торговли и природы –

Цветочный ряд у Знаменских ворот.

Пускай вокруг дырявят небо краны,

Пусть город метастазами растёт,

Ласкает глаз завидно-постоянный

Цветочный ряд у Знаменских ворот.

Когда в пустой борьбе иссякнут силы,

Когда смешных обид невпроворот,

Помирит и с женою, и с любимой

Цветочный ряд у Знаменских ворот.

А если вдруг забросит на чужбину

Судьбы-индейки странный поворот,

Я не забуду городок старинный,

Цветочный ряд у Знаменских ворот.

Любовь Колесник

77 Москва

«Наводнённый варягами, фрицами выжженный город…»

Наводнённый варягами, фрицами выжженный город,

я любила тебя и стеснялась, как пьющую мать.

Сколько будешь в пустыне, пустыней?

Как Мойша, лет сорок? –

чтоб себя изменить – или что-то хотя бы понять.

Здесь крутые холмы и великие прежде заводы,

здесь речные откосы заплёсканы памятью войн,

тут святые отцы

и купцы,

тут дела и заботы,

только память над Волгой – как вдовий отчаянный вой…

В забурьяненых парках шпана полосует скамейки,

треть моих одноклассников умерли или сидят.

Я по пыльным дорогам старательно делаю змейки,

поминая бомбёжку и тщетно полёгших солдат.

По путям неметёным без страха хожу даже ночью…

Не боюсь темноты, но мой ужас другой и сильней:

что душой обезбожен, как улицами обесточен,

город; ты меня жжёшь, как велел преподобный

Матфей,

чтобы было светло и не холодно мирно жующим.

Ты не любишь меня.

Ну, а я в тебе просто живу.

Сколько ты простоишь на изломе меж; прошлым

и сущим?

Моя мать никогда не пила.

Уезжаю в Москву.

«Радищев матерился точно так…»

Радищев матерился точно так, как я, увязнув в расписные хляби.

– Опять застряла! Погоняй, дурак!

У трав по берегам дорог оттенок жабий,

их трогаешь, и на ладонях грязь

от тысяч здесь проехавших, прошедших.

– Ну, мертвая! Резвее понеслась!

Кто бродит тут? Слепец и сумасшедший меж; Питером блуждает и Москвой. Шаверма, шаурма… Бордюр, поребрик… Радищев спит, кивая головой – он так войдет в нечитанный учебник. Все тот же мост, и там опять ремонт, как в тысяча семьсот бог весь каком-то, и бригадир – пьянчуга, идиот, мерзавец, вор; и тянется раскопка. Здесь экскаватор водит крепостной, и барин наземь харкает из «прадо». Радищев, милый, выпейте со мной, не откажите, нам обоим надо! Похмелье. Тошно. Значит, я живу. Я, значит, еду. – Н-но, пошла, подруга! Беспечный путь из Питера в Москву, Дорога от Москвы до Петербурга.

«в твери все обычно…»

в твери все обычно

под колесами «москвича» пострадал нетрезвый

отпущен домой

в коротких сводках в адских печах

горят мои сутки

попахивает тюрьмой

и землей немного местный несытный хлеб

в подворотнях пиво и героин

очередной авгий вычищает наш древний хлев

чтоб на этот хлеб намазывать маргарин

в кафе на набережной

с видом на волжский лед

сижу

с телефона читаю Карамзина

он плакал в Твери еще в тысячу восемьсот

весна

«Никто не умер, но такая грусть…»

Никто не умер, но такая грусть…

Не будет песен, молодость проходит.

Дай руку, я когда-нибудь вернусь –

кататься по Неве на пароходе.

Спасибо, друг, ты дышишь мне в плечо,

присутствуя на этой панихиде.

Мы сыплем бисер букв, мы ни о чём

беседуем, важнейшего не видя –

как ты робеешь, будто бы влюблен,

но не влюблен, а просто март, наверно.

Моих волос невыбеленный лен

летит по злому питерскому ветру.

В воде чугунной – вроде бы фрегат –

подобие, декор, инсценировка.

Я выстыла на этих берегах,

мне холодно и больно, и неловко.

Пора домой, тебе в машину, мне

в машину; все понятно, мы не дети.

В Неве, на самом дне, на глубине

остались годы – лучшие на свете.

«Еду ощупью в ночи…»

Еду ощупью в ночи.

Мой немой усталый город,

твой истаивает морок,

тихо двигатель мурчит.

От руля тепло руке,

шепчут старенькие шины,

я пою чуть-чуть фальшиво,

что-то тает вдалеке –

вроде стройных этажей

за рекой и обелиском.

Поздний стриж летает низко.

Темень, павшая уже,

осязаема на пальцах.

Я петляю по прямой.

Негде выспаться остаться

и не хочется домой…

«Мальчик застенчивый слушает диск Успенской…»

Саше Аносову

Мальчик застенчивый слушает диск Успенской.

На Дерибасовской лето, кабриолет

розовый едет. Мальчик измучен спешкой,

снегом, работой. У мальчика счастья нет.

Где-то на Брайтоне шепчущими губами,

хриплыми нотами гладит свой микрофон

дальняя женщина. Мальчик бредет дворами.

Зимняя Тверь искажается в странный сон;

в страшный, и мальчику холодно и погано,

мальчик не хочет в пустую квартиру – спать

снова один. Но, как черный курок нагана,

stop нажимает и падает на кровать.

Он засыпает. Спать – это ведь не спиться,

это полезно, и будто бросает вспять.

Мальчику снится стареющая певица,

Мальчику снится, что он не один опять.

Светлана Кунакулова

102 Уфа, Республика Башкортостан

Судьба дворняги

На трамвайной остановке

Под одним зонтом стояли

Две девушки: одна в ветровке.

Они обе транспорт ждали.

Мелкий дождик моросил.

Вдруг на рельсах появился,

Ковыляя, что есть сил…

Пёсик. Может, заблудился?

Или бросили беднягу?

Мокрый, тощий и хромой.

Стало очень жаль дворнягу.

«Заберу его домой», –

Одна из девушек сказала,

Та, что в ветровке. А другая,

Пожав плечами, отвечала:

«Как же мечта о попугае?» –

«Попугая на потом,

А собаке нужен дом!

Ну, привет, малыш, скучаешь?

Пойдешь, со мною будешь жить?

Быть послушным обещаешь?

Будем мы с тобой дружить?»

Тот, как будто бы почуял,

Что решается судьба.

Если б говорить умел он,

То давно б ответил: «Да!»

«Ну всё, пойдём скорей домой,

Пока здоров ты, не простужен».

И понял пёс, что, наконец,

Он тоже стал кому-то нужен!

Как просыпается природа

Вы видели, как просыпается природа,

И уплывает по течению луна, прощаясь?

Как, предвещая дивную погоду,

Восходит из-за леса солнце, улыбаясь?

Как утром разлетаются скворцы –

Стать леса, его тайны охраняя?

Как бабочки порхают на цветы,

Целуя их и нежно обнимая?

Вы слышали, как страстно поёт ветер,

То низких, то высоких нот едва касаясь?

Как шепчет ласково берёзке на рассвете

Слова любви дубок, пред нею преклоняясь?

Как зажурчит, пробившись, ручеёк

И устремится вдаль навстречу ветру?

Как начинает путешествие жучок,

Беспечно завершая сказку эту?

Нет ничего прекраснее на свете

Под голубым простором небосвода,

Чем наблюдать и слушать звуки эти –

Как утром просыпается природа!

Галина Смелова

47 Ленинградская область, г. Тихвин

Моя Тихвиниана

Гимн Тихвину – городу воинской славы

Землякам., защитникам Отечества…

Богом избранный край, летописцем воспетый,

Уголок освящённый великой страны!

Веру предков храним, свято чтим их заветы,

Испокон мы корнями своими сильны!

Край чудесных легенд о превратностях жизни,

О делах ратоборцев, купцов, мастеров,

Что свой дом берегли и служили Отчизне,

Почитая их выше всех слов и даров!

Бились тихвинцы смело под воинским стягом

В регулярных войсках, ополченных рядах.

Дали стойкий отпор дерзновенным варягам

И на суше, и в водах на местных судах[1].

Думы-планы Петра претворяли когда-то,

Самого Бонапарта изгнать помогли,

Гибли в бойнях в Крыму и болгарина-брата

От османского ига в сраженьях спасли.

В смертных схватках с фашизмом за обе столицы

Живота не щадили Отчизны сыны.

Гром победы их, свет её первой зарницы

И сегодня нам ясно слышны и видны.

Гордо реяло в битвах победное знамя –

За идею и веру шли в бой до конца

Наши предки, чьи подвиги славятся нами,

И поныне питая умы и сердца.

Город воинской славы – символ воинской славы!

Величается гордо ныне Тихвин родной.

Был и будет всегда он верным сыном державы,

Город воинской славы и иконы святой!

Признание

Люблю весёлый птичий грай,

Садов, лугов благоуханье.

Твоё я чувствую дыханье,

Былинный Тихвин, отчий край!

Мила мне песнь родной реки,

Ладьи купеческие знавшей

И память ту не растерявшей

Годам-невзгодам вопреки.

Люблю могучий Вепсский лес,

Под ним возвышенности плечи,

Он знает водопадов речи

И тайны всех былых чудес.

На кочках клюкву – дар болот,

Святых источников студёность,

Озёр проточных просветлённость

И терпко-сладкий мёд из сот,

Тропинок ленты и поля,

Что вьются, стелются узором, –

Люблю и, обнимая взором,

Дышу тобой, моя земля!

К истокам

А было так: окрест боры глухие,

Меж; них проплешины болот и змейки рек,

Звериный рык и посвисты лихие…

Среди опасностей, трудов – за веком век

Струилась жизнь далёких предков наших:

Славян и вепсов, инородцев – круг широк! –

Что, мир храня, вбирали мудрость старших,

Сносили тяготы родных путей-дорог.

Познать стремились дальних стран творенья,

Народов тамошних устои, лад и быт.

С лихвой хватало им и сил, и рвенья

Стенанья волн сносить и стук копыт,

К булгарам волжским водный путь торили,

В Стекольне шведской завели гостиный двор,

Ромеев, греков сладки вина пили,

Везли на Тихвинку Востока дух – убор.

С Ганзейским миром мен вели толково,

Своя Заступница хранила их в беде.

Умны и ловки. Верным было слово.

Ворчали недруги: мол, «свято место, где…»

Былых эпох преданья, планы, были

Анналы выборочно нам гласят. Увы…

Забытых строк немало мы открыли.

Потомки, верные, откройте больше вы!

На образование Тихвинского района

Лето двадцать седьмое двадцатого века.

Август. Первое. Новый случился отсчёт:

Создан – внове! – район, и иная опека –

Область ныне его Ленинградская ждёт.

Был исконный уезд навсегда перекроен –

Только пятую часть сохранили за ним…

Мне так жалко людей, чей уклад – враз! – расстроен,

Предков земли, селенья… На том ли стоим?

Нет без них исторически верной картины.

Нет размаха и тихвинской удали – нет!

Пусть другие твердят: «Чухари те детины,

Меж; лесов и болот затерялся их след».

Да. Болотами славятся здешние дали.

Много речек, озёр и дремучих лесов.

Только первыми вепсы названья им дали –

С каждой карты и знака их слышится зов.

Позже эти места заселили славяне.

Жили мирно соседи – без распрей и смут.

Рыбы, дичи, зверья и… цветов на поляне –

Вдоволь было всего. Каждый гнул свой хомут.

Знали всё про руду, из болотин добыту,

В дуплах мёд собирали и воск для свечей.

Друг у друга учились ремёслам и быту.

Тайны трав постигали и силу ключей.

Время шло. Зачастили сюда новгородцы.

Князь их вольные земли себе приписал…

Уж не с той ли поры и пошло: «инородцы…»?

Боль ту угрский народ на века «затесал».

Правда, тихвинский люд, перемешанный дюже,

Жил как прежде – не ведая этно-страстей.

Коль не вор, не охальник, то, стало быть, друже.

Здесь встречали с добром и заморских гостей.

В те года – неспокойные, часто лихие –

Край далёко от центра – в пятине – тужил.

Был подвластен боярам, огню и стихии,

Жил в трудах и молебны природе служил.

Чудо землю его освятило однажды:

Образ Девы Пречистой с младенцем Христом.

Он явился с небес – и уверовал каждый:

Бог – Спаситель, Един и в обличье простом.

Земли княжеств – как в сноп – на века собирая,

Стала новою – общей – столицей Москва.

Орды полчищ степных – раз несчётно! – бивая,

Миром высилась – клич разносила молва.

В крае нашем и пришлые строились лица,

Пашни, промыслы, пристани – в дали и вширь! –

Храмы каменные – помогала столица,

Средь лесов возвели не один монастырь.

Чаще стали менять рукоделье, съестное.

Там – рядок, здесь – посадец вставал вдоль дорог.

Чаще топот копыт гнал затишье лесное:

«Гей!» – купцы покидали родимый порог.

Или смелы ушкуйники дружной ватагой

Мчались ветром на поиски новых земель…

Стали предков деянья волнующей сагой,

В коей каждый герой достигал свою цель.

Шумных ярмарок флаги, товары, потехи –

Жизнь кипела! – торговля преславно велась.

Рос посад, развивался. Копились успехи.

Слава песней не только над Русью лилась.

В век осьмнадцатый Тихвин прославился знатно.

Статус города свыше дарован: «Виват!»

Герб вручили – солидный – при залпах, понятно.

Да: уезд приписали – родной, аккурат.

…Много былей сбылось. Утекала водица.

Лето, осень, зима и весна – чередой.

Нет уезда того. Чья – не важно – десница,

Тот указ подписав, стала многих бедой.

Боль с годами прошла, только рубчик бугрится.

Встав в иной хоровод, расцветает район.

Он с тех пор «ленинградец» – и этим гордится! –

Вместе с областью в новый прорыв устремлён.

Правда: едем, уверенно жмём на педали.

Только точит вопрос (для кого-то пустяк):

Пласт большой – летописный! – как карты, раздали,

А историю края выстраивать как?

Вепсские были

Крупицы сёл и ниточки дорог.

Кружат – на счастье – голубь и синица,

Не в силах врозь и в общий образ слиться, –

Здесь до сих пор язычество ютится! –

Не прост, родимый – тихий – уголок.

Волхвами шепчут Вепсские леса.

Стрибожьи внуки сказы их разносят.

Помочь советом люди старцев просят,

К могучим кронам выся голоса.

Здесь травы в пояс, горы – чередой –

От злых ветров издревле заслоняют

Родную землю, орды туч гоняют,

На стражу встав возвышенной грядой.

У этих гор за пазухой – давно! –

Как малый грошик, что рубля дороже,

На сон о днях иных теперь похоже,

Живёт деревня предков Лукино.

Ручьи окрест являют гонорок,

Ключи, кипя, исходят мыльной пеной,

И даже у Паши – реки степенной,

Бывает слышен звонкий говорок.

Вкруг глушит звуки водник роковой,

Толкая ввысь податливые струи.

В деревне взоры странников чарует,

Как пряник, дом с резьбою вековой.

Пьянит медвяно-терпкий аромат

Полей, лугов и крошечных делянок –

Красот без модных «стрижек» и «огранок» –

Живых полотен Шишкина формат.

Для редких видов – родина и рай!

Мужам учёным здешний кладезь снится,

Но… редки местных старожилов лица.

Потомок, были их не растеряй!

Храни, Господь, любезный сердцу край,

Безлюдьем и безверьем не карай.

Пускай над ним и оберегом птица,

И дух святой во все века кружится!

Акростих: Тихвин

Ты прекрасен, город мой любимый:

Именем, судьбой неповторимой,

Храмами старинными хранимый,

Верный страж страны своей родимой,

Избранный – иконой освященный, –

Навсегда в анналы занесенный!

Геннадий Литвиниев

36 Воронеж

Два Анисимова

Рассказ

Вечером позвонили, и кто-то малознакомый – Вадим Сергеевич так и не узнал его по голосу – сказал, что умер Анисимов.

– Прощание завтра в двенадцать. Адрес знаете?

– Не забыл, – ответил Вадим Сергеевич.

– Приходите.

Наутро он с подсказкой жены печально оделся, купил на остановке три блёклые хризантемы и отправился автобусом в нужную сторону.

«Ну, видно же, видно, что не на свидание еду», – досадливо думал, замечая женские поглядывания в свою сторону. Что уж, в качестве любовника с цветами он, седоватый, с широкой лысиной, смотрится теперь, действительно, уныло. И если б в самом деле довелось ехать к женщине, то, конечно же, Вадим Сергеевич обошёлся бы без этих смешных атрибутов, или, в крайнем случае, доставил букет в бауле. Впрочем, кто его знает, любовь проделывает порой с людьми забавные штуки, хотя бы и в его возрасте.

М-да, вот и Анисимов отдал концы. И ведь не первый уже из их смены, далеко не первый. Или пора им настала? Случайно умер или по болезни? Давно о нём ничего не слышал.

Павел Анисимов, Павлик, был когда-то Вадиму Сергеевичу близким человеком, очень близким. С одного года, вместе учились, хорошо понимали друг друга. Пробовали дружить семьями, но жены не поддержали компании, не склеилось. Между собой же они ладили, продолжали встречаться. Даже в отпуск как-то вдвоём ездили, по-холостяцки, сплавлялись озёрами. Но потом разошлись. Да нет, что хитрить, расплевались – в те годы, когда рушились отношения, мельчала любовь, предавали товарищи, часто по пустякам, из-за каких-нибудь слов. Вадим-то Сергеевич со своей склонностью заминать ссоры, сглаживать углы, ещё тянулся по привычке к старому другу, но тот не отвечал взаимностью, а после одного громкого разговора отвернулся и вовсе. О чём был тот разговор, сейчас и не вспомнишь. Тогда много чего говорили. Но стоило ли придавать значение, потом не по-мужски трубку бросать?

Павлик, Павлик! Вот едет Вадим Сергеевич к нему на последнее свидание, и всё-то с такой ясностью вспоминается, то даже вспоминается, что, казалось бы, совсем позабыто. А всплывает. Как-то позвонил Вадим Сергеевич домой одному товарищу, по делу какому-то, а там вдруг оказался Анисимов. Крепко навеселе. И вырвал Павлик трубку у хозяина и зачастил проникновенным таким голосом: «Это ты, Сергеич? Слушай, ну что нам делить, из-за чего дуться друг на друга?». Пьяный, слезливый такой говорок.

А Вадим Сергеевич и вправду растрогался. «Да нечего, отвечает, делить, кроме, конечно, добрых воспоминаний». «Нет, нет, у нас с тобой тогда принципиальный спор вышел, это надо признать, конфликт взглядов, – продолжал Анисимов. – Не с бухты-барахты. Но, я думаю, мы просто не поняли друг друга. Всего-то. Нам объясниться нужно – и всё наладится». «Так в чём же дело? – отвечал Вадим Сергеевич. – Давно пора встретиться». «Нет, так-то у нас всё обычной пьянкой кончится. А давай лучше напишем друг другу по письму, враз, завтра же, и в письме каждый изложит, что и почему. А потом встретимся, обсудим. Я теперь так привык работать, системно. И увидишь, что наши разногласия ничего не стоят. Мы же с тобой одной пробы. Нет, лучше, одной группы крови».

Нелепым показалось Вадиму Сергеевичу предложение начинать переписку, но перечить не стал, согласился: «Можно и так, я напишу, но и ты давай без шуток».

Условились под честное слово. Вспомнил Вадим Сергеевич, с каким старанием сочинял это письмо, сколько мыслей и души в него внёс. Страниц пятнадцать извёл. Жаль, черновика не оставил, то-то был бы документ времени, хоть в журнал. Отправил и стал ждать встречного письма. А его всё не было. Прошли все сроки. И позвонил Вадим Сергеевич знакомому, у которого гостил тогда пьяненький Анисимов: «При тебе договаривались мы с Павлом обменяться письмами. В курсе? Так вот, не знаешь, получил ли он моё письмо? От него что-то никак до меня не дойдёт». Товарищ кисло так отвечает: «Не сердись, Вадим, моё дело сторона, но письма, видно, не будет. Видел я на днях Павлика, ну и поинтересовался, помня о вашем уговоре. А он говорит мне: «Письмо получил, толстый такой конверт, но читать не стал, бросил. Знаю наперёд, что Вадим напишет. И мне писать ему незачем. Пусть каждый останется при своём мнении». «Так и сказал?». «Точно так, не вижу смысла скрывать». «Ну и кто же он после этого, Павлик наш?». «Не знаю, не знаю…»

Пятнадцать лет прошло, а всё накатывает, бередит. Вадим Сергеевич постарался переменить настроение и вспомнить о Павлике что-нибудь хорошее, светлое. Хорошего, конечно же, было больше, но оно к сердцу не так близко, схоронилось в глуби, как ростки до времени под землёй. Вадим Сергеевич никогда не считал разрыв окончательным, обиду неодолимой. Она горчит, ест глаза, как дымок над забытым костром, но внутри огонь не угас, если бросить веток, то тут же заново вспыхнет. Но встречного шага, слова, взгляда не наблюдалось, так и прошли эти годы. Жить друг без друга оказалось можно. Встретимся сегодня, но не так, как мечталось. И вместо бутыли коньяка в кармане эти дурацкие хризантемы в руках.

Ну вот, кажется, и остановка. Вадим Сергеевич вышел, огляделся. Ого, переменилось тут сильно, новых домов наставили, магазин, кафе, ничего этого не было. Туда! Не заросла дорожка. Выносить будут, значит, из дома, из той самой квартиры на третьем этаже. Откуда же ещё? Поставят на табуретки у подъезда. Торжественных речей, пальбы и музыки, конечно, не будет, не заслужили. Соберутся соседи, однокурсники, сослуживцы, многих увидишь, кого не встречал сто лет. Похороны тем ещё хороши, что заодно встретишься и с живыми, с кем-то в последний, может быть, раз. На следующей сходке не будет и этих. А, может, следующая-то у вашего, Вадим Сергеевич, подъезда? Кто знает…

Всё ближе памятный дом, и идти не хочется, ноги вязнут. Или уж не показываться? Представил зарёванную Раису, к нему она и никогда по-доброму не относилась, не очень-то привечала. И придётся выдавливать из себя какие-то принятые слова, не скажешь же просто, что в груди жмёт. И что Павел тем-то и был ему дорог, что не обабился и не створожился в том семейном раю, в который она его стремилась с головой утянуть. Впрочем, вздор! Придёт, цветы положит, поцелует в щёки кого надо – и назад. На поминки не оставаться. Жизнь прошла, всё своим чередом, ничего не исправишь. Но почтить надо…

Вадим Сергеевич решительно зашагал к показавшейся за деревьями девятиэтажке. И тут он увидел, как из подъезда вышел и двинулся ему навстречу человек в темной куртке, с красным комком на груди. Что-то в мужчине насторожило Вадима Сергеевича, встревожило, да настолько, что он остановился и, кажется, даже качнулся назад. С завёрнутыми в целлофан гвоздиками по тротуару на него шёл сам Анисимов. И тоже в упор смотрел на Вадима Сергеевича. Такой же худой, высокий, прямые волосы подстрижены казацкой скобкой, усы те же, только сильно полинявшие. И лицо костлявое, пепельное, с синевой под глазами. Он, он – ну, не падать же в обморок посреди улицы!

А Павлик остановился, протянул руку.

– Ты куда это, Долгов, с цветами? Уж не на свидание ли? – спрашивает с обычной усмешечкой.

– Так и ты чего-то с букетом, – отвечал Вадим Сергеевич, оторопело на него глядя.

– Я-то на похороны… к Анисимову.

– Ка…какому Анисимову?

– Виктор Тихонович, доцент наш из института, должен ты его помнить. Да точно, ты его ещё к своей Нинке как-то приревновал в компании. Однофамилец мой…

Тут Павел смолкает и внимательно, цепко так смотрит на цветы в руках Вадима Сергеевича. Лицо его хмурится, глаза краснеют, усы начинают подрагивать.

– Господи, да ты не ко мне ли с букетом?!

– К тебе, точно, – говорит Вадим Сергеевич. – Только не обижайся, без шуток. Вчера позвонили мне, не знаю кто, не представился, говорит «умер Анисимов».

– И ты на меня подумал?

– А на кого же ещё? Кому пришло в голову о Викторе Тихоновиче сообщать, нужен он мне!

– Здорово! – захохотал вдруг Павел, так, что слёзы посыпались. – Попрощаться, значит, пришёл, с цветами, честь по чести! Уважил, не загордился. А то я, признаться, на тебя не рассчитывал.

– Да почему же! – озлился Вадим Сергеевич. – Я-то готов… когда потребуется… А вот ты как, не знаю, не уверен.

– Приду, приду, вот увидишь, – смеялся Павел. – На любезность любезностью. Спасибо за внимание. Растрогал до глубины. Цветы-то какие красивые выбрал! Или Нинка покупала? Привет передай ей от меня. Так и скажи – от покойника. Очень, мол, был доволен.

– Хватит тебе ерунду толочь, – оборвал его Вадим Сергеевич, бросая букет в урну. – Не пригодился, так радоваться надо.

Покрутив головой, Вадим Сергеевич нашёл глазами вывеску кафе.

– Как там у вас, сносно? Посидеть то есть, выпить за встречу.

– Говори уж, за помин.

– Да, шёл на похороны, попал на именины. Чем не повод?

Павел озабоченно потоптался, посмотрел на вывеску, снова на Вадима Сергеевича, на гвоздики…

– Нет, дружище, мне всё же к Виктору Тихоновичу, ждут там. А с живыми ещё увидимся, так ведь?

– Заметив показавшийся автобус, Павел нацелился бежать к остановке, но вдруг крутнулся обратно к Вадиму Сергеевичу. Лицо его ещё больше побледнело и скривилось как от зубной боли.

– А скажи, Вадик, обрадовался ты вчера, как услышал? По совести? Моя, мол, взяла, Павлика нет, а я ещё поживу. Была такая мыслишка? Вишь, навострился с букетиком, удостовериться, закопать. Да не пришлось.

Автобус уже тормозил – и Павел бросился к остановке. На ходу обернулся, крикнул:

– Ещё посмотрим, кто кого закопает!

Вадим Сергеевич, поражённый, ещё долго стоял столбом, плохо соображая, что делать дальше. Потом, присутулясь, побрёл в сторону кафе. У входа ещё приостановился, покрутил головой, но потом всё же зашёл.

Сел у окна, попросил чая и водки.

– Что ж, вечная память! – сказал, подняв стакан.

И сам не поняв, в чью память, одним махом выпил.

Александр Чистяков

99 Москва

Борис Вахнюк и «часовые памяти»

Мне говорят: «Какой резон

В твоих палатках на снегу?»

Мне говорят: «Не тот сезон», –

А я иначе не могу…

Каждый раз, выходя на Кузнецком мосту, я напеваю это песню. Про себя. Ибо после юбилея Бори Вахнюка в 2003 в ТТДРИ публично я гитару в руки не беру.

Центральный дом работников искусств видал в своих стенах немало знаменитых и просто талантливых. Здесь начинался в середине нулевых Всероссийский фестиваль молодых поэтов «Мцыри», поднимаясь от полуподвального Каминного зала с каждым годом выше на этаж – к Овальному, Малому и Большому на пятом.

Отсюда в 2005 году отправился в последний путь великий бард и открыватель талантов Борис Савельевич Вахнюк. Однокурсник Визбора, один из основателей Грушинского фестиваля и автор первых песен Аллы Пугачевой. Да-да, во всех её официальных биографиях написано, что начинала она с песен бардов. Наберите в сети «Пугачева – Вахнюк», вывалится немало треков. Савелич и в нулевых подарил ей несколько песен, и даже Филипп что-то пел.

А тогда, в прошлом веке, в эпоху великих строек, Борис Вахнюк работал в культовом комсомольском журнале «Кругозор» – единственном журнале с мягкими пластинками. Ну, кроме «Колобка» – детского приложения к «Кругозору». Кстати, именно на пластиночке «Кругозора» впервые в Советском союзе вышли записи «Битлз». Вот и девятнадцатилетнюю Аллу комсомольцы впервые услышали благодаря «Кругозору».

Уже популярный в те годы бард Боря Вахнюк жить не мог без путешествий, мотался с журналистскими заданиями на БАМ и в нефтяные посёлки Сибири. Вот туда с агитбригадами «Кругозора» и ездила на первые свои концерты будущая примадонна.

Надо сказать, что друга она не забыла и году, кажется в 99-м, узнав, что Савелич на старости лет обзавелся помимо внучки-вахнючки еще двумя дочками и сыном, пришла к Лужкову, топнула ножкой и пробила многодетному «молодому» отцу пятикомнатную квартиру в Новокосино.

А в начале «нулевых» уже я возил Савелича по стране с писательской акцией «Книги – детским домам России». Тула, Смоленск, Калуга и даже далекий нефтяной пупок России – западносибирский Когалым…

В 2003-м Вахнюк пригласил меня и Мишу Зубова, как самых юных друзей, выступить на его юбилее в Большом зале ЦДРИ. Я долго готовился, отрепетировал программу в две песни и два стиха ровно на семь минут. За кулисами нервничал, думал, что как молодого меня запустят вначале – на разогрев. Но вот уже и Юрий Лорес спел, и Фетисов – легендарный министр спорта речугу толкнул, и даже Олег Иванов спел свою «Олесю», раскрыв тайну, что много лет назад посвятил эту песню старшей дочке Бориса Вахнюка, и Олеся-вахнючка подарила ему роскошный букет. Вот уж когда я совсем решил, что про меня забыли, и успокоил нервишки закулисным фуршетом, Савелич вдруг объявил меня. Сидевший уже битый час на сцене юбиляр вдруг поднялся мне на встречу, обнял и прошептал на ушко: «Саш, подержи их минут пятнадцать, пойду я рюмаху махну».

Провала в моих импровизациях никто вроде бы и не заметил. Хлопали не хуже, чем другим… А я дрожал, потел и путался пальцами в струнах…

Потом, через пару дней, когда я попенял Вахнюку на такую подставу, он мне ответил:

– Бард из тебя никакой. Ты же поэт. Вот и читай стихи без бабалайки. С тех пор я выхожу на сцену без гитары…

А когда Боря погиб в июне 2005-го, Алла Пугачева отменила авиарейс на гастроли в Израиль, чтобы проводить его в последний путь.

Прощание с Борисом Вахнюком проходило 6 июня в Овальном зале ТТДРИ. А вечером, там же, только в Каминном зале, назначен был первый форум гражданской поэзии «Часовые памяти», где Боря должен был председательствовать в жюри.

Уже и не помню, кто сообщил мне за два дня до этого, что Вахнюка и его малолетних дочек сбил какой-то урод на модной машине. Да и не зачем помнить плохих вестников.

Я тут же стал звонить вахнючкам – старшим дочерям. Соболезнования, слёзы… Некролог в газете «Труд». А вот, когда я сказал, что поэтический форум в день похорон хочу отменить, Татьяна Вахнюк мне ответила: «Боря тебе бы этого не простил».

Тот форум мы посвятили Борису Вахнюку, а через десять лет вышел шестой альманах «Часовые памяти» с его эпиграфом-напутствием нам и нашим новым «молодым»:

Только бы себя в себе вы дольше хранили,

Знали бы, что значит петь, а что подпевать.

Сменим мы друг друга, но пока не сменили –

Мы одна цепочка, и ее не порвать.

Привет от мастера

Несколько лет назад, уже после смерти Владимира Иваныча Фирсова встретил я в центре Москвы Наташку – свою однокурсницу по Литинституту.

Двадцать лет почти не виделись. Она обабилась как-то, но вместе с тем похорошела. Ничего не осталось от капризной актриски и фотомодели, которую я в расцвете студенческого романа звал «Хрустальной Дурандот». В глазах – миндалевидных синих омутах – пропала искрящаяся чертовщинка, сшибавшая, бывало, наповал и тупых спортсменов охранников, и многомудрых профессоров. Она пришла в Литинститут немного поучившись в ярославском театральном, знаменитом Волковском училище и прекрасно разыгрывала то трагическую героиню, то киплинговскую кошку.

На третьем курсе, помнится, задело этими искорками и меня. Увел ее у мальчика-мажора. Правда, через полгода бросил. А может, она меня… Только и успел научить богемную белоручку пельмени варить. А то все у нее получалось, что «мышки снова шубки растеряли»…

Об этом мы долго смеялись в ресторанчике на Плющихе, где бывшая вегетарианка умело разделывала мраморное мясо. Располнела тростинка, а судя по тачке и шубке, удалось-таки рябинушке к дубу перебраться. Впрочем, это пошло ей на пользу. Округлившееся личико сгладило острые скулы, а огромные восточного разреза глаза, хоть и потемнели, утратив васильковую синеву, но наполнились изнутри каким-то спокойным и ровным светом, какой бывает у любящих матерей. А может, это она на меня, на юность нашу пиитическую смотрела, как на любимого ребенка – не знаю.

Впрочем, о делах семейных мы как-то не говорили. Больше дурачились, так, будто ей снова девятнадцать, а мне всего-то двадцать шесть. Я рассказывал ей сплетни про однокурсников – тех немногих, кто остался еще в литературе или нашелся в фейсбуке. Правда, я быстро понял, что ей не особенно это все интересно и она совсем не жалеет, что «в связи с положением мужа» не заводила аккаунтов в социальных сетях.

Казалось, что студенческое прошлое несостоявшейся актрисы, несостоявшейся поэтессы, вовсе ее не задевает. И лишь под конец случайного нашего обеда, когда она стала все чаще поглядывать на свой айфон, она вдруг сказала:

– А, знаешь, смешно. Я сейчас заберу сына от репетитора по математике и повезу к литератору. И вот именно сегодня, как знала, прихватила ему показать вот это…

И она вдруг достала из сумки потрепанный томик Квятковского. Этот «Поэтический словарь» – настольную книгу поэта на все времена я узнал сразу. Когда-то и у меня был такой же, пока я не подарил его Илюше Стечкину – вроде как ученику от учителя…

– Такой же да не такой, – сказала Наташка. – Вот посмотри, тут на каждой страничке пометки нашего мастера. Вот вы с Максом у него в любимчиках ходили, а этот словарь он подарил именно мне. Вот сейчас сын стихи пишет. Он все равно поступит в МГИМО, а поэтом и на старости лет еще стать успеет.

И тут зазвонил айфон. Она расплатилась за нас обоих и убежала, чтобы отвезти своего сына от математика к литератору. И я не успел ей сказать, что нельзя стать поэтом на пенсии, что искусство – это не замуж; сходить. Что поэт – это призвание с молодых ногтей и на всю жизнь, что так могут рассуждать только неудавшиеся актриски и поэтески…

Потом я понял, что это простая зависть. Не к ее тачке и золотой кредитке, а к этому зелёному томику в потрепанном переплёте. «Поэтический словарь» Квятковского с пометками Владимира Ивановича Фирсова на полях… Мастера, которого уже пять лет нет с нами, и не спросишь уже – «Почему?».

Под вечер, когда я уже хорошенько залил расстроенные чувства, в нижней буфет ЦДЛ заглянул Евгений Рейн. В Литинституте я у него не учился, хотя заглядывал пару раз и на его семинары. По традиции он снова узнал меня наполовину. Ровно настолько, чтобы не вспомнить сразу, как меня зовут, но твердо вспомнить, что я с радостью метнусь за графинчиком водки.

Вот под графинчик и бутербродик с рыбкой я и поведал старому мастеру про подарок его коллеги.

– Знаешь, – сказал Евгений Борисович, – это у Фирсова был такой педагогический прием. Он этих словарей раздарил студентам штук сто, наверное. И все с пометками на полях. Но с разными – для конкретного своего ученика и его недостатков. Он выбирал себе студента – середнячка, не совсем бездарного, но и не поэта. Такого, чтобы хоть со словарём, но научился бы стихи неплохие писать. Из вашего семинара такой еще есть у Луврикова. Я сам видел, как он Есину гордо показывал. На кафедре творчества все долго смеялись.

Я тогда успокоился. Гордился даже. Правда ведь, Макс Замшев, мой друг и главный фаворит на нашем семинаре, тоже такого подарочка не получил.

А потом я вспомнил историю своего словаря. Мне двадцатилетнему дембелю, еще до поступления в Литинститут подарил «Словарь Квятковского» мой первый учитель, прекрасный, но малоизвестный поэт Владимир Топоров. Володе же этот словарь еще в Великом Новгороде подарил его наставник – известный журналист, «золотое перо» газеты «Труд» Василий Натыкин… Я вот Илюхе Стечкину передарил…

Может, и нечем тут хвастаться, и Фирсов для меня словарика не заготовил просто потому, что у меня такой уже был?

Притча про притчу

«И в день шестнадцатой луны вошёл в додзё Великий Мастер и сказал любимому ученику:

– Запомни или запиши: «Никакое ощущение возможности возможного не дает возможности суждения о невозможности возможного и возможности невозможного». Понял?

Ученик отложил табличку, поклонился Великому Мастеру и сказал:

– Записал, запомнил, но не понял.

Великий Мастер достал кагану, посмотрел, как играет на лезвии луч шестнадцатой луны и сказал:

– Видишь ли, любимый мой ученик… Я – Великий мастер, и превзойти меня невозможно, но возможно ли что ты превзойдешь меня?

– Кхуйя! – воскликнул ученик и воткнул мастеру в глаз палочку для письма.

– Невозможно! – сказал Великий Мастер за миг до этого и отрубил руку любимому ученику и умер от кровоизлияния в мозг».

– Что ты понял из этой притчи? – спросил меня мастер.

– Видите ли, мастер… – начал я и призадумался…

Дал мастеру по яйцам и гордо вышел.

Ибо: а ну его нафиг, не знаю я, какая сегодня Луна, но лучше я в писатели пойду – так безопаснее.

Побасенка

Вышел орати оратель. Вздел орало, вздыбил зябь, да притомился на первой борозде. Опростал он пол-литру да пал ликом в пашню.

Вышел сеятель сеяти. Раскидал семя в ту борозду да окрест, опростал пол-литру да и пропил свою борону. Налетели тут птицы-вороны и стали клевать.

Вышел жатник жати. Опростал он пол-литру да пожал лебеду вместе с житом, и упал в лопухи под скирдой недоскирдованной. Налетели тут злые ветры и разметали скирды по колосу.

Вышел мельник молоти. Ан, нету ни хлеба, ни жита. Опростал он в сердцах пол-литру и запричитал, что есть мочи: «Твою мать, твою мать, твою мать!».

Восстал тут оратель из борозды, сеятель из лебеды да жатник с репьями в полбороды и стали мельнику пенять: «Где наш хлеб, где наше жито? Это ты, мироед проклятый, все смолол да пропил».

Развел мельник руки и послал всех к монаху.

Разобиделись добры молодцы: оратель, сеятель да жатник, и стали мельника жизни учить. Да и убили его сгоряча насмерть. И мельницу его сожгли, чтобы другим неповадно было трудяших людей обманывать да обворовывать.

Это ведь мельник во всем виноват.

Михаил Зверев

51 Мурманская обл, г. Североморск (Пенза – Североморск – Санкт-Петербург)

Дневник моряка

Я листаю дневник, написанный в период одиночного плавания – перехода эсминца «Современный» с Балтийского на Черноморский флот. Даты стоят с 27 декабря 1981 по 5 января 1982 года. Тридцать пять лет прошло, целая жизнь… Интересно ли это кому-нибудь сейчас?.. И флот другой, да и страна уже дважды другая… Всё другое. Может быть, моим годкам и припомниться молодость, а может быть, кто-то из салаг нашего флота прочитав, узнает, как мы служили, какие ценности ценили. Сейчас, ведь всё больше с юмором о ВМФ пишут – Александр Покровский и его друзья, мой друг Саша Козлов, ещё многие… Нет, я не брюзжу, не вышел ещё годами-то брюзжать по-стариковски – немного и лет-то прошло, как уволился в звании 2 ранга с должности офицера штаба знаменитой, да я бы даже сказал – великой 7-ой Оперативной Эскадры надводных кораблей Северного флота. Да и что брюзжать, если близко мне всё это, всё пройденное нами… Короче, плавали – знаем. Когда слышу: «Да что Покровский, да кто он такой?! Каждый из нас мог бы не хуже написать байки», – отвечаю всегда одно и то же. – «Могли бы, да ведь не написали, кишка тонка оказалась, а он смог». Хотя, на самом деле, я лично А. Покровского не очень-то ценю, как писателя. И вот почему: за первую и вторую «Расстрелять» готов пожать ему руку – молодец (хотя вторая часть второй книги уже грешит матерком, что вообще недопустимо в литературе, и тем, что стало характерно для его творчества позже), а вот дальше… Ну, не везло автору на хороших парней вокруг – такое складывается впечатление. Все герои у него какие-то ущербные, недоделанные какие-то. И не только «замы». И старпомы, и «румыны», и даже механики чего-то всё дурят… Ну, в общем, вокруг меня всегда другая атмосфера складывалась, везло, наверное, больше… в течении всех 30 лет флотской службы. Сыну сейчас тоже, по-моему, везёт. Хорошие, умные, интеллигентные парни, в основном, окружают нас с ним и друзей наших флотских, женщины замечательные – верные подруги моряков. В семье не без урода, конечно, встречались и мне герои Покровского, но как-то меньше, чем ему – одно слово – повезло.

Впрочем, к дневнику. Да, я ли писал его? Может, кто другой? Со стороны смотрю сейчас на того бравого старлея – старлеи, они же все бравые, да не всем это заметно. Кто он, этот пацан, автор записок? Искренен ли был он, заполняя странички дневника по ночам после вахт и в свободные минуты (были, были у нас свободные минуты, всё мы успевали. Пусть ура-патриоты не врут, что денно и нощно л/с воспитывали да технику чинили… Денно и нощно, конечно, но минуты были)? Пропущены некоторые дни – почему пропущены? В общем, получается некое эссе в виде дневника с комментариями. Да, Бог с ним, с жанром, критики потом разберутся, если захотят, конечно…

27-29 декабря 1981 г. Балтийск

Выход в море на определение маневренных элементов и «станции безобмоточного размагничивания» (СВР). С нами идёт штаб 12 дивизии ракетных кораблей ДКБФ (12 ДиРК). Проверки замучили.

В море находимся до вечера 29 декабря. Где-то в полдень группа офицеров штаба приступила к проверке БЧ-5 на готовность к переходу. Кап 1 ранга Иванов – нач. отдела АСС ДКБФ, «имел» меня по водолазной подготовке три часа подряд. Серьёзный дядя, копал каждую букву – не было приказов о допуске к рабочим спускам (а откуда бы им взяться, если личный состав получили только позавчера, а всех моих «годков» – водолазов отправили на ДМБ). Еле «отстрелялся», но спуски под воду разрешили только мне, командиру ЭТТ Сергею Галушко и командиру отделения лёгководолазов Алексею Корнееву. Ещё ему «воздух» [анализ, в смысле, водолазного воздуха) не понравился… главное, что корабль к переходу допустили.

СВР закончили за 5 часов – начали (повторно) манэлементы. Отмотали их за милую душу, и к 23-м часам пошли в Балтийск.

30 декабря 1981 г.

00.00 Готовимся принять мазут – 350 тонн.

01.30 Начинаем. В 5.30 иду спать – принято 360 тонн.

В 9.30 поднимают – мчусь в техотдел за аттестатом (техническим, конечно, не зрелости… Такой документ, куда заносится все имущество, полученное и списанное кораблём в довольствующем, органе… важный документ, между прочим., много из-за неправильного его ведения ребят «погорело») и поставить печать на чек (тоже важный док – о приёме топлива, мы же 360 тонн закачали, опять рисковали, наверно, «прессанутъ» мазут на верхнюю палубу, но обошлось на этот раз). Затариваюсь по дороге. Все к Новому году готовятся, только нам он «до лампочки», где мы его встретим?.. Хотел позвонить Ирине (это жена моя) – времени нет, да и на работе она, видимо… Все дела сделал вовремя (ну, за исключением, звонка жене). Иду на корабль – там уже приготовление (к бою и походу). Прихватил с собой (с КПП) жён Сокола и Полишука с дочками. Бедная девочка Сокола умоталась совсем по гололёду идти.

Честно говоря, такие подробности стёрлись из памяти, но понятно, что выход в город тогда был возможен только по служебной необходимости. Встреча с семьёй таковой никогда не считалась. Женщин через КПП не пускали к кораблям., но для нашего сделали исключение и с одним из офицеров «Современного», со мной, то есть, пропустили. Володя Сокол и Коля Полищук – соответственно доктор и секретарь парторганизации нашего корабля.

У корабля три или 4 машины в т. ч. ЧВСа и 1 зам. ком БФ [чёрные «Волги», имеется в виду, на другие мы внимания не обращали уже. Начальники приехали крайний раз перед выходом, проверить, что и как, дать напутственное слово, которое нашему кэпу, как рыбе зонтик, а нам. и тем. более – выпихнули корабль из родной базы перед новым, годом, и хоть бы что, как будто 3-4 дня здорово повлияли бы на ход испытаний. Помнится мне, войны в тот год не было).

Приготовление – нормально. Задерживается выход. Выясняем – Миха Борискин в комендатуре. Эти идиоты «замели» его за белый шарф. Доказывал – как об переборку. Его сам ЧВС выручать ездил, разнёс, наверное, полкомендатуры. На час (!) выход задержался. Кэп ход назначил до доклада К-5. Торопился. Раньше с ним такого не было. Или уверен в нас.

В 13.32 дали ход. Я записал. По выходу из базы рванули с места в карьер – 200 оборотов, гонялись от «Альсте», но его «Образцовый» (бпк 61 проекта, ДКБФ) отвлёк.

Сейчас пылим в проливной зоне, имея 147 оборотов/мин, т. е. ППХ (полный передний ход) при 18 узлах заданных.

31 декабря 1981 – 1 января 1982 г.

Проливная зона. Сопровождает катерок ВМС Дании. Наверное, километр фотоплёнки извёл на нас. Летали два самолёта ВВС Швеции. Море спокойное. Готовимся встречать Новый год. В качестве подарка (ко дню своего рождения) пришлось разбирать опреснитель № 1. Заглушил трубку, поставил условие (матросам) к Новому году собрать. Собрали.

22.30. У мыса Скаген «Образцовый» развернулся и ушёл в Балтийск, мы пошли дальше одни.

Потом встречали Новый год.

В 00.00 01.01.1982 года были в точке 57044.5' С.Ш. 90 50,2' в.д. на выходе из пролива Скагеррак в Северное море. Весело встретили новый год. Концерт «на скорую руку» слепили. Ансамбль «Поющая нестрига». Василевич здорово плясал. Засыпали подарками, Л/с подарил коробку «Ассорти» и банку сгущёнки – юмористы. Ну, здесь, видимо, не обойтись без пояснений. Концерт, что бы себя порадовать, готовить, естественно, было некогда, поэтому собрали всех матросов, получивших замечания за причёски (не стриженных) и поставили их перед выбором.: или придумать номера худ. сам. или наступят репрессии – типа, в трюмах прибраться слегка. Так образовался ансамбль «Поющая нестрига». Вроде крепостные актеры, а ведь какой концерт «забацали», Василевич – это мой трюмный, холодильщик с рыжей шевелюрой. Он и так-то из трюмов не вылезал, в повседневной жизни, а прическу вечно пытался носить модельную – на грани уставной или чуть длиннее, ну, видимо, и попался на утреннем, осмотре. А потом, вот плясал – да так здорово, я и не знал, что у меня такие таланты вахту у холодмашин несут. Да разве только у холодмашин… «Ассорти» я уже плохо помню, явно это было что-то стилизованное под конфеты, откуда у матросов <Ассорти»? Но командира группы поздравить (26 лет как никак исполнилось) надо было… И это поздравление я буду помнить всю жизнь, больше в Северном, море мне отмечать день рождения не приходилось.

Здорово «свои» поздравили. Слово свои взято в кавычки только потому, что в каюте моей тогда собрались не все свои, а всего человек 10 – ближайших друзей, их автографы до сих пор хранятся у меня в виде надписи на деревянной кружке – «здесь всегда будет пиво – оно спасёт тебя утром.» и подписи старших лейтенантов С.Арзамасцева, Е.Загороднева, И.Морозова, С.Рябова М.Борискин, лейтенанта В.Синякова, мичмана В.Фомина, и др. Хотя кружка декоративная, давно рассохлась и пиво в неё наливать нельзя, Отметили чуть-чуть, я прихватил с собой из Балтийска бутылку португальского портвейна «Порто», и пошли в БКК (большая, т. е. офицерская, кают-компания). Там газета – обалдеть можно. Ряб с Борискиным превзошли самих себя. Всех продёрнули. Сергей Рябов и Миша Борискин были лучшими друзьями. Газеты, которые они придумывали и рисовали тогда, можно было назвать не просто смелым – мужественным поступком… Карикатуры рисовались не только на священных коров – зама или секретаря парторганизации, даже на самого командира – капитана 2 ранга Аыженкова Г.А. Да какие карикатуры – точные, смешные, но совершенно не злые. Я, во всяком, случае, не помню, что бы кто-то обижался. Газет за время строительства и испытаний «Современного» ими было нарисовано 2 или 3, огромных 1,5×2 метра, с рисунком, на каждом квадратном, миллиметре, персонажей 40, как минимум. Меня – трюмного изобразили, помню, перед запертой на амбарный замок дверью корабельной сауны, в окружении веников, шаек, ещё каких-то банных принадлежностей, на каждой из которых красовался ценник – 1 рупъ, 2 рубля, в знак того, что я, якобы не даю воды, помыться бедным и заросшим грязью офицерам… Свидетельствую – чистый поклёп на честного офицера. Да я всегда подавал воду…, когда она не была в дефиците на корабле… Другое дело, что дефицит частенько ощущался, мы же в море бывали больше, чем. у стенки, опреснители берегли, котельную воду зря не расходовали, ну и вообще – сауна для корабела – праздник. А что же это за праздник, если он каждый день? Другие персонажи газеты, видимо, тоже какие-то оправдания себе находили. Про газету я потом, даже в своём, стихотворении «Наши» написал, первом, стихе из триптиха о «Современном».

Наши

10 лет, и давайте без пафоса

Без излишних красивых фраз

Наш корабль, а не прелести Бахуса

Раз в году собирает нас.

Кэп поздравил. Потом, до вахты, отмечали в каюте. Это, конечно, не дома с женой, но ведь в Северном море не каждый год встречаешь – было весело.

В 4.00 на вахту – глаз даже не сомкнул… и матрос только один (на этот раз) уснул (надо же…). Вахта – нормально. После 8.00 ещё и приборку организовывал. Поспал. Отметили день рождения портвейном, (не домой же везти), опять голландским, я же не выпил свою порцию перед вахтой, только обозначил. Мы тогда не представляли, как вообще можно подшофе на вахту заступать. Сейчас, кажется, что-то изменилось в этом, вопросе…

За нами шлёпает голландец – фрегат F 811 «Pet Hayn». Настырный – праздник же. Фотографирует. Фотографируем. Море спокойно. Везёт. Впереди Бискай…

2 января

С 00.00 – на вахту. Вахта – нормально. Не качает.

Продрал глаза, выхожу на верх, по правому борту – море огней, видимо Па-де-Кале. Стоит зам., говорит, что это паром. Навряд ли. Поднялся на ГКП, посмотрел в визир и, не глядя на карту, сказал, что это город Дувр (Англия). По меловым утёсам. Хоть и темновато, но их хорошо видно. Белеют. Огней – море, видно, как ездят машины. Долго шли Дуврским проливом. Голландец F811 не отстаёт. Вышли в Ла-Манш (или, уж если начал по-английски, в Английский канал). Берегов не видно, море спокойно. Пока хорошо… Голландец передал нас фрегату Великобритании F546 «Arethusa» – странное название. Обнаглел, рядом шёл. Прилетел «Атлантик» – разведчик, снимал, наверное. «Arethusa» подняла вертолёт, он раз 20 облетел корабль. Всё спать мне не давал. Опять появился «Pet Науп». Вторые или третьи сутки следит. Новейший пароход, между прочим, «Экзосет» на баке, «Гарпуны» 2 штуки за первой надстройкой. Артиллерия слабая – два 76-и мм автомата… Вдвоём нас пасут.

Ночью начинаем выходить из Ла-Манша. Начинает покачивать. Атлантический океан. Это не Балтика. С 20.00 на вахте – жить можно. Что будет завтра в Бискае? Французский катер появился и танкер ВМС Англии.

3 января

Бискайский залив не оригинален. Качка. И волнение вроде не очень. Но все лежат, кто послабее. В каюте находиться невозможно. Качает. По л/б французский СКР, корыто, зарывается по самые трубы, но идёт – вот моряки там служат! Поднял сигнал «С новым годом», вежливый какой француз.

4 января

Качает. Обалдеть можно. Ползаю, но не ложусь. Вахта нормально. Француз идёт за нами в режиме ПЛ. Днем прилетели два «миража» и чуть крылом мачты не задевали. Обнаглели. Лётчиков видно. Качает.

К вечеру стало лучше. Отхожу. Проводил занятия. Плохо, но держусь. Матросы видят, тоже крепятся (кто не лежит трупом).

К ночи успокоилось.

Но стоило убрать рули успокоителей качки – началось… Оказывается только при них относительно спокойно было.

5 января

Ночью проверка вахты, полночи не спал.

С 8.00 на вахту. Нормально. Погодка – обалдеть. Лето. Океан спокоен. Француз убрался. Появился СКР Португальский. Хороший кораблик, но портвейн португальский лучше.

Солнце встало – вообще изумительная погодка. Чудный январский денёк на траверзе г. Лиссабона. После обеда работы на ВП – позагорал, фотографировал. Ни души в море (видно ушли с путей), только мы и португалец. Темнеет. Море бесподобно, вернее океан. Атлантика. Сегодня пройдём Гибралтар, завтра с утра на якоре в Средиземном море (море Аль-де Боран) будем ждать танкер в 64-й точке.

Далее я дневника не вёл. Сейчас уже и не вспомнить почему. То ли лень стало… Но скорее всего, не до него было. После прохода Гибралтара мы заправлялись топливом., потом, опять в одиночном, плавании шли Средиземным морем. Впрочем, полностью одиночным плавание не было. Нас постоянно сопровождали корабли стран НАТО. А после заправки топливом, прилепился эсминец б Флота ВМС США «Кунц», да так и не отпускал до входа в Дарданелы. Т. е. практически всю Средиземку шёл в небольшом, отдалении. Правда, попытки сблизиться были с его стороны. Однажды. В самом, начале. В наглую шёл на сближение. Мы уж и гудели тифоном и флаги подняли «Ваш. курс ведёт к опасности» – ему, хоть бы хны, как говорили у нас в Пензе… Командир наш. – Герман Александрович Аыженков – был боевой офицер. И не боялся брать на себя ответственность. Выполнив все предписанные Международными Правилами мероприятия и не увидев реакции американца, он вдруг скомандовал: «Лево руля!», и наш. эсминец настолько резко и близко подошёл к «Купцу», что у меня лично (я не на вахте был и видел всё своими глазами) что-то похолодело внутри – столкновение в море не очень приятная, вещь… Видели бы вы, как улепётывал амер! Резко увеличив ход и приняв влево! Он накренился на правый борт так, что чуть не коснулся воды кромкой палубы! И более не приближался до самых Дарданелл! Вот так их учить надо. Мы их никогда не боялись. Ходили параллельными курсами, пугали вот так друг друга. И не боялись. И не считали тогда это чем-то необычным. И газеты о наших сближениях не писали. И телеканалы не верещали на все лады, что вот русские идут… Сегодня всё не так. Уверен, что моряки относятся к этим делам так же, как и мы тогда – в разгар «холодной войны» – спокойно. Моряки всегда найдут общий язык. А политики… Не знаю. Я же с американцами даже в открытом, канале общался. Когда командир, зная мои способности в английском, языке, вызывал меня на главный командный пункт и приказывал запрашивать американцев, куда это они направляются? Вот так – запросто. И запрашивал. И они спокойно отвечали. Речь идёт о 80-х, когда даже ТВ запрещали смотреть страны, мимо которой шли. Политработники и особисты строго следили, чтобы советские офицеры… Но это уже другая история в другом дальнем, походе.

Наши

Десять лет! И давайте без пафоса,

Без излишних красивых фраз.

Наш корабль, а не прелести Бахуса

Раз в году собирают нас.

А я помню восьмидесятый

Олимпийско-застойный год.

Ленинградским каналом сжатый,

Дал впервые корабль наш ход.

Герман Саныч послал буксиры

По известным всем адресам…

С той поры по широтам мира

Заскользил «Современный» сам.

Голос Санникова сквозь волненье:

«ПЭЖ! Валера, мы дали ход!»

Не забуду его поздравленье,

Хоть ещё двадцать лет пройдет.

По судьбе нелегкой военной

Шел, и сделать немало дел

Наш корабль боевой «Современный»

Для Российского флота сумел:

«Пропахали» седую Балтику,

Атлантический океан,

Средиземку и Адриатику,

Берега многих видели стран…

А какие газеты закатывали

Связной Рябов и Миша Борискин!

До единого всех обрабатывали

Своим юмором тонким, английским.

Много ль сыщется здесь коллективов,

Что б собрать через десять лет

От комбата до командира

Весь кают-компании цвет?

Не хватает картины «Лоси»,

Легкой качки и далеко

Укативших от Североморска

Елисея, Савёла, Редько…

И других… Ну поймите сами –

Невозможно всех вставить в стих,

Но зато Баточенко с нами

Здесь и Векслер, он что-то притих.

Время здорово всех потрепало,

Размело, разбросало нас.

Но! Наш первый старпом – в адмиралах,

А наш первый механик – кап. раз.

На Большом Комсомольском – Морозов,

А Кожевников – в РТУ,

Военпредов и даже начпродов

На своём мы взрастили борту.

«Современный» – не груда металла,

У него есть Душа, и жизнь

Гороскопы нам всем начертала,

Что бы с ним наши судьбы сплелись…

Нас бросало, росли без нянек,

На круги возвращаясь потом –

Синяков Валера – механик,

Юрий Клюев (наш Юрка) – старпом!

Не дописана эта повесть

И её дописывать Вам –

«Современного» нервы и совесть –

Те, кто служит сегодня там.

И я знаю, что Вы допишите…

И умножите, в то поверив,

Что не последний поэт «Современного»

Первый трюмный

– Ваш Миша Зверев.

1991 год

Эсминцу «современный»: с 15-летием!

Корабли – они совсем, как люди.

Имя, дата, а потом – «тире»…

И у них, как и у нас, есть судьбы,

Есть и роли в жизненной игре:

Этот застоялся у причала,

А другой – в портах различных стран

Видел на своем веку немало

И, хотя ещё не ветеран,

В госпиталь ушел, на излеченье

(Госпиталь – завод, случилось так),

Но мечтает выйти на ученья,

Снова сотни миль крутить на лаг,

Выходить в атаки, как когда-то,

Морю прокричать: «Иду на ВЫ!»

И подальше отодвинуть дату,

За которой горькое «увы».

Точно! Корабли, как будто люди,

Этой фразе несколько веков,

Только… в чьих руках людские судьбы?

А корабельные – в руках у моряков.

1996 год

Последний парад

Кто ж мог предположить в восьмидесятом,

В застойно-олимпийском том году,

Что «Современному» лишь полтора десятка

Отмерено судьбою на роду?

А, может быть, судьбу поправил кто-то?

Но явно, что не Бог и не Герой,

Возможно «царь» тут проявил «заботу»,

Играя нашей общею судьбой…

На первенца возложены задачи –

Он восемь лет их честно выполнял.

Успехи были, были неудачи,

Но «Современный» чести не ронял.

Менялись моряки и командиры,

Но дух, традиции остались и… кураж,

Мы славно по морям побороздили,

И это помнит первый экипаж.

Жаль, что моё былое рифмоплетство

Пророческим не стало, и увы,

Что б там не говорили про геройство,

Не бросить в ветер клич: «Иду на ВЫ!»

После «тире» поставят дату люди,

И почему, подобно объяснят…

Эх! «Приложить» бы изо всех орудий

По кабинетам, где они сидят.

Кто? Кто решил, что кораблю не плавать,

Все те, кто ВМФ ко дну ведет.

Мне от бессилья хочется заплакать,

Да вот боюсь, не осудил бы Флот.

А Флот живет, пока мы с вами живы,

Служаки честные, которым черт – не брат,

Мы встанем в строй, и будет он красивым,

Пусть даже и последний,

но парад!

И корабли вернулись в океан

«… И корабли вернулись в океан». Вот это да!

А кто ответит: «Что же не были так долго?»

Что Океан?! Тут с трибун да по залам вода,

Ломая, смывала Советского Флота осколки.

Но, Слава те, Господи, что хоть осколки-то есть.

Ныряют, летают, стреляют… Порой попадают,

Бывает, по цели… А цели-то там или здесь?..

И всё же «Ура!» тем ребятам, что Флот возрождают.

Назло, вопреки, как всегда, через ё-твою-мать,

И с помощью Божьей, хотя и не верят в Мессию.

Но знают, что если нырять и летать, и стрелять,

То вылечим и возвеличим Россию.

Нас в мире не любят. И истина эта стара.

А губят продажно-свои,

внешний враг нам не страшен.

Да пусть их кривятся, но это же наша страна!

И нам её делать честнее, сильнее и краше.

Андреевский флаг от высоких до южных широт

Плывёт, утверждая, что есть и друзья у России.

Их двое как минимум: Армия наша и Флот!

А прочих друзей… и врагов

мы, конечно, осилим!

Североморск

2014 год

Евгений Поздняков. 18 лет

27 Николаевск-на-Амуре, Хабаровский край

Рубашки

Вы знаете, зачем нам рубашки?

Зачем мы их шьем, рук металлических не покладая?

Для чего мы проводим полжизни в очереди бутика модного?

Чтобы скрыть недостатки, казалось, прекрасного тела?

Нет! Дело в том, что рубашку накинув,

Человек прикрывает крылья.

Да, именно крылья!

Ни жира складки, ни кубики пресса,

А крылья…

Простые, белые, прекрасные крылья,

Ведь иметь их сейчас бесперспективно.

Никому не нужны те, которые могут в любую минуту наверх улететь.

Многие, зубы стиснув, рубашки поверх надевают,

Говорят остальным, что давно не мечтают,

А некоторые, кто боли не боятся,

Крылья ножом канцелярским режут

При всех!

А что тут стесняться?

Это престижно, стать частью

Огромного бескрылого братства…

А из перьев, что опали при операции,

Теоремы и формулы на столах выкладывают,

Ведь без чисел жизни не представляют.

А ты носишь рубашки?

Прикрываешь ли ты свои крылья?

Нет?

Как я счастлив!

Знаешь, я тоже хожу с голым торсом…

И… У меня есть мечта… И у тебя тоже?

Сбросив оковы, упасть с высоты небоскреба?

Но внизу ждет асфальт…

Плевать!

Я не пользуюсь канцелярским ножом,

Не фанат металлических формул,

Ненавижу в очередях стоять,

А значит…

До сих пор

Мы

Умеем

Летать!

Руслан Хуотари, 16 лет

47 Ленинградская область, г. Тихвин

Я очарован той красой

Тропою дальней, длинной, трудной

Мне предстоит идти туда,

Где ветры шепчут рифмы мира,

Где не обманут никогда.

Влекут, маня, врата природы.

Лес-чародей, раскрой секрет!

Прильну к земле, сольюсь с листвою,

Чтобы услышать твой ответ.

Внимая жадно звонким трелям

Птиц, что так славят край родной,

Скажу им тихо: «Я вам верю.

Сам очарован той красой!»

Тихвинская осень

Тонкие ветви

прижались к земле –

ищут тепла.

Пёстрые листья,

как мысли мои, –

падают вниз.

Лёгкой крылаткой

Укроют они

Спину земли.

Платье готова

на шубку сменить

липа-краса.

Ветрено… Зябко…

И дождик частит.

Скоро мороз.

Маргарита Синельникова, 17 лет

47 Ленинградская область, г. Тихвин

Прогулка под дождем

Не спеша по проспекту иду босиком.

Дождь резвится – ребенок, по сути.

Промокаю, а сердцу светло и легко.

Хочешь шуток? Давай же, пошутим!

На поверхностях луж; свой качаю портрет.

Дождь играя, хватает за ногу.

От потоков воды глянцевеет проспект.

Мокну с ним, и блещу…понемногу.

Не спеша через лужи – вода, так вода! –

Я шагаю. Так кто из нас круче?

Убежал дождевёнок опять в никуда.

Свет прольётся… лишь скроются тучи.

Февральское настроение

Чуть морозит февраль.

Тихо падает снег.

Как легко средь такой чистоты!

Исчезает печаль,

О желанной весне,

О природе иной красоты.

Но прикрою глаза –

Вижу речку, луга,

Солнца луч, что раскрасил цветы.

Ветерок-егоза,

Будит лес, облака,

Раздувая костры и мечты…

Завершает февраль

Долгий зимний набег.

В этот год – без большой суеты.

Лариса Токарева

69 г. Тверь

Монастырь

Приготовься разбивать колени:

Пол всё выдержит – богатырь.

Унесут облака сирени

Память лентою в монастырь.

Разлеглось, запечалилось Неро,

Берега в горизонт вросли.

Пылью фресковой дышит вера,

Чудотворцы ее спасли.

Тишина набирает здесь силу.

Закричала бы, но шепчу.

Сонным ладаном кружит кадило:

На коленях стоять хочу!

Пляшут веток сиреневых тени,

Тянет ветер озёрный улов…

Разбиваю свои колени,

В память чьих-то? Своих? Грехов!

«Лети, моих бессонниц стая…»

Лети, моих бессонниц стая,

В Санкт-Петербургские края

И там, дыханье затая,

Глубоким сном вернись обратно,

Чтоб повсеместно, многократно

Мне снилась сторона Тверская.

«Город петровского зодчества…»

Город петровского зодчества,

Каменных мостовых,

Праздного одиночества,

Пристаней вековых.

Вдоль по Дворцовой утренней

Пересеку мосты.

Ведет любопытство путаней

Вдаль, где скамьи пусты.

Всё, перед чем робела я,

Не наводило страх:

И ночь акварельно-белая,

И гривы на каменных львах.

Невские любы владения:

Где столько слов мне взять,

Чтоб передать впечатления

И чувствами их объять?

Невское Ваше высочество,

И к Вам и без вас нельзя!

Здесь – келья для одиночества,

Там – храм и мои друзья.

Ксения Сурская

58 – 163 Пенза – Самара

О мире и войне

В наш век непредсказуемых событий,

Когда прогресса радует разбег,

Нет главного в коллекции открытий:

Сплочённый мир не создал человек.

Судьба людей поставлена на карту,

Пока зависит сила от казны,

Пока не дан сигнал иному старту,

Где разум и доверие важны.

Мы держим окончательный экзамен:

Пред совестью ответить суждено

За то, что нет согласия меж; нами,

И вертится вражды веретено.

Ведь бродит, словно призрак, по планете

Безмолвный ужас атомных атак,

И знают с малолетства наши детства,

Кого мы назовём: «смертельный враг».

Так пусть сгорит дотла азарт корриды,

Где жертва и охотник – человек,

И вспомнит о возмездии Фемиды

Безжалостно воюющий стратег.

Пусть к матери солдат живым вернётся,

Обнимет взглядом ширь родной земли,

И снова беззаботно улыбнётся,

Услышав, как курлычут журавли.

Пусть манит ввысь безоблачное небо

Поэтов и мечтательных юнцов,

В нелёгкий час всегда хватает хлеба

Для тысячи сирот и скромных вдов.

Пусть по волнам добра и примиренья

Достигнет счастье нашей стороны,

И мы отметим дружбы День рожденья,

Рожденье новой эры без войны!

Подвиг Сталинграда

Великий подвиг Сталинграда –

В смертельно-жаркой схватке перелом,

Ниспослан был, как высшая награда,

Сынам России, шедшим напролом,

Сквозь пепел и руины, дым и пламя,

Ступая по обугленной земле,

Истерзанное заслоняя знамя

Шинелью перепачканной в золе.

Назад ни шагу! – слышалось повсюду,

Не отступать! – приказ, как приговор,

Не пропустить фашистского иуду,

Смотреть врагу уверенно, в упор!

Бороться до последней капли жизни,

Но волжских берегов не отдавать,

Сорваться в ад, иль побывать на тризне,

А Сталинград, ребята, удержать!..

И удержали раскалённый город,

Огонь геройски вызвав на себя,

Дыханье жёг тогда февральский холод,

До слёз Победой сердце теребя.

И ныне эхо Сталинградской битвы

Солдатскую отвагу воскресит,

И этот подвиг светлою молитвой

Навечно наша память сохранит.

В Тарханах нынешних времён

Тарханы – музы притяженье,

Минувших лет манящий мир,

Души юнца преображенье,

Места, где вырос наш кумир.

Здесь тень угрюмого Вадима

Меж; клёнов в сумерках мелькнёт,

Безмолвно, с грустью, нелюдимо

Вернётся вновь в бунтарский год.

Здесь дуб раскидистый, могучий

Шумит, века не торопя,

И бродят табунами тучи,

Небесный клевер теребя.

Запомнил он, мудрец старинный,

Зелёный страж далёких вех:

Протяжность кликов журавлиных,

Девичьи песни, звонкий смех…

Пруда смятенное волненье,

Аллеи в неге тишины,

И первый проблеск вдохновенья

В глазах недетской глубины.

В том взоре юного поэта

Светилась мыслей доброта,

Таланта Божьего примета,

С небес сошедшая мечта.

Пролились ливни поколений

На ситцы жизненных знамён,

Но здесь всё также молод гений,

В Тарханах нынешних времён.

«Во Вселенной есть люди-миры…»

Во Вселенной есть люди-миры,

Что несут свет души через вечность,

И по правилам честной игры

Превращают свой путь в бесконечность.

Их дорога – во тьме лабиринт,

Но идут по не пройденным вёрстам,

Ощущая таланта инстинкт,

Пробиваясь сквозь тернии к звёздам,

Чтоб вдохнуть силу жизни в шедевр,

Тихо спрятав кинжал славы в ножны…

Те творцы… Нам урок и пример,

Им замену найти невозможно!

Валентина Фисай

36 Воронежская область

Хутор Новый сад

Нам Родина даётся даром,

И мне, дороже всех наград,

Мой хуторок под Краснодаром,

С названьем светлым – Новый сад.

Там и сейчас живут селяне,

Цветёт сирень… И васильки,

Где мы гуляли на поляне[2],

А в центре хутора – дубки[3].

И стрекотню цикад ночную,

Бессонниц летних хоровод,

И нежность первых поцелуев

Мне память сердца бережёт.

И, нет светлей воспоминаний…

Всего дороже, без прикрас,

Земля любви, земля признаний,

Где я когда-то родилась.

Византийский храм[4]

Где бьют из недр кавказских лукоморий,

Источники живительной воды,

На белых плитах гор Причерноморья –

Андрея Первозванного следы.

С апостолом Симоном Кананитом

Для проповедей в Скифию пришли…

Так, по преданью, в христианстве слиты

Народы Черноморья и Руси.

Ещё звучит тех проповедей слово…

Как Византии, царственной, завет,

Воздвижен храм, он и поныне в Лоо,

Он там стоит двенадцать сотен лет.

То первый храм святого христианства,

Апостольской преемственности нить…

Но наших дней, порушенные братства,

Не научились ценности хранить.

Ещё звучит апостольское слово…

Но, возродясь, не ведает страна,

Как гибнет «христианская основа»

И падает последняя стена.

Возвращение

И дым отечества нам. сладок и приятен…

А. С. Грибоедов

Всю ночь не сплю, стучат колёса,

Сереет пасмурная рань,

Простор полей, жнивьё, покосы –

До боли милая Кубань.

Здесь улиц ряд, за ближним стогом

Краснеет яблоками сад,

А над железною дорогой –

Дубы, как много лет назад.

Туманов лёгких поволока,

В дождях поникшая трава,

Здесь тополей далёких кромка,

И гор кавказских синева.

И запах шпал в колёсном стуке,

Как сладкий дым в родном дому…

Я столько лет жила в разлуке,

Я еду к детству своему.

Краснодар

Огоньков запятые и точки,

И трамваев бегущие строчки –

Юга жаркого солнечный дар!

Ты встречаешь шуршанием шинным,

Гулом улиц и гудом машинным,

Милый город – родной Краснодар.

Здесь прозрачные взгляду ограды,

И тенистых дворов палисады –

Дорогие с рожденья края.

В небесах голубиные стаи,

Дребезжащие двери трамваев –

КСКовская юность моя!

Мы стареем, а ты не стареешь,

Ты мужаешь, растёшь, молодеешь –

Я горжусь и любуюсь тобой.

Пусть летят голубиные стаи,

Выше строек зарю поднимая,

Что взошла над твоею судьбой!

Дорога в горах

(Военно-грузинская дорога в горах Кавказа)

Мы по краю горы –

Высоко-высоко над землёй

Наш автобус парит,

К серпантину дороги привязан.

– А внизу, посмотри,

Моря синего край голубой…

И кораблик скользит над волной,

след кораблика пеной размазан.

Мы по краю горы –

Высоко – не ступить за порог…

Облака из-под ног – белым стадом,

Мир кроток и светел.

А с другой стороны – срез горы,

Как слоёный пирог,

Перевёрнутый наискосок –

Из спрессованных тысячелетий.

Андрей Щербак-Жуков

77 Москва

Моя мама говорила: «Единственное, во что стоит вкладывать деньги, – это воспоминания». Видимо, поэтому я всегда любил путешествовать. А работа в газете мне позволила, как говорится, совмещать приятное с полезным. Вот уже больше десяти лет я работаю в книжном приложении «Ex libris» к «Независимой газете» и несколько раз в году посещаю всевозможные литературные фестивали в самых разных городах России, а иногда и мира. Из всех литераторов наиболее склонны к общению поэты и писатели-фантасты – и те, и другие периодически собираются то там, то там. И таких фестивалей становится с каждым годом все больше и больше…

И вот недавно я пришел к такой мысли. В наши дни литературные фестивали берут на себя функции, которые когда-то, в 70-80-е годы, несли «толстые журналы». Тогда, чтобы узнать, чего нового происходит в литературной жизни других городов, книголюбы спешили в киоск «Союзпечать» за новым номером литературного журнала. Но сейчас «толстяки» не справляются с этой задачей. Увы, они не доходят до регионов. Да и практически не отражают жизнь регионов. И теперь столичным литераторам, чтобы понимать, что происходит в других городах, нужно ехать туда. А регионалам нужно выбираться в Москву, Санкт-Петербург – чтобы донести до своих земляков литературные новости.

В общем, чтобы литература на русском языке развивалась, чтобы был обмен творческими энергиями между городами, поэты и писатели должны путешествовать.

Я решил прокатиться «по волнам моей памяти» и вспомнить наиболее интересные литературные мероприятия, которые проходили за пределами Москвы и Московской области. Каждый текст начинается с даты первой публикации.

Страна камня и ветра

Через месяц после Хельсинкской книжной ярмарки Финляндия станет главным гостем на московской Non/Fiction 30.10.2008

Столица Финляндии Хельсинки построена прямо на скальных образованиях. Исторический центр еще более или менее гладок, но чуть ближе к окраинам современные здания чередуются с огромными серо-коричневыми валунами. Архитектура стремится сплести воедино старые камни и дизайн современного города. Есть даже уникальная для европейского христианства церковь – наполовину высеченная в скале, наполовину достроенная из камня, с куполом, плетенным из медной проволоки.

И над этим сосуществованием камней и зданий носятся пронзительные балтийские ветра.

Эти две стихии – камень и ветер – довлеют над всем национальным характером финнов. Жители Хельсинки удивительным образом умудряются сочетать свежие ветры новых технологий с каменной основательностью и консерватизмом, с приверженностью старым традициям.

С 23 по 26 октября книжная выставка-ярмарка прошла в Хельсинки, а в конце ноября Финляндия станет главным гостем в Москве, на Non/Fiction. Готовится обширная программа – от выступления театрального коллектива «Сампо» до семинара по рыбной ловле, который проведут ведущие писатели.

Хельсинкская книжная выставка-ярмарка проводится в восьмой раз. До того подобное мероприятие было только на родине муми-троллей, в городе Турку (рядом с ним расположен развлекательный парк, посвященный этим милым существам). В прошлом году за четыре дня Хельсинкскую выставку посетили 70 тысяч человек. В этом – похожие результаты. В первый день – 11, во второй – 17, в третий и четвертый – примерно по 20 тысяч. Для сравнительно небольшого города это очень много. Из-за наплыва людей в дни выставки даже трамваи ходили с перебоями, что здесь не случается никогда (городской транспорт ходит по расписанию – точному до минуты)!

В целом же Хельсинкская выставка очень похожа на нашу сентябрьскую ММКЯ. Она тоже в первую очередь рассчитана на простых горожан, а не на издателей-профессионалов – заключать договоры и покупать права они ездят во Франкфурт.

Также постоянно проходят встречи с писателями, презентации книжных проектов. На стендах можно купить книги по более низкой цене, чем в магазинах. В отличие от российских выставок-ярмарок здесь довольно много стендов, на которых можно приобрести букинистическую и антикварную книгу. И, что самое примечательное, – иностранных авторов практически нет. Ни англоязычных, ни французских, ни русских… Есть стенд Института Гете и Совета Скандинавских стран.

И все! Только местные авторы! Финляндия и страны Скандинавии. И это не только государственная политика – простые финны не афишируют свой патриотизм, но в первую очередь интересуются отечественными авторами. Они поддались лишь нескольким всемирным увлечениям: Джоанн Роллинг, Дэн Браун, Пауло Коэльо и Орхан Памук. Последнее довольно странно, если учесть, что существует только один человек, специализирующийся на переводах с турецкого на финский.

Подобная ситуация и в театре, который в Финляндии на большом подъеме. В Информационном центре финского театра, который помогает Информационному центру финской литературы готовить программу для Non/Fiction, заметили, что более 50 % премьер – это постановки современных финских авторов. И при этом театральные залы не пустуют! Хотя профессиональный театр есть в каждом финском городе, население которого превышает 20 тысяч человек! А если оно превышает 30 тысяч, то театр пользуется особенной поддержкой.

Финны – народ конкретный. Они интересуются научно-популярной литературой, исторической, политической. 90 % выпускаемой литературы – non-fiction. Даже художественную литературу они предпочитают на актуальные темы – проблемы личности, все вопросы, связанные с одиночеством. В фокусе современной финской литературы – женственность и старость.

У главной книжной премии «Финляндия» – три равные по призовому фонду номинации: художественная литература, детская и научно-популярная. И интерес к лауреатам не в пример нам: известный российскому читателю роман Кари Хотакайнена «Улица Окопная» был не только удостоен этой престижной награды, но и продан тиражом 250 тысяч экземпляров! Финны с недоверием относятся в электронной книге, трогательно верны бумажному томику – при том, что интернет буквально повсюду, половина населения столицы имеет читательские карточки библиотек.

Среди главных тем Хельсинкской выставки – «Прошлое в нас» и «Взгляд на человека». Большой интерес к истории, в том числе, и к общей с нами.

Действие книги бывшего колумниста главной финской газеты Helsingin Sanomat («Хельсинкские известия»), а теперь писателя Яри Тэрво «Тройка» происходит в Петербурге, в ней рассказывается о Красной Армии и о Финской войне, а также о попытке покушения на Маннергейма – самого главного финского национального героя. В первый день ярмарки автор и министр иностранных дел Александер Стибб провел дискуссию «Будет ли в России демократия» – она была тут же отражены всеми СМИ. Вообще на днях ярмарки литераторы стали настоящими героями прессы. Глянцевые журналы вышли с портретами писателей Романа Шаца и Софии Оксанен на обложках. Невольно вспоминалось желание российских издателей поступить «с точностью до наоборот» – взять готовые лица с обложек и сделать из них писателей.

Выступил на ярмарке Хану Лунтиала – крупный чиновник, но при этом автор уже переведенного на русский язык романа «Последние сообщения», состоящего исключительно из SMS, отправляемых и получаемых главным героем. Поклонники буквально не давали проходу Кристине Ручирх, составляющей для финнов сборники современной российской прозы.

Будут они и в Москве. Поделятся с нами финским настроением, в котором камень сочетается с ветром.

Хельсинки – Москва

Операция на «сердце пармы»

«Радужные пузыри» Алексея Иванова изменили реальность

Часть 1

23.07.2009

На самом севере Пермского края, возле села Камгорт (что в переводе на русский язык означает «Город шамана») Чердынского района, прошел фестиваль «Сердце пармы». На официальном сайте он назван «фольклорным», а в пресс-релизах – «историко-литературным». В этом несовпадении отразилась четырехлетняя история мероприятия. Как подчеркивают организаторы, «идейная основа фестиваля – одноименный роман известного российского писателя Алексея Иванова». Он действительно принимал активное участие в организации первого «Сердца пармы», прошедшего в 2006 году. Вторым вдохновителем проекта был и остается Илья Вилькевич – когда Алексей еще работал учителем в школе, Илья был его учеником. Первый фестиваль был по-настоящему литературным – на него собрались 500 человек, но большинство из них оказались поклонниками произведений пермского писателя. Другие, напротив, по иному смотрели на историю Чердынского края и до хрипоты готовы были спорить с автором, «исказившим факты» в угоду художественной условности. Все крутилось вокруг романа «Сердце пармы, или Чердынь – княгиня гор». Сегодня в этом краю практически все связано с популярным в столицах писателем.

Из года в год количество людей, собирающихся на три летних дня на огромной поляне возле Камгорта, увеличивалось, а литературная составляющая этих собраний постепенно уходила все дальше. В этом году фестиваль собрал от 3 до 4 тыс. людей, теперь его «основная творческая задача – окунуть участников и гостей «Сердца пармы» в традиционную русскую культуру XV–XVI веков и актуализировать искусство древних мастеров – народных умельцев, воинов, фольклорных коллективов». Всего перечисленного в этом году было в избытке. Продавались изделия из дерева, бересты и камня, аксессуары из льняной ткани, даже «пиво деревенское», по вкусу больше похожее на бражку. Народные умельцы не просто выставляли свою продукцию – они проводили мастер-классы: одни учили лепить из глины, другие – плести корзины из ивовых прутьев. Можно было даже под присмотром настоящего кузнеца попробовать поковать «чего-то железного». На профессиональной сцене сменяли друг друга музыкальные коллективы, представлявшие фолк-музыку как Урала, Средней России и Белоруссии, так и всего мира – Ирландии, Японии, Китая. Хэдлайнером был легендарный «Калинов мост» Дмитрия Ревякина. Их музыка, усиленная мощными динамиками, звучала на всю поляну, но частенько ее перебивали песни, исполнявшиеся без всякого аккомпанемента и усиливающей техники, – это простые люди водили хороводы, играли в «Ручеек», затевали другие народные потехи. Резчики по дереву соревновались в искусстве вырезания «баб». Бойцы-реконструкторы устраивали настоящие ристалища. Их более мирные коллеги по увлечению в соответствии древними обрядами разыгрывали свадьбу и другие праздники. Интересного было много.

Но вот самого Алексея Иванова на фестивале не было. В этом году – впервые. Слухи ходили разные. Одни говорили, что ему стал неинтересен нынешний формат, другие – что он теперь проводит время в компании с Анатолием Чубайсом. Точнее, писатель присутствовал опосредованно – на книжном развале, который, конечно же, тоже был, продавались шесть первых книг из основанной им серии «Пермь как текст». В нее входят как художественные произведения, так и культурологические работы, касающиеся особенностей Пермского края.

Так что все-таки фестиваль «Сердце пармы» – как его ни назови – является пусть и весьма причудливой, но все же формой бытования современной русской литературы. Ведь в его основе – книга. А значит, все по классике: «В начале было слово».

Часть 2

30.07.2009

Эта история – о том, как сказка не то чтобы совсем уж стала былью, но довольно основательно утвердилась на пути к этому становлению. История эта уникальна и для современной литературы, и для современной экономики…

Чердынь (ударение на первый слог) – это районный центр на севере Пермского края. Больше трехсот километров от Перми, около пяти часов на автомобиле по дорогам, похожим на спину старого, израненного крокодила. На рейсовом автобусе – все шесть… Севернее – дорог практически нет, а поселки почти полностью деревянные. Дальше – дикая парма. Так географы называют местный тип леса.

Первое упоминание о Чердыне в русских летописях датируется 1451 годом. Тогда для Руси город имел стратегическое значение. В 1463 году здесь был основан мужской монастырь, а в 1535-ом – построена крепость. Они сыграли большую роль в процессе освоения русскими Северного Прикамья и становления здесь православия. Город тогда назывался гордо – Чердынь Великая Пермь. Через него шли все пути за Урал. Он берег восточные границы Государства Российского от татар-мусульман и вогулов-язычников.

В XVIII–XIX веках Чердынь была мощным купеческим и ремесленным городом. Ее жители обеспечивали коммуникативные связи между Поволжьем и диким Севером. Местные купцы разбогатели на том, что в теплое время года везли с юга по тракту хлеб, передерживали его до зимы, а потом по льду рек доставляли в дикие края, где дорог уже не было. Назад везли пушнину. В общем, Чердынь – типичный «конец географии». На этой особенности и строилась все его экономика, благодаря этому город и развивался. Еще в середине XIX века здесь был построен водопровод, для сравнения в Перми он появился уже в 20-е годы XX века. Строились церкви, основывались музеи, кипела жизнь… Благодаря удаленности Чердыни от центра и относительной изоляции, все здесь самобытно, все – ни как у всех. Вот примеру, православный канон запрещает изображать Святого Христофора с пёсьей головой. По легенде, он был очень красив и не имел отбоя от женщин – он попросил Бога сделать его немного пострашней, и Всевышний наградил его собачьей головой. Но рисовать его таким запрещено – исключительно с человечьим ликом. И только под Чердынью, в поселке Ныроб, в церкви, построенной возле ямы, в которой Борис Годунов морил опального боярина Михаила Романова, есть фреска с псоглавым святым Христофором. Другой пример: нигде в православных храмах нет скульптур Иисуса Христа, только иконы. В католических, пожалуйста, сколько угодно. И здесь – на севере Пермской области. И не одна, а целый канон – специалисты называют его «Христос в узилище», а острословы-богохульники именуют «Иисус, заснувший на партсобрании», ведь деревянный скульптура изображает Сына Божьего сидящим и скорбно подперевшим голову рукой.

При этом никакого производства, никакой промышленности в Чердыне не было никогда. Только в Соликамске – на полпути от Перми – добываются калийные удобрения. Поэтому в XX веке Чердынь оказалась глубокой периферией. При Советской власти этот район был полностью дотированным, сам не производил ничего. Кажется, время прошло стороной. Современная Чердынь в основном двухэтажна и мало отличается то того, чем она была полтора века назад. В ней по-прежнему топят дровами. Зданий XX века мало, и они не бросаются в глаза. Наверное, на каждом втором здании – табличка «Памятник архитектуры». Эдакий музей под открытым небом. Вроде Кижей. С тем отличием, что в Чердыне живут люди. В основном – бюджетники. Живут натуральным хозяйством – по улицам в изобилии ходят козы и овцы, встречаются коровы и лошади. Сейчас в города живет чуть больше 6 тысяч человек.

Неизвестно, как сложилась бы судьба Чердыне и всего района, если бы в 2003 год не вышел роман «Сердце пармы» (оригинальное название – «Чердынь – княгиня гор»), и все продвинутые литкритики обеих столиц не заговорили о пермском писателе-самородке Алексее Иванове. Исторический роман о завоевании Сибири, написанный объемным, сочным языком в одночасье стал модным, а его автор – авторитетным. На самом деле Алексей Иванов к своей литературной славе шел долго и неровно. Начал он с фантастических повестей. Его открыл редактор свердловского журнала «Уральский Следопыт» Виталий Бугров. Он напечатал две первые повести Иванова еще в конце 80-х, он рекомендовал его на семинар молодых фантастов, где тот познакомился с Сергеем Лукьяненко… Но дружба эта плодов не принесла – номер журнала, куда Сергей «пробил» третью повесть Алексея, пошел под нож; из-за конфликта со спонсорами. В 1994 году Виталий Бугров умер, Иванов, окончив университет, вернулся из Свердловска в Пермь, Лукьяненко перебрался из Алма-Аты в Москву, интернета тогда еще не было, связи с «миром фантастики» порвались. Иванов работал в школе, как инструктор водил туристические группы…

Зато после выхода «Сердца пармы», «Географ глобус пропил», а потом и «Золота бунта» об Иванове заговорили – в том числе и в Чердыне. Поначалу на него обиделись. Православным жителям города показалось, что писатель неверно показал ужасы настильной христианизации местных язычников. Им не понравилось, что епископ Иона описан «пустоглазым», коварным и несимпатичным. Краеведы утверждали, что все, мол, было не так. Уже забавный момент – далеко не на каждую художественную книгу обижаются. Публицистика – не в счет.

И те, кто восторгался Ивановым, и те, кто обижался на него, не понимали самой природы его прозы. Он не просто начинал как фантаст, говоря иначе – сказочник. Он так и не стал настоящим реалистом. Фантасты конструирую миры, выдумывают их. «Когда я наловчился выдувать эти радужные мыльные пузыри, мне захотелось попробовать свои навыки Демиугрга и на этой реальности, – рассказал мне однажды Алексей Иванов. – Попросту говоря, с арсеналом приемов, наработанных в фантастике, я решил создать мир, максимально похожий на наш». Так он и работает по сей день. Его проза – это, по сути, сказка. На самом деле все было не так. Князя, правившего в Чердыни при Грозном, звали не Михаил, и жена у него была русская, а не вогулка-оборотень, как в романе!

Однако эти сказки – так красиво и талантливо, с такой любовью и знанием материала были они написаны – смогли повлиять на реальность. Благодаря произведениям Алексея Иванова о Чердыне, о ее истории заговорили, ею заинтересовались. Потянулись туристы, появились турфирмы. А пять лет назад здесь не было ни одной гостиницы, в которой туалет и душ был бы в номере! В 2006 году вместе с Ильей Вилькевичем, который учился в школе, когда Иванов там преподавал, они задумали фестиваль «Сердце пармы». Администрация Пермского края, клюнув на столичный авторитет писателя, поддержала затею. В этом году фестиваль проходил в четвертый раз, собралось от трех до четырех тысяч человек, приезжали целыми семьями, с детьми…

Владелец скромной турбазы возле Чердыне признался, что с момента выхода романа «Сердце пармы» его доходы выросли вдвое, а после появления фестиваля – еще вдвое. В целом по всему Пермскому краю за это время туристический бизнес возрос в три-четыре раза! Конечно, дело тут не в одном Иванове. Но началось-то с него! И сейчас все экскурсоводы, рассказывая о местной старине, отталкиваются от прозы Иванова: «Вот, мол, у Алексея Викторовича написано так-то, а на само деле было так-то…» Туризм – это лишь одна сторона дела. У чердынцев появилась и стала развиваться региональная самоидентификация, они по-другому взглянули на свой край, полюбили его и стали патриотами.

Об этом стоит вспоминать, когда ведутся споры о том, какую роль литература играет в современном обществе, о том, что она незавидна и мала. А вот вам и совершенно другой пример: всего одна книга изменила всю жизнь вплоть до экономики в целом районе. В общем, писать надо лучше. Любить и знать то, о чем пишешь.

Чердынъ – Пермь – Москва

Литература поверяется кулаком

Фантасты собрались под знаком черной кошки

22.09.2011

По количеству писателей-фантастов, пишущих на русском языке, город Харьков уступает только Москве и Петербургу. А фантасты это – как Кролик в мультике про Винни-Пуха – как минимум «хорошая компания». Несколько специфическая, но в целом – хорошая. Поэтому нет ничего удивительного, что в Харькове ежегодно проводится один из самых авторитетных в СНГ фестивалей фантастики «Звездный мост». А за пределами России так уж точно – самый авторитетный. В этом году он проходил в 13-й раз. По такому случаю всем раздали фиолетовые маечки с симпатичными черными котами.

Двойная звезда, вокруг которой происходит вращение фантастики в Харькове, зовется Олди. Генри Лайон Олди. В начале 1990-х, когда российские авторы опешили от потока переводной беллетристики, харьковчане Дмитрий Громов и Олег Ладыженский не постеснялись прокатиться на этом потоке и придумали для себя иноязычный псевдоним. ОЛег и ДИма – Олди. Громов и Ладыженский – ГЛ. Так и дебютировали. Так и дебютировали в 1993 году с романом «Сумерки мира». Потом издатели просили придумать «виртуальному иностранцу» имя. Так он стал Генри Лайоном. Однако компанейские и открытые писатели не делали из своего псевдонима секрета, и вскоре слово «Олди» в околофантастической разговорной речи приобрело признаки множественного числа и начало склоняться по его законам: «почитать Олдей», «встретиться с Олдями», «написать Олдям».

Оба – актеры-студийцы, нечуждые песенной культуры; оба – спортсмены-единоборцы, хорошо знакомые с восточными боевыми культурами и историей холодного оружия. Они назвали свое направление философским боевиком и протащили за собой на российский рынок целую вереницу харьковских авторов.

Но это уже история.

Чем же отличался 13-й «Звездный мост», кроме фиолетовых маечек? Московский «Роскон» и питерский «Интер-пресскон» по традиции всегда проводятся в пригородных пансионатах, вдали от городского шума и, упаси боже, официоза. Это всегда сугубо литературные мероприятия. «Звездный мост» в прошлые годы становился событием общегородского масштаба. Привлекались ресурсы руководящих структур, большая часть мероприятий проходила в центре города в Харьковском национальном университете имени В.Н. Каразина (был такой дворянин-просветитель во времена Александра I), на главной площади играла специально приглашенная группа «Пикник». В этом году Олди заранее предупредили, что фестиваль пройдет, что называется, без галстука. И вышло только лучше – многие участники уже отметили у себя в блогах теплую атмосферу мероприятий. Фантасты жили все вместе, на окраине города, в тихом мотеле на берегу пруда, награды вручались в 100 метрах – в актовом зале Харьковского экономико-правового университета. Всего на один день их вывезли в ХНУ им. В.Н. Каразина, на том и ограничились. Странным показалось только официальное открытие: фантасты с удивлением обнаружили в тесном зале ХЭПУ незнакомых людей с пригласительными билетами, пришедших не иначе просто послушать симфоническую музыку на халявку, но писатели не огорчились особенно, а пошли общаться на крылечко. Зато, когда запел под гитару писатель Евгений Лукин, в зале произошла ротация.

Наибольший интерес вызвали доклады. Так, Олди превратили свое выступление, озаглавленное «Я б кулаком гармонию поверил…», в спарринг. Они провели параллель между литературным творчеством и карате. Оказалось много общего. Например, три возраста: «ли» – юность, период наработки мастерства, много активного действия, фантазия; «ци» – зрелость, период мастерства и изящества; и третий период, когда нехватка энергии компенсируется силой и высотами духа. Олди учили собравшихся, как победить в уличной драке и как преуспеть в писательском ремесле – выходило похоже: и там, и там победа за тем, кто первым «озвереет».

Столь же элегантно провел свой семинар на тему «Оружейная фантастика и альтернативная история» Георгий Панченко. Он руководил выступавшими посредством двуручного меча – им призывал участников к диалогу, им же символически «перерубал» между ними «нить» спора.

Харьков – Москва

Партенит – чатланская планета

Кошки, книжки и разговоры о русском космосе

27.10.2011

Я уже писал об этом не раз, но вынужден повториться – из всех групп литераторов самые активные поэты и фантасты. Особенно им неймется осенью и весной. Не буду проводить аналогий – сам принадлежу к обоим этим сообществам.

Ну, совсем же недавно – чуть больше месяца назад – был в Харькове масштабный Международный фестиваль фантастики «Звездный мост», на прошлой неделе – новое сборище – «Созвездие Аю-Даг» в крымском поселке городского типа Партенит. Этот конвент (так называются съезды фантастов во всем мире) сравнительно молод – проводится в пятый раз. Однако он уже успел «обрасти» постоянными гостями – теми, кто предпочитает другим мероприятиям именно его. Чем же он лучше? У конвента, несомненно, есть свое лицо. Во-первых, фестиваль заметно ориентировал на научную и космическую фантастику в пику фэнтези. А это сейчас не особенно модно в народе, хотя, если вдуматься, весьма актуально. Уже неоднократно звучали сетования со стороны чиновничества среднего звена, что, мол, правительство говорит об инновациях, о развитии наукоемких отраслей, а людей с креативным мышлением не хватает. А их просто воспитывать надо! И научная фантастика – один из способов воспитать в новом поколении (о старом что уж говорить!) интерес к познанию реального окружающего мира, данного нам в ощущениях, а не виртуального пространства банковских схем, транзакций и биржевых рейтингов. Противостояние НФ и фэнтези давно имеет символический смысл для общества. В принципе разница между этими направлениями популярной литературы невелика и немногим заметна, но именно эти нюансы и становятся лакмусовыми бумажками состояния общества. Литература, наделенная фантастическим элементом, в принципе едина и неделима и, кстати, по результатам исследований в прошлом году лидировала по популярности. По сути, это единственное направление в художественном бумажном книгоиздании (учебники, пазлы и раскраски не берем в расчет), которое кормит само себя, то есть окупается и как-то противостоит надвигающейся эпохе электронных изданий.

И вот снова и снова фантаст и популяризатор науки Антон Первушин говорит о «Последнем космическом шансе» нашей страны (так назывался его доклад на фестивале), устраивает эксклюзивные показы документальных телефильмов об истории освоения космоса, снова и снова на конвент приглашаются космонавты, снова и снова на сцену выходит с микрофоном директор «Созвездия Аю-Даг» Глеб Гусаков, известный также как писатель Ярослав Веров, снова и снова председатель оргкомитета Светлана Позднякова раскладывает по пакетикам и раздает собравшимся составленные им сборники «Настоящая фантастика».

Снова и снова, сбежав от сырости и холода, овладевших большинством городов СНГ, в Партените собираются фантасты и говорят о космосе, о путях развития российской науки и научно-познавательной литературы.

Вторая особенность фестиваля фантастики у подножия Аю-Дага – это, собственно, сам поселок Партенит. Там хорошо. В отличие от славного своей историей, но, увы, превратившегося за последние годы в вульгарный рынок и засыпанного по пояс сувенирами Коктебеля, Партенит сохранил изысканность и вальяжность старого доброго крымского курорта. Сам поселок, ясное дело, – не бог весть что. В основном одни блочные пятиэтажки, подобные тем, с которыми борется московское правительство. П.г. т – он и есть п.г.т. Но вот пансионат, в котором проходит фестиваль, по сути, ботанический сад. И, несмотря на общую крымскую разруху, его содержат в блестящем порядке: сохранилась и роскошь советских времен, уже за те несколько лет, что там собираются фантасты, появились новые ступеньки к морю, беседки в античном стиле, различные мостики и другие объекты садово-парковой архитектуры. Кажется, здесь раньше отдыхали от своих свершений советские вожди. Их поведение очень смешно пародировали Глеб Гусаков и Дмитрий Скирюк, устроившие открытие и закрытие фестиваля в стилистике кинокартины «Кин-дза-дза» – со скрипкой, определителем принадлежности к чатланам или пацакам и, конечно, с красными штанами. Высокий стиль архитектуры пансионата как нельзя лучше соответствует космической тематике фестиваля.

Но самое примечательное в Партените – это коты и кошки. Их много, и они там роскошны. Кажется, каждый житель Партенита считает своим долгом ежедневно выходить и собирать вокруг себя хвостато-усатых красавцев. Коты фигурируют и в тематике «Созвездия Аю-Даг». В прошлом году проходила фотовыставка «Коты и их писатели», в этом – «Кошки и книжки».

Фестиваль фантастики «Созвездие Аю-Даг» доказал не только то, что в Партените есть коты, чатлане и пацаки, но и то, что в России есть научная фантастика, есть мечта о космосе. А это значит, что надежды на инновации не так-то уж беспочвенны.

Партенит – Москва

За Державина обидно

В Казани три дня говорили о русской культуре XVIII века

19.07.2012

За Гаврилу Романовича обидно, потому что он совершенно незаслуженно оказался где-то на обочине русской культуры, хотя был у самых ее истоков. «Наше все» – это Пушкин. Он реформатор языка. До него как бы ничего не было. С него начинается русская словесность. А про Державина помнят только то, что он этого самого Пушкина, «в гроб сходя, благословил».

Как Ленин в статье «Лев Толстой как зеркало русской революции» вывел три этапа русского революционного движения – дворянский, разночинный и пролетарский, так по ним до сих пор и учат… ну, ладно чтобы историю – литературу. «Старика Державина» эта система не учитывает. А между тем человек он был весьма необычный. Родился 14 июля 1743 года в бедной дворянской семье в деревне Казанской губернии, ныне – Татарстан. Родился недоношенным. А в те времена был только один способ спасти такого ребеночка – его, как это ни жутко звучит, «запекали». Обмазывали тестом и клали в остывающую печь. Иногда это помогало. Державину помогло. Он выжил, но иметь своих детей так и не мог. Учился в провинциальной гимназии. Звезд с неба не хватал и усердием в освоении наук не отличался. В Национальном музее Татарстана хранится листок, в котором отмечались отсутствующие на занятиях без уважительных причин – Державин оказался среди них. К тому же он не доучился – по ошибке его призвали на службу в армию на год раньше. Так же по ошибке солдатом, несмотря на то, что он был хоть и бедный, но все же дворянин. Однако все это не помешало Гавриле Романовичу Державину стать наместником Олонецкой губернии, потом губернатором Тамбовской, а вслед за этим – сенатором, президентом Коммерц-коллегии, министром юстиции. Не помешало стать величайшим поэтом своего времени. Хотя судьба была с ним жестока и дальше. Он не смог проститься с матерью перед ее смертью – был послан Екатериной II в Петрозаводск вместо Казани. Его первая жена умерла молодой. Он сильно переживал свое бесплодие. Все-таки приехав на могилу своих родителей, он написал полные боли строки: «О праотцев моих иродшых прах священный!/ Я не принес на гроб вам злата и сребра/ И не размножил ваш. собою род почтенный;/ Винюсь: я жил, сколь мог, для общего добра». И это верно: Державин посвятил жизнь служению своей стране. Видимо, потому, что не мог создать собственную полноценную семью. Но ни первое, ни второе не помешало ему быть певцом плотской любви и женской красоты.

Обо всем этом говорили в Казани на спрессованных в один трехдневный литературный марафон Международной научной конференции «Г.Р.Державин и диалектика культур» и Всероссийском Державинском фестиваля поэзии. В последние годы в столице Татарстана стали как-то особенно трепетно относиться к фигурам, жизнь и творчество которых связано с этой республикой. Прошли литературные фестивали, посвященные Велимиру Хлебникову, Василию Аксенову и даже математику Николаю Лобачевскому (подробно об этом читайте в интервью с поэтом и культуртрегером Лилией Газизовой в «HГ-EL» от 07.06.12). Не говоря уже о татарских классиках Габдулле Тукае и Мусе Джалиле. В канун 269-летия Державина, который гордился тем, что происходит из татарского рода, Казань собрала, с одной стороны, филологов, с другой же – поэтов.

13 июля в Казанском (Приволжском) федеральном университете звучали доклад за докладом – работало одновременно семь секций. Вот названия только некоторых: «Поэтика Г.Р.Державина: современные аспекты изучения», «Г.Р.Державин и литературная культура XVIII века – начала XIX века», «Г.Р.Державин в историко-литературном процессе XIX–XXI веков», «Р.Г.Державин и культура провинции»…

На следующий день, собственно в день рождения поэта, состоялось возложение цветов к памятнику Державину в Казани (он сидит здесь в римской тоге, в образе Горация) и литературно-музыкальный концерт на главной площади городка Лаишево, в непосредственной близости к месту рождения Гаврилы Романовича. Тут в первую очередь отличились поэты. Олег Хлебников заметил, что тяжелый и торжественный слог Державина более соответствует нашему неспокойному времени, чем легкий и жизнелюбивый слог Пушкина и поэтов его круга. Поэтесса и исследователь литературы Наталья Гранцева не так давно обращалась к литературе XVIII века: она написала довольно провокационную книгу «Ломоносов – соперник Шекспира?». У памятника Державину она сказала, что литературное наследие как первой, так и второй половины XIX века, а также Серебряного века уже основательно осмыслено и переварено современной культурой и сейчас нам самое время искать темы и вдохновение в XVIII веке. Андрей Коровин признался, что со школьных времен не находил повода глубоко вникнуть в творчество Державина и был очень рад, что фестиваль в Казани ему такой повод дал. Куратор литературного салона «Булгаковский дом» был поражен многогранности этого поэта и открыл для себя его эротическую лирику. За что большое спасибо организаторам. Последние несколько лет Андрей читает стихи самых разных поэтов под аккомпанемент музыканта Александра Александрова, известного ценителям джаза и рока под сценическим псевдонимом Фагот. Их дуэт так и называется «Коровин и Фагот». «Когда я принес Саше одно из стихотворений Державина, – сказал Андрей, – он с удивлением воскликнул: «Да это же настоящий Барков». На официальных мероприятиях «Коровин и Фагот» исполнять самые фривольные стихи Державина не стали, но 15-го на большом концерте в Музее Василия Аксенова они исполнили: «Если б милые девицы/ Так могли летать, как птицы,/ И садились на сучках,/ Я желал бы быть сучочком.,/ Чтобы тысячам девочкам/ На моих сидеть ветвях./ Пусть сидели бы и пели,/ Вили гнезда и свистели,/ Выводили и птенцов;/ Никогда б я не сгибался,/ Вечно ими любовался,/ Был счастливей всех сучков». Звучали в эти дни и торжественная ода «Бог» («Я связь миров, повсюду сущих,/ Я крайня степень вещества;/ Я средоточие живущих,/ Черта начальна божества;/ Я телом, в прахе истлеваю,/ Умом громам повелеваю,/ Я царь – я раб – я червь – я бог!») и «Памятник» («Я памятник себе воздвиг чудесный, вечный,/ Металлов тверже он и выше пирамид;/ Ни вихрь его, ни гром, не сломит быстротечный,/ И времени полет его не сокрушит») – вольный перевод стихотворения Горация, более известного по версии Александра Сергеевича.

Полдня два автобуса с филологами и поэтами гоняли по деревням Татарстана, связанным с жизнью Державина. Знакомство с этими местами рождало противоречивые чувства. С одной стороны, было приятно видеть блеск в глазах людей, которые любят свой край и стараются сохранить память о своих именитых предках. С другой же – опять-таки было много поводов обижаться за Державина. Подлинных построек, связанных с жизнью Гаврилы Романовича, не сохранилось. Церковь, в которой венчались родители поэта, была снесена при советской власти, теперь же, строя ее по новой, особенно не стараясь восстановить прежний вид, гордятся фаянсовым иконостасом, которого прежде не было. Усыпальница Романа Николаевича и Феклы Андреевны Державиных восстановлена по рисунку поэта и расположена в месте, которое пришлось определять археологам – от прежнего захоронения на поверхности земли ничего не осталось. На месте, где была церковь, в которой крестили маленького Гаврилу, еще в XIX веке был построен другой храм, но и он теперь в жутком запустении – нет ни купола, ни штукатурки, – его хотят реставрировать, но это все равно что построить заново. Винить тут приходится не людей, а само время: все-таки XVIII век – это очень давно. Людям же – огромное спасибо. За память, за старание.

Из реальных вещей Державина в Казани остался только его письменный стол. Большой, удобный. Один его край сделан так, что может подниматься и превращаться в конторку, позволяющую работать стоя. Табличка на нем гласит, что письменный прибор поэта хранится в Санкт-Петербурге.

В Лаишеве вручили Всероссийские премии имени Державина. Читали стихи на солнцепеке, произносили красивые слова. И, кто сумел и успел, поспешили искупаться в Каме. Она здесь так широка, что некоторые географы утверждают, что не она впадает в Волгу, а Волга – в нее… Хорошо бы внести купание в великих реках России в программу литературных фестивалей. А поэтам и филологам спорить о том, какая река величественнее, а не о том, какой поэт важнее для истории. Впрочем, как все поэты рано важны для культуры, так и все реки – для природы. Никого не нужно забывать.

Казань – Москва

Слова разные, чувства схожие

Поэтический фестиваль «Моря и слова, которые нас объединяют и разъединяют» в Венгрии

30.08.2012

С 22 по 26 августа в Венгрии проходил один из самых маленьких в мире поэтических фестивалей. Может быть, даже самый маленький. Однако это единственный в Венгрии фестиваль, посвященный современной поэзии. Проходил он под лозунгом «Моря и слова, которые нас объединяют и разделяют». И собрал семь гостей из разных стран. Для России, конечно, это до смешного мало, но для Венгрии – весьма существенно. Цель фестиваля, как это нетрудно понять из названия, – сблизить поэтов разных стран, побудить поделиться творческим опытом. А дружить гораздо лучше, когда людей немного, – так они ближе друг другу.

Фестиваль проходил уже в четвертый раз. За эти годы на нем побывало 40 поэтов из 17 стран мира. Само собой, говорящих и пишущих на самых разных языках. Бессменный организатор фестиваля – венгерский поэт и переводчик Арон Гаал. В этом своеобразном человеке смешалась кровь древних аланов с кровью не менее древних иудеев, сошлись – род баронов с родом графов. У него большой дом в 30 километрах от Будапешта – в небольшом городке с названием Пилишьясфалу. Его построил еще дед поэта. В годы Второй мировой войны родители, хоть и имели квартиру в Будапеште, скрывались здесь от бомбардировок. После войны дом был реквизирован и отдан под общежитие. Однако в 70-е годы Арону Гаалу удалось вернуть себе здание с небольшим по сравнению с прежними временами клочком земли. Дом много раз достраивался и перестраивался. Сейчас он похож; на волшебный замок-лабиринт и без труда может принять более десятка гостей. В нем и жили приглашенные поэты.

Кстати, Арон Гаал вынашивает и более масштабные проекты – к примеру, совместно с Продюсерским центром Александра Гриценко и Московской городской организацией Союза писателей России провести в Венгрии конференцию, посвященную творчеству Ахматовой и Цветаевой. Оказывается, эти поэтессы здесь весьма популярны.

Поэтический фестиваль этого года оказался необычным. Обычно официальным языком его был английский. Из россиян здесь в прошлые годы бывали только трое: виртуоз голосовой поэзии Сергей Бирюков, адепт свободного стиха Евгений Степанов и лиричная Александра Крючкова. Однако в этот раз большинство гостей говорили как раз по-русски. Не знали его только двое – Вероника Болаж из Румынии и Менахем М.Фалек из Израиля. Представлявшая Финляндию Пяйве Ненонен много времени проводит в Санкт-Петербурге и говорит по-русски без акцента. Стихи она пишет по-фински, а прозу – по-русски. С ней за компанию приехали Алексей Ланцов, эмигрировавший в Финляндию из Ульяновска, и подруга по Питеру – поэтесса Анна Банщикова. Отлично знает наш язык и Лаури Пильтер, представлявший Эстонию. Москву же представлял на фестивале автор этих строк. Арон Гаал не только говорит по-русски, но и переводит русскую поэзию на венгерский – правда, в основном отдает предпочтение свободному стиху, он более соответствует венгерской, да и европейской вообще стихотворной традиции. Кстати, тема предпочтения верлибра или рифмованного регулярного стиха была одной из дискуссионных. Как известно, в Европе преобладает свободный стих. И русский верлибр известен там гораздо лучше рифмованного по той простой причине, что проще переводится. Но есть и исключения: так, Пяйве уникальна для финской литературы. Этот язык очень трудно поддается рифмовке, и тамошние поэты с радостью приняли всеевропейское поветрие, бросившись писать исключительно «вольным стилем». Но Пяйве вопреки всему пишет в рифму. И вот что удивительно: в Санкт-Петербурге ее публикуют охотнее, чем на родине. А зря – стихи у нее очень красивые. Вот как они звучат в очень аккуратном переводе Анны Банщиковой: «День свечи угасает, и вечер свечи у окна./ В ожидании ночи свечи стану кофе варить./ Этой праздничной ночью торжественно буду одна./ Лишь под утро закончу главу и нажму «сохранить»…» А еще выяснилось, что в венгерской поэзии напрочь отсутствуют ирония и юмор – здесь все всерьез. Это тоже затрудняет перевод русских стихов – венграм и, по всей видимости, другим европейцам многое в них просто непонятно в силу этой традиции.

Утром первого же дня поэты поднялись на гору и посмотрели ворота, вырезанные из трансильванского дерева и поставленные несколько лет назад в память о поэте Адаме Бистрои. У него тоже был загородный дом в Пилишьясфалу. После обеда поэтический десант высадился в маленьком старинном Сентендре – городе Святого Андрея. Здесь гостей ждал сюрприз. Городская администрация готовит перепланировку парка, носящего имя скульптора Керени. Раньше там стояли только композиции этого художника, но в будущем планируется большой центр культуры и искусств. И уже сейчас к скульптурам прибавились четыре памятных камня – на каждом из них высечены имена гостей всех четырех фестивалей. И последнего в том числе. Поэты тоже устроили сюрприз жителям Сентендре – утомленный 35-градусной жарой, прямо с набережной бросились купаться в Дунае. Затем было уличное чтение стихов. На улице Святого Андрея, возле церкви Святого Андрея есть ресторан «Корона» – самый старый в городе. В нем подают традиционный венгерский гуляш уже 150 лет. Возле этого заведения поэты читали стихи, удивляя туристов и местных жителей. «Загрустила старая бурятка – / Не идет капризный внук на руки», – читала Анна Банщикова. «Ночь – это тишина, которую видно», – читал Алексей Ланцов. Менахем М.Фольк читал стихи, посвященные коту по имени Мао. Вероника Болаж читала стихи о жонглере. Лаури Пильтер был задумчиво-мудрым, а Арон Гаал, как и подобает организатору, – серьезен. Потом поэты отужинали уже внутри.

Во второй день была поездка еще в один небольшой городок – Эстергом. Он известен не только грандиозным храмом Святого Стефана, первого короля Венгрии, но и тем, что в нем проводил летние месяцы поэт Михай Бабич – центральная фигура венгерского модерна. Он сам выбрал место на склоне холма, с видом на вышеупомянутый храм, и вместе с друзьями построил там летний дом. В нем бывали многие венгерские деятели культуры и искусства. В том числе и Мозес Гаал – родной брат деда организатора фестиваля. Когда-то там регулярно устраивались поэтические выступления, но после смерти Бабича в 1941 году ничего подобного не случалось. Гости фестиваля «Моря и слова…» при поддержке мэра города Эйвы Тетеньи восстановили эту традицию, почитав стихи и тут – впервые более чем за полвека. Теперь поэтические вечера там будут регулярными.

А потом мэр – милая женщина – пригласила поэтов… на дачу к своим друзьям-одноклассникам. Там она собственноручно подносила гостям сладкую палинку и опять же гуляш. Факт этот поразил русских поэтов, хотя всем остальным показался вполне нормальным. Мы хоть и знаем много примеров, когда руководители самого высокого ранга принимали у себя деятелей литературы, но дистанция при этом не просто соблюдалась, а подчеркивалась. А здесь все было иначе. Дочка хозяев дома Фани оказалась поклонницей всего русского – она читала наизусть стихи Цветаевой (не зря была задумана конференция!), а мама по секрету сказала, что в ее девичьей комнате висит российский флаг.

На третий день поэты посетили столицу Венгрии. Перед тем как посмотреть Королевский дворец в Буде и Рыбацкий бастион, они заехали на Культурную улицу (так называется!). Там, на стенах Международного центра, вот уже четвертый год создается «Мировая особенная антология» – в рамках вывешиваются стихи гостей фестиваля, на языке оригинала и в переводе на венгерский.

Завершился фестиваль поездкой в село Пилишьчев, где живут словаки. Стихов там уже не читали. Там в этот день был народный праздник – поспевал виноград нового урожая, и нужно было поскорее «избавляться» от прошлогоднего вина… Поэтам выдали специальные бокалы, служащие пропусками на праздник, и они вместе с селянами ходили от одной двухсотлетней «пивницы» (так там называются винные погреба) до другой. А еще опять ели гуляш. И все три дня он был совершенно разным.

Вечерами поэты, которым показалось, что в официальной программе было все-таки мало стихов, читали их уже в неформальной обстановке, во дворе, под звездным небом. И были эти стихи такими же разными, как гуляш в разных городах Венгрии, – стихи, что на протяжении трех дней читали финка, румынка, израильтянин, венгр, эстонец и трое русских. Но мысли и чувства у всех были схожие. Это значит, цель одного из самых маленьких фестивалей была достигнута.

Будапешт – Москва

Франкфурт стоит messe

Русские на самой крупной книжной ярмарке

18.10.2012

Франкфуртская международная книжная ярмарка считается крупнейшей в мире. Утверждают, что даже выставка в Лос-Анджелесе ей уступает. Я за морем не был, не знаю, но наша ММКВЯ против нее – все равно что дельфинчик (тоже зверь немаленький) против синего кита. В этом году во Франкфурт приехало около семи с половиной тысяч экспонентов – три с лишним из Германии и четыре с лишним со всего мира. Проходит это пятидневное книжное празднество в выставочном комплексе Messe Frankfurt. В нем 11 павильонов и в каждом по четыре этажа. Комплекс пустует редко – что-нибудь здесь происходит раза два в месяц. И ежегодная книжная ярмарка совсем не тускнеет на фоне какой-нибудь автовыставки – все основные залы заняты и полны. Кстати, messe – по-немецки значит «ярмарка». Так что никакого оскорбления чувств верующих в заголовке этого материала нет…

Книжные традиции Франкфурта-на-Майне глубоки и основательны. В XV веке в нескольких километрах от него, в маленьком городке Майнце, жил Иоганн Гуттенберг, здесь он изобрел свой знаменитый печатный станок. Первый в мире. Еще при жизни всемирного первопечатника франкфуртские книжники провели здесь первую ярмарку печатной продукции. В нынешнем, современном виде, Франкфуртская ярмарка существует с 1949 года, стало быть, три года назад она отметила свой шестидесятилетний юбилей.

Несмотря на то что павильоны стоят бок о бок и соединяются между собой тоннелями, между ними ходят специальные автобусы. Ходят мимо фонтанов, мимо палаток со всевозможной снедью, развалов с сувенирами, авторскими аксессуарами и одеждой. И каждый павильон жил своей жизнью.

Франкфуртская ярмарка, с одной стороны, встреча профессионалов со всего мира, с другой же – праздник для города. Аккредитация на ярмарку дает право проезда на всех видах городского транспорта, кроме такси. В отличие от ММКВЯ, где только один день отдан профессионалам, а во все остальные свободно продаются билеты. Тут «открытый доступ» только на два дня – субботу и воскресенье. Зато уж в эти дни, кажется, все жители Франкфурта тянутся к станции S-ban'a (это что-то вроде местного метро с поездами, едущими в центре города под землей, а на окраинах выходящими на поверхность), которая так и называется – Messe. Еще в поездах обращали на себя внимание молодые люди в самых невероятных костюмах. По всей вероятности, они изображали персонажей аниме – японской мультипликации. А может быть, и фантастических существ откуда-то еще. Здесь были и девочки в клетчатых юбочках, и страшные врачи-убийцы, и военные самых невероятных, фантастических родов войск, и крылатые драконы, и всевозможные звери. Мило обнимались человекообразные лисы, у джентльмена во фраке из-под седых волос выглядывали бараньи рога, волк-оборотень с разными глазами звенел разорванной цепью, оторопь брала от внимания со стороны рослого монстра, у которого были морда, хвост и шерсть на теле лисицы и козлиные рога и копыта.

Организаторы ярмарки объявили, что в этом году особое внимание будет уделяться детскому чтению. И это было заметно. Целый этаж одного из павильонов был отдан маленьким читателям. Там были и книги, и картинки, и игры – все, что может привлечь детей к чтению. Много детских книг было и на стендах разных стран. Дипломант конкурса «Алые паруса» Нира Алиева, приехавшая во Франкфурт в составе делегации Московской городской организации СП России, предварительно договорилась о переводе своей книги, изданной в Дагестане, сразу с несколькими странами, среди которых Япония, Азербайджан, Турция и др. Это очаровательный, красочно оформленный сборник «Мамины сказки» – для самых маленьких. Большой интерес вызвала и книга Саши Кругосветова «Остров Дадо», хоть и адресована она уже для ребят старшего возраста, способных понять социально-политические аллюзии, которые есть в тексте. Много интересного нашла на ярмарке Ксения Молдавская – член жюри конкурса детской литературы «Книгуру».

Целый павильон занимали «хозяева» ярмарки – немецкие издатели. И по тому изобилию новинок, от которых ломились там прилавки, было заметно, что кризиса в германском книгоиздании нет и близко. И интернет-пираты им не вредят, и читательский интерес не падает. Видимо, они просто издают хорошие книги и умело их распространяют. Одной из премьер ярмарки стал немецкий перевод новой книги Джоанн Роллинг «Свободное место». В основном же превалировали книги немецких авторов.

Три павильона были отданы под стенды разных стран. В этом году их было больше ста. На входе в обиталище книжников из США, Великобритании, Австралии, Канады, Израиля и специального гостя этого года Новой Зеландии стала персональная охрана – досматривали, как в аэропорту. Все, видимо, потому, что в дни ярмарки этот павильон посещал Арнольд Шварценеггер и другие высокие гости.

В павильоне же, где располагались российские стенды, было сравнительно тихо. На главном стенде были представлены книги – лауреаты премий «Большая книга», «Русский Букер», «Книга года». На полках стояли «Елтышевы» Романа Сенчина, «Остромов» Дмитрия Быкова, «Черная обезьяна» Захара Прилепина, собрание сочинений Валентина Распутина. Здесь состоялась презентация немецкого издания книги Павла Басинского «Бегство из рая» – в присутствии автора и Михаила Швыдкого. Выступал Григорий Остер – он перевел на несерьезный «детский язык» серьезный документ – Декларацию прав ребенка. Прошел ряд круглых столов, в которых участвовали писатели Михаил Шишкин, Полина Дашкова, Дмитрий Глуховский, Борис Минаев, Валерий Воскобойников, критик Наталья Иванова, издатели Алексей Иванов, Михаил Котомин, Ольга Тублина, Борис Куприянов, Алексей Гордин и др. Посетил стенд заместитель руководителя Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям Владимир Григорьев.

На стенде распространительской сети Inform-system было тихо, но всегда можно было разжиться конфеткой и полистать свежие номера журналов «Наука и жизнь», «Химия и жизнь», «Техника – молодежи», «Фома», «Крестьянка» и др.

Самым ярким событием на стенде Московской организации Союза писателей России (МГО СПР) стал поэтический слэм. Елена Ананьева привела в гости к соотечественникам членов немецкого русскоязычного литературного объединения «Русский стиль». Со стороны МГО СПР выступали Ольга Харламова, Лидия Жарова, Ирина Лежава, Саша Кругосветов и автор этих строк. Победила, как это часто бывает, дружба. На стенде авторами были представлены: постмодернистский сборник Александра Гриценко «Сны о Ховринской больнице», трэш-триллеры Надежды Кащенко «Ночная гостья» и «Дорога смерти», биография бурятского ламы Даримы Хамагановой, поэтические и прозаические книжки Елены Корнеевой (некоторые из них были переведены на иностранные языки ее подругой Ириной Кривошеевой), сборник стихов Сергея Добронравова и его же повесть об одном дне из жизни Иуды. Авторы с удовольствием общались с гостями стенда. А у меня одну книгу моих стихов украл русскоговорящий немец, когда я отвернулся, чтобы поучаствовать в слэме. Настроение от этого только улучшилось.

Одно огорчило русских писателей: от ВВЦ, где проходят две книжные ярмарки, рукой подать до Яузы, ЦДХ, где проводятся non/fiction и Книжный фестиваль, стоит прямо на берегу Москвы-реки, а от Messe Frankfurt до Майна надо ехать на трамвае – не хватало нам водной артерии.

Франкфурт-на-Майне – Москва

Славяне всех стран, соединяйтесь!

Поэты в Польше видели демонстрацию националистов, фильм про родственницу Бунина и кабана у обочины

22.11.2012

По возвращении из Польши только самые ленивые из друзей-приятелей не спросили меня: «А правда, что поляки нас так не любят?» Тем более что приезд русской делегации в Варшаву на Фестиваль славянской поэзии совпал с выступлением националистов. Видели. И летящие файеры, и водометные машины, и «космонавтов» с пластиковыми щитами. А чуть раньше мы, ничего не понимающие, прогуливались по притихшей в один момент Варшаве. Только что играли оркестры, скакали всадники, веселые граждане с красно-белыми флажками праздновали День независимости, и вдруг, как в стихах Всеволода Емелина: «А менты все нервные, как пред Курской битвою…» К мы мирно фотографируемся на фоне памятника Адаму Мицкевичу… И ничего. Ничего страшного. У нас свои дела, у демонстрантов – свои. Они с ментами воевали. Что им до поэтов. То же самое касается и футбольных фанатов. Да, вероятно, польские болельщики русских болельщиков не любят. Но польские поэты русских поэтов – любят. И в этом могли убедиться 14 россиян, приехавших в Варшаву.

Всего же на фестиваль приехало порядка 35 иностранных гостей, и около сотни поляков собралось, чтобы пообщаться с ними. И вот что любопытно: славянские поэты приехали не только из России, Белоруссии, Болгарии, Словакии и Македонии, что закономерно, организатор фестиваля, поэт, редактор журнала Poezia Александр Навроцкий обнаружил славян в Англии, Шотландии, Германии, Литве, Израиле и Армении (Нагорном Карабахе). Были не только простые служители слова, но и серьезные деятели – вполне официальные представители Словацкого и Болгарского институтов культуры, Белорусского дома культуры, Московской городской организации Союза писателей России.

Почетным гостем фестиваля была поэтесса и культуртрегер из Казани Лилия Газизова. Ее пан Навроцкий объявил татарской княжной и заставил на протяжении всего открытия, которое состоялось в Музее литературы имени Адама Мицкевича, сидеть на сцене в кресле, напоминавшем больше трон. Других же поэтов организатор особенно не утруждал. Они в первый день чувствовали себя гостями. У каждого предварительно было переведено по одному небольшому стихотворению, а теперь их просто вызывали на сцену, и они… вместе со всеми молча слушали, как их произведения красиво декламировал по-польски актер Театра города Торунь (кстати, родина Коперника), лучший чтец года Дариуш Береский. Было очень приятно всем. Но особенно – поэту Сергею Гловюку. Ему была торжественно вручена медаль «За вклад в польскую культуру». На протяжении нескольких лет Сергей работает над многотомной библиотекой славянской поэзии «Из века в век», вышли антологии многих стран. Но награды составитель и переводчик дождался только от поляков.

На следующий день было три замечательных события. Днем в том же Музее имени Мицкевича, но уже в другом его зале вручили авторские книги на польском языке Сергею Гловюку, Лилии Газизовой и Владимиру Бояринову. После чего для поэтов пели Илона, полячка, проживающая в Лондоне, юная звезда Виктория Оскроба, а также ансамбль Польского Большого театра. Потом прошла встреча главных редакторов литературных изданий. А на закате дня состоятся вечер встречи с представителями российской делегации в Русском культурном центре. Перед собравшимися выступили Максим Замшев, Борис Цветков, Григорий Исаев, Елена Корнеева, Татьяна Данильянц, а также поэтесса, известная в Сети под именем Ирма Стирлингова, автор этих строк и другие. Стихи прозвучали на двух языках: по-русски в авторском исполнении и по-польски в исполнении Александра Навроцкого, подготовившего все переводы.

Третий день был выездным. Гости фестиваля проехались по местам, связанным с жизнью и творчеством двух крупных польских писателей. Стефан Жеромский, родившийся в деревне Чекоты, прославился романом «Перед весной», действие которого происходит в 1918 году в Баку. Поэтам показали довольно новый деревянный дом и сказали, что «в таком же точно, но немного меньшем и другом», в конце XIX века родился писатель. Это было днем. А вечером состоялся большой концерт в небольшом городке Суходнюв, в чем-то напоминающем дом культуры. В этом городе родился писатель Густав Херлинг Грудинский. Потом он сидел в лагере на Соловках, о чем и написал пронзительные произведения.

Гостям показали фильм о Марии Буниной, дочери царского генерала, родственнице известного русского поэта и супруге польского писателя Яна Каспровича. Она много сделала для польской культуры и благодаря этому вошла в историю.

А потом снова читали стихи. И русские поэты, и местные поэты городка Суходнюва. Потом хор пел партизанские песни, а поэт Юлиуш Эразм Болек увез авангард русских поэтов в соседний мотель и угощал огромной пиццей. По дороге на обочине видели кабана.

Ночевали тоже в каком-то мотеле посреди лесов и полей. Утром из окна смотрели стелющийся в лощинах туман. И даже думать все забыли о том, что всего два дня назад опасливо прислушивались к вою сирен и поглядывали на взметающиеся в ночное небо Варшавы файеры. Польша живет по европейскому времени, и в четыре часа вечера там в это время года уже совсем темно, а демонстранты, видимо, специально выжидали – они предусмотрительно дождались темноты, чтобы все выглядело эффектно, как на огненном шоу.

Поэзия неброской среднеевропейской природы соединилась с поэзией, привезенной в сердцах славянскими поэтами от Шотландии до Татарстана. Расставались неохотно, менялись адресами и книгами. И после этого кто-то будет спрашивать меня: «А правда, что поляки нас так не любят?» Не говорите глупостей.

Варшава – Москва

Русские встречаются на Piccadilly

Приятные сюрпризы Лондонской книжной ярмарки

25.04.2013

В курсирующих по Лондону экскурсионных автобусах на восьми языках утверждается, что если продолжительное время провести у фонтана на Piccadilly Circus, то обязательно встретишь знакомого человека… Красивая байка, и мне пришлось столкнуться с ее почти полным подтверждением. Впервые приехав в британскую столицу, в первый же день пребывания, выйдя из андеграунда на Piccadilly, я увидел своего доброго знакомца по московским поэтическим вечеринкам – Аркадия Штыпеля. Оказывается, вот-вот должна была начаться его и Марии Галиной встреча с читателями в крупнейшем книжном магазине Европы Waterstones, и он вышел, чтобы выкурить перед этим трубочку. Как выкуривал ее у входа в «Билингву» или «Улицу ОГИ»… В общем-то, все объяснимо: в Waterstones огромный отдел русской книги, а на следующий день должна была начаться Лондонская книжная ярмарка, куда приехало немало русских литераторов, – но все равно невероятно приятно.

Книжная ярмарка, проходившая в Лондоне с 15 по 17 апреля, для России была вполне заурядной. То ли дело та, что была два года назад. Тогда Россия была главным экспонентом, главным гостем. Тогда британскую столицу посетили десятки русских писателей – от суперзвезд до ярких дебютантов, проходило множество встреч и круглых столов. В этом году главным экспонентом была Турция. Но и Россия подготовила отличную программу – более скромную, чем два года назад, но не менее насыщенную.

Главные русские события Лондонской книжной ярмарки проходили на стенде проекта «Читай Россию/ Read Russia», который был инициирован и проходил при финансовой поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям. По этой линии в Лондон приехали писатели, получавшие в России престижные премии или попадавшие в их короткие списки. Кроме Марии Галиной и Аркадия Штыпеля прибыли Людмила Улицкая, Олег Павлов, Игорь Сахновский, Анна Старобинец, молодое поколение представляли лауреаты премии «Дебют» Александр Снегирев и Ирина Богатырева. Сюрпризом стал не заявленный в предварительном пресс-релизе Дмитрий Быков.

Русская программа началась за день до официального открытия ярмарки приемом в старинном английском клубе Athenaeum на Pall Mall, что опять же в двух кварталах от Piccadilly Circus, – и уж там знакомых каждому любителю современной русской литературы лиц было превеликое множество. Клуб был основан в 1834 году, когда-то его стены посещали Чарльз Диккенс и Чарльз Дарвин, а 14 апреля в нем прошел показ фильма Russia's Open Book. Бенефициантами этой документальной картины стали прозаики Захар Прилепин, Владимир Сорокин, Анна Старобинец и Мариам Петросян. Представить их творчество зарубежной публике помогали коллеги по перу Дмитрий Быков и Людмила Улицкая, критики Александр Гаврилов и Николай Александров, а также хорошо известный как в Британии, так и в России английский актер и писатель Стивен Фрай – как выяснилось, большой любитель русской литературы, современной в том числе. Этот истинный английский джентльмен, знакомый многим по роли Дживса в телесериале по рассказам Вудхауса, с бородой и усами да на фоне белых берез и падающих хлопьев снега в картине был больше похож; на просвещенного русского барина.

В первый день ярмарки на стенде Read Russia под руководством Георгия Урушадзе представили крупнейшую российскую литературную премию «Большая книга», а потом Ксения Молдавская рассказала о награде за детские книги «Книгуру». Второй день был посвящен вопросам перевода – прошли круглые столы, встречи с представителями организаций, продвигающих российскую литературу на Запад.

Стенд «Читай Россию/ Read Russia» был главным русским стендом на ярмарке, но не единственным. Группа русских писателей приехала в Лондон, ведомая Центром Александра Гриценко. На их стенде тоже постоянно кипела работа. Встретиться с коллегами из России пришел хорошо известный русским читателям букеровский номинант Тибор Фишер. Он неравнодушен к русской литературе и когда-то представлял английской публике сборник произведений победителей премии «Дебют». Россияне Фишера буквально задарили книгами. Нина Голована преподнесла английскому прозаику роман в стихах из российской истории XX века «Люк и Фек. Мир и война». Надежда Кащенко вручила книгу «Дорога смерти» – психологический триллер, прививающий традиции Стивена Кинга на почву российской глубинки. Свои книги подарили Светлана Лукашина, пишущая фэнтези под псевдонимом Анжелика Рэй, и автор философской прозы Сергей Добронравов. А поэтесса и исполнительница песен на собственные стихи Екатерина Кордюкова предложила англичанину свой музыкальный диск.

Еще одним приятным гостем стенда оказалась переводчица Жозефина фон Цицевиц. Она переводила тексты победителей «Дебюта» для того сборника, что когда-то представлял Фишер, а также прозу Анатолия Наймана. Специально к Лондонской книжной ярмарке она перевела на английский насыщенную сложной словесной игрой сатирическую повесть Саши Кругосветова «Остров Дадо». Очарованный прекрасной иностранкой, Владимир Умнов, пишущий под сетевым псевдонимом Bludov, подарил ей свой постмодернистский роман «О неслучившейся любви».

У авторов, приехавших с Центром Александра Гриценко, тоже была встреча с читателями в магазине Waterstones, а также в старинном особняке, где располагается культурный центр Pushkin House. Там к ним присоединился русский писатель из Нью-Йорка Ростислав Дижур с двухтомным романом, исследующим природу религии «Скрижаль». Видеоотчет об этом скоро появится в Сети…

И в Waterstones, и в Pushkin House в дни книжной ярмарки проходили встречи с русскими писателями. Большой интерес вызвал вечер Людмилы Улицкой. О том, как мир и общество воспринимаются представителями молодого поколения, обсуждали с Александром Снегиревым и Ириной Богатыревой. Сотрудники Pushkin House даже сетовали, что встреч слишком много – любители русской словесности не успевали встретиться со всеми любимыми писателями.

В общем, Лондонская книжная ярмарка была в этом году для России обычной. То есть как обычно насыщенной и полнокровной.

Лондон – Москва

Три пласта и чернильница славянской письменности

На Стружских вечерах поэзии звучала и русская речь

12.09.2013

Охрид и Струга – совсем меленькие македонские городки. По нашим меркам так вообще – поселки. От столицы Македонии Скопье – больше двух часов на автомобиле через горы – Балканы. При всем при том эти маленькие города тесно связаны с большой славянской культурой. Если верить библейским источникам, то апостол Павел свое первое путешествие на территорию Европы совершил именно в Македонию и там проповедовал. Девятью веками позже здесь же Кирилл и Мефодий создали славянскую азбуку, и богослужения начали вестись на старославянском языке, от которого современный македонский язык отличается совсем незначительно. Охрид называют «Славянским Иерусалимом», туристические путеводители утверждают, что в его окрестностях ровным счетом 365 православных храмов – по одному на каждый день недели. Причем самый старый из них основан в X веке. В том же веке здесь же был открыт первый Славянский университет, один из старейших в Европе. Тогда эти территории входили в состав Византийской империи…

Второй пласт македонской славянской истории связан с именами братьев Миладиновых. Они родились в Струге, которая на тот момент была под гнетом Османской империи. Старший брат Димитр преподавал греческий язык. Однажды он пригласил к себе домой русского путешественника и слависта профессора Виктора Григоровича, и тот услышал, как Димитр говорит со своей матерью. «Ты ведь говорил не по-гречески?» – спросил ученый. «Да, это мой родной язык», – ответил Миладинов. «Но ведь это же славянский язык, я понимаю большинство слов!» – удивился путешественник… С тех пор Димитр Миладинов стал ярым борцом против эллинизации македонской, болгарской, а по сути, славянской культуры. Семья у них была большая, и своего младшего брата Константина он направил учиться в Московский университет. Он изучал там славянскую филологию. Константина Миладинова считают первым македонским поэтом-лириком. Прожив четыре года в Москве, он возвращается на Балканы. Братья вдвоем собрали несколько десятков тысяч македонских и болгарских народных песен и стихов. Константин записал их кириллицей и при поддержке хорватского епископа Иосифа Штросмейера в 1861 году выпустил в Загребе в виде книги. Он поспешил в Стругу, чтобы показать книгу брату, но по дороге узнал, что тот был обвинен в шпионаже в пользу России, схвачен турецкими властями и отправлен в Константинополь. Константин отправился туда, но тоже был схвачен. В январе 1892 года они оба погибли при невыясненных обстоятельствах. Но созданная ими книга стала самым большим собранием фольклора южных славян и символом их национальной идентичности…

Ровно век спустя в столетний юбилей выхода этой книги в Струге молодые македонские поэты собрались, чтобы почитать свои стихи. Так началась история Стружских вечеров поэзии, и открылся третий пласт славянской культуры на Балканах. Вскоре встреча городского масштаба расширилась до границ Македонии. Потом охватила Югославию целиком. А затем превратилась во всеевропейский и международный фестиваль. Вот уже 52 года он проводится ежегодно. Даже, когда в Югославии шла война. Нигде в мире нет подобного поэтического мероприятия.

С 1966 года на Стружских поэтических встречах вручается награда «Золотой венец». Ее первым лауреатом стал Роберт Рождественский. В следующем году – Булат Окуджава. В 1984-м – Андрей Вознесенский. В 1993-м – Геннадий Айги. В 1991-м – уже ставший гражданином США Иосиф Бродский. Лауреатами «Золотого венца» были Пабло Неруда, Аллен Гинзберг, Тумас Транстрёмер и др. И каждый из этих поэтов посадил дерево в «Парке Поэзии», и в честь каждого возле этого дерева положен камень с табличкой.

В этом году гостей Стружских вечеров поэзии по традиции встречал Матейя Матевски – один из тех когда-то молодых поэтов, что больше полувека назад задумали этот фестиваль. В 2011 году и он был удостоен «Золотого венца».

Открылся фестиваль приемом министра культуры Республики Македония Элизабеты Канчевски Милевски. Очаровательная женщина приветствовала поэтов со всех концов света… И началось. Десятки круглых столов, книжных презентаций, выездов в горы к монастырям и на берега рек… И стихи, стихи, стихи… Кажется, даже волны Охридского озера и вытекающей из него хрустально прозрачной речки Дрин шептали поэтические строфы.

«Золотой венец» в этом году получил поэт из Мексики Хосе Эмилио Пачеко. По традиции, и он посадил дерево. Еще одна награда фестиваля – имени братьев Миладиновых. Она вручается лучшему македонскому поэту за общий вклад в культуру государства. Аналог нашей премии «Поэт». Председатель жюри этого года Сандо Стойчевски (сам в прошлом лауреат) пожаловался, что боялся называть имя победителя – так много было достойных. Выбор пал на Ристо Ячева. Премия «Мосты Струги», вручаемая ЮНЕСКО всего пятый год, вызывает невольную улыбку – ее дают за лучшую дебютную поэтическую книгу из всех вышедших в предыдущем году на всех языках мира и во всех странах. В этот раз впервые награждена была македонка – Николина Андрова.

Кроме официальной программы, была и богатая неофициальная. Поэты Бранко Цветковски и Ристо Кумбаровски радушно принимали группу поэтов, собранную Интернациональным союзом писателей. Они выступили во Дворце культуры города Охрид. Дмитрий Трипутин из Вологды читал трогательную лирику: «Звездной ночью мне опять не спать./ В небе все дороги хороши./ Может быть, я научусь летать?/ Просто так, случайно, для души!» И Лев Альтмарк из Израиля словно ответил ему пронзительным стихотворением «Чужая война». Татьяна Осипова из Новокузнецка прочитала философско-сюрреалистические строки «Одиссеи next»: «… и поколение next выбирает идею/ только такую – de facto какого-то там демиурга/ стоит ли ждать? И de jure – не проще ль играть одиссею/ вновь каждый день на подмостках театра абсурда?» И в ответ прозвучали эмоциональные строки Светланы Чураевой из Уфы о трагической судьбе амазонки. Затем она прочитала свои переводы поэта из Туркмении Эмом-али Мирзоева. Интересно выступили Владимир Филимонов и Ольга Козлова-Борисова. Ангелина Соломко прочитала поэтическое посвящение Струге, написанное буквально по дороге на фестиваль. Закончил выступление автор этих строк своими любимыми стихами о животных. После чтения стихов из уст интеллигентной немолодой македонки, прекрасно говорящей по-русски, прозвучали поразительные слова: «Вы напомнили мне выступление молодого Евтушенко. Он читал стих у нас в городе и приветствовал его: «Здравствуй, Охр ид – чернильница славянской письменности!» Такая похвала польстила бы любому поэту! Да-да, русских в Македонии очень любят. Любят, как мало где! В знак дружбы координатор Интернационального союза писателей Александр Гриценко вручил администрации Дворца культуры памятную грамоту. Все выразили надежду, что эта дружба будет подкреплена и в дальнейшем взаимными визитами в гости. Уже учреждена совместная российско-македонская литературная награда, которая будет вручаться в Македонии.

Завершились Стружские вечера поэзии большим выступлением поэтов из разных стран на мосту через реку Дрин – мосту, который так и называется Мост поэтов. Была построена большая сцена, украшена плакатами с буквами из самых разных алфавитов. Прозвучала песня «Тоска по югу», написанная Константином Миладиновым во время учебы в Москве и ставшая гимном Стружских вечеров поэзии. Это – главное стихотворение всей македонской литературы. В честь него названо вино и кафе в Струге.

С моста над Дрином звучали стихи на самых разных языках: английском, немецком, китайском, черногорском, словацком… Поразил своей экспансией поэт из Монголии Баатарын Галсансух. Кстати, с ним случился скандал. Что за фестиваль без скандала! Либерально настроенные европейцы обвинили его – монгола! – в фашизме. За то, что он, будучи язычником и поклоняясь Солнцу, носил на груди солярный символ, напоминающий развернутую в обратную сторону свастику. Ну, и, наверное, за то, что читал стихи очень эмоционально… Однако скандал быстро замяли.

Но больше всего порадовали прозвучавшие на водами Дрина русские строки Лили Газизовой из Казани: «Стекать стрелкой на часах/ Казанского кремля,/ Клавишей délite/ Мирового компьютера. / Дымчатым, портсигаром… / Западающей си-бемоль,/ Утренним бесцветным мраком./ Всеми собаками мира,/ Очками Exte народной переносице./ Безвольным сердечным клапаном. – / Чем. угодно,/ Лишь бы не Айлей Газизовой».

Хоть официальными языками фестиваля давно объявлены македонский и английский, русская речь должна звучать в Струге и Охриде, должна.

Струга – Охрид – Москва

Шурупчик русско-шведской дружбы

На Литературных встречах в городе Мальме читали стихи и играли Брамса

07.11.2013

Чем примечателен город Мальме? Да многим. Это третий по величине и самый южный город Швеции, административный центр провинции Сконе. Он находится на одной стороне пролива Эресунн, а напротив него – столица Дании, Копенгаген. Их соединяет самый длинный в Европе мост. В этом году именно Мальме, а не столичный Стокгольм, принимал музыкальный фестиваль «Евровидение». Основан город был в конце XII века, активную роль в его развитии сыграли торговавшие сельдью ганзейские купцы. Неслучайно Церковь Св. Петра в Мальме – копия Мариенкирхе в германском Любеке. В построенной датчанами в XVI веке крепости Мальмёхус в разное время размещались монетный двор и тюрьма, а сейчас – музей. В нем представлены и история чеканки денег, и история пыток, и история шведских правителей, включающая Карла XII, о котором местные экскурсоводы говорят «любимый русскими». На парадном портрете в музее он выглядит не очень – не чета нашему Петру I, не чета…

Но если смотреть с традиционно обособленной колокольни любителей литературы, то все эти несомненные достоинства отходят на второй план. По крайней мере, на два дня, когда здесь проходили Литературные встречи, организованные обществом «Скрув». Это аббревиатура – Sallskapet for KontakteK med Ryssland, Ukraina och Vitryssland. Переводится как «Общество по контактам с Россией, Украиной и Белоруссией». А еще для шведского уха она звучит как слово, которое переводится «шуруп» или «винт».

Общество «Скрув» организовали с десяток лет назад интересующиеся русской культурой шведы, один из них – Ульф Паули. До 2011 года он был секретарем правления, а в последние два года – его председателем. Однако в какой-то момент истории «Скрува» случилась неясная и ласковая «женская революция» – активные и формообразующие роли в «Скруве» начали играть милые дамы, в разные годы перебравшиеся в Швецию из России. У каждой из них за спиной – судьба, достойная воплощения в романе, ну, в крайнем случае – в рассказе. Их интересовала не столько русская культура как нечто отдельное и обособленное, а собственное творческое выражение в ее контексте. Они, живя в Швеции, не хотели терять связи с корнями.

«Общество «Скрув» является платформой, где люди разных культур, шведы и русскоговорящие, имеют возможность встречаться и общаться без предрассудков. Основная идея общества заключается в интеграции и культурном взаимодействии», – звучит хоть и немного косноязычно, но гордо и тянет на манифест.

«Скрув» организует досуг наших бывших земляков – пикники, экскурсии, празднования Нового года и другие встречи. Сейчас при обществе действует детский центр «Колокольчик», в котором юные «дети мира» могут изучать русский язык и знакомиться с нашими традициями. Вокальная группа «Славенка» здорово исполняет русские песни – от народных до бардовских. С некоторых пор одно из центральных мест в деятельности общества русско-шведской дружбы занимает Литературный клуб.

В 2010-2011 годах председателем правления «Скрува» была поэтесса Лидия Эльфстранд. Она родилась в Сыктывкаре, чувствует в своих жилах кровь предков – донских казаков, хоть с 1994 года живет в Швеции. Однако первая публикация ее состоялась в Москве – в журнале «Русский колокол». Ее стихи романтичны и задумчивы: «И, словно разбужены сном,/ Бегут от меня мои тени,/ А солнце за мутным стеклом./ Крадется ко мне на колени». И вот уже четыре года она является координатором проекта «От сердца к сердцу» – двуязычный альманах с таким названием в этом году вышел в четвертый раз.

Четвертый выпуск альманаха называется «На волнах любви». Да, название звучит старомодно, так же выглядит и дизайн обложки, однако в этой старомодности – неподдельная искренность людей, на долгие годы оторванных от своей исторической родины. Собственно, к выходу и презентации книжки и были приурочены Литературные встречи в Мальме.

В сборнике, кроме публикаций образцов творчества эмигрантов, есть раздел «Наши почетные гости». В нем на русском и шведском представлены стихи московских поэтов Максима Замшева и Александра Мамонтова, отрывок из повести «Сны о Ховринской больнице» Александра Гриценко и другие тексты россиян.

В первый день в основном выступали гости. С лекцией об основах ораторского искусства выступил живущий в Стокгольме Михаил Ханин. В сборнике опубликован его рассказ. Затем координатор Интернационального Союза писателей Александр Гриценко рассказал о современном состоянии литературы в России и способах, которые могут помочь начинающим писателям прославиться. А автор этих слов кратко пересказал содержание своей книги «Древний миф и современная фантастика, или Использование мифологических структур в драматургии жанрового кино», вышедшей в «Издательстве Независимой газеты», правда, время от времени отвлекался на чтение собственных стихов. Александр Мамонтов читал лирические стихи и пел под гитару романсы, посвященные присутствовавшим в зале любимым женщинам: жене Светлане и приемной дочери Елене. «Когда проблем, удавка горло сжала,/ Когда незваной гостьей тишина,/ Внезапно, словно лезвие кинжала,/ Меня в бессрочный плен берет ОНА». Поэтесса из Украины Анна Соломко задела за живое собравшихся стихами о стойкости православных патриархов прошлых веков. В заключение вечера Лидия Эльфстранд очень трогательно пела под гитару бардовские песни. Словно время откатилось на несколько десятилетий назад…

Второй же день был полностью отдан членам «Скрува» и презентации альманаха. Звучали стихи и отрывки прозы, напечатанные в книге. Исполнялись песни, из которых россияне опознали «Песенку об Арбате» (хоть и непривычно распевную) и «Дорогой длинною» (хоть и на двух языках). На сцене блистали и сама Лидия Эльфстранд, и ее ближайшая помощница, очаровательная, но, к сожалению, не пишущая Оксана Холл-Вилтон.

Родившийся в Люберцах, а ныне живущий в Праге пианист Филипп Субботин в сборнике «На волнах любви» был представлен как поэт и прозаик, но в заключение презентации исполнил «Шесть сувениров из России» Брамса, пьесы Эдварда Грига и другие произведения, узнаваемые и русскими, и шведами. Он играл в четыре руки со своей супругой Яной.

Экскурсионную же программу несколько подпортил шторм «Святой Иуда». Ну, в море никого не смыло, хотя Гриценко и Мамонтову предлагали сходить прогуляться по берегу как раз в разгар стихийного бедствия…

Последствия шторма «Святой Иуда» заставили гостей и хозяев Литературных встреч отказаться от поездки в замок Гамлета: они застряли на несколько часов между Мальме и Копенгагеном. Однако все указанные выше достопримечательности Мальме, а также памятник великому сказочнику Гансу Христиану Андерсену в Копенгагене россияне увидели, а пользуясь вынужденной заминкой, договорились о совместном проекте Общества «Скрув» и Интернационального Союза писателей. Возможно, в следующем году русско-шведский альманах выйдет с большим размахом и без старомодностей… Так что, невзирая на злую стихию, шурупчик русско-шведской дружбы крутится, не сбавляет обороты.

Мальме – Копенгаген – Москва

Параллельные пересеклись в Казани

Неевклидова поэзия между чучелом луня и тушкой Кушнера

12.12.2013

Понятие «неевклидова поэзия» придумано и введено казанской поэтессой Лилей Газизовой. Да не просто введено – для его «закрепления» в поэтическом обиходе было проведено три фестиваля. III Международный поэтический фестиваль имени Николая Лобачевского прошел в Казани совсем недавно. И похоже, это единственный в мире поэтический фестиваль, названный именем математика.

Есть ли в этом парадокс? С одной стороны, с Казанью связаны имена вполне достаточного количества литераторов. Это и благословивший лицеистов «старик» Гаврила Романович Державин, и певец русской охоты и помещичьего быта, перелицевавший «Красавицу и чудовище» в «Аленький цветочек» Сергей Аксаков, и Председатель Земшара Велимир Хлебников, и мудрый сказочник-драматург Евгений Шварц, и великий стиляга советской и антисоветской прозы Василий Аксенов… Да и Лев Николаевич Толстой здесь учился какое-то время в университете – кстати, весьма неуспешно: поступил на факультет восточных языков, не справился с первым же экзаменом, перешел на факультет права, но и там проучился всего два года… Есть еще классик татарского неоромантизма Габдулла Тукай, памятник которому, открытый два с половиной года назад на улице Новокузнецкой в Москве, облюбовали пьющие люди… Да, Казань не зря претендует на звание третьей литературной столицы России.

Однако, с другой стороны, в честь некоторых из этих великих литераторов уже есть фестивали, а часть – не настолько уж и ассоциируются с Казанью. А Лобачевский… Он ведь не только перевернул представления в области математики, не только превратил классическую начертательную геометрию в объемную стереометрию, он научил человечество мыслить по-иному, по-иному смотреть на предметы. А не это ли самая достойная задача для поэта?

Впрочем, вопрос, как они лично понимают термин «неевклидова поэзия», каждый из гостей фестиваля решал по-своему.

Открытие III Международного поэтического фестиваля имени Лобачевского состоялось в музее Казанского (Приволжского) федерального университета. Эти стены посещала большая часть перечисленных выше персон. Ну и, конечно, Владимир Ульянов-Ленин.

Куратор фестиваля Лиля Газизова сделала церемонию открытия предельно короткой и предложила поэтам-гостям соединять приветственные слова со стихотворными выступлениями.

Меня атмосфера одного из старейших российских университетов заставила вспомнить юность, старшие классы средней школы. На экзамене в восьмом классе я вытащил билет с вопросом «Образ Ленина в советской литературе» и положил в основу ответа не рекомендованный учебником канон, а поэмы Андрея Вознесенского «Лонжюмо» и Евгения Евтушенко «Казанский университет». А когда это «прошло», можно было и признаться, что любимый поэт Хлебников, и прочитать «Эх, молодчики-купчики, ветерок в голове…», удивляя учительницу литературы. К тому же в те годы я очень любил естественно-научные музеи; а тут и чучело луня, и фигурка будды… О чем я тут же и рассказал всем присутствующим. А чтение стихотворения про трилобита и троглодита посвятил окаменевшему зубу мамонта.

Мой настрой вполне гармонировал с философско-задумчивой интонацией казанского поэта Алексея Остудина. Юность вспоминал и редактор журнала «Зарубежные записки», поэт из Германии Даниил Чкония. Евгений Чигрин из Красногорска коротко представил свою совсем еще новую книгу стихов – см. о ней на этой же странице. Большой друг редакции «НГ-EL» поэт и критик Данила Давыдов говорил умно, витиевато – он, наверное, с максимальным старанием отнесся к идее сформулировать, что же такое неевклидова поэзия. Выступление Дмитрия Легезы было проникнуто тонкой сугубо петербургской иронией – лирика и философия в его стихах приправлены ненавязчивой улыбкой.

Нужно отметить, что III Фестиваль имени Лобачевского стал в какой-то мере «фестивалем фестивалей». Виталий Молчанов из Оренбурга прочитал стихи о чернокожем парнишке, родившемся в русской деревне, о его трагической судьбе, стихи с энергичным финалом «Неправда. Не Пушкин». А потом он рассказал о поэтическом фестивале «Красная гора», который организовал в этом году в местах, связанных с именем Емельяна Пугачева, там, где снимался фильм «Русский бунт». Виталий выразил надежду, что в следующем году фестиваль пройдет с большим размахом и будет возможность пригласить на него всех присутствующих. Прозаик, главный редактор журнала «Зинзивер»

Владимир Шпаков и поэт Галина Илюхина представляли в Казани не только свои книжные новинки – «Смешанный brak» и «Птичий февраль» соответственно, – но и целый Международный литературный фестиваль «Петербургские мосты». В мае этого года мероприятие проходило в десятый раз, и организаторы решили немного сменить его формат. Галина Илюхина рассказала, что в следующем году они хотят провести фестиваль в Доме творчества в Комарове, на берегу Финского залива. «Там все осталось таким, каким было в советские времена, – с блеском в глазах говорила Галина. – Те же интерьеры, те же макароны на обед… Притом там же все пропитано историей… Эти узенькие кровати, на которых когда-то лежала тушка Кушнера…»

В этот момент кто-то заметил, что фестиваль Лобачевского и неевклидова поэзия начали обрастать собственной мифологией: чучело луня, тушка Кушнера…

А это был только первый день фестиваля.

На второй день для юных казанцев в Республиканской детской библиотеке прошел «Праздник детской литературы с Еленой Усачевой», а для тех, кто постарше – в уже Научной библиотеке Казанского университета лекция Данила Давыдова «Официальный» и «неофициальный» авангард: 1920-1960-е годы». Кроме того, состоялся круглый стол «Роль литературных журналов в современном литературном процессе».

В третий день фестиваля гости обосновались в доме-музее Василия Аксенова. Снова были стихи, снова были выступления… По программе на соло каждого было отведено по двадцать минут, но все остальные в это время продолжали неформальное общение. Ведь дом, где в далеком 32-м году родился автор «Затоваренной бочкотары», «Острова Крым» и «Ожога», сейчас не просто музей, а целый культурный центр с кафе «Джазовый перекресток» и баром, в который приходят не только любители литературы, но и самые обыкновенные жители Казани…

Лиля Газизова вспомнила, что на закрытии I Международного поэтического фестиваля имени Н.И. Лобачевского Евгений Чигрин, который был и тогда, пожелал организаторам, чтобы их детище «из фестивальчика превратилось в фестиваль». Похоже, это произошло.

А что касается неевклидовой поэзии… Как мне кажется, поэзия – всегда неевклидова. Потому что хорошие стихи – это всегда «стереометрия», всегда прорыв не только в третье, но и в четвертое, пятое, шестое измерения…

Казань – Москва

Начало Хлебникова, конец Цветаевой

В Казани и Блабуге прошел III Международный поэтический фестиваль «Ладомир»

24.04.2014

Известная по русским народным сказкам формула «Людей посмотреть и себя показать» является не только идеальным девизом хорошего путешествия, но и оптимальным принципом продуманного регионального литературного фестиваля. А таких в России становится все больше и больше. Организованные всего несколько лет назад впервые, такие фестивали становятся традиционными – проводятся каждый год.

Таким вот ярким центром современной русской литературы не так давно стала многонациональная Казань. Осенью здесь проходил II Международный поэтический фестиваль им. Николая Лобачевского, а совсем недавно завершился уже III Международный поэтический фестиваль «Ладомир» (Хлебниковский), а к осени готовится очередной «Аксенов-фест», а есть еще и фестиваль им. Гавриила Державина…

Литературная история Татарстана разнообразна, а современная творческая жизнь активна; и в этом убедились гости Хлебниковского фестиваля из Москвы, Санкт-Петербурга, Набережных Челнов и др. Принцип «Людей посмотреть и себя показать» был выдержан твердо. Гости знакомились с местными достопримечательностями, литературной жизнью региона, творчеством его жителей, а местные любители поэзии всех возрастов имели возможность послушать новые стихи поэтов-гостей. Иными словами, экскурсии чередовались с поэтическими выступлениями.

Фестивальная программа охватила два города и обрисовала философский круг чередующихся жизни и смерти. В Казани прошла юность поэта-будетлянина Велимира Хлебникова. Сюда 13-летний Виктор приехал вместе с семьей, здесь он учился, сначала в гимназии, потом в университете, здесь испытал первую любовь, здесь впервые бал арестован за излишнюю политическую активность, здесь написал первую пьесу «Елена Гордячкина», послал ее Максиму Горькому и был чрезвычайно рад, получив от него ответ с замечаниями и пометками. А в Елабуге провела свои последние дни Марина Цветаева. Сюда в середине августа 1941 года она приехала в эвакуацию с сыном Муром, выбрала этот город, чтобы быть поближе к друзьям Асеевым, которых вместе с Союзом писателей эвакуировали в соседний Чистополь, здесь безуспешно искала работу, почувствовала себя окончательно больной и затравленной, здесь в последний день августа того же года покончила жизнь самоубийством, повесившись на балке дома Бродельщиковых, куда была определена на постой… Все это в подробностях узнали гости фестиваля – услышали прямо на местах вышеизложенных событий.

Началось все с пешей экскурсии по Казани, ее провела энтузиастка изучения хлебниковского наследия в Казани Александра Биряльцева. Она мужественно боролась за спасение одного из домов, где жил Хлебников (всего их было три), но, увы, оказалась бессильна – теперь на его месте автостоянка Архитектурно-строительной академии, над которой горделиво высится лозунг «Хорошее образование сегодня – достойная жизнь завтра». Сохранился всего один дом Хлебникова, и то только потому, что в нем потом жил татарский советский композитор Салих Сайдашев.

Гости фестиваля прошлись по улице, по которой юный Виктор Хлебников шел по утрам в гимназию. Посмотрели на богатый дом, в котором жил друг семьи Хлебниковых, доктор «по кожным и венерическим заболеваниям» Иван Дамперов. Здесь не только часто бывал молодой Виктор, но и был влюблен в дочь медика, Варю. Ее историки литературы называют первой любовью поэта. Увидели Казанский (с некоторых пор Приволжский) университет, где будущий поэт учился сначала на математическом, а потом на естественном отделениях. Отсюда в ноябре 1903 года Хлебников с друзьями-студентами отправился в сторону театра, громко распевая песни. Поступок был расценен властями как демонстрация. И когда прискакали казаки, Хлебников, вместо того, чтобы попытаться уйти, сказал: «Должен же кто-то отвечать». Он был арестован и месяц провел в тюрьме – сейчас там онкологическая больница. Видимо, поэту нужно было почувствовать на себе неволю. Здесь же, в Казанском университете, но где-то в шкафах и хранилищах лежит коллекция птичьих чучел и тушек, собранная Хлебниковым во время экспедиции по Волге. Поэты со смотровой площадки Казанского кремля всматривались в современную Казань, стараясь узнать в ней Казань хлебниковскую…

К сожалению, во время прогулки пошел дождь, и потерял голос приверженец голосовой поэзии Евгений В. Харитонов. На большом поэтическом вечере в Союзе писателей Татарстана он только и смог прочитать короткое: «Изгиб гладкой женской ноги – / Поворот в Бесконечность,/ Где черные дыры./ Не все космонавты/ Вернулись домой». Вечер вели куратор этого фестиваля (как и фестиваля им.

Лобачевского), поэт Лилия Газизова и поэт из Санкт-Петербурга Арсен Мирзаев. Из прочитанного последним запомнилось: «И чей-то голос – / там – внутри – / читает мантры/ и с русско-даргинским/ полъско-французско-немецким/ ужасным акцентом./ кто-то поет и поет:/ «так славься в веках «Изабелла».

Гости чередовались с хозяевами площадки. Казань представляли словесный эквилибрист Алексей Остудин и мастер палиндромов Вадим Гершанов, веселая Вера Хамидуллина, задумчивый Наиль Ишмухамедов, остроумный поэт и философ Натан Солодухо. Утонченный авангардист в словах и музыке Лоренс Блинов рассказал о кружке, который сгруппировался вокруг имени Хлебникова в «период застоя», а брутальный Нури Бурнаш прочитал: «Был дальновиден старый Пан:/ всегда в конце концерта/ он быстро погружал стакан/ в поток аплодисментов./ Он жил легко и пил легко,/ но утром раз за разом/ в отместку флейта у него/ звучала медным тазом». Для многих открытием стали две юные московские поэтессы Анастасия Строкина и Ася Белякова.

На вечере голосовой поэзии, который вел московский поэт и литературовед Данила Давыдов, пришла выступить Анна Fycc (Казань).

На следующий день было два места поэтического притяжения: Центральная городская библиотека и Дом-музей Василия Аксенова. В первом месте сначала был круглый стол «Казань Велимира Хлебникова» с присутствием всех участников фестиваля, а потом перед учащимися седьмых и восьмых классов выступили Вера Хамидуллина, Анастасия Строкина, Ася Белякова и автор этих строк, впервые почувствовавший себя детским поэтом. В аксеновском доме царил авангардизм: Давыдов прочитал лекцию «Российский авангард: 1930-1950-е годы», а Харитонов презентовал свой сетевой альманах литературного и художественного авангарда «Другое полушарие». Здесь к фестивалю присоединилась припозднившаяся с приездом московская поэтесса Наталья Полякова.

В тот же вечер отправились из Казани в Елабугу.

Утро началось с Праздника поэзии в Елабужском институте. Здесь Данила Давыдов испытал любовь студентов к литературе довольно сложным для восприятия на слух и довольно длинным текстом: «Краденные некогда вещи, оказавшиеся, совершенно ненужными/ цветные и черно-белые фотографии людей, с которыми вроде бы нечто/ некогда связывало/ детские книги, оставшиеся еще от родителей/ папина одежда и мамина одежда/ бюст генералиссимуса Суворова, пылящийся на подоконнике/ строчки, а чаще осколки строчек советских поэтов, зачем-то/ всплывающие в памяти…» Но студенты испытание прошли, тем более что остальные выступающие их явно щадили. Особенно безголосый Харитонов – он исполнил «Поэму Конца» эгофутуриста Василиска Гнедова: вышел на край сцены, постоял в тишине, сделал рукой широкий жест и откланялся, не произнеся ни слова.

Елабуга показалась гостям одним нескончаемым и волшебным музеем. Единой чередой проходили: Чертово городище – поселение древних булгар второй половины первого тысячелетия нашей эры, башня которого была восстановлена за личный счет городского головы, купца Ивана Шишкина, отца знаменитого художника Шишкина; дом-музей, где прошло детство художника, с экспозицией его графических работ, которые хоть менее известны, чем его живописные полотна, но с художественной точки зрения ценнее; музей кавалерист-девицы Натальи Дуровой с ее игрушечным пистолетиком и первым седлом; музей уездной медицины имени Бехтерева; просто Музей истории города Елабуга с удивительным «спец-трактиром», сотрудники которого берегут уникальный рецепт хреновухи… И совсем уж необычный музей под названием «Портомойня». Оказывается, в начале XIX века «портами» называли не только штаны, но и всю одежду, отсюда же и слово «портупея». А эта портомойня – единственная, которая была расположена не на реке. По деревянным трубам, проложенным по инициативе все того же Шишкина-отца, из реки в специально оборудованное помещение подавалась вода, и жители Елабуги могли за небольшую плату стирать одежду, не покидая города.

В Елабуге гостей догнал еще один московский поэт, Максим Гликин. По городу литераторов водил человек, беззаветно и активно любящий свой город, – Андрей Иванов. Он сам участвовал в разборке портомойни, сам подготовил и выпустил не переиздававшиеся с XIX века готические романы Наталии Дуровой, был директором музея, директором школы… По его инициативе гости фестиваля посетили Елабужский детский дом, прочитали там стихи и подарили детям свои книги.

Последний день фестиваля, день прощания с Елабугой, совпавший со светлым праздником Пасхи, стал еще и днем поминовения Марины Цветаевой. Гости посетили дом, где всего-то пару недель провела она, и ее предполагаемую могилу.

Закончилась программа III Международного поэтического фестиваля «Ладомир» в Елабужской библиотеке Серебряного века. Здесь были не только чтения стихов, но и мастер-класс для молодых поэтов города.

И в Казани, и в Елабуге фотохудожник Андрей Тарасов представил проект «Интершум» – галерею портретов поэтов. На фото – многие участники фестиваля… Без сомнения, после таких насыщенных поэзией четырех дней в Казани и Елабуге эта экспозиция заметно пополнится.

Казань – Елабуга – Москва

Сноски

1

«На местных судах» – имеются в виду знаменитые баржи-«тихвинки»; в 1815 г. именно на основе такой «тихвинки» в Санкт-Петербурге на заводе Бёрда был построен первый в России пароход.

2

Место игр хуторской детворы и вечерних посиделок.

3

Дубовая роща посреди хутора.

4

На Черноморском побережье у пос. Лоо стоит самая древняя в России церковь – Византийский православный храм 7-9 века. Храм разрушен. Единственная его стена сильно наклонена и готова упасть в любой момент.

Content

Вслед за путеводною звездой (сборник)

Дорогие друзья!

Литературный конкурс имени Лаврентия Загоскина «Вслед за путеводного звездой»

Открываем Россию заново – вместе!

Эльдар Ахадов 89 Ямало-Ненецкий автономный округ, Новый Уренгой Путеводная звезда Лаврентия Загоскина

«Он мог бы иметь и доход, и почёт…»

Валентина Боован-Куукан 08 Республика Калмыкия Я из рода волчицы

Памяти отца

«Оцепененье. Это волк…»

Александр Тихонов 55 Омская область

Из недописанной поэмы

Ссора

«Кем мы были на этом свете…»

«Сибирские реки на север текут…»

«Проносятся тучи над Ошею…»

Лена Мирная 28 Благовещенск Амурской обл. Бухта Тикси

«Штиль…»

Порт Тикси

Арктика

Полярная звезда…

Город Тикси

Ледовитый Океан

Андрей Галамага 77 Москва

Замоскворечье

Париж

Ярославль

Осень в горном Алтае

Венеция

Романс из к/ф «Третье транспортное»

Княз Гочаг 86 ХМАО-Югра, г. Пыть-Ях

Были в саду абрикосы

Бунт подданных Древняя притча

Николай Калиниченко 97 Москва

Пассажирские сказки Физика

Старик и птица

Черный зонт

Александр И. Строев 99 Москва

Как разделать Вальдшнепа

Олег Столяров 177 Москва Край земли

Сергей Галиикий 78 Санкт-Петербург Когда вокруг идёт бой

Юрий Кузнецов 77 Москва Первый блин комом

Владимир Голубев 90 Московская область

Ворон и чайка (по мотивам эскимосского фольклора)

Как северный олень и лошадь искали родину (по мотивам ненецкого фольклора)

Юрий Кузнецов 77 Москва По мирам, по волнам

Татьяна Аксёнова 50 Московская обл. г. Чехов

Ленинградская Мадонна

О Москве в её день

Церковь в Дубровицах

О Подольске…

Георгий Бойко 77 Москва

Ярославский вокзал. 1955 год

Афанасий Фет 1861 год

Алла Дементьева 26 Ставропольский край, Пятигорск

Пятигорск (к 200-летию со дня рождения М.Ю. Лермонтова)

Людмила Захарова 58 Пензенская область О мастерах города Никольска Пензенской области

Выдувальщик

Мастеру Виртузаеву

Сергей Злыднев 77 Москва

Юрий Кузнецов Москва 77

Путешествие из Москвы в Санкт-Петербург

Цветочный ряд У знаменских ворот

Любовь Колесник 77 Москва

«Наводнённый варягами, фрицами выжженный город…»

«Радищев матерился точно так…»

«в твери все обычно…»

«Никто не умер, но такая грусть…»

«Еду ощупью в ночи…»

«Мальчик застенчивый слушает диск Успенской…»

Светлана Кунакулова 102 Уфа, Республика Башкортостан

Судьба дворняги

Как просыпается природа

Галина Смелова 47 Ленинградская область, г. Тихвин Моя Тихвиниана

Гимн Тихвину – городу воинской славы

Признание

К истокам

На образование Тихвинского района

Вепсские были

Акростих: Тихвин

Геннадий Литвиниев 36 Воронеж Два Анисимова Рассказ

Александр Чистяков 99 Москва

Борис Вахнюк и «часовые памяти»

Привет от мастера

Притча про притчу

Побасенка

Михаил Зверев 51 Мурманская обл, г. Североморск (Пенза – Североморск – Санкт-Петербург)

Дневник моряка

Наши

Наши

Эсминцу «современный»: с 15-летием!

Последний парад

И корабли вернулись в океан

Евгений Поздняков. 18 лет 27 Николаевск-на-Амуре, Хабаровский край Рубашки

Руслан Хуотари, 16 лет 47 Ленинградская область, г. Тихвин

Я очарован той красой

Тихвинская осень

Маргарита Синельникова, 17 лет 47 Ленинградская область, г. Тихвин

Прогулка под дождем

Февральское настроение

Лариса Токарева 69 г. Тверь

Монастырь

«Лети, моих бессонниц стая…»

«Город петровского зодчества…»

Ксения Сурская 58 – 163 Пенза – Самара

О мире и войне

Подвиг Сталинграда

В Тарханах нынешних времён

«Во Вселенной есть люди-миры…»

Валентина Фисай 36 Воронежская область

Хутор Новый сад

Византийский храм

Возвращение

Краснодар

Дорога в горах (Военно-грузинская дорога в горах Кавказа)

Андрей Щербак-Жуков 77 Москва

Страна камня и ветра

Операция на «сердце пармы» «Радужные пузыри» Алексея Иванова изменили реальность

Часть 1

Часть 2

Литература поверяется кулаком Фантасты собрались под знаком черной кошки

Партенит – чатланская планета

Кошки, книжки и разговоры о русском космосе

За Державина обидно В Казани три дня говорили о русской культуре XVIII века

Слова разные, чувства схожие Поэтический фестиваль «Моря и слова, которые нас объединяют и разъединяют» в Венгрии

Франкфурт стоит messe Русские на самой крупной книжной ярмарке

Славяне всех стран, соединяйтесь! Поэты в Польше видели демонстрацию националистов, фильм про родственницу Бунина и кабана у обочины

Русские встречаются на Piccadilly Приятные сюрпризы Лондонской книжной ярмарки

Три пласта и чернильница славянской письменности На Стружских вечерах поэзии звучала и русская речь

Шурупчик русско-шведской дружбы На Литературных встречах в городе Мальме читали стихи и играли Брамса

Параллельные пересеклись в Казани Неевклидова поэзия между чучелом луня и тушкой Кушнера

Начало Хлебникова, конец Цветаевой В Казани и Блабуге прошел III Международный поэтический фестиваль «Ладомир»

Сноски