Натан Рыбак

ПЕРЕЯСЛАВСКАЯ РАДА

Том 2

Ой, Хмельницький Богдане, гетъмане, добрий разум тобi дався,

Що короля, i султана, i кримського хана ти вiдцурався

Та з Москвою навiки об’еднався.

Из народной думы

КНИГА ПЯТАЯ

1

От жарко натопленной печи дышало теплом. Клонило в сон, тем более что уже третью ночь недосыпал. Есаул Михайло Лученко зевнул, широко раскрыв рот, потянулся, сведя на затылке руки, да так крепко, что суставы пальцев хрустнули. Он закрыл глаза в надежде — когда откроет их, проклятого просителя не станет. А может, и вправду померещилось с недосыпу?

Но есаул ошибся. Коренастый проситель стоял у порога. Переступая с ноги на ногу, мял в руках шапку, склонив на левое плечо подстриженную в кружок голову. Снег у него на лаптях таял, и две лужицы темнели у ног. Лученко еще раз зевнул, но уже без всякого удовольствия, и сердито заговорил:

— Сказано тебе — не можно. Пень дубовый, а не человек!

— Допусти, есаул! Сколько на возу трясся да сотню верст пешком топал.

— А хотя бы и все триста! Мне что? Мог бы в карете приехать… Сказано — нет!

— Челом бью, есаул, яви божескую милость.

Настойчивости неизвестного, одетого в серый потрепанный кафтан, подпоясанный ремешком, никакое терпение не выдержало бы. А нужно сказать — своим терпением есаул Лученко славился. Бывало, казаки или мещане аж посинеют от натуги, прося есаула, чтобы допустил до гетманской канцелярии, а он, пока ему в охоту, «беса языком тешит», как говаривал о нем Капуста, а когда надоест, кликнет караульного казака — и делу конец. А тут вот стоит перед тобой, одним словом, пень, а не человек, и точно речи людской не понимает. Сколько времени торчит перед глазами и одно тянет: пусти да пусти… Будто у гетмана только и дела, что с ним разговоры разговаривать.

— Сказано тебе — нет, и не канючь. У гетмана дела державные.

Лученко решительно поднялся со скамьи, на которой сидел у печки; то ли допек его проситель, то ли припекла спину печь, но так или иначе он был на ногах с совершенно недвусмысленным намерением; без липших слов, даже не клича караульного, турнуть постылого просителя. Но сказанные человеком слова заставили есаула отложить свое намерение.

Лученко даже подумал поначалу, что это лишь почудилось. Но проситель своим басовитым голосом повторил:

— И у меня до гетмана дело державное.

— И у тебя? — У Лучепка глаза полезли на лоб. — Вот чудасия! У тебя?

— Эге ж.

— Кто же ты еси? — спросил есаул с любопытством. — Может, ты, часом, канцлер Речи Посполитой? А может, великий визирь султана турецкого? Или племянник самого цесаря Фердинанда Третьего?

Лученко и дальше продолжал бы этот перечень возможного родословия неведомого чудного просителя, так как собирался одновременно и посмеяться над беднягой, у которого, видать, в голову ведьма пеплу насыпала, и почесать язык свой, если уж не дали ему подремать у печки, но проситель вторично помешал его намерению.

Отмахнувшись рукой от острот есаула, как от назойливой мухи, он сказал:

— Я Демид Пивторакожуха, и даже чихать не хочу на канцлера, султана и цесаря…

Ей-богу, в эту минуту Лученко пожалел, что он один в канцелярском покое. Послушали бы сотники да есаулы, вот бы посмеялись.

— На такую кумпанию не начихаешься, — с хохотом сказал Лученко, упираясь кулаками в бока и покачиваясь на широко расставленных ногах. — Их и за три дня не обчихать, а что ты Пивторакожуха — это у тебя здорово получилось. Где же ты еще полкожуха оставил? Был бы Демид Двакожуха.

Смех сбежал с толстой морды есаула, он строго свел брови и добавил:

— Так вот, ступай отсюда и поищи в другом месте ту половину кожуха, которой тебе не хватает. Тут не меховщик живет, а гетман всея Украины…

— Я до гетмана и пришел. Пусти, есаул!

— Не велено! — отрезал есаул. — Всяким просителям и челобитчикам, вот таким ярыжкам, как ты, ходить со своими челобитьями только к генеральному писарю.

— Мне до гетмана.

— Да ступай ты ко всем чертям со своими кожухами! Исчезни с глаз моих, яко дух лукавый перед знамением крестным!

При этих словах есаул показал Пивторакожуху поросший рыжим пухом кулак, и, довольный своею шуткой, ожидал, какое впечатление произведет она на просителя.

Тот только улыбнулся, блеснув двумя рядами ровных белых зубов, и довольно дерзко объявил Лученку:

— Я уже крещенный, пан есаул, и кулаками и плетьми…

— А еще раз не хочешь? — грозно спросил есаул.

— Нет, благодарю покорно на ласке.

— Ты не благодари, пока не угостили. Сгинь!

— Мне гетмана повидать беспременно надо, — вел свое Пивторакожуха и с досадой вздохнул, — Ты вот погляди, что покажу тебе, есаул…

Запустил за пазуху руку, вытащил что-то завернутое в коленкор и начал разворачивать.

Лученко, заинтересованный, замолчал. Что за диво такое покажет этот Пивторакожуха? Ожидать долго не пришлось, и есаул увидел в руке Пивторакожуха длинный пистоль, серебрившийся в тусклом зимнем свете ясным узором инкрустаций.

В этот миг отворилась дверь, и на пороге появился гетман, гневно закричавший есаулу:

— Где слоняешься, аспид? Не докличешься… — и замолчал, увидав перед собой человека, который повернулся к нему с пистолем, направленным ему прямо в грудь.

Пивторакожуха замер, неожиданно увидев перед собой гетмана.

Лученко метнулся вперед и, заслонив собою гетмана, метким ударом кулака выбил из рук Пивторакожуха пистоль, схватив самого его за грудки.

— Ты что? — прохрипел злобно Лученко и, свирепея от одной только мысли, что могло случиться, оттолкнул Пивторакожуха, — Тебя кто, иезуиты подослали?

Видно было по всему, что Пивторакожуха не очень испугался есауловских кулаков.

— Господи, — охнул он, — попортил пистоль, пан есаул!

— Постой, я ще тебе твою голову поганую попорчу! — пообещал Лученко, загнав Пивторакожуха в угол за печью. — Стража! — заорал он, озабоченно поглядывая на Хмельницкого; тот, скрестив руки на груди, стоял неподвижно посреди горницы и, насупив брови, разглядывал пистоль на полу.

Лученко покрылся холодным потом. Только в эту минуту он по-настоящему понял, какая страшная беда могла произойти на его глазах.

Распахнув дверь, появились караульные казаки.

— Не надо, — спокойно приказал гетман, не поворачивая к ним головы. — Ступайте!

Лученко только рот разинул. Как это так, не надо? А может, у того харцызяки за пазухой еще нож с отравленным лезвием?

Гетман медленно нагнулся и поднял пистоль. Подкинув на ладони, точно пробуя его на вес, отошел к окну и начал внимательно разглядывать оружие.

Лученко на всякий случай прижал рукой Пивторакожуха к стене, тревожно переводя взгляд с него на гетмана, Мгновенно представилось есаулу лицо Лаврина Капусты и то, что ожидало его; хоть и не случилось беды, но не миновать есаулу Чигиринского замка…

Пивторакожуха, силясь выглянуть из-за могучего плеча есаула, проговорил торопливо:

— Пистоль этот тебе, пан гетман, в подарок от меня…

Лученко рот разинул. Гетман вопросительно поднял брови. Под усами пробежала улыбка. Повернулся всем телом к Пивторакожуху и весело сказал:

— Впервые вижу, чтобы так дарили оружие…

— Гетман, — заговорил срывающимся голосом Лученко, — побей меня гром, это злодей, шляхетский шпион! Дозволь отвести его в замок. На пытке он все скажет.

— Отпусти его, — приказал Хмельницкий.

— Да что вы, ваша ясновельможность…

— Пусти! — сердито приказал Хмельницкий есаулу. — Говоришь, подарок? — спросил он, подходя к лавке, на которой, изрядно помятый кулаками есаула, сидел Пивторакожуха. — Да разве так подарки дают? Наставил в грудь пистоль, а потом говоришь — подарок? Недурной подарок — пуля в грудь. Ты кто? — грозно спросил Хмельницкий, строго заглядывая в широко раскрытые глаза Пивторакожуха.

— Оружейник и рудознатец, пан гетман, — тихо ответил Пивторакожуха, подымаясь на ноги.

Лученко на всякий случай не выпускал его руки.

— Пусти его! — крикнул гетман.

Лученко проворно отпустил руку чудака, но стоял, напряженно следя за каждым его жестом.

— Рудознатец? — переспросил гетман, — Оружейник, говоришь?.. А пистоль?

— Тебе, гетман, подарок мой. Ты прочитан — вон написано…

Хмельницкий поднес ближе к глазам пистоль и прочитал вслух:

«Да будет жизнь твоя вечна, как храбрость твоя, гетман Богдан».

— Я сам делал, — уже веселее сообщил Пивторакожуха. — А это всё есаул твой напутал. Поначалу пускать к тебе не хотел, а теперь за злодея считает…

У Лученко так и чесалась рука стукнуть по затылку проклятого разбойника.

Хмельницкий сел на лайку, все еще держа на ладони пистоль, и сказал:

— Садись, человече.

Пивторакожуха опустился на краешек скамьи, положив на колени худые, с длинными пальцами, точно облитые свинцом руки. Взгляд гетмана задержался на них, потом скользнул по обостренному лицу.

— Как звать?

— Пивторакожуха зовут его, — поспешил сказать есаул, чтобы хоть таким способом проявить себя.

— Ступай, есаул, отдохни, мы тут с Пивторакожухом потолкуем.

— Да я уж лучше тут посижу, ясновельможный, — попросил Лученко, удивленный приказом гетмана. Как можно оставить ого здесь, в таком обществе? Рудознатец… Да еще неизвестно, кто он на самом деле. — Хотя ни вид, ни поведение этого рудознатца теперь не таили ничего злого…

— Ступай, — строже сказал гетман.

Лученко, подчиняясь приказу, пожав плечами, неторопливо вышел из покоев. Затворив дверь, он замер возле нее в темных сенях, готовый мгновенно кинуться в покои, если понадобится.

— Сам, брат, сделал этот пистоль? — спросил гетман.

— Сам, пан гетман. Я мастер в оружейном деле изрядный, — похвалился Пивторакожуха. — Умение это у меня от отца и деда. По железу весь род наш работать горазд. Молва прошла, что ты, гетман, с людьми русскими соединиться захотел навеки, иод Москву край наш передаешь, и решил я тебе подарок добрый сделать…

— Где же эта молва прошла? — перебил гетман. — Разве ты не из наших краев?

— Я, пан гетман, из Тулы на Раду прибыл. Хотел тебе пистоль еще на майдане отдать, да не с руки оказалось. Панов полковников вокруг тебя премного, пробиться к тебе силы не было…

— Каким же ветром тебя так далеко от отчизны занесло?

— А ветру тому, паи гетман, всюду одно имя — беда. Если твоя ласка про жизнь мою узнать, расскажу.

Хмельницкий кивнул головой.

— А житьишко мое нехитрое. Жил при семье своей в городе Овруче. Приписан был до пана Жолкевского. В оружейном цехе меня добрым мастером считали. А батько мой, тот еще коронному гетману Жолковскому всегда оружие делал — и пистоли, и сабли, и мушкеты, — и то оружие великую похвалу доставало в Кракове и в Варшаве. Один вельможа иноземный — сказывали, что он пани королеве брат, или кум, или кто его знает, я в их родословной не разбираюсь, — приезжал в Овруч, чтобы увидеть своими глазами того мастера, который умело пистоли делал. Так понравился ему тот пистоль. Попросил у папа Жолкевского: продай, мол, мне этого хлопа, золота не пожалею, что хочешь проси! А гетман Жолкевский развел руками перед вельможным паном: «Нетто можно, говорит, от вашей милости деньги за такое быдло, как этот хлоп, брать? Сочту за честь подарить его вам, ваша милость». И отдал отца моего тому пану. Сказывали люди, забрал его пан в далекую немецкую землю. Поплакали мы, погоревали. А хлеб есть нужно. Мать долго не выдержала, померла от тоски и горя.

Хмельницкий положил пистоль на стол. Поднялся, Пивторакожуха замолчал.

— Говори дальше, — тихо приказал гетман и в раздумье остановился у окна.

Пивторакожуха поглядел на широкие плечи гетмана — они будто опустились ниже, точно гетман стал меньше ростом.

— Так что пришлось мне работать оружие всякое, а лучше всего работал пистоли и мушкеты. Сделал пушечку невеликую, будто игрушечную, а она ядрами заряжалась и стреляла даже. Ту пушечку повез молодой пан Жолкевский в Варшаиу, подарил королю Яну-Казимиру. Хотел я пожениться на дивчине одной, а пан дозволения не дал. Говорит: «Женишься — хуже работать будешь». А дивчину в панские покои забрали. Куражился панский управитель Борщевский: мол, такая красотка хлопу ни к чему, пускай пан позабавится, а там видно будет…

Пивторакожуха замолчал, вздохнул тяжело, опустил голову. Хмельницкий взглянул на его склоненную фигуру. Спросил:

— А ты стерпел?

— Дивчина, моя невеста, руки наложила на себя, — не отвечая на вопрос, продолжал Пивторакожуха. — А я на низовья Днепра подался. Было это зимой тысяча шестьсот сорок восьмого года. А что там, на Низу Днепра, деялось, тебе ведомо, пан гетман.

— Ведомо, ведомо. — Хмельницкий подошел к столу. Сел, взяв в руки пистоль, еще раз прочитал вполголоса надпись: — «Да будет жизнь твоя вечна, как храбрость твоя…»

Положил пистоль, опустил голову на руку. Как это давно было… Такая же лютая зима была. Ветра, может, злее были. Стень без краю и конца. И множество обиженного и обездоленного люда. Каждое слово его впитывали ожесточенными сердцами. Глядели в глаза с надеждой. Готовы были по первому зову его кинуться в пекло боя. С чего начинал? Ни оружия, ни пушек, ни сабель. Косы и пики самодельные. Вилы и колья.

Казалось, увидел сейчас перед собою свое давнее войско.

Ни знамен, ни бунчуков, ни пернача, ни булавы. Не забыть того дня, когда начали наступлепие. С чем шли против армии иаипрославленной? Против каменных крепостей, грозной стены пушек, десятков тысяч мушкетов, рядов гусаров, закованных в стальные латы с железными крыльями за спиной?! И сколько тогда полковников и сотников, людей одной веры и крови, было заодно с врагами! Ведь кто шел с низовьев Днепра? Чернь. Быдло. Голытьба. Все их имение — земля, на которой ногами стояли. Какою мерой ту землю измерить? А если падали в битве — мертвые тела их большим куском земли овладевали, чем сами они при жизни. Только и радости шляхте: мертвого закопаешь — пойдет удобрять землю. Все-таки панам выгода. А то пусть поживой будет для волков и коршунов.

— Ты был на Низу? — взволнованно произнес Хмельницкий. — Вместе начинали, значит…

— Я и под Желтыми Водами, и под Корсунем был, под Пилявой бился, а под Берестечком в полон к ляхам угодил. Раненого взяли, иначе бы не дался.

Остро блеснули глаза Пивторакожуха. Опустил голову, пригасил ресницами вспышку во взгляде своем. Замолчал задумчиво.

…Опять Берестечко! Когда же оно исчезнет, развеется, как пепел на ветру? Должно быть, никогда! Досадно стало от такой мысли. Но разве выбросишь из жизни эту страшную и позорную битву? Проклятые татары! Нож в спину воткнул Ислам-Гирей. Да, придется еще расквитаться с бахчисарайским змеем…

— Чуть оправился — сбежал я из полона, — печально заговорил Пивторакожуха, — воротился в Овруч, вижу — делать мне там нечего. Шляхта и жолнеры польские всюду порядок наводят. Еле ноги унес из этого ада.

Нерешительно поглядел на гетмана, но осмелился и сказал:

— Сказывали люди, что ты с королем замирился, реестры, мол, меньше будут, а папы-шляхтичи и вправду начали в маетки свои возвращаться. Вот и присоветовали мне: «Ты, Демид, мастер добрый, ступай под Краков, там за такие руки золотом платить будут, не поглядят на то, что хлоп и схизмат». Нет, думаю, худой совет, и подался я в Московскую землю. Тогда многие пошли туда. Одно манило — живут там люди русские. Братья. не дадут в обиду. Наслышан был еще от отца о мастерах тульских. К ним путь, в Тулу, держал. А дальше что ж? Жил, работал, на хлеб и одежу хватало. Женился там, в Туле. Умением моим похвалялись весьма в оружейне. Заказали для царского боярина Ордын-Нащокина сделать пистоль. Сделал. Повезли меня в Москву, в Стрелецкий приказ. Показать Стрелецкого приказа голове, боярину, каков с виду человек, который так изрядно оружие делает. А пистоль мой, сказывали, лучше аглицкой и немецкой работы. Дали десять целковых серебром, велели гостю Бузкову не обижать меня, а содержать с великим бережением. Ну, воротился я домой. Радуюсь, подарков накупил жинке, сыну, а на душе тревога, потому что повидал я казаков из твоего посольства, гетман. Как встретил их на улице, сердце оборвалось. Кинулся к ним, чуть с ног не сбил. Рассказали мне, как и что тут, на Украине, делается. От них и узнал про Раду. И вот родилась думка в моей голове — пистоль тебе сделать в подарок. Казаки сказали, что Рада вскоре будет, и времени, выходит, мало мне. Рассказал я работным людям в оружейне, хорошему товарищу своему Лескову — оружейнику знаменитому. Он помогать стал. По ночам замки вытачиваю, а сам думаю: хорошо поступил Хмель, что Украину нашу от шляхты и султана оторвал, не покорился супостатам… С русскою землей нас соединяет… Вся злоба, которая была против тебя…

— Была? — кинул взгляд на Пивторакожуха Хмельницкий.

— А как же! Известно, была, — открыто ответил Пивторакожуха. — За то, что Белоцерковский договор с панами подписал, многие на тебя в сердцах злобу имели… Таиться не буду. Да ты, гетман, человек мудрый, поймешь: гнев наш справедливый.

— Твоя правда, — согласился Хмельницкий.

— Прослышали мы тогда, что король польский к тебе послов засылает и просит Москве не поддаваться. Мол, гетманом будешь, маетности новые обещал, лишь бы ты от черни отступился и поры своей и католическую веру принял. И султан турецкий тоже послов засылал к тебе: «Иди, говорит, ко мне, а не к Москве, будешь у меня князем великим, хан татарский будет у тебя слугою». А ты к Москве подался, потому что весь народ того хочет, давно тою думкой жил. Сделал я пистоль и двинул в Переяслав. Был на Раде. Слушал и радовался весьма. Принес и я присягу.

— Знают о нас люди русские? — спросил Хмельницкий.

— Знают, пан гетман. Как проведали, что я пистоль тебе сделал, многие приходили смотреть. О тебе расспрашивали, на панов-ляхов большую злобу имеют. Им тоже насолили… Ведь шляхта Москву сожгла… Многих людей побили, все чернь больше. Боярам и иным, скажем, людям купеческого звания, легче пришлось…

Пивторакожуха осекся. Глянул исподлобья на гетмана.

Хмельницкий спрятал под усами усмешку. Встал. Протянул руку Пивторакожуху, крепко пожал его правую руку, а левой рукой приложил к сердцу пистоль.

— Земной поклон тебе, оружейник и рудознатец!

Низко склонил Хмельницкий голову перед Пивторакожухом. Стоял так с минуту. А когда поднял голову, то растерянный Пивторакожуха увидал в гетманских глазах веселый блеск.

— Надо тебе, казак, на родину возвращаться. Жену с сыном забери… Есть для тебя дело, есть… — проговорил гетман, отпуская руку Пивторакожуха.

— Я, гетман, хорошо знаю, где руда водится железная, у меня на руду нюх, как у пьяницы на водку… Еще когда в Овруче жил, меня папы краковские брали на время у моего пана, чтобы я им руду искал. Я ее сквозь землю вижу… Под Конотопом ее и под Черниговом немало… в Межигорье есть… за Остром…

Хмельницкий внимательно слушал.

— Доброе дело задумал! Доброе! Железо нам пужпо! Не все покупать в заморских краях. Дорого, да и неохотно продают. А свое пропадает под ногами. Так по рукам? — сказал гетман, снова протягивая руну Пивторакожуху. — Воротишься с семьей — и прямо ко мне в Чигирин.

— По рукам! — весело ответил Пивторакожуха и ударил своею, точно вылитою из стали, рукой по широкой ладони гетмана.

Хмельницкий хлопнул в ладоши. Есаул Лученко точим из-под земли выскочил.

— Слушаю пана гетмана, — а сам моргал глазами на нахального просителя, который, к великому удивлению есаула, стоял рядом с гетманом, точно ровня ему.

— Немедля выписать грамоту казаку Пивторакожуху и выдать денег пятьдесят злотых. Дать двух коней добрых и одежду казацкую да три кобеняка, для сына и жены, чтоб тепло им ворочаться было на родину. А за пистоль великая тебе благодарность, он всегда при мне будет, — сказал гетман Пивторакожуху, засовывая пистоль за пояс. — Есаул, — обратился снова Хмельницкий к растерявшемуся Лученку, — неси сюда мою саблю!

Минуты не прошло, как есаул уже стоял перед гетманом, держа в руках короткую, в посеребренных ножнах саблю. Хмельницкий взял ее из рук есаула и протянул Пивторакожуху.

— Дарю тебе, Пивторакожуха. Судила нам доля стать побратимами.

Пивторакожуха бережно взял из рук Хмельницкого саблю, спокойным движением выдернул до половины из ножен и поцеловал холодное лезвие.

— Нe поверят мне, скажут — украл, — несмело проговорил оп.

— Лученко, в грамоте чтоб было написано: «Сабля подарена гетманом казаку Пивторакожуху». Слышишь? Ну, будь здоров, Пивторакожуха. Приезжай в Чигирин, не замешкайся.

— Счастья тебе, гетман, — поклонился низко Пивторакожуха, сжимая в руках саблю.

Позванивая шпорами, гетман вышел из покоев.

— Что ж ты сразу не сказал, по какому делу? — укорил есаул, разводя руками.

— Я ж говорил — по державному, — засмеялся Пивторакожуха.

— Идем, — сердито сказал есаул. — Буду тебя в дорогу снаряжать. — Уже выходя, добавил: — По такому случат магарыч бы с тебя…

2

Неделю спустя, когда Хмельницкий уже прибыл в Чигирин и среди множества дел, накопившихся за время его отсутствия, выслушал сообщение генерального обозного Тимофея Носача о том, что купец Степан Гармаш требует за ядра по пятидесяти злотых за десяток, ему вспомнилась встреча с Пивторакожухом.

— Не бывать этому! — гневно сказал он Носачу. — Что ж он, харцызяка, на войне свой кошель золотом набить хочет? Аспид! А может, и ты с ним в кумпании состоишь?

Носач руками развел.

— Вот еще выдумал, гетман! Откуда такому воровскому делу взяться, чтобы полковник с купцом кумпанию составлял?

— Ради выгоды и на ведьмах женятся иные из старшины моей, — сказал гетман, намекая на женитьбу самого Носача на богатой вдове, которая славилась в Переяславе как ворожка и немалые деньги на этом заработала.

Носач решил лучше помолчать. Начнешь возражать — хуже будет.

— Постой, я еще до Гармаша доберусь, — пообещал гетман. — Скажешь ироду — тридцать злотых за десяток ядер, а начнет спорить — десять дашь. А то передумаю и вовсе без денег возьму.

Захотелось рассказать обозному про встречу с Пивторакожухом. Да разве поймет он? Наверно, нет. Хотя для виду, может, и руками всплеснет от удивления. Решил: говорить не стоит. Нет! На Низу Днепра не было Носача. он объявился, когда уже над головой гетманский бунчук шелестел и булава искрилась драгоценными каменьями в руке у Хмельницкого… Приятелей тогда мог хоть сотнями считать из гордой старшины.

— О пушках и ядрах заботиться неусыпно. Прибудет в Чигирин казак один, Пивторакожуха по прозванию, знает, где железная руда лежит. Ему в помощь людей добрых дать. Нужно будет домницы ставить. Железо нам теперь больше золота потребно.

Носач слушал внимательно. Вот это дело! Стоило бы, в самом деле, Гармашу дулю под нос сунуть. Новые домницы не повредили бы канцелярии генерального обозного.

— Большая война перед нами. Речь Посполитая от нас дешево не отступится. Мы-то для них ничто, а вот земли наши, чернь работная — неисчерпаемое сокровище для них… Реки молока и меда… На жолнеров польских и их наемников много пушек понадобится, ядер, пороху нужно. Одними саблями да пиками победы не достигнешь. Пойми! Под Пилявой сколько пушок было? Восемьдесят. Под Зборовом? Сто. Под Берестечком сто сорок. — Потемнел лицом, сказал хмуро: — Сорок ляхам отдали. Сотню сохранили. Кабы не эта сотня, они бы с нами не церемонились под Белою Церковью… На колени бы поставили. Теперь иное дело… Речь Посполитая все силы соберет. С нею вместе все будут. Все черти, весь ад, и сам римский папа Иннокентий дьявольским сборищем верховодить будет. Уния не легко от нас уйдет.

— Каленым железом выжжем, — решительно сказал Носач и почувствовал: слова его поправились гетману.

…А в тот же вечер Хмельницкий, сидя у печи с Ганной, слушал, как говорил Юрась:

— Если вы, отец, изволили меня спросить, куда бы хотел весной поехать, то, если на то милость ваша будет, хотелось бы мне в Рим поехать, в Венецию. Своими глазами увидеть, как в чужих землях люди живут, какие там храмы божии.

Хмельницкий, прикрыв ладонью глаза от блеска пламени, поглядел исподлобья на сына. Закипевшая в сердца обида перерастала в гнев. Не таких слов ждал он от Юрася!

Бледное лицо. Робкие глаза под вдавленным лбом. Руки беспокойно шарят пальцами по коленям. Ноги в сафьяновых красных сапожках на высоких каблуках трясутся. Огорчила догадка: «Боится меня. Кем запуган? Кто учит? От кого трусости набрался? Да есть ли казацкая кровь в его жилах? Ганна — мачеха ему, а всегда заступается. Чижет быть, для того, чтобы не подумали: злая, мол, мачеха и словечка доброго в защиту пасынка не скажет?»

Слепому видно — смиренный отрок. Точно и не сын Хмеля. Подумал об этом, как посторонний, и горестно покачал головой. Говорила Ганна, что Юрась любит книги. Что ж, это не худо. Книги мудрости учат, если читать их с разумом. Поглядел как-то, что он любит читать. Чепуха! Не про войну и не про далекие края, не описания великих битв, не жизнь и подвиги полководцев великих, а жития святых да венеркины забавы. Стоило для того учить французский и латынь! И ходит по дому как чужой. Поймаешь невзначай его взгляд — глаза узенькие, холодные, глядят на все с презрением. Хлеб берет двумя пальцами, будто брезгует…

Тимофей! Тот если бы не согласился с отцовскими словами, то встал бы… нет, не встал, а с места сорвался бы, как ветер. Но нет Тимофея. Нет и не будет. Вот в чем жестокая правда жизни! И все надежды только на Юрася. А выходит (в этом чем дальше, тем больше убеждался) — напрасные. И сегодня, обращаясь к нему после долгой разлуки, ждал утешения сердцу. Вместо того услыхал холодные, скользкие, точно рыбья чешуя, слова.

Едва сдержал гнев. Вздохнул устало. Ганна поглядела на него искоса. Знала, что предвещает этот вздох. Незаметно тронула его за локоть. Он благодарно взглянул на нее. Только голос дрогнул, когда заговорил:

— Ехать в дальние края не придется, сынок. Не мешало бы тебе казаком стать. Война ждет нас. Весь край, весь народ за оружие возьмется, а ты о глупостях помышляешь. Выкинь из головы!

Выговорил твердо и увидел, как на тонкой шее поникла, опустилась на впалую грудь русая голова.

— Гляди мне в глаза! — властно потребовал гетман. — Что глаза прячешь? С отцом говоришь, а не с попом!

Гетман почувствовал, как рука Ганны задрожала у него на локте.

Юрась опасливо поднял голову, взглянул на него чужими, недобрыми глазами.

— Рим в голове у тебя… — Хмельницкий отвел взгляд от перекошенного страхом лица сына, глянул на огонь и заговорил, сдерживая гнев: — Что для тебя в Риме? Кто в голову тебе вбил это своеумство? Разбойничий город этот Рим! — И, встретив протестующий огонек в испуганных глазах сына, снова заговорил: — Разбойничий город, который в мир идет с виселицей, мечом и огнем. Сатанинская уния из этого Рима чумой приползла на наши земли. Ты об этом думал? — Спросил и ответил сам за него: — Нет! Я думал, ты за науку берешься, чтобы овладеть ею ради земли родной, а ты чужими мыслями жить хочешь. Кто ж ты родимой матери земле нашей, сын или пасынок? Как жить думаешь? Отвечай!

У Юрася только руки на коленях дрожат. Стыд какой! Куда спрятать их? Еще когда не видел отца, роились в голове сотни слов, какими можно было возразить и даже, казалось ему, убедить. Поставить на своем. Но едва встретил его испытующе-пронзительный взор, услыхал его густой, басовитый голос — язык отнялся. Не было ни мыслей, ни слов. Со слезами в голосе, собрав последние остатки храбрости, взмолился:

— Слаб я, батъко… Разве не видите? Ратное дело не влечет меня. Саблю в руках не в силах удержать. Как же мне казаком быть?

Хмельницкий закрыл глаза. Господи! За что кара такая? Разве Тимофей сказал бы так?

Весело потрескивали дрова в печи, а по спине мороз побежал от только что услышанных слов. Сидел, онемев, только тяжелое, прерывистое дыхание его наполняло горницу, багряно освещенную вспышками огня.

Ганна беспокойно взглянула на Юрася. Сколько раз уже думала она о том, что сказало было гетманом в этот вечер… Разве не старалась она приблизить к сердцу своему и вправду слабого и скрытного Юрася? Разве не хотела стать ему второю матерью? Та, которая была долгие годы рядом с гетманом (Ганна даже в мыслях не называла ненавистного имени), сделала свое дьявольское дело. Тимофей — тот не дался, он был старше и сильнее! Его самого сторонилась шляхта и иезуиты… Его старались отстранить от гетмана, втолкнуть в молдаванский котел, а когда гетман понял, что значит для него Тимофей, было поздно! Кольнула мысль: сын дальше от отца, чем первый попавшийся казак или посполитый. Прогнали старых учителей. Чем новые были лучше? Теперь опять появился новый: грек из Кафы. Кажется, человек умный и добрый. Но кто в душу проникнет?..

Сердцем своим понимала Гаина отчаяние и гнев Богдана. Но помочь не могла. Не в ее силах было это.

— Что ж, может, тебя в монахи постричь? — спросил вдруг Хмельницкий, расправляя плечи и подымая взгляд ни Юрася. — Не было в моем роду черноризцев, так вот ты первый будешь.

Смотрел долго на Юрася, точно впервые увидел. Слезы хлынули у того из глаз и растеклись криво, поблескивая в свете играющих языков пламени.

— Постыдись отца! От дочерей своих слез не видал, а ты как паненка! Правду говоришь, не казак ты. Нет. Но я сделаю из тебя казака или вырву из сердца своего, как жало змеиное! — закричал Хмельницкий и вскочил на ноги, выросши над сгорбленной фигурой сына, который все глубже прятался в кресле.

Ганна поднялась. Снова стала рядом, снова тронула за локоть, проговорила:

— Богдан!

Хмельницкий сбросил с локтя ее руку.

— Не мешай. Пойдешь в войско, слышишь? Украина на светлый путь выходит. И на том пути черные силы собрались, чтобы не дать нам достичь свободы и покоя для родного края. И те зловещие силы твой Рим проклятый и его Ватикан освятили. За каждым крестом ихним дьявол стоит! И тот, кто теперь не понял этого, недостоин быть сыном отчизны своей. Слышишь?

Могучею рукой схватил Юрася за плечо, сжал своими железными пальцами и приподнял. Притянул к себе, наклоняясь к его глазам. Ждал увидеть в них огонь, разожженный горячими словами правды, которая от самого сердца шла, но вместо того блеснули на него льдинки страха, а еще хуже — он хотел бы ошибиться, но не его проницательность можно было обмануть — искорки ненависти тлели в глазах Юрася. И он изо всей силы, чтобы не наделать хуже, швырнул его в кресло и широкими шагами вышел из покоев, хлопнув дверью так, что пламя в печи рванулось наружу. Потянуло едким дымом.

Печально звенели стекла широких венецианских окон.

Сердце у Ганны замерло и ноги подкосились. Юрась не заметил ни горького дыма, ни сочувственного лица мачехи, и злобная усмешка, искривившая его рот, ужаснула Ганну.

3

…Ночью гетман долго не мог заснуть. Ганна лежала рядом с ним. Глаза закрыты, но он чувствовал по ее частому дыханию, что и она не спит. Все происшедшее вечером походило на то, как если бы его внезапно ограбили самым мерзким образом. Так неожиданно открылся этот ненавистный обман, испытав который Хмельницкий должен был еще вдобавок понять: некому пожаловаться и никто не посочувствует тебе, кроме Ганны. Да и не хотел он этого. Больше всего в жизни боялся он слов сочувствия.

Вставало перед ним то, что год за годом отходило, поросло в памяти чертополохом, как заброшенное поле. Может, и не сказал бы этого на людях, но самому себе в бессонную февральскую ночь, когда так ярко светит в окно месяц, крестом раскинув на коврах оконные переплеты, он может открыться.

Хмельницкий привык один на один встречать злобные выходки судьбы. Только так, считал он, закаляет себя человек.

Стиснув зубы, шел он к цели. То, что произошло месяц назад в Переяславе, было вершиной его жизни, взойти на которую удалось нелегко. Но взошел! И стал надежно, обеими ногами. Почва под ним была тверда. Ощущал это каждым вершком своих мускулов, пусть уже тронутых временем и испытаниями, но все еще крепких! Впереди не гладкий путь простирался. Стояли на том пути рати врагов, хитрых и сильных, коварных и мстительных.

Король Ян-Казимир и султан Мохаммед IV; хан Ислам-Гирей и молдавский господарь Георгицу; венгерский князь Ракоций и валашский господарь Стефан; австрийский император Фердинанд и шведская королева Христина; венецианские и ганзейские негоцианты, паны сенаторы, шляхта, поднанки, иезуиты — и над всею этою стаей черпая тень Ватикана, в логовище которого только менялись имена пап, но неизменною оставалась ядовитая ненависть к его родному краю, для разорения которого благословенны были самые злейшие способы, какими только пользовалась инквизиция.

Впервые за эти шесть лет гетманства, оставшись наедине со своими раздумьями, он облегченно вздохнул: не один на один выходила Украина на бой с этою сворой, рядом с нею стоит теперь народ-союзник, побратим, который в беде не оставит и не выдаст врагу. И потому борьба переходила на новые, широкие пути и становилась еще острее и непримиримее.

Эти мысли принесли успокоение. Горечь беседы с Юрасем понемногу таяла. Крепче закрыв глаза, сдерживая рукой биение взволнованного сердца, он мысленно говорил и ночной тишине со своими недругами, видел перед собою их лица.

«Перехитрю вас. Думает Ян-Казимир на меня хана толкнуть. Верю — Ислам-Гирей охотно с ордой пошел бы… Но турецкий султан прикажет хану крымскому иначе поступить. Об этом уж я позабочусь. Погоди, король, не спешите, сенаторы. Смотрите, как бы вам шведы в спину когти свои не запустили. И для этого есть повод. Французы и Фердинанд австрийский охотно в Черное море вошли бы, им раздор между султаном и Москвой и Украиной на руку. Но султану война на две стороны но игрушка. А вот, твоя милость ясновельможный король, тебе придется на две стороны повоевать. С востока — Москва, с юга — Украина. Захочешь нам в спину татар пустить? Не торопись с этою радостью! Казаки с Дона и наши запорожцы выйдут на чайках и стругах воевать Крым. Держись, Кафа, Керчь, Гезлев, а чего доброго, и Синоп и Трапезонд…»

За этими размышлениями Хмельницкий не заметил, как приподнялся на постели. Тихо, чтобы не разбудить Ганну, встал. Ганна шепотом спросила:

— Что с тобой?

— Хорошо мне, Ганна! — весело ответил Хмельницкий. — на сердце покойно. В мыслях ясно.

Ганна сидела на широкой постели в одной рубашке, обхватив колени руками, и в сумраке, пронизанном лунным сиянием зимней ночи, видела горячий блеск его глаз, слушала отрывистые мудрые слова.

А когда замолчал, сел рядом, положив свою широкую руку ей на плечо, и вдруг подумал: «Кому бы еще мог я вот так, посреди ночи, доверить свои самые тайные мысли?» Сказал вслух:

— Как жаль, Ганна, что поздно встретились мы!

— Кто ж виноват в этом? — пожала плечами Гаина. — Одна судьба!

— Я виноват. Думал, врагов вижу хорошо, а у себя, под своею крышей, не разглядел.

— Как бы они и теперь сюда не заползли! — со страхом заметила Гаина.

— Ты о чем? — Почувствовал, как сердце похолодело.

— Разве не они отравой напоили Юрася? Разве не они разум ему затуманили? — горячо заговорила Ганиа. — Кружатся вокруг какие-то проходимцы. Мне одной нет сил вырвать его из монашеского омута. Выговский со своими речами… Ты заметил, с какою радостью Юрась к Выговскому ходит?

— У Выговского дочка молодая. Юрась не девка… А если бы у писаря уму-разуму учился, не худо было бы. Не то, Ганна, не то…

Ганна замолчала. По ее молчание говорило о том, что он не убедил ее. Хмельницкий выпрямился на постели, скомкал под головой подушку. Зачем она Юрася вспомнила? — Забыл — и вот снова выплыло перед глазами перекошенное страхом лицо. Окружающие считали: Юрась — сын, самый близкий и самый дорогой для него человек, кровь от крови и плоть от плоти (даже улыбнулся этим словам из Священного писания, которые назойливо полезли в голову), а в действительности Юрась далеко стоит от него. Ой как далеко! Чем живет он? Какие мысли теряют его? На кого похожим хочет стать? Где почерпнул, из какого источника эту отраву безволия, растерянности? Ведь неглуп. К наукам способности имеет. Молнией среди ночи пронизало: «Иезуиты!»

Укололо, ударило в самое сердце, стиснуло хищными когтями, и он снова стремглав летел с высоты в бездну, в темноту ночи…

Заскрежетал зубами. Обида и гнев смешались в сердце. Сказал зло:

— Врете! Не осилить вам меня никогда! Врете! Не отдам вам сына, нет! Своими руками казню, а не отдам!

— Ты сильный, Богдан! — откликнулась Ганна. — Сильный, и умный, и храбрый, Богдан, и сердце у тебя честное.

Он слушал Ганну и чувствовал тепло ее рук, охвативших его голову.

— Это они, они, Богдан!.. Они! Иезуиты! Их страшная рука видна и здесь…

Угадала. Назвала вслух людоедов, ткавших паутину над его головой. Ведь Ганна думала его же мыслями, жила его жизнью, болела его болью и надеялась его надеждами.

— Ты друг-побратим! — прошептал он горячо и благодарно.

— Казачка я, Богдан!

— Хорошо вот так среди ночи пробудиться и почувствовать друга, подругу рядом… не один на свете… — задумчиво сказал Хмельницкий.

— Я только пылинка. Вся Украина с тобою. Вся Украина, Богдан! — гордо, с восхищением в голосе сказала Ганна, и глаза ее от внезапно захлестнувшего счастья наполнились слезами.

…Далеко от гетманской опочивальни, но под той же крышей, охватив голову руками, сидел за столом при свете свечи, догоравшей в медном подсвечнике, Юрась.

Толстый ковер поглощал шаги Фомы Кекеролиса.

Юрась благоговейно слушал спокойную речь учителя. Казалось, она возвращала ему уверенность и силы, которые считал утраченными навсегда. Исчезали от внушительного голоса Кекеролиса страх и обида.

— Судьба каждого человека предопределена небом, — поучал Кекеролис, останавливаясь возле Юрася. — Хочет отец твой в лице твоем увидеть казака храброго, а не понимает, что тебе небом иная стезя суждеиа… Тебе великие дела в сем свете вскоре вершить придется. Сохрани это в сердце своем. Не доверяйся никому. Помни всегда: бог — судья нам, его воля — закон для всех. Перед лицом его и отец твой, могущественный гетман, и последний смерд равны. Отец стар, годы вершат свое разрушительное дело, От них но убежишь, не спрячешься. Кому быть гетманом? Тебе! Значит, будь ему послушен, приветлив с ним, доверие его добудь. А своего держись.

Фома Кекеролис положил руку на склоненную голову Юрася. Худощавый, в длинной черной сутане, он стоял над Юрасем, и переломившаяся где-то на потолке тень его, казалось, затемняла комнату. Он поглаживал левою рукой бородку клинышком, не снимая правой с головы Юрася, и с ненавистью глядел на него.

А в Юрасе слова Кекеролиса, такие убедительные, рождали новые чувства. Даже в голове зашумело от них. В самом деле! Как это он и не подумал о том, что ому быть гетманом после отца? Только ему! А кому же иному? Принять в руки булаву, приказывать, требовать, делать, что тебе заблагорассудится… Какое счастье! Не станет отца (мысль об этом скользнула легко) — сам будет хозяином. Мачеха? А что она? Женщина, и все. Не любит он ее. Не верит словам ее, будто бы и ласковым, и не верит, в то, что она искренне его защищает, когда отец рассердится… Скорее бы это!

Мысль вспыхнула, обожгла и устрашила его. Съежился весь, упал на стол, затрясся в плаче.

Кекеролис снял руку с головы Юрася. Усмехнулся догадливо. Сказал, поучая:

— Десять лет жил я в афонских пещерах. Десять лет мысль моя билась в тенетах суеты мирской. Я хотел постичь и постиг, в чем смысл жития человеческого. Я нашел…

Юрась осторожно поднял голову и взглянул на учителя. Тот стоял перед ним, высокий и сильный, улыбался ему ласково и благожелательно.

— Я нашел, гетманич: смысл жизни в славе. Ее добивайся любою ценой, ее добудь, и перед тобою откроются двери во дворец счастья. Ты стоишь на пороге этого дворца. Многие захотят оттолкнуть тебя — не давайся. Берегись. У тебя есть добрые друзья в иных краях. Но об этом ты никому не должен говорить. Запомни! Тебе помогут. Верь мне и слушай меня.

И когда Юрась, успокоенный учителем, погружался в сон, он все еще слышал его слова и видел перед собою его суровое лицо.

…В чистом небе зеленоватым огнем мерцали звезды над Чигирином. Тишина расправила свои могучие невидимые крылья над городом, над гетманским дворцом, окруженным высокою стеною, над стенами замка, над закопанным льдами Тясмином.

Скрипел снег под ногами караульных — они в который раз измеряли широкими шагами одно и то же расстояние от запертых ворот до цепного моста. Мороз крепчал. Зимняя ночь длинна.

Спал Хмельницкий, временами тяжело вздыхая во сне. Беспокойно спала Ганца.

Снились Юрасю Хмельницкому гетманские клейноды. Но когда он уже взял и руки булаву, перед глазами выросла фигура отца, и Юрась закричал, заметался в постели, на миг очнулся и снова заснул, точно в пропасть провалился.

Спал генеральный писарь Выговский, цепко ухватившись руками за подушки.

Спал Лаврин Капуста в своей канцелярии, разостлав на скамье кожух, подложив сжатый кулак под голову. Засиделся поздно, не захотелось домой ехать.

Видел во сне рыбу в пушечном жерле Тимофей Носач, генеральный обозный.

Проснулся Носач, толкнул жену — расспросить, что сие значит. Изрядно она сны отгадывала. Но жена проснуться не захотела, и Носач снова заснул.

Лежал под войлочным покрывалом с закрытыми глазами Фома Кекеролис. Через тонкую стенку, отделявшую его покой от покоя гетманича, он услышал его крики, прислушался и удовлетворенно покачал головой.

Он, не открывая глаз, лежал навзничь на жесткой постели. Черное распятие висело в головах, залитое мертвым сиянием месяца.

А за сотни верст от ночного Чигирина, резиденции гетмана всея Украины и реестрового казачества обоих берегов Днепра, папский нунций в Варшаве Иоганн Торрес говорил, дрожащею рукой зажигая новую восковую свечу от гаснущего огарка, коронному канцлеру Лещинскому:

— Все способы хороши для достижения нашей святой цели, сын мой!..

…Плыла, точно корабль к далеким материкам, морозная февральская ночь.

Сорвался ветер. Засвистел, закружил, погнал по степи поземку. На дорогам билась в жестокой лихорадке метель.

Дозорные объезжали улицы Чигирина, заглядывали через тыны, что делается во дворах, прислушивались, не слыхать ли, часом, какого шуму.

На валах замка стояли зоркие часовые.

4

В 1534 году испанец Игнатий Лойола основал католический орден иезуитов.

Люди во многих землях, близких и далеких от испанского королевства, да и в самой Испании, и не подозревали, какое бедствие совершилось в мире. Только ватиканский престол, способствовавший этому, благодарственною молитвой встретил весть о появлении страшной, безжалостной силы, которая огнем и мечом будет истреблять все живое, что стоит на пути католицизма — на папском пути.

Игнатий Лойола, людоед и палач, провозгласил три слова, которые стали вечернею и утреннею молитвой иезуитов:

«Цель оправдывает средства».

Мир ужаснулся, убедившись вскоре, какие средства применяет новоявленный католический орден для достижения своей цели; окатоличения народов и уничтожения всех тех, кто хочет держаться своей веры, своего строя жизни.

Еще не состоялась захватническая Люблинская уния и не произошло еще позорное предательство некоторых особ из высшего православного духовенства в Бресте Литовском, а уже в польской Короне, на земле украинской, в царстве Московском наслышаны были люди про кровавый морок, который полз из испанских и ватиканских застенков, про убийц-инквизиторов.

Не успели еще люди в славянских землях забыть (если и могли они забыть) страшные деяния ордена крестоносцев, взращенного Ватиканом, как новая чума, в черной сутане, с крестом в одной руке, с мечом в другой, с обманом и сердце и отравой в мыслях, хлынула на исконные славянские земли.

Через каких-нибудь дна с небольшим десятилетия после основания иезуитского ордена его братья, как издевательски назвали себя бандиты Лойолы, появились в польской Короне. Их призвал польский король Сигизмунд II Август для нового крестового похода на русские земли.

Об иезуитах в то время уже ходила страшная слава. Смрад костров, на которых сжигали ни в чем не повинных мужчин и женщин, вопли из подземных застенков испанского Алькасара, из ватиканских пещер, из парижских замков и из мальтийских монастырей неистовым эхом катились по земле. Их услыхали и на Украине, они донеслись и до Московской земли.

Через несколько лет после появления иезуитов в Польше 24 августа 1572 года папские головорезы устроили в Париже печальной памяти Варфоломеевскую ночь, во время которой, с двенадцати часов ночи до пяти часов утра, вырезали восемь тысяч протестантов только за то, что они были протестантами.

Ватикан при известии о Варфоломеевской ночи зажег праздничную иллюминацию во славу этого кровавого подвига римско-католической церкви.

На адских кострах инквизиторов погибло множество людей, имена которых впоследствии с уважением сохраняли в памяти своей десятки поколений.

Славянин, чех Иван Гус, умирая на костре, произнес: «Правда победит!» Эти два слова облетели весь свет и стали как бы стальным панцирем, о который разбивался коварный, разбойничий клич изуверов: «Цель оправдывает средства».

Чтобы подчинить себе народы Западной Европы, иезуиты не брезговали никакими средствами. По обвинению в ведьмовстве, ворожбе, колдовстве и прочих «грехах» во французском королевстве на протяжении года было замучено сорок тысяч женщин…

И вот Ватикан направил шаги своих иезуитов в сторону Украины и всей русской земли.

Коварная мысль о присоединении православных народов к лону католической церкви возникла во времена короля Речи Посполитой Сигизмунда III. В Москве появился иезуит Антоний Поссевин, папский легат, с предложением царю Ивану Грозному объединить православную церковь с римскою. Ответ Грозного: «Этих пан мы не признаем подлинными наместниками святого апостола, власти их не подчинимся», — был тверд и непреклонен.

Антоний Поссевин, известный авантюрист и мошенник, на спешно созванном им в Вильне совещании иезуитов сказал:

«Нечего и думать теперь об унии в Восточной Европе или Московской Руси. Там царь и народ одной веры. Более надежды на унию в Западной Руси, подвластной польскому королю, который сам принадлежит к римско-католической церкви. Ведь его властью можно воспользоваться для того, чтобы повлиять на русских князей и попов, чтобы склонить их к унии».

Польской шляхте и ее королю слова Антония Поссевина пришлись по сердцу. Уния могла стать тем оружием, которым без солдат и пушек можно было раз и навсегда подчинить украинский и белорусский народы, покончить с бунтарями-казаками, свести на нет и то куценькие привилегии, какие у них были.

Ватикан, таким образом, помогал королю и шляхте, а они, в свою очередь, Ватикану.

Так родилась уния в Бресте Литовском.

Среди украинской старшины нашлись предатели и запроданцы, нашлись такие, что стали добровольными помощниками воинствующему католицизму и первыми получили ненавистное прозвание — униаты, равнявшееся словам — отступники, предатели, продажные души.

Но народ, те люди, которых сенаторы, шляхтичи, король, папа со своими легатами и людоедами-иезуитами называли «вульгус профанум», то есть грубая чернь, твердо держался своего и не продавал ни веры своей, ни родины своей, ни языка своего.

Однако иезуиты не унимались. Запылали в украинских городах и селах костры, на которых погибали те, кто не покорялся унии.

Продажность, предательство, ложь проникали под каждую крышу от Вислы до Днепра, ползли через Днепр, подбираясь к пределам Московского царства.

С украинскою ополяченною шляхтой у иезуитов особых хлопот не было. Точно так же и большинство высшего духовенства выявило свою склонность к унии, а что касается черни и ее вожаков или низшего духовенства, с ними разговор был короткий.

Огонь и меч!

Меч и огонь!

Эти слова с несказанной радостью были восприняты магнатами Речи Посполитой и нашли воплощение на подвластных шляхте украинских землях.

Но «вульгус профанум» была несокрушима в своей стойкости. Она выдвигала из своих рядов отважных вожаков. Шли чередой восстания, одно яростнее другого. Однако русско-польская война и отторжение значительных территорий от Московского царства порадовали иезуитов и папу. Подчинение всех восточных русских земель казалось теперь Ватикану делом осуществимым. И никто из черного племени Лойолы не мог предвидеть новой, страшной для них силы, которая зажгла неугасимое пламя ожесточенной борьбы с унией, королем, шляхтой и иезуитами.

«Вульгус профанум», а вместе с нею и значительная часть украинской шляхты, увидавшей силу нового движения. стали под булаву такого вождя, какого до сих пор не было на землях, которые Речь Посполитая, ее король и панство и, конечно, Ватикан считали покоренными навсегда. Ведь еще не так давно шла речь лишь о добавочных карательных мерах для окончательного утверждения своей власти.

Синея от злобы, папа Иннокентий X еще летом 1648 года читал в Ватикане полученный с курьером от своего варшавского нунция универсал Богдана Хмельницкого:

«Поругана вера наша. У честных епископов и иноков отнят хлеб насущный; над священниками ругаются; униаты стоят с ножом над шеей; иезуиты с бесчестием преследуют нашу веру отеческую. Над просьбами нашими сейм польский насмехается, отвечая нам поношением и презрительным именем «схизматики»…

Смотрите на меня, сотника Войска Запорожского, старого казака: я уже ожидал отставки и покоя, а меня гонят, преследуют только потому, что так хочется тиранам; сына у меня забили плетьми, жену обесчестили, достояние отняли; лишили даже походного копя и напоследок осудили на смерть. Нет для меня иной награды за кровь, пролитую для их же пользы; ничего не остается для тела, покрытого ранами. Неужто и дальше терпеть будем? Неужто останемся в неволе? Притеснения и тиранство иезуитское не имеют предела на нашей земле! Народ стонет и умоляет о помощи. Народ жаждет бороться за честь свою, за волю родного края, за веру. Я положил себе отомстить за пытки и муки, причиненные нам изуверами иезуитами, шляхетской нечистью, за поругание веры нашей, за насилие над украинским народом. Смерть палачам иезуитам! Смерть унии!

Приспел час, желанный всем людям нашим. Время возвратить свободу и честь веры нашей. Веками православная вера терпела постыдное унижение. Нам не давали приюта даже для молитв. Вставайте защищать свою жизнь. Смерть тем, кто с огнем и мечом пришел на нашу родную землю! Меч и огонь на мерзкие головы их!»

Так Зиновий-Богдан Хмельницкий, сотник реестрового казачества, ставший по воле непокорной черни и казачества гетманом, бросил вызов Ватикану и всей армии его, в авангарде которой шли отряды иезуитов.

Тысяча шестьсот сорок восьмой год принес немало огорчений папе Иннокентию X. Более того, события этого злосчастного года сократили в конце концов жизнь святому папе. Но ни этот папа с его, как считалось во всем свете, дьявольской проницательностью и никто из других владык католической церкви, как и Речи Посполптой, не предвидели, однако, к каким последствиям приведет дело, начатое Богданом Хмельницким под Желтыми Водами, так горячо поддержанное всею чернью.

Но вызов еретика Иннокентий X принял.

Иезуитам был дан строгий наказ: любою ценой удержаться на украинской земле. Ради исполнения этого своего повеления святейший папа разрешал все, даже переход в православие. Это считалось не изменой, а временной мерой для достижения цели.

Папа поднял крик на весь мир о злодействах еретиков и надругательстве их над католическою верой. Во многих королевских дворах, услыхав об этом, только улыбались.

Венецианский посол Альберт Вимина, возвратись в 1650 году с Украины, на вопрос венецианского дожа по этому поводу только пожал плечами и с дозволенной ему по его положению и богатству свободой сказал:

— Превзойти отцов иезуитов в казнях и пытках невозможно!

Между тем иезуиты делали свое сатанинское дело. Их руку узнавали повсюду, где люди впезапно умирали, испив обыкновенного меда, где сын, как иуда, за тридцать сребреников продавал отца и мать, а сотник или полковник, целовавший крест на верность гетману, как оказывалось, встречался со злоумышленниками, продавал им важные тайны.

Иезуиты пробрались в дом гетмана и несколько лет держали возле него женщину с тремя именами: Юльця, Анелька, Елена, как это позднее удалось установить Лаврину Капусте, Чигиринскому городовому атаману и старосте гетманской разведки.

Но сила, на которую натыкались каиновы сыны, была железной, и чем дальше, тем больше разбивали они свои мерзкие головы о нее. Их вылавливали как бешеных волков, уничтожали, но Ватикан слал новых, и эти новые были еще коварнее, еще осторожнее и еще опаснее.

Ватикан не дремал. Но и Хмельницкий твердо стоял на своем. Мысль о том, что можно поколебать его твердость с помощью золота, оказалась тщетной. Яд и пули встречали отпор. Снова и снова на их пути возникал неизвестный до того в Ватикане Лаврин Капуста, и сам его святейшество Иннокентий X изволил заинтересоваться этим еретиком со странным именем, которое в благородном обществе произносили только с усмешкой.

Имя было плебейское, но деяния этого человека свидетельствовали о твердой воле и остром уме. Но без ведома папы был дан приказ укоротить жизнь гетманскому помощнику, и известные во всех европейских странах мастера петли и ножа ревностно принялись за это дело. Время от времени Иоганну Торресу в Варшаве приходилось ронять своими сухими губами холодное слово: «Аминь!» — ибо то и дело сообщали о внезапной смерти, которая постигла в Киеве или Чигирине торговца, или богомаза, или церковного служку, или услужливого купца, под маской которых засылались убийцы на Украину… Но настойчивость и упорство были чертами, свойственными папским легатам.

Самым настойчивым из них и самым коварным считался Иоганн Торрес.

Ватикан знал, кого посылает своим нунцием в Речь Посполитую.

В конце концов теперь уже речь шла о том, что лучше выжечь и вырезать весь край, чем уступить. Если бы совершилось последнее, это был бы черный знак для всей дальнейшей судьбы Ватикана. То же твердила шляхта Речи Посполитой, Такого же мнения придерживался ее король Ян-Казимир.

И снова сошлись интересы Речи Посполитой и Ватикана.

5

Шесть лет с небольшими перерывами продолжалась уже война.

На коронных землях подняли ропот посполитые.

Подати панам, тысячи убитых в далеких украинских городах и селах, наконец, пламя войны, которое перебросилось и на коронные земли, — все это не сулило доброго шляхте и королю. Но разве мог Потоцкий примириться с потерей десятков городов и сотен сел? Разве согласились бы во имя спокойствия государства прекратить войны Вишневецкий, Калиновский, Сапега, Радзивилл, Конецпольский, Любомирский, Острожский и с ними сотни шляхтичей, которых Хмельницкий и его армия согнали с насиженных мест, где было вдоволь меду и вина, даровых хлебов и беспечального жития?

Пускай ропщут посполитые. Для их успокоения и существуют кардинал-примас Гнезненский, костелы и монастыри. Их дело — втолковать, что без этой войны поспольству не жить на свете, что Хмельницкий и его схизматы всех католичек — жен и девиц — отправят в полон, в Крым и Турцию. Костелы превратят они в конюшни, потопчут всю Речь Посполитую, и станет она Диким Полем.

Канцлер Лещинский объявил на сейме год назад:

— Не может раздор в королевстве идти долго. Рано или поздно Хмель или запросит милости у короля, или будет качаться на виселице перед королевским замком Вавель в Кракове.

Большие надежды возлагала короипая шляхта на крымскую орду. Хан Ислам-Гирей со своим стопятидесятитысячным войском должен был стать грозным союзником Речи Посполитой в весенней кампании. Канцлер Лещинский был в этом неколебимо уверен. Все эти слухи о переговорах Хмельницкого с Москвой только ослабят нерешительность хана. Москва в союзе с Хмельницким — смерть Крыму. Да разве только Крыму?

Приезд Репнина с посольством во Львов уже забылся. Мало мыслимо, чтобы Московское царство расторгло Поляновский мир. Да и то, что шведы нависли над Московией на северных рубежах, турки из Азова через донские земли на южные рубежи зарятся, а Речь Посполитая угрожает со стороны Смоленска, — весит немало. Недаром войско коронного гетмана литовского, князя Радзивилла, сохранялось про запас и в полной боевой готовности.

Нет, Москва военную помощь Хмельницкому не подаст!

Канцлер в этом был уверен и с присущим ему умением убеждал не только короля, что было не так трудно, а даже таких упрямых сенаторов, как коронный гетман Станислав Потоцкий, который уже выехал в Каменец, к войску, ибо пришли вести, что жолнеры забеспокоились, стремятся домой и проявляют непокорство.

На всякий случай коронному гетману было поручено, минуя бахчисарайского хана, наладить отношения с Буджакской ордой и янычарами в Хотине. А жолнерам дать возможность погулять в украинских селах, чтобы не скучали на чужбине…

Это предложение канцлера весьма развеселило и коронного гетмана, и самого короля — они немало смеялись на прощальном вечере в королевском дворце.

Послал Лещинский верных людей и в гетманство. Поехали к Выговскому в Чигирин, к митрополиту Коссову в Киев. Не мешало напомнить Выговскому, что уж слишком долго он топчется на одном месте. Но Варшава его не торопит. Правда, Лянцкоронский выдвинул нового кандидата на булаву — Павла Тетерю. Головой ручался за схизматика. Да таких, кому захочется взять булаву, немало. Важнее вырвать ее из рук схизматика Хмеля. А по мысли канцлера, после разгрома Хмеля булаву никому не нужно давать. Посадить на Украине Сапегу или Конецпольского, а то и отдать ее коронному гетману Станиславу Потоцкому, да и вообще нужно самое название «Украина» уничтожить! И так сразу покончить со всем, что стоит поперек дороги. Заставить понять: кто против Речи Посполитой — тому смерть.

Лещинский был уверен, что только попустительство казакам со стороны короля Владислава и его предшественников привело к увеличению их числа. Нет, после победы он уж добьется королевского указа: под страхом смертной казни запретить держать в украинском доме не только саблю или мушкет, а далее пож. Пускай раздирают хлеб и мясо руками. Быдло!

Все было предусмотрено канцлером Лещинским. Все взвешено.

И могильная тишина, наступившая к концу зимы на рубежах, казалось, подтверждала предположение канцлера о том, что Москва отказала Хмельницкому в военной помощи и он, напуганный, сидит теперь в Субботове или Чигирине, ища выхода, и, наверно, не раз уже подумывает, как бы поскорее ударить челом королю Яну-Казимиру, коленопреклоненно просить королевской милости, лишь бы король оставил ему булаву.

Но тишина, установившаяся на границах, не должна была усыплять умы. И нужно сказать к чести канцлера, он все сделал для того, чтобы сенаторы и воеводы этой зимой сидели на своих местах и на некоторое время отказались от пышных пиров, какими ежегодно об эту пору забавлялись в Варшаве.

Канцлер верил в приметы.

Чем будет теперь строже и тише в Варшаве, тем больший праздник ожидает впереди Корону. А то после победы иод Берестечком чересчур много пили и пировали и накликали беду на свою голову под Батогом.

Тихо было на границах!

Тихо было в Варшаве!

Тишина стоила в покоях канцлерского дворца, за его высокими стенами.

Тишина наполняла варшавский воздух, и канцлер наслаждался ею в зимнюю ночь, как добрым крепким напитком, прохаживаясь по своему обширному кабинету, бережно ступая по пушистому ковру, полученному им в подарок в знак приязни и вечной дружбы от турецкого великого визиря.

Так постепенно уходят прочь заботы. Тишина и ночь делают свое дело. Как-то сама по себе возникает мысль: «Слава Иисусу, что мои маетности все в Краковском воеводстве, а не на Украине!» Эти приятные размышления на миг прерывает воспоминание о Костке Наперском.

«Хорошо, что удалось разгромить свою чернь, — с удовольствием думает Лещинский, — а то, не приведи господь, объединились бы они со схизматами Хмельницкого, очутились бы мы в геенне огненной».

Свечи ярко озаряют просторный кабинет. На ковер ложатся длинные тени от портретов в золоченых рамах. Канцлер останавливается перед каждым, ведет с ним немую беседу. Этого днем не сделаешь. Хорошо, что ночь так спокойна.

Внимательно глядит на него со стены отец, воевода луцкий, кажется, кивает головой, одобряя мудрые замыслы и осторожные действия сына. Думал ли он, луцкий воевода, что его сын станет великим канцлером славной Речи Посполитой, вторым лицом после короля?

Канцлер подходит к другому портрету. Вот перед ним дядя, Ян Велигурский, архиепископ краковский. Ему обязан канцлер своими успехами на государственном поприще. Это он сделал его государственным мужем. Жаль, что смерть унесла архиепископа.

Архиепископ не улыбается и не кивает головой. он смотрит строго и вопрошающе. И канцлеру становится немного страшно от этого пронзительного взгляда. Он торопливо переходит к следующему портрету. Перед ним покойная жена Ядвига, урожденная Конецпольская. И ей не довелось из-за ранней смерти насладиться канцлерской золотою цепью и золотою звездой с крестом на груди мужа. Но Ядвига может быть покойна в царствии небесном. Канцлер не допустит, чтобы другая женщина могла радоваться его успехам. Экономка Янина государственными делами не интересуется. Ее обязанности дальше канцлерской опочивальни не идут.

Что ни говори, а канцлер не только верный слуга королевства, но и верный супруг.

Хорошие, благочестивые мысли рождает тишина. не случайно верит в приметы коронный канцлер Речи Посполитой. Любители вина, знающие великое множество хмельных напитков и разбирающиеся в них изрядно, не понимают, что самое драгоценное вино в мире — тишина. Ее можно пить без конца.

Довольный и утешенный, садится канцлер в кресло, положив натруженные ноги на низенькую, покрытую леопардовой шкурой скамеечку.

«Удивительное дело, — думает канцлер, — существуют люди, которые, подымая повсюду шум, рождая делами своими плач и стоны, для других создают тишину». Для канцлера такими людьми были иезуиты. Игнатий Лойола — человек папского ума. Канцлер смеется одними губами, беззвучно. Зачем нарушать тишину? Примета есть примета.

Осторожный, но настойчивый стук в дверь заставляет канцлера задвигаться в кресле. Он видит в зеркале напротив свое озабоченное, недовольное лицо и сам себя успокаивает: «Глупости! Может быть, это Клементин».

— Войди! — зовет канцлер.

— Ясновельможный пан канцлер, — отчетливо докладывает затянутый в шитый золотом камзол дворецкий Клементин, не затворяя за собою дверь, — тысячу раз прошу прощения за то, что позволяю себе нарушить покой вашей ясновельможности. Но вынужден уступить настойчивым домогательствам пана…

— Тысячу чертой в печенку тебе и твоему пану! Что такое стряслось, чтобы среди ночи беспокоить меня?

Канцлер задохнулся от гнева. Он раскрыл было рот, чтобы выгнать вон Клементина, по пз-за ого спины высунулась всклокоченная голова, затем возник ее обладатель, решительно выставивший за дверь дворецкого.

— Вы, пан?.. — растерянно спросил канцлер, заслоняясь рукой, точно перед ним стоял призрак.

— Вашей милости покорный слуга, ротмистр Станислав Гроздицкий. Известия, привезенные мною от пана Ястрембского, настолько важны, что я осмелился немедленно явиться к вашей ясновельможности.

Гроздицкий подошел ближе к канцлеру и сказал:

— В Переяславе дня восьмого января Хмельницкий со старшиной, купно с чернью, присягнули царю Московскому на вечное подданство Украины Москве.

И хотя Гроздицкий произнес эти слова тихим, хриплым голосом, Лещинскому показалось, что пушечный залп прогремел под высокими сводами замка, раскалывая могильную, гнетущую тишину,

6

Все пошло вверх дном в ту суровую зиму 1654 года, когда его святейшество папа Иннокентий X получил известие от своего варшавского нунция Иоганна Торреса о Раде в Переяславе.

Не снилось и не гадалось переяславчанам, как глубоко и как надолго западет в память римских пан даже самое название их города. Никто из множества обитателей города и не подумал, что во вселенской столице, в печальной памяти Ватикане, за суровыми стенами иезуитских коллегий, в монастырях, в палатах королей и в княжеских замках не однажды будет идти речь о событии, происшедшем в Переяславе.

С глазами, налитыми кровью, сжимая в руке лист шелковой бумаги, исписанный хорошо знакомым, твердым почерком варшавского нунция, полный гнева и яростной злобы, уставился в темный угол своей мрачной опочивальни Иннокентий X. Сомнения грызли его святейшество. Неужели не суждено ему, монарху католической церкви, собрать все земли под своею тиарой? Однако теперь шло дело уже о другом. То, что казалось добытым и покоренным, отпадало и угрожало. Разве одного Игнатия Лойолы достаточно для таких еретиков? Тысячу тысяч таких, как Лойола, нужно размножить на земле, чтобы испепелить на кострах дерзкую чернь и ее вожаков!

Больше, чем кто-либо на свете, больше, чем короли, цари, герцоги и князья, султаны и ханы, собранные воедино, понимал пана Иннокентий X всю губительность Переяславского акта для далеко идущих замыслов Ватикана и его верных союзников.

Переяславский акт делал невозможным дальнейший успех унии. На пути Ватикана, вопреки действиям, какие с давних пор проводил он под видом борьбы за «гроб господень», на этом утоптанном и проторенном многими поколениями пути возникали новые препятствия. Оказывалось, что ни инквизиция, ни умиротворение вооруженною рукой, ни все хитросплетения унии — ничто не сломило той силы, которая уже расправляла свои крылья под скипетром Московского царя.

Оказывалось, что польская шляхта и ее король — бездарные трусы. Их заверения, будто бы чернь русская покорена и поставлена на колени, будто бы русские люди не сегодня-завтра подчинятся власти Ватикана, будто бы дорога на восток через русские земли будет дорогой римско-католической веры под неукоснительною охраной Речи Посполитой, — все это наглая и лицемерная ложь.

В далекий Рим с востока несло ветром зловещий, едкий дух непокорности.

Пример Украины придавал силы многим народам.

Уже не одни еретики со своим вожаком Хмельницким беспокоили папу Иннокентия X. С ними одними в конце концов можно было справиться. Но не теперь, когда рядим стояла Москва! Ошибкой было думать, что после Поляновского мира, которым так похвалялись сенаторы Речи Посполитой, Московское государство не подымется.

Как это случилось?

Что произошло?

Кто виноват?

Не только у Ватикана возникали эти вопросы…

Иеремия Гунцель — не кардинал и не архиепископ.

Если коснуться его чина и звания, то, по сути дела, он никакого официального положения в церковной ватиканской иерархии не занимает. В Рим он прибыл обычным в те времена путем, как и все странники, не испытывавшие недостатка в деньгах.

По дороге, сразу за польской границей, к услугам Иеремии Гунцеля были удобные покои, сытная и вкусная пища, хорошее вино, веселые и нестрогие женщины. Если по временам возникала необходимость, — а такую необходимость Гунцель не только предвидел, но и сам создавал, — тогда он на глаза преподобных отцов, настоятелей монастырей, командоров орденов являлся в рыжей, убогой сутане, босой, с посохом в руке. Пройдя, со множеством поклонов, сквозь строгие ворота монастыря, смыв дорожную пыль и скинув вериги и рубище, он, очутившись в настоятельских покоях, поучительно высказывал свои мысли, иногда отдавал приказания, а отец игумен внимательно слушал, приговаривая в перерывах:

— Sancta Mater![1] Мудро речете, ваше преподобие.

Сделав, что нужно, убедившись, что его слова дошли до того, кому следовало, он отправлялся дальше, когда требовали обстоятельства, — в карете, одетый в дорогое дворянское платье, а если нужно было — снова пешком, в своей длинной рыжей рясе.

Необходимо отметить и то, что в пути Иеремия Гунцель был гостем австрийского императора Фердинанда III. В императорский дворец он вошел босиком. Постукивая суковатым посохом, он шел по зеркально блестящему паркету, оставляя на нем грязные следы и бесцеремонно стряхивая пыль со своей рыжей, обтрепанной, точно обгрызенной собаками, сутаны.

Императорские гвардейцы, камер-пажи и просто пажи стеклянными глазами глядели на монаха. И не такое приходилось им видеть в императорском дворце.

При аудиенции, какую получил у императора Иеремия Гунцель, присутствовал только барон Алегреттн.

Появление Гунцеля и беседа с ним были не только кстати, но представляли большое значение для императора и его министра.

Свободно и непринужденно сидел перед императором Иеремия Гунцель. Как и подобало человеку его звания, он держался в императорских покоях с достоинством, непринужденно отвечал на вопросы, слушал и, если нужно было, сам задавал вопросы.

Вести, принесенные Гуицелем, заслуживали того, чтобы имперская казна позаботилась и о самом Гунцеле, и о его хозяевах. Это было сделано быстро и безмолвно. Пока Гунцель сидел у императора, молчаливые и проворные чиновники делали свое дело.

Над Веной играло солнце. Снег выпал и растаял. Зима здесь почти не чувствовалась. Однако император изволил сочувственно заметить:

— Не вредит ли вашему здоровью такая убогая одежда? Ведь вы пришли из холодных и суровых краев?

Иеремия Гунцель пронзительно поглядел на императора, покачал устало головой и ответил:

— Ваше величество, его святейшество папа своими молитвами бережет меня. Смирение и отречение от всего, что удаляет нас от господа Иисуса, множит мои силы и дает мне твердость.

Барон Алегретти прикусил губу. Он кое-что знал о том, как странствует Иеремия Гунцель и в каком доме на окраине Вены оставил он свою карету, чемодан и двоих слуг. Но это мало касалось имперского министра. Пусть хотя бы вверх ногами ходит по Вене Иеремия Гунцель, лишь бы он и его хозяева делали то, что идет на пользу барону Алегретти и великому императору.

Иеремия Гунцель принес именно те сведения, которые имели большое значение для предстоящих переговоров г Москвой.

…Из Вены в Рим Гунцель проехал в удобной карете. Мягкие рессоры легко покачивали его. Весенние запахи подымались от земли. Встречные пешеходы снимали шляпы перед благородным путешественником.

На имперских землях царил порядок. Стояли на определенном расстоянии одна от другой придорожные каплички[2]. Перед каждой Гунцель крестился.

Оливковые рощи серебрились вдали. Над маленькими домиками, похожими на курятники, клубился синий дымок. Карету Гунцеля обгоняли порой запряженные восемью, а то и двенадцатью лошадьми золоченые кареты с ливрейными слугами на запятках.

Уже перед самым Римом повстречался, окруженный большим отрядом швейцарских рейтаров, поезд из трех карет. Иеремия Гунцель приказал уступить дорогу. Он снял шляпу и склонил голову в низком поклоне. В первой карете, откинувшись на подушки из красного сафьяна, уперши правую руку в бок, надменно глядел в окно на дорогу венецианский дож.

Гунцель еще издали узнал его по многочисленной страже и по двум высоким арапам в белых чалмах, стоявших на запятках.

Дож скользнул взглядом по склоненной почтительно фигуре Иеремии Гунцеля и презрительно выпятил губу. Гунцель язвительно подумал:

«Напрасно он брезгует мною. Некоторые из моих сведений пригодились бы господину дожу, который, как видно, не без забот возвращается из Рима в свою столицу».

…Вскоре показался и Рим.

Гунцель велел слуге ехать к маленькому, затерянному в старых кварталах города монастырьку.

…И когда на другой день Иеремия Гунцель, одетый в рыжую убогую рясу, подпоясанный веревкой, с суковатою палкой в руках, прошел босиком через решетчатую калитку на вымощенный чугунными плитами двор в личной резиденции Иннокентия X, на колокольне собора святого Петра ударили колокола. Латники, стоявшие у ворот, увидели, как монах склонил колени, возвел глаза к небу и, осеняя себя крестом, творил молитву.

Молчаливые папские служки подошли к Гунцелю, взяли его под локти и помогли подняться на ноги.

Бережно поддерживая, они повели его в покои папы. Выражая им свою смиренную благодарность, остановившись перед высокими дверьми опочивальни Иннокентия X, Иеремия Гунцель льстивым голосом, каким надлежит говорить в святых покоях, сказал:

— Я возвратился из ада, братья мои. Только воля святого наместника божьего, его святейшества папы, спасла меня.

Осенив себя крестным знамением, Иеремия Гунцель переступил порог опочивальни.

То, что папа еще до завтрака принял иезуита Иеремию Гунцеля в своей опочивальне, был случай исключительный в Ватикане. Немногие из папских легатов, нунциев и кардиналов могли рассчитывать на такую милость святейшего папы.

Иеремия Гунцель, как он это отметил сам, возвратился из ада. Подлинный ад, по мнению иезуита, был там, где еретики подняли руку на верных слуг Ватикана. Там нужно совершить вселенское аутодафе! Только безжалостное аутодафе могло положить предел братству еретиков.

Иннокентий X, получив ночью известие о возвращении Иеремии Гунцеля, приказал иезуиту быть у него с рассветом. Необходимость знать все, что произошло в Речи Посполитой, была так неотложна, что папа с нескрываемым нетерпением ожидал иезуита, жалея, что не вызвал его сразу по приезде.

Папа Иннокентий повелел: едва лишь Гунцель ступит на ватиканскую площадь, должны зазвонить на колокольне собора святого Петра. Пусть видят и слышат все, как почитают папа и святая церковь тех, кто несет ее крест в далекие края, возвращая, яко заблудших овец, тысячи и тысячи людей в ее лоно. Эта торжественная встреча должна была явиться свидетельством новых мер, какие предпримет Ватикан в отношении тех, кто осмелится поднять руку против католического Рима, а тем, кто верой и правдой служит Ватикану, он воздает честь и хвалу, как святым мученикам.

Вот почему верный слуга Ватикана Иеремия Гунцель был осчастливлен высокою лаской святейшего папы.

— Говори, сын мой, — приказал Иннокентий, указывая Гунцелю на низенькую скамеечку возле своего кресла, и котором он сидел, обхватив заплывшими жиром пальцами кожаные подлокотники. — Говори, сын мой. — Папа закрыл глаза, и его лоснящееся лицо с тройным подбородком, как мешок свисавшим на шелковую сутану, покрывавшую жирную грудь, исполнилось кажущимся спокойствием и равнодушием, которые немало удивили Иеремию Гунцеля.

— Недобрые вести, ваше святейшество, — скорбно заговорил иезуит.

Он поднял глаза на папу, но на лице у того было то же выражение равнодушия, только в голосе зазвучало недовольство, когда он вдруг сказал:

— Говори все! И худое может стать чудодейственным, все в руках господних. Ты был там?

— Я был там, ваше святейшество. Я видел своими глазами все и все слышал.

Неторопливо и обстоятельно говорил иезуит.

Слово в слово передал он о том, что происходило на Раде в Переяславе, не упустив и того, как еретик Хмельницкий изрек своим богопротивным голосом страшные слова, за которые ему не уйти от ада и адских мук: «У нас в Переяславе колокола так звонят, что даже в Риме слышно. Запляшет там папа с иезуитами!»

Черная тень скользнула по лицу папы, Еле шевеля губами, он выдавил:

— Дорого заплатит еретик за богохульство свое. Говори дальше.

И снова Гунцель заговорил.

Рассказ его не обрадовал папу. Что ж, Иннокентий X, в сущности, и не ждал лучшего. Когда иезуит закончил свой рассказ, папа долго молчал. Сидел, заслонив глаза рукой.

В стекло постучал клювом сизый голубь, любимец папы. Пришел час, когда папа собственноручно отворял окно, кормил голубя зернами со своей святой ладони. Приготовленные слугой зерна пшеницы золотились в серебряной тарелочке, голубь видел их сквозь стекло. Он еще раз ударил клювом в стекло, взмахнул крыльями и полетел. Иннокентию X было сегодня не до него.

— Ступай, отдохни, сын мой, — произнес папа после долгого молчания. — Ты оправдал надежды святой церкви, Иеремия Гунцель, и потому вскоре ты снова поедешь в те края.

Папа открыл глаза, и иезуит слегка отодвинулся от кресла, точно огонь, зажегшийся в прошитых красными жилками глазах Иннокентия X, мог опалить его.

— Ты предстанешь на этой проклятой мною земле, — с угрозой продолжал папа, — как вестник моей воли. Там, где ты пройдешь со многими слугами моими, все живое умрет. Дети проклянут отцов, а отцы детей. Аминь!

— Аминь! — повторил Гунцель, сложив ладонями руки и прижимая их к груди своей.

— Они пожалеют, что пошли против Ватикана, но будет поздно. На сей раз я не уступлю. — Иннокентий вытянул руку перед собой и хрипло проговорил: — Пытки, муки, лютая смерть на головы еретиков. Ступай, сын мой.

Тихонько, осторожно ступая, точно не ковер лежал под ногами, а разбитое стекло, Иеремия Гунцель покинул папскую опочивальню.

Спустя несколько дней негоциант Умберто Мелони, имея при себе охранную грамоту венецианского правительства, выехал в Польшу, с тем чтобы по дороге посетить еще некоторые города в других государствах.

Значительная сумма в талерах и гульденах и знакомства среди солидных купцов в тех краях обеспечивали легкое и беспечное путешествие. При негоцианте был ловкий слуга Юлиан Габелетто. Хорошо зная язык русских людей, он в случае необходимости мог служить и толмачом. Габелетто был рекомендован негоцианту кардиналом Сфорца.

Негоциант Умберто Мелони имел счастье перед отъездом засвидетельствовать свое уважение славному дипломату Альберту Вимине, с которым счастливый случай свел его в Риме.

Накануне длительного путешествия беседа с Виминой была нелишнею.

А весенним вечером 1654 года Умберто Мелони и Юлиан Габелетто покинули Рим.

Рыжая ряса монаха Иеремии Гунцеля и веревочный пояс лежали на дне сундука, привязанного к задку кареты. Суковатую палку можно было добыть где угодно. Но ряса была как бы зачарована, в ней везло. Гунцель считал, что пренебрегать этим не следует, отправляясь в далекий путь.

…Между тем стоящая, но хорошо налаженная машина Ватикана пришла в движение. Не одни проклятия посыпались на головы еретиков… Чума в черной сутане поползла на восточные земли, туда, к далеким берегам Днепра, где русские и украинцы стояли плечом к плечу, вооруженные и крепкие духом, готовые на все, лишь бы не даться под власть Ватикана, лишь бы избавиться от окатоличения и — как следствие этого — захвата их земель польскою шляхтой… Но Иннокентия X утешало то, что у своевольников было одно слабое место. В спину им зорко глядела Оттоманская империя. И хотя ислам для Ватикана оставался лютым врагом, по именно на него уповал Инпокентпй X, подкрепляя упования свои обычным, испытанным способом.

Давно уже решив, что все средства хороши, Иннокентий X делал свое дело. Оп, казалось, только дернул за тоненький шелковый шнурок серебряный колокольчик, висевший над высокою резною дверью его опочивальни. Но прошло немного времени, как, точно откликаясь ему, тревожно зазвонили колокола в Мадриде и Париже, в Лондоне и Нюрнберге, в Кракове и Стокгольме.

На далеком Крите и за стенами монастырей Мальтийского рыцарского ордена засуетилась иезуитская братия.

Папская булла, направленная своими едкими проклятиями в сердца еретиков, читалась всюду, где насчитывался хоть десяток католиков.

Европа зашевелилась. Близорукие политики, почившие на лаврах после Тридцатилетней войиы, недовольно пожимали плечами. Но такие, как французский королевский канцлер граф де Бриен. или же лорд-протектор Англии Оливер Кромвель, или шведский канцлер Аксель Оксеншерна, забеспокоились. В воздухе явственно запахло порохом…

Владельцы меняльных контор, банкиры и ростовщики, советники коммерции в Венеции и Амстердаме, в Ганновере и Лиссабоне, в Лионе и Франкфурте-на-Майне, предчувствуя крупный барыш, потирали руки.

Раздувался именно тот огонь, для поддержания которого не жаль подбросить в костер лишних сто тысяч гульденов или ливров.

Опытные и ловкие венецианские купцы проявили большой интерес к принятым паной мерам в отношении Востока. Кто-кто, а они в свое время больше всех извлекли выгоды из многочисленных крестовых походов, совершавшихся под знаменем войны за освобождение «гроба господня». После того как устранены были с пути византийские торговые люди в связи с падением Византии, им принадлежали в Европе все сокровища Востока.

Мир, который требовал в неслыханных количествах восточные товары, мог получать их только из рук венецианских торговцев. Правда, у венецианцев появились соперники, Чем дальше, число и, хуже того, сила этих соперников возрастали. Это учитывал папа, получая именно у венецианцев наибольшие суммы денег для осуществления своих замыслов.

Столетиями мечом и крестом пробивался путь на Восток. Тщетно Оттоманская Порта и ее вассалы отгораживались законами ислама, словно крепостной стеной. Тщетно ислам под страхом смерти запрещал чужим кораблям появляться в водах Средиземного моря, чтобы вести торговлю с Египтом и Сирией. Войны и время делали свое.

В некоторых случаях ислам мирился с Ватиканом.

Между Западом, пребывавшим под тиарой Ватикана, и Востоком, над которым владычествовал Коран Магомета, лежали плодородные и необозримые земли славянских народов, и там вырастала непобедимая сила Московского царства, которое твердо и мужественно отстаивало свою землю, свою независимость, свою веру. И вокруг этого царства все крепче сплачивались другие русские люди, которые не хотели покоряться ни польской шляхте, исполнительнице приказов Ватикана, ни крымским татарам и их союзникам на юге, осуществлявшим волю Оттоманской Порты.

Украина, считавшаяся покоренной, теперь внезапно и неожиданно спутала все карты.

Имя Богдана Хмельницкого возникло как злой вестник для владык Запада и Востока. На том, чтобы, не теряя времени, истребить достигнутое еретиками, как называл русских людей Ватикан, или же неверными, гяурами, как говорили о русских людях в Порте, они — Стамбул и Рим — сошлись.

На некоторое время Ватикан повелел своим вассалам забыть вечные распри между Западом и Оттоманской Портой. Борьба за освобождение «гроба господня» была теперь не ко времени. В Стамбул выехал личный посол папы, иезуит Фабрициус Канн.

Зашевелились папские нунции и легаты и в других странах.

Наемники-ландскнехты, бродяги и авантюристы, лакомые на чужое добро, снимали со стен источенные ржавчиной латы (на новые денег не было). «Лучшие добудем на Украине», — утешали они себя, чистя мушкеты и пистоли, остря лезвия сабель и мечей. Эти люди без роду и племени кинулись внаймы к Речи Посполитой, лелея надежду на щедрый заработок в далеких украинских землях, покорение которых они считали легким и веселым делом.

Швеция, которая еще не так давно под любым предлогом старалась не показать свое подлинное отношение к Событиям в Речи Посполитой, наконец, под влиянием папского легата Вероны, заверила устами герцога Карла-Густава, который готовился стать королем, что ни одного кирасира, ни одного латника она не пошлет на польские границы.

Даже обнищалые саксонские курфюрсты, прусские бароны и баварские принцы, несмотря на свое протестантское вероисповедование, выявили готовность защищать католицизм и помогать Речи Посполитой.

Но никто — ни всемогущий папа, ни короли, ни министры, ни турецкий султан со своим мудрым советом-диваном, ни опытные завоеватели командоры — не мог предугадать всей сложности событий, развернувшихся вскоре…

На защиту своих земель, своей жизни, своих порядков, своего языка и веры стали народы-братья — русские, украинцы и белорусы. Это рождалась грозная и непобедимая сила, всего будущего могущества которой не могли ни предвидеть, ни понять бесчисленные шайки чужеземных завоевателей, бродяг и авантюристов, собиравшихся на Западе под эгидой римского папы и на Востоке под бунчуком турецкого султана.

Напрасно папа Иннокентий X верил твердо и нерушимо, будто бы мечи новоявленных крестоносцев очистят землю от еретической скверны, как он открыто с ненавистью называл славянские народы.

…Итак, все было взвешено и измерено. Оставалось только дать знак…

7

…Синий дым подымался кверху, к чистому небу, весенне голубому, хотя вокруг еще лежал снег и морозный ветер остро колол лицо. Демид Пивторакожуха стоял у калитки и смотрел, как просыпалась улица.

Проехали сани, накрытые рогожей, — из-под нее багровели коровьи туши. Это торговцы везли мясо на продажу.

Бешено промчался на вороном коне всадник. Ферязь, высокая горлатная шапка и добрый конь показывали, что это государев гонец.

«Видать, по спешному делу», — подумал Демид.

Несколько знакомцев торопливо прошли мимо, поздоровались, не останавливаясь.

Работные люди спешили на мануфактуру московского гостя Бузкова. Снова проехали сани, на этот раз груженные глыбами желтоватой руды. Ярыжка на козлах крикнул:

— Челом казаку! — подмигнул и подхлестнул лошадь кнутом.

Демид довольно улыбнулся. С той поры, как воротился он из Переяслава, все стали звать его казаком. Гетманская грамота несколько поистерлась от прикосновений множества пальцев. Хотя не каждый мог прочитать, но подержать в руках хотелось всем. Не так сабля гетманская удивляла, как эта грамота с печатью, привешенной на крепком волосяном шнурке. Сабля что! Ее и купить можно, были бы деньги. А вот грамота…

— Рано, черкашенин, поднялся, — послышался знакомый голос.

Демид оглянулся.

Сосед, оружейник Матвей Лесков, вышел из своей избы и подошел к нему.

— Едешь? — спросил, положив руку на частокол.

— Еду.

— Рад небось?

— Рад! — подтвердил Демид. — Одно жаль — хороших людей здесь покидаю…

— Хорошие люди повсюду есть, — задумчиво отозвался Лесков, В синих глазах его заискрился смех. — Вот кумедия! Как услыхал купчик наш, что ты с мануфактуры уходишь, закричал на приказчика: «Как так? Не пускать!» А приказчик ему: «Он (про тебя то есть) не приписной, вольная птица. Куда хочет едет, да еще грамоту охранную привез от черкасского гетмана». Выкусил!

Лесков показал кукиш в сторону мануфактуры, смех сполз с лица, Помотав бородой, проговорил печально:

— А привыкли мы тут к тебе!

— Подался бы со мною! — горячо проговорил Демид. — Ей-право, подался бы!

— Думаешь, не пошел бы? Вот те крест, пошел бы с тобой! Да сам знаешь — как пойду? К железодельной мануфактуре цепью прикован, да еще жена, дети… — Задумался и, помолчав, весело сказал: — Это не беда, казак, из пушек да мушкетов моих будете по панам-ляхам палить… Уж я сам с десяток таких ядер отолью, что как стрельнут ими казаки твои, так в Варшаве король заплачет… Ну, а она как же?

Демид понял — Лесков спрашивает про жену.

— Что ж, Саня — умница. Сперва, как услыхала, что ехать нужно, — в слезы, а теперь ничего. Василько — казак добрый, он-то лучше меня уговорит мать.

— Васятка у тебя воевода! — похвалил Лесков Демидова любимца. — Однако пора на мануфактуру, вон видишь, — он указал рукой вдаль, где над темными крышами густо взвился в небо широкого полосой черный дым. — Надышал наш гость. Иди, брат! А вечером ко мне, меда переяславского на прощание выпьем…

Лесков ушел. Демид постоял еще немного. Поежился от набежавшего холодного ветра и вошел в дом. Остановился на пороге у железного скребка — счистить с сапог снег. Вспомнилось, как прилаживал его тут. Сколько времени прошло? А думалось тогда, что надолго, на всю жизнь, не увидит больше ни Киева, ни Чигирина. «Никогда наперед не загадывай», — всплыли в памяти отцовские слова. Забыв сбить с сапог снег, он толкнул дверь.

Озабоченным взглядом встретила его Александра. Она стояла над раскрытым сундуком, держа в руках цветастый сарафан, который купил ей после свадьбы Демид на торгу в Москве. Василько спал на лежанке под кожухом. Улыбался во сне. Росинка пота дрожала на кончике вздернутого носа. Демид обнял жену за плечи, прижал к груди русую голову, шепнул нежно на ухо:

— Не тужи, Леся. — При этих словах жена улыбнулась. Ей нравилось, когда Демид по-украински выговаривал ее имя. — Не на чужбину едем.

— Боязно как-то, — ответила она. — Ведь там война будет. Земля другая, люди другие…

— Люди такие, как я, а я разве плох? — Демид засмеялся, подвел Александру к лавке, посадил рядом с собой. — Земля теперь у нас общая, край один, доля одна.

Александра чувствовала — от теплых, разумных слов Демида стало легче, тревога таяла.

— А война такая, Леся, что ежели мы там ворога но одолеем, он и сюда придет. Были ведь у вас здесь и шляхта польская, и татары…

— Ох, были! — вздохнула Александра. — Сколько страшного о них мать рассказывала… Звери лютые, а не люди. Вот отца замучили…

— Разве такое забудем? — голос Демида дрогнул. — Видишь, доля у нас одинаковая: твоего отца и моего шляхта проклятая со свету свела.

— Мать приедет, — сказала Александра, — что-то она скажет нам?

Что скажет теща, немало беспокоило и Демида. Как заголосит да заплачет, что в дальние края он увозит дочку, что ж тогда будет? Опять начнет сомневаться Александра…

— Ты подумай, — уговаривал Демид, заглядывая в голубые глаза жены, — род твой работный, из него славные на Москве рудознатцы пошли. Брат какой оружейник умелый! Твой отец по железную руду ходил на самый край русской земли, где только лед вечный да медведи, и не боялся, и мать с ним туда ходила. Сама сказывала мне.

— Это правда.

— Вот видишь, а ты чего беспокоишься? Земля у нас прехорошая, реки и озера такие, точно не вода в них, а мед и молоко. Рыбы много. Злаков такое множество, что и не перечесть. Птицы такие, что у вас тут и не видал я. Песни селяне поют ладно, как ты любишь. Казачкой будешь, Александра! Да не какой-нибудь!

Глаза Демида загорелись. Александра улыбнулась. Черные брови стрелами разошлись над глазами. Ровные, как жемчуг, зубы заиграли в блеске солнечного луча, прокравшегося сквозь слюдяное оконце.

— А все-таки боязно!

— Что ты, Леся! Помнишь, как ты разбойника колом по голове угостила, пистоль у него забрала… — напомнил Демид.

— Было, было! — засмеялась Александра, вспомнив, как в позапрошлом году ехала с матерью с ярмарки и попался им по дороге какой-то человек лихой, попросился подвезти, а потом захотел ограбить. Да, пожалуй, до сих пор жалеет он о том.

— Подумай, Леся, меня сам гетман Хмельницкий позвал, так и сказал: «Бери жену и сына и приезжай. Ты мне, Пивторакожуха, тут весьма нужен!» Грамоту ж видала, саблю видала… Денег, лошадей дал. Я в Переяславе на майдане присягу давал.

Проснулся Василько. Протирая кулачками глаза, сказал:

— Что, уже едем?

— Вот видишь, и Василько хочет ехать.

— Ехать, — повторил мальчуган, скатываясь с лежанки, и в одной длинной сорочке забрался к отцу на колени. — Я казаком буду? — спрашивал он и, дергая мать за рукав, приговаривал: — Ну, мама, давай поедем.

— Вишь, какой ты скорый, — улыбнулась Саня. — Еще позавтракаешь и пообедаешь дома…

Она встала с лавки, неторопливым движением перекинула тяжелую русую косу через плечо, подошла к печи, легко ступая на высоких каблуках новых сапожек желтой кожи, привезенных Демидом из Переяслава.

Звякнула щеколда. В растворе двери появилась незнакомое лицо. Перекрестясь на икону, в избу просунулась тоненькая фигурка в сером кафтане.

— Здесь Демид Пивторакожуха проживает? — Спросил и воззрился на печь, где розовели в миске свежеиспеченные пирожки.

Повел острым носом, чихнул. не ожидая хозяев, сам пожелал себе здоровья.

— Здесь, здесь, — приветливо сказал Демид. — Проходи в хату, человече, я и есть Пивторакожуха.

— Велено тебе идти на мануфактуру, к самому хозяину, господину Бузкову. Там у него какой-то приезжий, в шляпе с павлиньим пером. Приказывал сам, чтоб я одним мигом был у тебя… А как это мигом, ежели лаптишки мои прохудились…

Демид задумался. Притих на коленях Василько, прижавшись головой к отцовской груди. Что же это сталось? Александра тревожно поглядывала на Демида. Тоже забеспокоилась. Хоти мысль — может, не пустят Демида — сначала по сердцу пришлась, но ненадолго. Как бы беды какой не случилось… Зачем понадобился самому Демид?

Ярыжка так и прилип глазами к пирожкам, головы не отворачивал. Саня заметила, положила несколько пирожков на тарелку, поставила на стол.

— Ешь, добрый человек, угощайся.

Ярыжка мигом очутился за столом, снова проворно перекрестился, ухватил пирожок, зажмурясь от удовольствия, втолкнул его в широко разинутый рот. Александра налила в оловянный стаканчик вина, поставила перед ярыжной. Пирожков на тарелке как не бывало.

— Скусные, хозяюшка, не приходилось едать таких, прямо монастырские, — похвалил ярыжка, вытирая жирные губы рукавом.

Выпил стаканчик, крякнул и снова потянулся к пирожкам, которых добавила Саня.

— А по какому делу? — спросил Демид, опуская на пол Василька, и помрачнел лицом.

— Нам это неведомо, со мною сам один язык знает: «Одна нога, говорит, здесь, другая там, а не то двадцать пять батогов на конюшне…»

Ярыжка облизал губы, поклонился в пояс хозяйке. Рыгнул от сытости.

— Что ж, пошли?

Пошли. — Демид, натягивая кафтан, невесело поглядел на Александру.

8

Во дворе мануфактуры московского гостя Бузкова шуму, крику, грохоту, как на доброй ярмарке. Натужно храпят лошади, вытягивая дровни, доверху груженные глыбами руды, свистят кнуты возчиков. Суетятся приказчики, покрикивают. Демид задержался перед широко распахнутыми воротами длинного здания, откуда доносилось шипение и выкатывались густые клубы пара. Там студили отлитые пушечные стволы. Шлепают наливные колеса, словно где-то поблизости мельница. Только не мукой пахнет, а каленым железом. Справа пылают домницы. Ярыжка дернул за рукав Демида.

— Не мешай, а то батогов не миновать.

— Шкура у тебя, видать, привычная, крепкая, — сказал Демид. — Не нынче, так завтра дождешься непременно.

Ярыжка сплюнул на почернелый от сажи снег.

— Хорошо тебе шутки шутить, а ты бы попробовал…

— А ты откуда знаешь, что я не пробовал батогов? — возразил Демид.

Они уже шагали рядом по широкому двору. Ярыжка никак не мог попасть в ногу с Демидом.

— Ты теперь казак, — завистливо говорил он, поглядывая снизу вверх на рослого Демида, — кто тебя теперь батогами бить осмелится? Сабля, сказывают, у тебя от гетмана и грамота… А может, врут?

Демид молчал. Да и говорить уже было некогда. Вот и дверь конторы. Ярыжка будто сквозь землю провалился. Демид вздохнул, откашлялся для храбрости, не без опаски шагнул на порог. Писарек за длинным столом глянул подслеповатыми глазами, молча ткнул гусиным пером через плечо на дверь: мол, проходи к самому, — и снова согнулся над бумагой.

…За большим столом, на котором лежали обломки железа, куски руды и стояла маленькая, точно для забавы сделанная, пушечка, сидел в синем кафтане, простоволосый, купец Бузков. У окна в кресле какой-то незнакомец, тоже без шапки. «А где же шляпа с павлиньим пером? — подумал Демид. — Такой уж нрав у ярыжек: не соврет — не проживет». Демид поклонился низко.

— Кликали меня?

— Подходи ближе, — сказал Бузков. — Вот этот господин хотел тебя видеть.

Человек в кресле внимательно смотрел на Пнвторакожуха. Демид поклонился и ему.

— То есть он? — спросил незнакомый, обращаясь к Пузкову.

— Он самый, господин Виниус.

Имя было известно Демиду. С любопытством оглядел человека в чужеземной одежде. Кто же не слыхал про Виниуса, негоцианта! И эта мануфактура тоже ему принадлежала. Толковали, пришлось ему продать ее Бузкову, потому что Пушкарский приказ царю челом бил о том, что Виниус продавал пушки польской шляхте и татарам, а сие под страхом смерти запрещено было.

— Ты оружейник Один и половина кожуха? — ломая русские слова и, должно быть, умышленно искажая прозвище Демида, сказал голландец Виниус.

— Я Пивторакожуха, — ответил Демид, — я самый, пан Виниус.

— О, ты меня знаешь?

— Как не знать вашу милость. Премного наслышаны о вас здесь, в Туле.

Купец засмеялся довольно, поднял кверху большой палец правой руки и гордо сказал:

— Адама Виниуса знают во многих царствах и королевствах. Адам Виниус не князь и не боярин, но без оружия Адама Виниуса теперь трудно жить… — Он снова засмеялся и обратился к Бузкову: — Не так ли, господин негоциант?

Бузков прищурил глаз, кивнул головой, промолчал. Не будь он еще в долгу за мануфактуру, скорее от черта лысого услыхал бы Виниус похвалу, а не от него. Но пока что Виниус был здесь хозяин.

— Великий посол шведского короля, барон Август Шурф, видел в Кремле у боярина Ордын-Нащокина пистоль и мушкет с самобойными курками. Зело предивные вещи, скажу я тебе, Один кожух с половиной. Думал господин посол, что это сделано в Англии, но боярин Ордын-Нащокин похвалялся, что сия работа — здешних людей. Шведский посол узнал, что ты делал пистоль и мушкет. Он повелел мне нанять тебя, но ты, дознался я, не посадский, а черкашенин…

У Демида замерло сердце и пересохло во рту. Почувствовал, как взмок затылок. Бузков напряженно слушал Виниуса, Оно, конечно, дело незаконное. Но оружейник к мануфактуре не приписан, деньги немалые Бузкову придутся, если уладится дело, да и Виниусу угодить не помешало бы.

— Еду я в шведское королевство железодельные мануфактуры ставить, людей набираю. Поезжай со мной, будешь служить королю шведскому, будешь делать такое оружие, какое захочешь. Железа там множество, сталь первого сорта, не то что тут! — Виниус сморщился, сплюнул на пол.

«Даже ногой не растер, пес заморский, — рассердился Бузков, — точно в хлеву сидит».

А Виниус, как бы испытывая терпение купца, плюнул вторично и снова не растер.

Демид переступил с ноги на ногу, поглядел на Виниуса и тихо сказал:

— Не поеду, пан.

У Виниуса брови поползли кверху. Виданное ли дело! Хлоп отказывается служить ему, прославленному негоцианту. Сколько таких он уже отправил в далекие края… И Амстердам и в Ганновер, в Краков и в Вену…

Постучал перстнем но столу и недовольно сказал:

— Ты, Одни с половиной кожуха, глупства не говори. Ты сколько здесь заработка имеешь?

Демид еще не успел ответить, да и не собирался, а Виниус сказал:

— Денег у тебя кот наплакал. Изба деревянная, не твоя. Хлеб да каша. Сало раз в год ешь, на ногах лапти…

Демид пристукнул коваными каблуками. Виниус опустил глаза, осекся, кашлянул. Бузков прикрыл ладонью усмешку.

— Пятьдесят риксталеров на год, добрые харчи, одежда богатая, дом каменный, корова и коза — вот что будешь иметь в шведском королевстве… — Виниус, заведя глаза под лоб, загибал пальцы, пересчитывая все это.

— Не поеду, — решительно сказал Демид.

— Я же говорил вам, господни Виниус, — вмешался Пузков, — он теперь вольный казак черкасский…

— Глупство! — вскипел Виниус. — Плюнь…

— На родную землю плевать не годится. Грех!

От этих Демидовых слов Виниус даже на месте подскочил. За бока ухватился. Демид уловил одобрительный взгляд Бузкова.

— Глупство, говорю тебе! — взвизгнул Виниус. — Там, где деньги платят, там земля родная! Что ты понимаешь, хлоп? Меня спроси! Я знаю досконально. Мне и в Голландии хорошо, и на Москве, и в земле шведской. Может, хочешь, чтобы набавил тебе? Я знаю, русские мужики хитрые. Дам тебе семьдесят риксталеров, сиречь сто целковых.

— А хоть тысячу дайте — не поеду, — твердо ответил Пивторакожуха.

«Нет, не то время, — подумал он, — когда моего отца Жолкевский на пса променял. Брешешь, пан! Брешешь!»

Виниус положил ногу ни ногу, потирал ладонь о ладонь, сдерживая гнев. И надо же было такому статься, чтобы шведский посол увидал пистоль и мушкет!.. Однако дело было не только в желании посла, ведь от таких пистолей и мушкетов немалую выгоду получил бы прежде всего он сам, Виниус. С полдесятка презентовал бы вельможным особам, а дальше была бы чистая прибыль. Хлопу можно обещать здесь хоть золотые горы…

— Сто риксталеров, — кинул скороговоркой Внннус.

Бузков даже замер. Согласится, пожалуй, черкашенин?

— Да хоть тысячу — не поеду, пан. Я на родину возвращаюсь. Пистоли и мушкеты мои там нужны.

— Что ж ты, боярин или князь, что не обойдется без тебя край твой? — насмешливо спросил Виниус.

— Я без него не обойдусь! — сказал Демид. — Зачем мне чужой земле руки отдавать? Меня сам гетман Хмельницкий позвал, я присягу принес.

— Свернет голову твоему Хмельницкому, как каплуну, король польский! — закричал Виниус, потеряв терпение.

— Не говори, пан, «гоп», пока не перескочишь… Шесть лет паны-ляхи похвалялись, а теперь, когда царь Московский за нас, все люди русские с нами, сила наша…

Страх Демида уже прошел. Как рукой сняло. Бузков виновато поглядел на Виниуса, руками развел: мол, рад бы помочь, да что поделаешь?

— Даю сто пятьдесят риксталеров, — вытирая пот со лба, проговорил Виниус.

— Скажу тебе, пан, по совести: хлоп на талеры родную землю не меняет.

Виииус нахохлился, вытаращил глаза на Демида, даже синие щеки запали, крючковатый нос опустился ниже, стал похож на совиный клюв.

— Пошел прочь, смерд поганый! — прохрипел он.

Уже не сдерживая своего гнева, когда Демид медленно вышел из приказной избы, Виниус сказал:

— Не знаю, для чего царь Алексей с боярами руку бунтовщика держит? Зачем помощь ему подает? Чем воевать Речь Посполитую станет? У поляков пушки и мушкеты в таком числе, что на Москве и не снилось…

Бузков встал из-за стола. Побагровел. Подумал: «Дай-ка я ему хвост накручу!»

— Чем воевать — его царскому величеству ведомо, а что касательно пушек, то господин Виниус должен знать, может, ему понадобится, — хитро прищурил левый глаз Кузков. — У боярина Морозова на Павловских железодельных мануфактурах пушки теперь выделывают во многом числе.

— Сколько? — быстро спросил Виниус.

— Того знать нам не велено, — усмехнулся Бузков.

Виниус надменно сказал:

— Без нас все равно не управиться. — Загибая пальцы, Виниус быстро пересчитал: — Я, Акема, Марселис, Гильдебрандт — рудознатцы на всю Европу. Меня шведский канцлер не зря зовет.

«Не забрали бы у тебя мануфактуру, сидел бы на месте и никуда отсюда не совался», — подумал Бузков. Вслух сказал:

— Что ж, еще встретимся, господин Виниус, торговые пути сходятся.

— Русские негоцианты и купцы захотели сами в Европе торговать. Дело невиданное. Сами хотят железодельные мануфактуры ставить. Тщетный замысел! Лучших оружейников, чем в Амстердаме, нигде нет. А пушкарское дело никто доскональнее, чем рудознатцы Бирмингема, не знает. Поташ, ворвань, деготь, пенька, зерно — сии предметы торговли людям русским с руки. Но и возить их в далекие края вам не на чем. Одно окно в море — Архангельск. А не придет туда корабль английский, так и сгниет ваш товар. — Виниус почувствовал по напряженному молчанию Бузкова, что говорит лишнее, но сдержать себя уже не мог. — На Западе Речь Посполитая железною стеной перед вами. Хмельницкого с его чернью уничтожат, еще ближе придвинутся к рубежам вашим поляки, на Черное море надежд не питайте. — Нужно было чем-то позолотить язвительные слова. Виниус любезно улыбнулся, доверительно сказал: — Вы, господин Бузков, человек умный, вас я всячески уважаю, мой совет: не вкладывайте деньги в железодельный промысел. Одно беспокойство вам, а выгоды никакой. Лесов вокруг вас густо, жгите на поташ, я у вас купить его могу, хотя бы и наперед, пудов тысяч пять, а то и десять.

У Бузкова даже руки зачесались. Глянул поверх головы Виниуса на изображение святого Георгия, поражающего копьем многоглавого дракона, решил: «Стерплю. Не таких пышных на Москве пересиживали».

На прощание сказал Виниусу:

— Там должок за мной невеликий, так я вам его отдам нынче же.

— Зачем? Вам деньги понадобятся. Можете не спешить. Вы насчет поташа подумайте, господин Бузков, а я еще к вам наведаюсь.

— Время военное. Кто знает, удастся ли вам еще здесь побывать, лучше сейчас деньги возьмите. А насчет поташа торговым людям Морозова скажите, у них проведайте.

…Виниус долго еще не мог забыть ехидные слова Бузкова. Деньги, позвякивавшие в кожаном мешке, в соломе, под сиденьем в санях, не радовали негоцианта.

В весеннем воздухе, в песне ямщика, в фигурах всадников, обгонявших Виниуса, ему чувствовалось что-то новое, чего до сих пор не замечал он на Руси, хотя сидел здесь второй десяток лет. Невольно вспомнились давние годы, когда без гроша в кармане (да если бы и был грош, так не удержался бы, потому что карман был дырявый) появился он на Москве и поселился в Немецкой слободе, за Земляным валом. Здесь собрались иноземцы с разных концов света, поспешившие в Московское царство, прослышав про сказочные богатства русской земли. Неутолимая жажда обогащения привела многих сюда.

Поглядев на своих однодумцев, Внниус решил, что пустился он в далекие странствия не напрасно. Не прошло каких-нибудь пяти-шести лет, как Виниус был уже солидным негоциантом, которому дорога открыта всюду, даже в царские приказы.

Адам Виниус был ловкий и умелый купец. Пушки, ядра, чугунные плиты, которые вырабатывались на его железодельных мануфактурах, продавал он и перепродавал кому и как хотел. Когда кремлевский Пушкарский приказ под страхом смерти запретил торговым людям как своим, так и иноземным, продавать оружие за пределы царства, Виниус продолжал тайно сплавлять его полякам и татарам. Под конец это привело к тому, что Виниусу пришлось распрощаться со своими мануфактурами.

Думный боярин Ордын-Нащокин оказался человеком крутого нрава и твердой руки. Кабы не Нарышкин, Виниус, пожалуй, и с головой распрощался бы. Сперва радовался, что так обошлось, а после начал хлопотать, чтобы казна деньги вернула.

В приказе Великой казны сначала повезло, обещали убытки купцу возместить, но снова вмешался Ордын-Нащокин, наложил запрет. Негоциант Виниус — злостный нарушитель царева указа, ехать ему за рубежи Московского царства беспрепятственно, а денег не давать. Пускай на том благодарит.

Виниус попробовал пробраться к боярину Ордын-Нащокину. Удалось. Все красноречие свое раскинул пред боярином Виниус. Помогло мало. Услыхал от боярина:

— Земля русская, и для иноземцев преимущества перед русскими торговыми людьми не может быть. Ежели иноземцам торговать дозволим, то без всяких привилегий перед русскими, А то, что пан Виниус похваляется, будто железную руду для нас открыл, — это ложь. Ее русские люди еще сто лет назад нашли.

Пришлось уйти не солоно хлебавши. В сердце затаил злобу. К Августу Шурфу, шведскому послу, направился. С Августом Шурфом у Адама Виниуса не только дружба. Если бы о том знал думный боярин Афанасий Лаврентьевич Ордын-Нащокин, худо пришлось бы и Виниусу и шведскому послу, несмотря на дипломатическую неприкосновенность особы последнего.

Двумя великими тайнами владел Адам Виииус. За это мог угодить на дыбу, а то и быть четвертованным, В 1645 году попала в его руки карта с описанием места великих залежей железной руды на речке Нейве, за хребтом Камень, а годом позднее проведал он о том, что на юге Украины, между реками Ингулец и Донец, в земле камень черный пластами лежит, который, ежели его зажечь, горит, и тот огонь для топления руды зело пригоден быть может.

Адам Виниус человек рассудительный, ума у него — хотя бы еще двум десяткам купцов одолжить можно.

Свинцовым грифелем на табличке подсчитал, какую выгоду из этих сокровищ можно добыть. Получалась такая сила денег, что голова кружилась.

Со шведскими людьми у Виниуса вообще за последние годы отношения наладились хорошие. Сколько у них железа купил! В Пушкарском приказе недавно только шведское изо всего иноземного признавали. В этом заслуга Виниуса немалая.

Ныне у шведского королевства прожекты великие. Виниус мог в этом оказаться полезным, И когда сообщил в посольстве о своих мыслях и соображениях, у шведского посла руки зачесались.

— Вы человек умный. Вам могу доверить государственную тайну. Недалек час, когда шведское королевство станет своими вооруженными силами на этих землях даже за хребтом Камень-горы, здесь, на севере. Мы возьмем под свою корону всю Речь Посполитую, а имеете с нею всю Черкасскую землю. На берегах Балтийского и Черного морей будут шведские крепости, шведские солдаты, шведские купцы. Среди них самое почетное место — позволю себе не без приятности заметить— будет принадлежать вам, господин Виниус. Я уверен, что за ваши заслуги вам будет даровано королевской грамотой дворянство.

Слышать такие речи из уст Августа Шурфа было весьма приятно Виниусу.

Шведское королевство делало политику, в ней Виниусу, как рыбе в воде, сытно и привольно. Это была награда за потерянное. Август Шурф все-таки помог. И, наконец, Казенным приказом велено было купцам, в руки коих попали мануфактуры Виниусовы, выплатить оному негоцианту две четверти стоимости его имущества, а каким манером — о том договориться с ним лично.

…Сегодня купец Бузков свой долг заплатил сполна. Но радости большой от этого Виниус не получил. Все испортил отказ проклятого хлопа. Его умение пригодилось бы Виниусу. Да еще как! Будь другие времена, можно было бы хлопа связать по рукам и ногам и кинуть в эти же сани. Отстегать на конюшне — сразу смягчился бы. Но, должно быть, имел основание господни шведский посол барон Шурф, когда сказал:

— Негоже поступили русские, взяв под свою руку черкасов. Сидели бы на своих вотчинах тихо и смирно. Великою державой Москве все равно не быть. В этой части земного шара только шведскому королевству суждено стать великою империей, куда большей, чем Римская.

Что ж, Адам Виниус не ошибся, присоединясь к такому кумпанству.

…До Москвы еще далекий путь, и можно в дороге вспомнить обо всем приятном и неприятном. Натура торгового человека такова, что все нужно подсчитать, все взвесить, чтобы снова не попасть неожиданно в ловушку.

Холодными глазами посматривал по сторонам Виниус. Встречные люди, низкие избы за палисадами, деревянные серые церковки, срубы колодцев, баба, перешедшая дорогу с ведрами на коромысле через плечо, собака, мирно лежащая у ворот, — все это презирал Адам Виниус.

9

Затрубили трубы. Из леса с бешеным лаем выскочила гончие. За ними солдаты несли на палках десяток косуль. Пагровые следы тянулись по снегу, оставляя в нем темные ложбинки.

Сумрак клубился кругом, и лес темнел все больше и больше. Доезжачие в коротких камзолах и высоких ботфортах, запыхавшись, на взмыленных лошадях, съезжались со всех концов леса.

Трубы смолкли. Трубачи уткнули медные трубы в бока, поглядывая на узкую дорогу, надвое рассекавшую гущу вековых сосен. Заметив в дальнем конце дороги всадника, они снова затрубили.

Из каменного охотничьего замка, увенчанного островерхой башенкой с амбразурами и стоявшего под скалой, невдалеке от лесной поляны, вышли канцлер Аксель Оксеншерна в коротеньком меховом кафтане и подканцлер Речи Посполитой Радзеевский в кармазинном плаще, подбитом мехом. Широкополая шляпа с пером была низко надвинута на глаза, так что видны были только закрученные острые усы, толстый багровый нос и широкий подбородок. Еще громче залаяли гончие. Солдаты, держа на палках косуль, вытянулись. Доезжачие замерли на месте.

Склонившись к гриве коня, на поляну галопом выехал всадник и, дернув удила, поставил серого в яблоках жеребца на дыбы. Шагах в трех от него остановился другой всадник. Оба они были в заячьих жилетах и кожаных штанах. На бортфортах серебрились шпоры. Первый был без шляпы, — должно быть, потерял ее на бешеном галопе. Оксеншерна и Радзеевский поспешили им навстречу.

Всадники легко соскочили с коней и кинули поводья стремянным.

Сойдясь на середине поляны, все остановились. Радзеевский снял шляпу и низко склонил голову перед всадником с открытой головой, Аксель Оксеншерна почтительно проговорил:

— Великий герцог Цвейбрикенский Карл-Густав. — И, после паузы, добавил тише: — Паи Иероним Радзеевский, подкаицлер Речи Посполитой.

Помолчав немного, как полагалось, Оксеншерна повел головой в сторону другого всадника, стоявшего в полушаге за спиной Карла-Густава, притопывая ботфортом, и сказал:

— Генерал Горн.

— С успешною охотой, ваше величество, — сказал по-французски Иероним Радзеевский, все еще не надевая шляпы.

Карл-Густав захохотал. Похлопал себя по ляжкам и, топыря поросшую редкою черною щетиной верхнюю губу, хвастливо заговорил:

— Да, нынче мне вправду повезло! Что, Аксель? — и ткнул большим пальцем Оксеншерну под ребро.

Тот охнул, отступил, взглянув на генерала Горна с укором. Видно, снова угощались у Бахуса? А ведь он же просил…

Предстоявшая беседа требовала трезвого ума и исключительной осторожности. Горн, перехватив красноречивый взгляд Оксепшерны и угадав его мысли, только плечами пожал: мол, попробуй удержи герцога! «Разве не говорил я — охотничий замок не место для переговоров».

Но Карл-Густав не настолько был под хмельком, как представлялся. Еще в лесу решил: пускай польский подканцлер видит — к беседе с ним Карл-Густав особенно не готовился. Встретились между прочим — и ладно. В конце концов ведь это мысль подканцлера — устроить встречу не в Стокгольме, а где-нибудь в ином месте, чтобы подчеркнуть ее приватный характер. К тому же такая встреча избавляла от лишних глаз, да и подканцлеру не хотелось, чтобы кто-нибудь узнал о его пребывании в шведском королевстве и о беседе с герцогом.

— Что ж, пошли, — указал рукой Карл-Густав на замок и, широко расставляя ноги, как журавль, зашагал по снегу.

Оксеншерна, Радзеевский и Горн молча последовали за ним.

Они расположились за низким столом в большом зале с голыми каменными стенами и круглыми окнами под темным дубовым потолком. С балок потолка на крючьях свисали, растопырив крылья, восемь чучел орлов и ястребов — охотничьи трофеи герцога.

Карл-Густав сел у камина. Слуга, стоя на коленях, изо всех сил раздувал слабое пламя, которое никак не хотело разгораться, и едкий дым плавал в воздухе, щекоча ноздри, Карл-Густав пнул слугу ногой в зад.

— Скотина! Подлец! Не мог вовремя растопить?

Стирая руками сажу с лица, тот поднял на герцога глаза, полные слез.

— Ваше высочество, в трубе свили гнезда грачи, оттого плохая тяга.

— Я твоей головой, анафема, прикажу прочистить трубу! — заорал Карл-Густав и засопел, сердито поблескивая своими маленькими глазками. Что подумает этот спесивый шляхтич? Что это за охотничий замок у герцога Цвейбриккенского? Придорожный кабак, и все! Позор!

Наконец дрова в камине разгорелись. Слуги подали вино в бутылках, на оловянных тарелках нарезанный коровий желудок с начинкой из сала и мяса — любимое блюдо герцога, два неразрезанных каравая хлеба и в деревянном блюде темно-серую соль.

Оксеншерна безмолвно указал слугам на двери, и они исчезли. Горн разлил вино.

Радзеевский украдкой приглядывался к герцогу. Можно было подумать, что он прикидывает, не напрасно лн пустился в далекий и опасный путь, чтобы доверить этому человеку государственные тайны польской короны. Как бы отважившись, — будь что будет! — решительно поднялся со скамьи и, держа перед собою наполненный вином рог в серебряной оправе, неожиданно для всех сказал:

— История судила вам, ваше высочество, возглавить великую Шведскую империю, под скипетром которой будут все благодатные земли от Балтийского до Черного мори. Позвольте воспользоваться высокого честью знакомства с вами — выдающимся деятелем, о чьей отваге и государственном уме я премного наслышан, выпить за ваше здоровье и пожелать вам долгой и мудрой жизни.

Стоя с закрытыми глазами, он выпил рог вина и сел. Осторожный Оксеншерна только покрякивал. Попивая вино, думал: такие смелые слова неуместны. Тем более поскольку еще здравствует и не думает распрощаться с троном и этим миром королева Христина. Можно ли положиться на Горна? Нет ли у этих каменных стен ушей?

Горн выпил, ни о чем не думая. Его это не касалось. Империя! Что ж, пускай будет так! Единственно, что он мог сказать, если бы его спросили: «Я не верю дипломатам. Особенно если они из Польши». Но он знал, что его никто не спросит, и снова принялся разливать вино.

Карл-Густав не выпил весь рог, настолько озадачили его слова польского подканцлера. Пожалуй, ему следовало ответить, однако, подумав, он решил промолчать.

Заговорил Оксеншерна:

— Шведское королевство с большим вниманием относится к жизни и стремлениям соседних народов. Оно, конечно, не может терпеть, когда на землях, пограничных с ним, нет твердой власти, когда, того и гляди, злоумышленные дерзкие люди перейдут рубежи королевства и натворят всяких бед. Многие государства нуждаются теперь в твердой монаршей руке. Вместо того чтобы совокупить силы и повести солдат на завоевание новых земель, проливают кровь друг друга. А кому от этого польза? Видит бог, не для собственной корысти вела борьбу наша армия с московитами! Но если бы мы не принудили их заключить Столбовский мир, если бы не взяли крепостей Ямь, Копорье, Иван-город и Орешек, они были бы теперь на Балтийском море.

— Балтийское море — наше озеро! — перебил Карл-Густав.

Оксеншерна, кивнув головой в знак согласия, смочил губы вином.

Радзеевский прижал руку к сердцу, горячо заговорил:

— Именно так, ваше высочество, и Черное море также должно стать вашим озером!

Не давая высказаться герцогу, Оксеншерна, уклоняясь от ответа на слова подканцлера, пояснил:

— Ее величество королева Христина больше внимания уделяет заботе о благоденствии своих подданных в королевстве.

Этими словами прежде всего полностью устранялась мысль о том, будто бы сказанные перед этим слова подканцлера о герцоге таят в себе что-нибудь дурное и недозволительное в отношении королевы Христины.

— Кое-кто из нас думает и о будущем, касающемся не только шведского королевства, но и других народов, — продолжал канцлер. — Ваше письмо, господин канцлер… — Радзеевский удивленно взглянул на Оксеншерпу. — Я не ошибся, господин Радзеевский, — любезно улыбаясь одними губами, произнес он, — у нас в королевстве считают канцлером вас, а не князя Лещинского. Польская корона не может и желать лучшего канцлера, чем вы. То, что вы до сих пор еще не обладаете этими полномочиями, — досадная ошибка, которая приносит большой вред Речи Посполитой.

— Пора исправить эту ошибку, — пробурчал Карл-Густав.

Радзеевский в знак признательности прижал руку к сердцу и наклонил голову.

Горн усмехнулся в рог, полный вина. «Да, да, жди, жди. Дождешься!»

— Ваше письмо, господин Радзеевский, весьма заинтересовало нас, и мы хотели бы выслушать из ваших уст благородные мысли, которые осенили вас и осуществление которых, позволю себе заметить, принесет благоденствие и расцвет польскому королевству.

— Только под рукой Карла-Густава, — поспешно добавил Радзеевский, точно боялся, что его перебьют. Он взглянул на Оксеншерну и на герцога, покосился на Горпа и таинственно начал: — Весной начнется воина между Московским царством и Речью Посполитой. Теперь у Москвы сильный союзник — гетман Украины Богдан Хмельницкий. Я привык в жизни своей прежде всего обращать внимание на то, что может мне препятствовать. Это я применяю и к государственным делам. Москва, соединенная с Украиной, — угроза не только для Речи Посполитой. Прошу прощения, но я буду откровенен: шведскому королевству нужно ждать от Переяславского акта многих неприятных неожиданностей.

Оксеншерна промолчал. Он мог бы, конечно, сказать, что подканцлер никаких новостей не возвещает. Королева Христина неоднократно выражала свою неприязнь к Хмельницкому. Но теперь чем больше украинские казаки потреплют шляхту, том лучше будет для шведского королевства. Тогда и шведскому королевству легче осуществить свои замыслы в отношении Речи Посполитой. А чтобы одновременно покорить и Украину, за этим дело не станет. Но всего этого Оксеншерна не сказал. Пока что лучше послушать подканцлера. Думал про себя: «Пусть только Москва завязнет на западе, а мы тогда появимся на севере…»

Карл-Густав насторожился. Не слишком ли много позволил себе варшавский панок? Оксеншерна слушал внимательно. Горн мысленно подсчитывал, сколько миль от Орешка и Иван-города до Москвы, и не лучший ли путь на Киев через Варшаву.

Радзеевский перевел дыхание, внимательно оглядел спесивого герцога и канцлера и тихо проговорил:

— Если бы король Густав-Адольф удержал Новгород, было бы иное положение.

— Мы ушли оттуда по собственной воле, — заметил Оксеншерна.

— Это была ошибка, — вмешался герцог Цвейбрикенский.

Оксеншерна покраснел. Лучше бы герцог помолчал. Перед этим подканцлером пока не к чему открывать все карты. Правда, если бы подканцлср захотел увильнуть, иго собственноручное письмо сохранялось в надежном месте, в железном сундуке, в Стокгольме, и в случае необходимости могло быть предъявлено в Варшаве. Это стоило бы подканцлеру не только должности, но и головы.

Теперь, наше высочество, — убеждал Радзеевский, — как раз настало время, когда вы можете исправить и ошибку, и историческую несправедливость. Имейте в виду — латы, эсты и ливы никогда не оставят мысли о неподчинении шведской короне, пока существует Московское государство, А теперь, когда с ним соединилась страна, способная выставить, в случае нужды, сто-или двухсоттысячное войско, можно ли предполагать, что в Москве боярин Ордын-Нащокин, князь Прозоровский, стрелецкий воевода Артамон Матвеев, да и сам царь Алексей не думают о том, как бы снова выйти на Балтийское море? Буду говорить открыто: я прибыл к вам, ибо меня беспокоит судьба моего королевства. Его счастье я вижу только под скипетром шведского императора. Ян-Казимир не дал Речи Посполитой того, на что надеялась великая шляхта, слово чести, панове! Армия жаждет короля-полководца!

У Карла-Густава раздулись ноздри. Черт побери этого подканцлера, ему следует воздать должное! Сказанное им близко к истине. Шляхтич угадывает, как колдун, его затаенные мысли.

— Один из способов ослабить Москву — это немедленно отторгнуть от нее Украину. Сейм и вся Речь Посполитая никогда не признают Переяславский акт. Украинские земли принадлежат только Речи Посполитой, и больше никому. — Радзеевский перевел дыхание, глотнул вина, прихлопнул ладонью по столу. — Речь Посполитая должна быть под скипетром шведским, и тогда, само собою, Украина, ее провинция, тоже окажется под рукой короля. Великий торговый путь — из варяг в греки — с той минуты будет подвластен на всем протяжении своем только шведскому королевству.

Радзеевский замолчал и устало прислонился потною спиной к стене. Гори от удивления разинул рот. Вот хватил поляк! Такого и Оксеншерна но придумает, хотя и безмерно хвастает своим умением. У Карла-Густава перехватило дыхание. он начал потирать руку об руку, а Оксеншерна, поймав его заблестевший взгляд, сказал:

— Господин Радзеевский, сказанное вами весьма значительно и разумно. Это превышает приватные переговоры, это спорее консилиум.

— Довольно! — вдруг перебил Карл-Густав и поднялся.

Радзеевский весь насторожился. Оксепшерна подобрал ноги под скамью, как бы опасаясь, что Горн наступит ему на мозоли. Горн закрыл рот и решительно поставил на подставку рог, жалея, что не допил вино до конца.

— Вашу руку, господин канцлер! — надменно выкрикнул Карл-Густав и протянул правую руку Радзеевскому, который, вскочив на ноги, обхватил ее обеими руками.

— Я — солдат! — Голос Карла-Густава окреп. — Я не привык к пустым словам. Слова, сказанные сверх меры, только сгущают туман в головах. Хорошо, когда туман накрывает твои полки от глаз врага, но только тогда, если ты знаешь, как расположена вражья рать. Поэтому скажу, господин канцлер, так: великое польское дворянство в моей особе имеет неизменного сторонника. — Радзеевский признательно поклонился. — Вы, с вашим умом, господин канцлер, оказали бы честь лучшему монарху. Если мне суждено стать королем, я пожелаю канцлером Речи Посполитой видеть вас, и только вас! Но, конечно, при условии, если там королем будет шведский король. Думаю, что это и вам по вкусу.

Карл-Густав ухватился за бока и захохотал. Но смех быстро сполз с надменного лица и в глазах вспыхнули зловещие огоньки. Охриплым голосом, точно ему не хватало воздуха, он проговорил:

— Пускай знают в Москве, что то, чего не удалось совершить Ливонскому ордену, сделают мои солдаты. Горн, вина!

— Нex жие круль Речи Посполитой Карл-Густав! Виват! Виват! Виват1 — трижды, точно клятву, провозгласил Радзеевский.

— В этих покоях, господа, — тихо проговорил Оксеншерна, сжимая в руке рог с вином, — сейчас творится история.

— Мы ее напишем мечами! — гаркнул генерал Горн.

И с этой минуты искусственно созданные плотины осторожности были смыты ливнем откровенных признании и высказываний, без легкомысленности в суждениях и не без твердости в убеждениях. Каждому из присутствовавших в мрачном зале охотничьего замка герцога Карла-Густава было понятно, что не одна благожелательность к шведскому королевству привела сюда польского подканцлера. А больше всего знал и понимал это Оксеншерна.

Появление здесь Радзеевского было делом его рук. Несогласия между коронным канцлером Речи Посполитой Лещинским и подканцлером Радзеевским были не только их личным делом.

Оксеншерна уловил здесь нечто более значительное, такое, что при своевременном вмешательстве могло принести выгоды Швеции. Христина долго на престоле не просидит. Кончились времена мирного жития для пузатых бюргеров. На троне окажется Карл-Густав. Оксеншерна станет полновластным, без всяких ограничений, канцлером при новом короле. Безопасность древнего пути из варяг в греки будут оберегать только гвардейцы короля Карла-Густава, При этих великих переменах польское государство займет надлежащее ему место, Радзеевский за канцлерскую булаву продаст и короля и Речь Посполитую. По сути он ее уже продал. Продал даже без задатка.

Вот так сенаторы польской короны проматывают свою государственность. При этой мысли, не раз возникавшей в его трезвой голове, Оксеншерна только усмехался, конечно не без удовольствия. При помощи Радзеевского удастся перетянуть на свою сторону литовского коронного гетмана Януша Радзивилла. Таким образом, в Литве сразу будет верное королю войско.

Ну, а Хмельницкий? С ним придется повозиться. Пока что будет не худо, если все они намнут бока друг другу — поляки русским и украинцам, а те в свою очередь полякам. И не мешает, если в этот котел сунет свой нос крымский хан. Аксель Оксепшерпа потирал руки от удовольствия.

…В ту же ночь, после беседы в охотничьем замке под Стокгольмом, Радзеевский покинул королевство. Подканцлер получил немало заверений, но письменные грамоты Радзивиллу и другим воеводам побоялись дать.

Радзеевскому в первую очередь надлежало через верных людей дать знать Хмельницкому, что в шведском королевстве им весьма интересуются и что там ничего не имели бы против того, чтобы его послы нанесли дружеский визит в Стокгольм. Радзивиллу напрямик можно обещать должность коронного гетмана не только Литвы, а всей Речи Посполитой. Обо всем этом беседовать в великой тайне, потребовав от тех, кому это будет доверено, клятвы на Евангелии с целованием креста.

Шведским послам в Москве была отправлена со спешными гонцами грамота о том, чтобы настойчиво требовать от царя подтверждения Столбовского мира и существующих границ. А если зайдет речь о новой войне Москвы совместно с Украиной против Речи Посполитой, сказать: «Такая война — дело царя и короля, мы о том еще мало наслышаны. Отпишем в Стокгольм в будем знать тогда, что именно королева Христина и ее министры об этом думают, но если речь идет об оскорблении царя и недостойном написании титулов, то за это король польский должен ответить».

Послу одновременно написано было: голландца Адама Виниуса пока что в шведское королевство не звать. Сказать — пускай пока сидит в Москве. Пускай оный негоциант приложит все усилия, чтобы войти в компанию с московскими торговыми людьми по железодельным мануфактурам. А также через него отыскать способ наладить связи с близкими к гетману Хмельницкому людьми, главное — из его генералов, О чем говорить и какими словами, это нашим послам известно. Через торговых людей это удобнее сделать, тогда и у московских бояр подозрения не будет, будто мы вмешиваемся в домашние дела Московского царства.

Торговым людям было велено железа и оружия, мушкетов московским купцам не продавать. То, что уже погружено на корабли, сбросить на берег. А если купцы московские спрашивать начнут, почему так, — отвечать: «У нас у самих недостаток великий, железных руд мало. Лучше дали бы нам возможность в вашей земле за горою Камень и в иных местах ту руду брать — и вам выгода, и нам хорошо».

Королевскому послу в Трансильванию послали гонца с грамотой: всеми способами наладить переговоры с ханом Ислам-Гиреем. В частности — разведать, как хан относится теперь к гетману Хмельницкому. Хану втолковать: мол, знаем из достоверных источников — Москва с Хмельницким заключила союз не только против Речи Посполитой, но ц против ислама. Настаивать, пусть о том хан султану отпишет.

Папскому легату Вероне обещали: на рубежах Речи Посполитой солдат шведских но будет. Этому обещанию Верона верил. Как и герцог Карл-Густав, как и Аксель Оксеншерна, он знал, что королевство шведское теперь одного хочет: лишь бы глубже погрузился Ян-Казимир в море новой войны, а вот когда начнет выбираться к берегу, тогда другое дело. Но Верона думал о том, что совершается сегодня. Что будет дальше, о том забота Ватикана. Папа Иннокентий X и не таких хитрецов, как Оксеншерна или герцог Карл-Густав, вокруг пальца обводил.

Когда Оксеншерна осторожно прощупывал отношение папского легата к намерениям шведского королевства касательно гетмана Хмельницкого, он встретил здесь горячую поддержку, заставившую его призадуматься. Однако предложение легата воспользоваться поездкой иезуита, аббата Оливерберга де Грекани, который как раз на эту пору оказался в Стокгольме и был секретарем легата, понравилось Оксеншерне.

Предлагая Карлу-Густаву воспользоваться поездкой иезуита, который под видом монаха Даниила направлялся через Украину к святым местам, Оксеншерна услыхал достаточно выразительный ответ:

— А хоть с самим сатаной заключай союз! Только бы дело было.

Оксеншерна заметил многозначительно:

— Ваше высочество, эти люди в иных делах проворнее сатаны.

— Ты в этом лучше разбираешься. Ведь среди этих инквизиторов у тебя есть друзья. Только смотри, как бы Ватикан нас не обманул.

— Насколько я понимаю, этого не случится. Все сделано так, чтобы выгодно было вам, ваше высочество.

— Мне и твоему карману! — захохотал герцог.

А что касается кармана, собственно не кармана (потому что Оксеншерна денег в кармане не носил), а средств для будущих походов, тут и начались жалобы и волнения негоциантов.

Артур Виттенбах, как самый почтенный и богатый (в одном Стокгольмском порту записано за ним пятьдесят кораблей), был уполномочен торговой компанией бить челом министрам. Добиваться новых и решительных мер для обеспечения интересов шведских негоциантов. До каких пор терпеть дерзость обнаглевших венецианцев? До каких пор из их рук — и только из их — покупать благовония, перец, шафран, имбирь, опий, камедь? Даже зернышко ладана для святой службы и то покупай втрое, вчетверо дороже, чем оно стоит… А уже про шелка, бархаты, персидские ковры или индийские ткани — о том и говорить нечего! В Черное море водой не пройдешь, А на суше тоже известно, кто не пускает. Одним Балтийским морем жить теперь для выгоды и благоденствия королевства мало.

Артур Виттенбах был уважаемым лицом. Из его кармана не раз выуживали риксталеры министры и герцог Карл-Густав. Оксеншерна посоветовал выслушать речь Внттенбаха в сенате. Так и сделали. Сенаторы, надувшись как индюки, потели в натопленном зале. Выпучив глаза, слушали внимательно говорливого Виттенбаха. Торговые люди, приглашенные по этому случаю, сидели на скамьях под стеной и были довольны. Наконец-то риксдаг поймет: без них ни шагу. Изложив подробно все обиды со стороны иноземных купцов, Виттенбах сказал:

— Нет более испытанного пути к черноморской гавани Кафа, чем путь по Днепру, через город Киев. В Кафе в большом количестве имеются все драгоценные восточные товары: перец, шафран, апельсины и фипшш, паилучшио благовония, розовое масло хоть бочками вези, А что касается шелков высшего сорта, то ими можно застлать все улицы Стокгольма. Даже ладана там как песку, господа сенаторы. Но как в Кафу пробраться? Украинский гетман учредил в Киеве таможню. Что ни везешь, плати мыто да еще какое! У венецианцев покупать все это — тоже плати втрое, а то и впятеро дороже.

Сенаторы кивали париками. Кривоногий негоциант говорил дело. Разве дальше терпимо такое? Куда идет шведское королевство? Возможно, герцог Карл-Густав прав, нужно выбрать подходящее время и вгрызться в горло северному медведю. Украину давно пора к рукам прибрать, взять под свое начало.

Виттенбах жадно глотал воздух, вытирал лоб пестрым платком, шлепал губами, как жаба. От собственных слов у него закружилась голова. Не раз бывал он в Киеве, ходил на запорожских челнах под парусами в Кафу. Он хорошо знает, какие богатства таит украинская земля. Если бы там стояли гарнизоны шведских гвардейцев! А коли туда не пробиться через московские земли (после недавней войны думать об этом, пожалуй, не приходится), то нужно через Польшу идти на Украину. Ведь вот плетут языками в Стокгольме: «Москва под свою руку взяла Украину…» Выходит, прозевали. Но сказать об этом в сенате Виттенбах не осмелился. Однако он сказал это Оксеншерне во время приватной беседы. Здесь, в сенате, он своим корявым языком проквакал:

— Мы в Москве держались нашими железными рудами. Железо наше продавали московитам. Но теперь это не с руки нам. Да они уже свое добывать научились. Десять лет назад только наши железодельные мануфактуры были, да еще английские и голландские, а теперь больше трех десятков железодельных мануфактур у московских купцов.

Московиты теперь дерзки стали. Ни добывать людям нашим эту руду, ни продавать нам Москва не дозволяет. Также, наслышаны мы, в украинской земле железа и всяких богатств много и что торговый путь на восток по ней пролегает, — великая выгода в том.

Слова Артура Виттенбаха выслушали с надлежащим вниманием. Однако ничего не решили.

Карл-Густав приказал позвать к себе Виттенбаха. Принял радушно. Угостил вином. Подарил рога косули.

— Сам убил.

Виттенбах от такой высокой милости прослезился. Герцог подумал весело: «Дорого обойдется тебе моя щедрость!» Но не успел герцог отвернуться, как слезы высохли на глазах у Виттенбаха. Теперь он не жаловался. Сказал только:

— Одна надежда на вас, ваше высочество. Верим — не дадите торговым людям оскудеть. А мы вашу руку держать будем.

— Не так руку, как карман, чтоб в нем ветер не гулял, — пошутил герцог. — Деньги нужны, Виттенбах. Деньги, деньги. Без них и Христос не друг.

Виттенбах знал — аудиенция у Карла-Густава недешево обойдется. Накануне говорено было об этом и среди негоциантов. Решили — герцогу деньги дать можно, они возвратятся в сундуки владельцев в тройном размере. И потому на слова герцога Виттенбах твердо ответил:

— Сколько скажете, ваше высочество, столько и будет.

— Ответ, достойный рыцаря! — хлопнул Карл-Густав Виттенбаха по животу. — Когда я стану королем, ты будешь у меня командиром рыцарского ордена купцов и ростовщиков. — Карл-Густав весело засмеялся.

— Ваше высочество, такой орден мог бы вам принести больше пользы, чем многие другие, позволю себе сказать, — заметил Виттенбах, все еще ощущая герцогскую руку на своем животе.

— Что ж, возможно, ты прав. А затем знай; торговые пути на Украине будут в твоих руках.

Виттенбах низко поклонился Карлу-Густаву.

— Мы будем молить небо и терпеливо ждать, — сказал он, прощаясь с герцогом.

Ждать? Напрасные слова! Карла-Густава лихорадка трясла от этого ожидания. Уж слишком долго приходится ему ждать! Он ждал, когда появится возможность продолжить дело Густава-Адольфа. Ждал, когда сможет поставить на колени русских людей. Когда Речь Посполитая будет под его скипетром. Когда на богатой украинской земле не станет никаких гетманов и вся чернь будет усмирена его храбрыми солдатами на веки вечные. Наконец, ждал, когда умрет королева Христина и он будет зваться по герцог Карл-Густав, а король Карл X Густав.

Чтобы не терять времени и сократить это ненавистное ожидание, Карл-Густап пока что отправился, в сопровождении генерала Горна осматривать крепости Ямь, Иван-город, Копорье и Орешек и проверять состояние гарнизонов в городах Ливонии и Эстляндии, по соседству с землями Московского царства.

В конце февраля, по приказу генерала Горна, несколько десятков лазутчиков под видом приказных ярыжек и мелких купцов перешли границы под прикрытием вьюги, непрестанно свирепствовавшей уже вторую неделю. Одним было велено подробно разведать, какие русские войска стоят на рубеже, в каком числе, кто воеводы, сколько пушек у московитов в пограничье, не снимают ли стрельцов с посадов. А другие должны были разведать, куда именно передвигаются московские полки и в каком числе. А также выведать, где хранится провиант, и какой, и в чем недостачу терпят московские солдаты.

10

…Провожать Демида Пивторакожуха сошлись побратимы — рудники и оружейники. За столом, на лавках вдоль стен, разместились гости. Александра едва успевала накладывать в миски жареное мясо, пирожки, кислую капусту. Демид подливал в оловянные стаканчики то меду, то випа. От этой смеси, от огня, пылавшего в печи, от табачного дыма шумело в головах.

— А помнишь ли, как пришел сюда? — Лесков наклонился к Демиду, тронул за плечо.

— Как не помнить? — У Демида засветилась на лице улыбка. — Пришел с опаской. Греха не утаю — думал: «Что тут за люди? Может, злые?» А встретили как родного. Работа, и хата, и вот… — поглядел на жену, присевшую на минутку с краешка скамьи, добавил растроганно: — и Леся.

— Ты ее там не обижай, — вмешался Никодим Сверчаков, мистер оружейного дела.

Белая борода его, по краям будто опаленная огнем, отливала медью. Брови кустились над молодыми, блестящими глазами. Все знали — Саня ему крестница. Когда выходила замуж, то у него, как у отца, дозволения спрашивала.

— Саню небось не обидишь, — заметил кузнец Чуйков. Широкое смуглое лицо его прояснилось улыбкой, он тронул пальцем медную сережку в правом ухе, стиснул в руке округлую чарку. — Она такая молодка — коли понадобится, сама постоит за себя.

— Не к чужим едет, — отозвался Лесков, — свои люди. Я в черкасской земле бывал, в Киев на ярмарку ездил. Люди такие же, как и в Москве. Православные люди. А господа что тут, что там, везде одинаковы.

Демид слушал внимательно каждое слово. Сердце наполняла благодарность к побратимам за их доброту и ласку. Жалость брала, что покидает их. Спросил Лесков, помнит ли, как сюда, в Тулу, приплелся. Шел с боязнью в сердце, со слабым огоньком надежды, а оказался среди родных. Руки, правда, у него были ладные, точно рожденные для железа, а все-таки и здесь научился немалому. Вот хотя бы Никодим Сверчаков — ему обязан был Демид многим.

Демид перевел глаза на Лесю. Лицо ее цвело розовым цветом, глаза играли огнями, стройная и легкая. Показалась ему она в эту минуту высокою белокорою березкой. Вот так бы сидеть и глядеть на нее, не отрывая глаз.

Демид растрогался. Угощал гостей.

— Пейте, ешьте, браты, Когда еще увидимся? — Грусть зазвучала в голосе.

Саня поглядела тревожно на мужа. Он перехватил ее взгляд, смутился. Лесков сказал:

— Русская земля велика, а у нашего брата судьба одна и путь один, а потому, верю, встретимся. Вот те крест.

— Крест не показывай, — загадочно заметил кузнец. — Крест к могиле ведет, пускай попы им размахивают. Наше дело — молотом по наковальне. Я бы с тобой подался, Демид-человек. Таких мечей гетману вашему черкасскому наковал бы, что только глянула бы на них шляхта — и врассыпную…

— Вот какие мы люди! — восторженно выкрикнул Лесков, — Нас, брат, никакая беда не скрутит…

— На нас Русь держится, — напомнил оружейник Сверчаков.

— На нас держится, а нами не гордится, — пошутил Лесков.

— Погоди, будет и так, — твердо ответил кузнец и поглядел на свои сжатые кулаки.

— Побаска есть такая… — тихо сказал Сверчаков.

Все с любопытством придвинулись ближе.

Оружейник низко опустил голову, задумался, потом, вскинув взгляд кверху, заговорил:

— Ехал царь в большой карете, а с ним рядом ближние бояре на сиденье, двое; напротив — голова стрелецкий; на козлах, рядом с кучером, — стольник-дворянин; на запятках — дьяки приказные. Дело к осени шло. Дорога дальняя, грязь выше колеи. Хоть и восьмерик лошадей запряжен, а все равно грузнут в грязи, колеса захлестывает. Едут степью, а грязищи конца не видать. Едут, беспокоятся, как бы не поломалась карета и все в грязь не попадали бы. Еще, не дай боже, утонуть могут.

Ближние бояре и плавать не умеют. Мыться привыкли в бане при палатах боярских. Поглядывают с опаской на дорогу. Тут под ними как треснет что-то, и наклонило карету набок. Бояре крестятся. Ухватили царя под локотки. Стольник-дворянин с козел кричит: это, мол, еще не беда, только колесо сломалось. А дьяки на запятках со страху чернильницы в грязь побросали, перья гусиные рассыпали. Трясутся. Стали лошади.

Думу думают ближние бояре. Ехать дальше или здесь стоять? А может, стольника или дьяков думных послать пешком на помощь кликать? Ведь где-нибудь поблизости село должно быть.

Пока думу думали, тут стольник-дворянин кричит: «Извольте видеть, ваше царское величество, вон при дороге словно бы кузня дымится! Позовем кузнеца, пускай повое колесо ставит да со своими подручными вытаскивает нас из грязищи».

Поправилась царю сообразительность стольника-дворянина. «Доброе дело, говорит, советуешь, зови скорей того кузнеца с подручными. А на Москву приедем — быть тебе уже не стольником-дворянином, а ближним боярином».

Бояре от тех слов опечалились, надулись, как индюки. Сопят. Думают: «Это еще неизвестно, будет ли стольник-дворянин ближним боярином. Пусть только карету кузнец с подручными вытянет, пошлем стольника-дворянина в вотчину его на отдых». А стольник меж тем кузнеца с подручными кличет.

Кликать долго не пришлось. Кузнец скоро услыхал. Кинул молот на землю, вышел на порог в фартуке кожаном. Спрашивает: «А кто это меня кличет, кому понадобился?» Стольник-дворянин ему в ответ:

«Ты такой-сякой, смерд поганый, или в глазах у тебя мякина? Не видишь разве — царская карета? У нас, говорит, беда стряслась, колесо треснуло, так смени его и со своими подручными вытащи нас из грязи».

Кузнец подошел ближе. И верно, видит — карета царская, и в окно на него сам царь смотрит. Поклонился кузнец царю в ноги.

А царь говорит:

«Ты, кузнец, смерд мой верный, сделай так, как стольник-дворянин мой приказал, и не мешкай. Получишь награду, какую сам пожелаешь».

«А мне награды никакой и не нужно, — отвечает кузнец храбро, — Для меня наибольшая награда, что вижу твое царское величество моими погаными холопскими глазами».

Весьма такой ответ царю понравился;

«Видите, — говорит царь ближним боярам, — вы говорили мне, что чернь в нашем царстве дерзка и своевольна, а она вон как почтительна и мне преданна».

Кузнец меж тем залез в грязь, обошел со всех сторон карету, под низ заглянул, подобрал чернильницы и перья, приказным дьякам отдал. «Понадобятся вам, думные люди», — говорит. Дьяки взяли и спасибо не сказали. Стал кузнец и задумался.

«Ты чего мешкаешь? — закричал стольник-дворянин. — Батогов, видно, захотелось?»

«Видно, давно не стегали!» — крикнули в один голос бояре.

Кузнец будто и не слыхал крика, поклонился еще раз до земли, так что вихрами своими грязи коснулся, и говорит:

«Колесо, твоя царская милость, я новое поставлю, шины у меня добрые, лучше, чем из аглицкого железа. Карету из грязи вытащим, но поедете дальше, и снова беда стрясется, поломается рессора».

«Как смеешь такое плести?! — озверели бояре. — Эй, дьяки думные, стольник-дворянин, живо вылезайте из кареты и отстегайте смерда!»

А царь рукой махнул — мол, замолчите — и говорит:

«А почему так, смерд мои верный, сказываешь?»

«А потому, — отвечает кузнец, — что много возле тебя, в карете царской, людей. Ты прогони ближних бояр, стрелецкого голову, стольнику-дворянину прикажи слезть с козел, пускай прочь убираются дьяки думные, и будешь ты в своей карете царской ездить много лет, на радость нам и себе на счастье. Ты посади, — говорит кузнец, — меня с подручными моими в свою карету. Если стрясется где какая беда в дороге, мигом поможем, оглянуться не успеешь, государь. А от этих пузатых ни добра, ни корысти».

Сверчаков замолчал, устало вздохнул, пытливо поглядел на оружейников.

— Добрый совет! — весело выкрикнул Лесков. — Молодца кузнец! Хватский мужик!

— А по мне, — покачал головой Степан Чуйков, — совет худой.

— Побаска эта, как сундук с двойным днищем, — пояснил Сверчаков. — Тут понимать нужно все. Карета — это, значит, царство наше. Выходит, бояре, дьяки, стольники — люди лишние, от них царству и царю одно беспокойство, а от людей работных — польза. Вон как!

Сверчаков, разглаживая бороду, испытующе поглядел на кузнеца. Тот неодобрительно повел головой. Блеснул глазами, засмеялся.

— Я бы не так сделал…

— А как? — с любопытством спросил Демид.

Кузнец перегнулся через стол, медная сережка закачалась под ухом, заговорил хрипло:

— Я бы, браты, и царя бы из той кареты выпихнул, пусть бы кузнец один с подручными сел в нее, а может, из нее и телегу подходящую сделал бы… Вот было бы царство! Вот хороший конец для твоей побаски, батя.

— Эх, правду говорит Чуйков, — с сердцем выкрикнул Демид, — да еще какую правду!

— Такого конца у побаски быть не может, — грустно отозвался Сверчаков. — Мысли у тебя больно горячи, кузнец. Остудить не мешало бы. С такими мыслями недолго и на дыбу прыгнуть.

— А что же в побаске твоей царь кузнецу сказал? — спросил жестким голосом Чуйков.

— Басня эта не для кузнеца, для царя басня.

— А ты попробуй расскажи се царю, — рассердился кузнец.

— Когда-нибудь расскажем, послушает нас царь, — уверенно стоял на своем Сверчаков.

— Вот как расскажешь, тогда мы с тобой и встретимся у дыбы в Тайном приказе: я — за думки горячие, а ты — за дерзость холопскую. Прожил ты больше моего, а дитею остался, батя.

— Свет не переиначишь, — поучительно произнес Сверчаков. — Всюду цари и короли, от них судьба наша зависит, а боярство и дворяне царям глаза отводят, оговаривают нас…

Лесков и Демид молчали. У Демида даже руки тряслись, так хотелось вмешаться в разговор. Ведь и про короля Речи Посполитой так говорили многие: король, мол, добрый, а паны-ляхи злые… Одна болтовня, лишь бы черни головы туманить… Слова кузнеца Чуйкова были ему как огоньки среди темной ночи в степном бездорожье.

Александра, чуть приоткрыв полные губы, откинулась спиной к стене, слушала спокойную, убедительную речь Никодима Сверчакова.

— Если царь царство наше от чужих нападений оборонять собирается, мы его руки держаться будем неотступно. Быть войне, и не за горами она. Демид куда собирается? Ведь знаешь, Чуйков?

— Гостям заморским одним ударом ноги перешибу, чтобы детям, и внукам, и правнукам заказали на пашу землю русскую с грабежом да лихоимством ходить! — горячо проговорил кузнец. — В этом я царю надежа. Ты меня на таком не лови. Знаешь, о чем болею. А вот нет у тебя смелости правде в глаза заглянуть, побасками и тешишься.

Демид сказал:

— Люди русские во всех державах рассеяны. Вы на мою украинскую землю поглядите. Король польский, хан татарский, султан турецкий, господарь молдавский, и еще сколько их — под каждым люди нашей веры в муках изнывают. А сколько в неволе, в Крыму да по заморским краям, людей наших! К галерам прикованы на всю жизнь. Сказывал мне как-то старый запорожец: в каком-то царстве пленников наших заставляют глубже рыб нырять в море, вылавливать жемчуг для господ. А за тот жемчуг купцам золотом платят… Надежда у нас на Москву великая. Толковала чернь в Переяславе и в иных городах, где было по дороге: теперь, когда Москва с востока, а мы с юга на Речь Посполитую ударим, конец придет мукам нашим.

— Надежда справедливая, — сказал Чуйков. — Недруги заморские тем и живут, лишь бы нас поссорить. А тебя-то как нынче купец в свейское королевство кликал?

— Так и я ему хорошо отрезал, — засмеялся Демид.

— А то, что мы без этих заморских рудознатцев обходимся, тоже дело немалое, — поднял палец Сверчаков. — Теперь они нашего брата заманивают. Руки людей русских в цене великой ныне…

…Светлело небо, когда, усевшись в сани, запряженные добрыми конями — подарком гетмана, — спрятав за пазуху грамоту и повесив через плечо дареную саблю, распрощался Демид с оружейниками. Держа руку Александры в своих руках, застыла, будто приросла к земле, ее мать. Высокого роста, седая, в продранной на локтях сермяге, она влажными глазами глядела на дочку.

Демид забеспокоился. Александра сама не своя, а теща подольет еще масла в огонь — заплачет Саня, и то держится, видать, через силу. Вот и Василько — как подпрыгивал на печи, а теперь сидит, точно цыпленок, нахохлился. Ребятишки вокруг него вертятся, а он то на отца глянет, то на мать, то к бабке повернется.

— Пора ехать, — робко говорит Демид. — Рассвело.

— Пора, пора. Нужно засветло доехать до Черного Бора, — советует Сверчаков.

Степан Чуйков, обняв руками Демида за плечи, трижды расцеловался с ним.

— Будь здоров, казак черкасский. Ежели часом что по так было у пас с тобой, прости. Чует сердце мое — встретимся с тобой, вот увидишь.

— Встретимся, — твердо говорит Демид, и что-то подсказывает ему: так будет.

— Прощай, дочка, — слышит Демид тихий голос тещи. — Ты ж ее, Демид, береги, присматривай хорошо. Да что говорить, — она смахивает узловатыми пальцами слезу с глаз, — не к чужим едешь, не в чужой край…

— Эх, мама, — благодарно восклицает Демид, — добрые слова ваши! Дайте, ненька, руку вам поцелую.

Сняв шапку, низко склоняется перед тещей, ловит обеими руками ее сморщенную руку и припадает губами к заскорузлой, загрубелой коже. Губы его ощущают соленый привкус слез, и он не знает, его ли это слезы или старухи…

— Казакуй хорошенько, — напутствует Демида кто-то из толпы.

— Счастливы будьте, люди, — машет рукой Лесков.

…Летит навстречу дорога. Ветер веет в лица, взвихривает гривы гнедым лошадям. Оглянешься — и уже не видно Тулы.

За овражком потонула колокольня собора. Василько, крепко прижавшись к материнской груди, задремал. Саня молчит. Новые, дальние края теперь влекут ее, хочется одного: скорей бы приехать!

Демид мыслями уже там, в Чигирине. Сейчас, пожалуй, есаул Лученко сразу до гетмана допустит.

Солнце выглянуло из-за туч, пригрело по-весеннему. Недалеко от селения Черный Бор стрелецкая застава. Пришлось остановиться. У рогатки собралось десятка два саней. Демид вышел на дорогу размять ноги. Посадский в войлочном треухе с удивлением указал на Демида другому посадскому:

— Гляди, кум, лошадей кнутом погоняет, а у самого сабля сбоку…

Демид не успел ответить, как послышалось за спиной:

— С дороги! Прочь с дороги!

Промчался крытый возок, на миг промелькнуло багровое лицо с черной бородкой, высокая горлатная шапка.

А за возком десятка три конных с пиками у стремян и самопалами за спиной. Стрельцы у рогатки едва успели бревно откинуть. Снопы снежинок, взвихренные копытами лошадей, заискрились, обсыпали людей, разинув рот глядевших вслед саням и всадникам.

— Боярин, видать, — сказал человек в войлочном треухе. — на Украину торопится. Теперь все туда летят, великому делу быть…

У Демида от этих слов радостно забилось сердце. Стрелецкий сотник в ферязи, покрытой серебристым инеем, обходил людей. Спрашивал, куда едут и кто такие. Стрельцы в сани заглядывали, шарили в соломе руками. Спова послышался крик, да не один:

— Дорогу! Эй, дорогу!

— Куда смотрите? Всю дорогу загородили!

Сотник и стрельцы кинулись к горланам, которые верхами ехали впереди длинного обоза. Сотник поднял руку.

— Стой! По какому делу и куда? Грамоту давай и заткни глотку! — прикрикнул он на конного, шумевшего больше всех.

Злость брала сотника. Вертись тут на дороге целый день! А что поделаешь? Приказано стеречь заставу с великим бережением. Идет войско на юг, как бы за ним следом лазутчики и иные лихие люди со злым умыслом не пробрались.

— А дело у нас государево. Вот тебе грамота. Да ты на розвальни глянь, стрелец-молодец, — сразу догадаешься, кто мы есть, тогда уж нас не укусить, — сыпал словами конный, хватски заломив куцую шапчонку набок и протягивая сотнику грамоту.

Вокруг захохотали. Говорун понравился. Демид увидел — на розвальнях, запряженных каждые шестеркой лошадей, поблескивали под вечерним солнцем пушки. Он пробрался ближе к обозу, шевеля губами, начал пересчитывать пушки, насчитал двадцать пять. Подошел к одному возчику и спросил:

— Из какой мануфактуры, брат?

Тот глянул исподлобья, потом опустил глаза на ломоть хлеба в руке, неторопливо откусил и, жуя, нехотя ответил:

— Из Морозовской.

— На Украину? — спросил Демид. Он понимал, что именно туда везут пушки, но хотелось почему-то услыхать отом от возчика.

Тот перестал жевать, глянул внимательнее на Демида, точно узнал его. Глаза подобрели, сказал:

— А куда еще? Но туркам и не ляхам…

Сотник прочитал грамоту.

— Твое счастье, — сказал недовольно, возвращая ее конному, — не будь государево дело, ты бы у меня получил угощение за словеса твои.

— Я знаю, где мое счастье, — весело ответил верховой. — Ну, поехали! — крикнул он, обернувшись к обозу.

Стрелецкий сотник строго повел глазом, заметал Демида возле саней.

— А ну, давай сюда! — заорал он, радуясь, что сейчас будет вознагражден за насмешливые слова говоруна обозного.

Демид неторопливо подошел к сотнику. Тот оглядел его, точно ел всего глазами. Спросил грозно:

— Ты чего там шаришь? Люди по государеву делу едут, почто их расспрашиваешь? — Не давал Демиду и рта раскрыть. — Где саблю украл? Кто таков будешь?

Стрельцы выросли рядом с Демидом, стали по обеим сторонам. Демид улыбался спокойно, оглянулся только на сани, откуда за ним неотрывно следила Александра.

Как бы она не перепугалась… Вот поднялась в санях, прислушивается встревоженно.

— Я тоже по государеву делу, — тихо пояснил Демид, — и сабля не краденая, а от гетмана Богдана Хмельницкого подарок.

— Казак? — недоверчиво спросил сотник. — Что-то не заметно по убранству твоему.

— Казак, — подтвердил Демид, — казак и оружейник. Из Тулы домой еду. А грамота моя вот, пан сотник.

Достал из-за пазухи свиток пергаментный и протянул сотнику.

Сотник развернул свиток, все еще подозрительно поглядывая на Демида.

Посадские подступили ближе, к ушам ладони приложили. Что за диво такое? О чем писано? Стрелецкий сотник вытер усы. Вслух начал читать:

«Богдан Хмельницкий, гетман Украины с Войском Запорожским его величества царя Алексея Михайловича. Всем и каждому особенно ведать надлежит: Демид Пивторакожуха, казак Чигиринского городового реестра, на Московское царство в город Тулу выезжает и оттуда возврат к своему полку иметь будет, на что движение как ему, так и женке его и сыну безопасно и беспрепятственно быть должно. Понеже Демид Пивторакожуха нам верную службу служил, а ныне не при сабле, даруем мы оному казаку саблю нашу, о чем ведать надлежит всем разом и каждому особенно.

Дано в Переяславе дня Януария четырнадцатого, лета господня 1654.

Богдан Хмельницкий — своею рукой».

— Вот это так! — послышался чей-то полный удивления голос в толпе.

— Путь тебе вольный, — проговорил почтительно стрелецкий сотник, возвращая грамоту Демиду. — В помощь гетману твоему вон тот обоз поехал, — кивнул он головой в сторону пушечного обоза, удалявшегося от заставы. — Добрая сабля у тебя, добрая, — похвалил сотник. — А ну, покажи.

Демид снял с плеча саблю, подал сотнику. Тот умелой рукой вытянул ее из ножен, поднес к глазам.

— Изрядная сабля. Шляхту будешь брать ею хорошо. И что ж, у гетмана при поясе она висела? — с недоверием спросил у Демида.

— При поясе ли, того не знаю, а что мне собственноручно дал, о том и в грамоте прописано.

Сотник еще раз оглядел эфес, у которого на шнуре покачивалась белая кисть, вздохнул завистливо и возвратил саблю Демиду.

— А что, гетман как царь там, в черкасской земле? Или как? — полюбопытствовал кто-то из посадских.

— Не твоего разума дело! — строго прикрикнул стрелецкий сотник. — Знай свое!

— И мы на Украину, — сказал посадский, который недавно подшучивал над Демидом. — Соль везем, поташ.

— Вместе поедем, веселее будет! — Демид бегом кинулся к своим.

Александра встретила радостно. Все слышала и все видела. Выходит, грамота черкасского гетмана вон какая важная, что сам стрелецкий сотник с Демидом почтительно обошелся, точно ее Демид не простой рудознатец, а человек думный.

…На пятый день дороги верховой ветер сменился низовым; он ударил в лицо, пьянящий, шелково-мягкий ветер. У Демида ноздри задрожали.

— Эх, Леся, недолго уж нам странствовать!

Захотелось соскочить с саней на дорогу и бежать рядом с утомленными лошадьми. Может, так скорее. И хотя кругом лежал снег и зима, казалось, вовсе не собиралась покинуть землю, но Демида не обманешь. Что ни говори, а ветер остро пахнул весною. Когда Демид сказал о том Сане, она только улыбнулась. А он мог бы поклясться: если закрыть глаза, не видеть вокруг себя снегов, а только дышать, и все, то, ей-ей, пахнет ветер далекой южною степью и гладит лоб, точно шелковой китайкой, омоченной в днепровской воде.

11

Зима в том году в Киеве была снежная. По склонам Днепра холмистыми грядами лежал снег. Даже на четырех перевозах, соединявших правый и левый берега Дпеп-ра, намело его столько, что по приказу полковника Павла Яненка жители города сбрасывали снег лопатами. Войт Василь Дмитрашко и бургомистр Яков Головченко сами наблюдали, чтобы на мостках и на подъездном пути к Золотым Воротам было чисто и опрятно. В поле, за город, вышли цеховые люди с лопатами и кирками. Даже радцы и лавники и те трудились. Хотя руками работали мало, но все же суетились, бегали, кричали, присматривали, чтобы приказов войта и полковника никто не нарушал.

Бешено кружилась вьюга, словно Дикое Поле сошло с места и поползло на Киев. Как ни сгребали со шляхов снег целыми днями, а за ночь его насыплет столько, что наутро не узнать, где дорога. Откуда-то из дальней степи поднялась метель. Засвистал гуляка ветер, погнал тучами снег, завеял им весь Киев, щедро засыпал Магистратскую площадь, устлал пушистыми коврами Подол, сровнял берега Днепра.

…Купец Степан Гармаш в самую метель очутился в Броварах. Пришлось остановиться в корчме «Золотой Петух». Сунулся было в одну хату, в другую — всюду один ответ: «На постое казаки».

А в «Золотом Петухе» шум, крик, песни, чадно от дыма, водкой пахнет. Лучины по углам мерцают в клубах табачного дыма. Хозяина куда-то нелегкая унесла, а хозяйка, проворная черноволосая Катря, как и гости ее, была под хмельком. Встретила Гармаша, точно отца родного. Помогая стащить кожух, поймала руку и поцеловала.

— Лышенько, да где ж я вас, вельможного пана, положу на ночь? Была светлячка свободная, да какой-то чужеземец притащился. Онисим-то мой еще в Переяславе. Сказывал, как туда ехал: «Хмелю без меня никак», А тут, видите, пан, людей что соломы нанесло. И все в Киев. Все в Киев… Точно взбесились.

Шинкарка сыпала словами между делом. Вытерла рушником край стола. Отпихнула, точно сноп, пьяного казака в угол, поставила миски с холодцом и квашеной капустой, нарезала хлеба, сияла с полки пузатый графин оковытой[3].

Степан Гармаш потер довольно руки, сел на лавку.

— Ну, будем! — ласково сказал шинкарке. Цепкими пальцами взял налитую ею кружку и не спеша процедил сквозь зубы.

Выпивши еще полкварты и налегая на холодец, Гармаш думал свое. Не худо, что новую домницу порешил ставить в Веремиевке, под Седневом. Теперь как никогда пригодится она. Видно по всему, войне скоро снова быть. Потекут ручьем золотые в его сундуки…

Следовало бы Гармашу быть в Переяславе. Туда все видные люди поехали. А вот он никак не поспел вовремя. Вспомнив, по какой причине это сталось, даже зубами заскрипел. Небось там теперь все полковники. Может, и купцы московские приехали? Генеральный писарь там. У Гармаша дела к нему неотложные. Если бы не эти бездельники, работные люди на домнице, был бы и он в Переяславе! Подняли, проклятые, шум: «Давай деньги, не то дальше работать при домнице не станем! Мол, знаем тебя. Построим, а тогда дашь, сколько ласка твоя, а твоя ласка короче комариного хвоста». Вот что несли, своевольные. А больше всех тот, с диковинным прозвищем, как же его, проклятого бездельника, звать? Не то со злости, не то от горелки выбило из памяти прозвище горлопана.

Доиил Гармаш кварту, похрустел огурцом на зубах, подцепил вилкой кусок мяса из студня и припомнил:

— Подопригора Федько… Н-да, поморгал глазами завидущими… Наделал беды, а сам подался кто знает куда, А зерна злого своевольства в душах черни посеял, А как же?..

Покачал Гармаш головой, обращаясь к невидимому собеседнику: вот что чернь творит теперь! А все из-за Хмеля, все потому, что он с нею цацкается. «Ой, Хмель, Хмель! Зря ты руку черни держишь, — подумал Гармаш. Тут же решил: — Поручу управителю Ведмедю разведать, откуда этот Федько Подопригора. Из какой речки приплыл к моему берегу? Видать, харцызяка беглый! Вот только с домницей закончат, из-под земли добуду, и тогда я ему припомню! — Засосало под ложечкой, когда вспомнил, что пришлось деньги заплатить. — А как еще мог он поступить? Кому на чернь пожалуешься? Теперь и полковники не слишком охочи на помощь. На золото лакомы и на обещания щедры, а чтобы чернь работную припугнуть, а коли надо, и плетьми постегать, — того боятся. Всё на гетмана кивают. А что гетман?..»

Гармаш жмурится. С удовольствием обгрызает крепкими белыми зубами телячью косточку. Невольно приходит мысль: «И я при гетмане не прогадал. Чем был? А чего добился? Многого! Теперь и польская шляхта денежных людей не обидит. Да и бояре вреда таким людям не причинят». Гармаш улыбнулся, вытирая платком жирные пальцы.

Выходило не худо. Были деньги, были домницы и рудни, были лавки во многих городах. Из безвестного торгаша стал важною особой. Иноземцы величают: пан негоциант! Уже и свои купцы коситься начали. Как бы не навредили, проклятые! Известное дело, завидуют. А как не завидовать! Гармаш — первое лицо при гетманской обозной канцелярии. Через него с иноземными негоциантами вся торговля идет. Вот разве только киевлянин Яков Аксай начал уже локтями отпихивать Гармашовых приказчиков на Таванском перевозе. Скупает там у турок и венецианцев пряности, шелка индийские, персидские ковры. Толкуют, в Киеве уже две лавки с восточным товаром открыл. Видать, хабара дал кому-то из полковников, что дозволили прямо с Таванского перевоза, минуя таможню, возить товар. Нужно будет несколько словечек папу Лаврину Капусте невзначай подкинуть.

«Ах, все было бы еще лучше, если бы не чернь проклятая! Кто знает, не поступит ли она с нами так же, как с польской шляхтой поступила?»

У Гармаша от такой мысли сердце похолодело. Господи! Неужто на нее и управы нет? Взнуздать бы ее покрепче. Об этом подумать надлежит не только денежным людям, но и старшине гетманской. Гармашу известны были мысли некоторых полковников по этому поводу. Правильные мысли были у генерального писаря Выговского и некоторых шляхетных полковников. Таким людям Гармаш не пожалеет и денег дать на святое дело.

Видано разве такое, чтобы в присутствии достойного человека, хотя бы и в шинке, простая чернь вела себя так свободно, как вот сейчас? Мелькнуло и другое. А как еще в московском подданстве будет? Может, с турками или поляками торговому человеку лучше было? Хорошо ли задумал гетман?

То, что вся чернь так и пляшет от радости, заставляло Гармаша насторожиться. Там, где чернь радуется, зажиточный человек может пострадать. Полный карман пустому но пара.

Вспомнил Гармаш Франкфурт, куда ездил торговать осенью. Все там чинно и ладно. Негоцианты в великой чести. Ровня королевским вельможам. А тут, у себя на родине, только и берегись голытьбы да черни. Да еще неизвестно, какую песню бояре московские запоют.

Одна надежда — быть войне, а в войне в нынешнее время сабля без золота слабое оружие. Одною саблей победы не достичь, если она не в союзе с золотом. Это гетман давно понял, потому и купцам всяческое облегчение по временам дает, а то бы тяжко пришлось торговому человеку.

От докучных мыслей и холодец показался Гармашу невкусным, Между тем шум в корчме усиливался. Стало совсем как на ярмарке. В одном углу песню завели, в другом бубен со скрипкой захлебываются: пляшут казаки, ударяют каблуками о пол так, что стены дрожат… Молодой рослый вояка, держа кварту в руке, зычным голосом, заглушившим весь шум в корчме, завопил:

— Братья казаки! Воины за веру и волю! Послушайте, что вам скажу!

— Говори, Чумак!

— Тихо, дьяволы! Чумак слово разумное скажет…

— Режь, Чумаче-юначе, правду-матку!

— Давай, казак-друзяка!

Ободренный возгласами, Чумак вышел на середину корчмы. На какой-то миг действительно настала такая тишина, что Гармаш услыхал, как бешено хлещет ветер по стенам корчмы. А Чумак, широко расставив ноги, размахивал квартой и говорил:

— Нехай каждый побратим в эту минуту протрезвеет, потому что пить будем за вечное братство с народом русским, с которым гетман Хмель в Переяславе соединил нас на всю жизнь, на веки вечные. Правду говорю, голота-казаки?

— Эге ж, правду!

— Как слеза, чиста правда твоя, Чумаче!

— Говори дальше, Чумак-казак, только обожди чуток, дай тебя поцелую.

Казак с бубном потянулся к Чумаку, пытаясь обнять, но крепкие руки ухватили его за полы и оттащили.

— Так слушайте, что скажу, казаки-бедняки! Теперь мы еще при саблях и мушкетах, они еще пригодятся нам. А кто мы на самом деле? Да мы те, кто пашет, сеет и жнет, а злотые, которые из нашего пота отливаются, текли в Варшаву и в Краков. Паны, шляхта, будь их сила, железо вырвали бы у пас из рук, особенно то, какое на боку носим. Так будем же крепко держать в руках сабли, чтобы паны за Вислой да и те, что по Днепру нашему, свое место знали, не порочили бы нас, чернь злосчастную, которую Хмель казаками сделал, не обижали бы, помнили, что сабли наши остры и к гонителям пашей веры беспощадны.

— Бей панов! — крикнул казак с бубном.

Но слова Чумака, только что сказанные, были исполнены правды, и выкрик казака погас, точно огонек на ветру, ибо иное всплыло в памяти и мысли каждого понеслись сквозь вьюгу, сквозь заснеженные просторы в Переяслав, где, как рассказывали люди, уже состоялась Великая Рада, на которую созвал Хмель представителей от всего кран — от Черного моря и до Сана…

На раскрасневшихся лицах казаков, которых непогода случайно свела в «Золотом Петухе», застыло выражение какого-то особенного, торжественного подъема. Огнем запылали глаза, тревожно-счастливо забились сердца в груди.

Казак Киевского полка Тимофей Чумак стоял посреди корчмы. Даже суетливая корчмарка замерла за прилавком, приоткрыв то ли от удивления, то ли от восторга свои вишневые полные губы. В короткий миг пролетела перед Чумаком вся его Жизнь, жизнь незадачливого оружейника-мечника. Ковал мечи для чужих воинов в цеху мечников за восемь грошей в день, а рыба карп стоила четыре с половиной гроша, щука — семь грошей, мерка пшеничной муки — пятьдесят грошей. Как прожить?

Хмель призвал бедноту и чернь биться за волю. И Чумак пристал к Хмелю. Вскоре сделался казаком Киевского полка Чумак. Раньше, бывало, лавники и радцы над ним беспрепятственно расправу чинили, а уж про панов-ляхов и говорить не приходилось. Теперь не те времена. Где шляхта? Так бежала от полков Хмеля, что и по сю пору пыль стоит на дорогах…

Теперь, когда Москва взяла под защиту родной край, кто осмелится ругаться над православным людом убогим? На вражью кривду народ мушкетом и саблей ответ даст. Толкуют по-всякому. Кто говорит — бедняку и дальше в бедах изнывать. Что станется в будущем — увидеть, может, и не придется. Но одно твердо, как кремень: унии не будет, польских шляхтичей и иезуитской чумы не будет, в турецкую и татарскую неволю отдавать людей православных никто не осмелится теперь.

Киев городом русским будет, как и был прежде. Сжег его два года назад Радзивилл, а город уже снова вырос, да еще краше стал. А начнут Хмель с полковниками простых людей своих, посполитых да работных, кривдить, и на них управа найдется… Сабли и мушкеты никому не нужно отдавать. Вон в русской земле как чернь припугнула бояр! К самому царю, сказывают, пошли, и царь выслушал, уступили бояре… Потому что и царь и Хмель повинны знать: без черни, без людей посполитых, оборонить край от иноземных захватчиков нельзя.

Окруженный казаками, уже сидит на лавке Чумак, попивая горелку. Кипит, пенится живая беседа. Хоть крепка оковытая в «Золотом Петухе», но сегодня не берет она ни казаков, ни Чумака, который, впрочем, не очень падок до нее. Все об одном толкуют — как это будет в Киеве, когда приедут великие послы московские, как присягу приносить будут?..

…Степан Гармаш чувствовал себя неважно. После слов Чумака появилось желание выскользнуть неприметно из корчмы. Он внимательно приглядывался к побагровевшим лицам казаков и беспокоился. Недоброе предчувствие грызло сердце. Даже пожалел, что остановился в «Золотом Петухе». Будь здесь хозяин его, Онисим Солонина, тот сразу бы утихомирил казачню.

Гармаш подумал: «Лучше бы сквозь вьюгу пробиваться в Киев. Зря послушал своего возчика».

У Гармаша даже дыхание перехватило, когда к нему подошел казак в синем кунтуше. У казака из-под высокой сивой смушковой шапки свисал оселедец, закрывая половину лица.

— Ты кто? Поп? — спросил казак грозно.

— Нет, казак, не поп, — мирно ответил Гармаш.

— А почему корчмарка тебе руку целовала? А может, ты иезуит? — Казак перегнулся через стол, заглядывая Гармашу в глаза.

Катря выскочила из-за перегородки. Смело толкнула казака в грудь.

— А ну, Трохим, садись на свое место. Чего к пану Гармашу прицепился?

— А где ж его гармата[4], Катерина? — спросил казак, и громкий хохот заглушил его слова. — А ежели он пан, то нехай за Вислу топает, туда все паны подались…

Гармаш онемел. Но казак не успокаивался:

— Гармаш, а без гарматы… Выходит, пропил, а раз пропил оружие, то должен быть, по универсалу гетмана Богдана Хмельницкого, казнен смертью. Понимаешь, Катерина?

— Да отцепись от достойного человека! Ты бы на себя в зеркало поглядел… Красавец какой!.. Иди, говорю, дай человеку поесть.

— А я знаю, что ты меня любишь! Знаю! — казак засмеялся. — Ты только скажи мне, Катерина, что он за гармаш. ежели не при гармате?

Казак снова наклонился над Гармашом, но в эту минуту в корчму из задней каморки пошел сотник Цыбенко и, раздвигая куликами любопытных, столпившихся вокруг стола, за которым сидел Гармаш, заорал:

— А ну, казаки, по местам!

— А ты кто будешь, что гетманствовать вздумал в «Золотом Петухе»? — Трохим решительно обернулся к Цыбенку, положив руку на саблю.

— Я сотник гетманской канцелярии Цыбенко! Может, слыхал?

Шум затих, и Трохим нерешительно отступил от сотника.

Гармаш, точно спасенный из проруба, потянулся руками к Цыбенку. А тот уже стоял возле него и, кланяясь, говорил:

— Имею честь, пан Гармаш, пригласить вас от имени негоцианта, которого сопровождаю по поручению генерального писаря. Он изволит ожидать вас в светлице.

А через минуту Гармаш уже сидел в задней каморке, за перегородкой. Через дубовую дверь едва проникал сюда гомон из корчмы. Там сотник Цыбенко, освободившись наконец от подопечного негоцианта, поставил казакам, чтобы обиды не было, два ока[5] горелки.

На столе посреди каморки поблескивали свечи в подсвечниках. В стеклянных кубках темнело вино. Гостеприимный негоциант угощал Гармаша, накладывал на тарелку жареной рыбы, добавлял миндальной подливы.

— Считаю за великую честь с вами познакомиться. Если бы не этот дерзкий казак, я так и не узнал бы, что уважаемый пан Гармаш здесь. А у меня к пану важное дело. Но мы еще об этом поговорим. Как только услышал шум в корчме и ваше имя, тотчас послал сотника к вам на выручку. Теперь понимаю, почему генеральный писарь предусмотрительно предложил мне охрану. Чернь ваша весьма распустилась… Здоровье пана!

Гармаш только глазом косил. Но любил он говорливых шляхтичей. Поэтому только слушал, попивая вино мелкими глотками. Если бы не Цыбенко, которого знал уже не первый год, возможно, еще подумал бы, несмотря на всю опасность пребывания среди опьяневших казаков, принять ему приглашение незнакомого шляхтича или нет. Но если шляхтича сопровождает сотник из свиты генерального писаря, значит, он птица важная. Однако Гармаш решил пока только слушать.

Есть не хотелось. Пьяный казак отбил охоту к еде и питью. Кто знает, что он мог натворить. Теперь голытьба на все способна. И снова горестно подумал Гармаш: «Напрасно Хмель дерзкой черни мирволит… Для достойных люден от этого одно беспокойство».

Спаситель Гармаша, шляхтич Иероним Ястрембский, назвавший себя, согласно негоциантской грамоте, Якобом Роккартом, словно отгадав то, что заботило Гармаша, приглушив голос, говорил:

— Ни в одной стране чернь не посмеет так дерзко обходиться с благородным господином. Это, прошу вас, милостивый пан, все от вашего пана гетмана пошло. Как бы и ему это не откликнулось…

Зловещие огоньки блеснули в глазах Ястрембского.

Гармаш промолчал. Пес его знает, куда клонит? А может, это дозорец Лаврина Капусты? Гармаш предусмотрительно спросил:

— А откуда пан негоциант меня знает и по какому делу я пану понадобился?

— О-о, это любопытная история! Еще успею рассказать милостивому пану. Но должен сказать: я еду из Переясавна и весьма счастлив повстречать пана в дороге, в этом «Золотом Петухе»… Так выпьем за нашу счастливую встречу!

Степан Гармаш подобрал ноги под столом, точно намеревался вскочить, пристальнее присмотрелся к шляхтичу. Что его зовут не Якоб Роккарт, в этом Гармаш мог бы поклясться. Да и то, что это человек неторговый, также было ясно зоркому Гармашову глазу. Из всего выходило — человек опасный, лучше держаться от него подальше. Узкоплечий, в кунтуше топкого сукна, подкручивая черные усы, шляхтич ни на миг не замолкал:

— В Переяславе Хмельницкий совершил неосторожный шаг. Вам, как человеку достойному, могу доверить это совершенно конфиденциально. Теперь король Ян-Казимир никогда не простит ему такой измены. У Хмельницкого была еще возможность добиться от короля Речи Посполитой забвения провинностей, а теперь нет… Не бывать ему гетманом уже никогда. Никогда!

— Как же это не бывать? — не выдержал Гармаш, хоть и решил про себя о таких вещах не говорить. — Ведь гетман он, а не кто иной?

— Это, милостивый пап, как говорят у вас, бабка надвое ворожила… К слову сказать, у меня в моем маетке есть бабка ворожея, кинет горстку проса и судьбу человека читает, точно в воду смотрит.

— Я, пан, хотел бы знать, какое у вас ко мне дело. Человек я простой и во всяких тонкостях не разбираюсь, потому простите мне назойливость мою.

Гармаша разбирала злоба. И привела его нечистая сила в эту проклятую корчму в метельную ночь! Что ни говори, а не везет Гармашу в «Золотом Петухе». Год назад чуть не отравился здесь, выпил вина заморского, а потом неделю животом маялся. Теперь новая забота: то пьяный казак, точно репей, прицепился, а теперь шляхтич, как паук, ткет вокруг него паутину. Но напрасно хлопочет. Гармаш не муха. Еще не хватало, чтобы снова сюда пьяные казаки вломились. Тогда заварится каша. Да правду сказать, и то беспокоило, что у шляхтича была охранная грамота от генерального писаря.

Шляхтич посмотрел на него пытливо. Ласковое выражение сбежало с лица. Крепко сжались тонкие губы. Под темными бровями злым огоньком вспыхивали глаза. он встал, подошел к двери, отворил ее и, убедившись, что за дверью никого нет, закрыл. Снова сел напротив Гармаша, недобро поглядывая на него.

У Гармаша от того взгляда стало тяжело на сердце. Может, злодей какой. Приставит сейчас к груди пистоль: «А ну, развязывай кошель!» Даже пересохло в горле. Крикнуть — не услышат.

— Не хватает вам твердости духа, пан Гармаш, — тихо заговорил шляхтич, — да и память у вас коротка…

— Позвольте… — попробовал обидеться Гармаш.

— Не позволю! Святого отца Казимира Лентовского знаете?

Гармаш, точно брошенный в прорубь, оледенел. Господи, вот оно! Думал, со временем пройдет… сгинет, как темная ночь перед неизбежным рассветом. Чтобы чего злого не накликать, даже Выговскому ту ночь в своем переяславском дому никогда не напоминал… Подумалось в этот миг: на одну-единственную ночь продал душу дьяволу, а теперь и не расквитаешься.

Всплыла в памяти ночь в Переяславе. Лютая зима тогда была. Ксендз Лентовский вел льстивые речи, соблазнял золотом — уговорил, а между тем казаки под Берестечком напрасно ждали новеньких пушек и ядер от Гармаша… Так и не дождались. Правда, выгоду от всех этих дел Гармаш получил немалую… Долго боялся, как бы Капуста не напал на след. Но все прошло… У Гармаша даже лоб взмок; всунул руки в карманы, чтобы скрыть от шляхтича трясущиеся пальцы. Так внезапно, когда всем людям праздник, ему пришел черный день.

Теперь понял — не для торговых переговоров разыскивал его проклятый шляхтич. На три версты запахло уже иезуитами. Свяжись теперь с этим племенем — один тогда путь: в Чигиринский замок, прямо в пасть к Лаврину Капусте.

— Вижу, память у вас стала лучше, и теперь вы как будто догадались, какое у меня к вам дело… Для любопытных имеете ответ: негоциант из Кракова, Якоб Роккарт. покупаете у меня адамашок фландский, брюссельский кармазин, моравский коленкор, а если угодно, то и железные изделия из Силезии. Теперь поздно колебаться, пан Гармаш. Вы благоразумно поступили в свое время. Подождите, получите такой барыш, какого ни одна торговая компания вам не давала, Схизмату Хмелю недолго осталось пановать. Поэтому будьте смелее. Король Речи Посполитой, император Римской империи Фердинанд, хан крымский и султан турецкий пойдут на него войной. Что значит одна Москва против такой силы! Вы должны понять: торговому человеку от Хмеля ждать нечего, его руку держат такие же гультяи и разбойники, как тот пьяница, что к вам привязался…

— Что же я должен делать? — заикаясь, спросил Гармаш.

— Вот это другая речь, пан негоциант! — весело воскликнул Ястрембский. — Теперь об этом не будем говорить. Времени у нас и в Киеве хватит. А лучше выпьем доброго меда, который мне хозяйка «Золотого Петуха» на стол поставила…

Но Гармашу и мед показался горьким…

…С темными мыслями, с тревожным сердцем подъезжал на рассвете к Киеву Степан Гармаш. Запомнится ему встреча в броварской корчме «Золотой Петух»! Он оглянулся в надежде, что, может быть, за его санями и нет никого, но надежда была напрасна. Позади в крытых санях ехал шляхтич в сопровождении приставленной к нему охраны.

Гармаш думал. Может быть, верно все то, что наболтал в корчме шляхтич. Да, трудно торговому человеку с Хмельницким, крутой нрав у гетмана! Все дай да дай. И все мало! Как кричал на купцов этим летом в Чигирине, после батогской битвы! Обозвал каиновыми детьми, грозился отхлестать плетьми! И все потому, что, вишь ты, мало ему самопалов да фальконетов сделали. Не хочет, вишь ты, за рубежом оружие покупать, говорит — дорого, а у своего купца за ломаный грош берет то, за что золотом немцу или шведу платит… Да что торговые люди! Вот и полковников немало в обиде на гетмана. А разве забудет Гармаш свою обиду, как его гетман на колени перед хлопами поставил, как поносил тогда и издевался… Такого не забудешь. Нет! С Москвой теперь соединился. Это, может, и неплохо. Свободный путь будет теперь для торговли по всей земле Московской. Но и Хмель теперь еще круче станет. Обдерет со своих купцов перышки, как с битых уток. А что, если плюнуть на все и податься с деньгами за рубеж? Слава Иисусу, деньги есть и тут, и во Франкфурте-на-Майне на всякий случай лежит кругленькая сумма талеров. Спасибо негоцианту Вальтеру Функе, научил. Но куда подашься? Здесь свои мельницы, домницы, две гуты. Свои усадьбы в Киеве, Переяславе и Чигирине. Господи, что ж это будет? И наконец Гармаш решил: «Не я один в таком положении, не первый я и не последний… Придется снова наведаться к Выговскому, тихо, мирно, не спеша потолковать…» Гармаш знал, как нужно говорить с паном генеральным писарем. Все ж таки он, Гармаш, был свидетелем его встречи с ксендзом Лентовским…

Но чего захочет от него шляхтич? Крутил, крутил, да так и не сказал. До Киева все отложил. И нужен ему этот шляхтич, как колесо к саням. Но, может быть, через него удастся завязать отношения с краковскими купцами? С тех пор как война началась, никакой торговли с Речью Посполитой не было. Проезжие купцы рассказывали: в Польше хлеба не уродило, много полей и хлопских и панских стоят незасеянные, за четверть пшеницы платят триста грошей, а за овес, пожалуй, и дороже… Вот бы заработал Гармаш, кабы удалось сбыть пшеницы на краковскую ярмарку…

Так, погружаясь в свои заботы, точно в быстротекущие волны, не заметил Гармаш, как его сани, переехав по мосту Днепр, промчались Подолом, и только когда начали подыматься в гору и уже видны стали Золотые Ворота, он вздохнул, оглянулся назад еще раз, убедился, что сани шляхтича едут следом, и вздохнул вторично.

Ясное зимнее солнце пылало в чистом небе. Горели золотым пламенем купола Софийского собора. На оголенных ветвях могучих дубов, стоявших вдоль дороги, каркало воронье. По стенам, с обеих сторон тянувшимся от Золотых Ворот, расхаживали караульные, а над самыми воротами развевали на ветру бунчук киевского полковника Яненка.

Багряные стяги на башнях у Золотых Ворот показывали, что город готовится к великому празднику.

Степан Гармаш, увидав купола святой Софии, набожно перекрестился. Взмолился в душе, чтобы беда миновала, прошла стороной. Слава богу, жил покойно, и дальше так удастся. Сына Дмитра в этом году отдал в науку в Могилянскую коллегию, дочь Гликерия замуж собирается за генерального есаула Демьяна Лисовца. Придется в приданое ей дать мельницу и усадьбу Чигиринскую. Генеральный есаул хоть и не из панов, а руки у него загребущие и глаза завидущие… Гликерия что! Девка дура, ей лишь бы любиться да песни петь, а есаул хват, без лишних разговоров сказал:

— Вы, батечка, уж не поскупитесь. За такой дочкой и мельницу, а то и две не жаль дать.

— Хватит, пан есаул, на первых порах и одной, — решил Гармаш и подумал: «С есаулом придется держать ухо востро. Зазевайся — тут же вокруг пальца обкрутит, и не опомнишься — поздно будет».

…Сани остановились перед Золотыми Воротами. Двое казаков в синих жупанах, в желтых сапогах со шпорами подошли к саням.

— Кто такие будете? — спросил казак в сизой смушковой шапке.

— Вот тебе, рыцарь, грамота моя, — ласково сказал Гармаш, протягивая свернутую в трубку грамоту казаку.

Казак взял ее и пошел дальше, к саням шляхтича. У Гармаша сердце екнуло: а ну как сейчас возьмут проклятого шляхтича казаки да сразу прознают, что он за птица? Но радостно вздрогнул, услыхав почтительное обращение казака к шляхтичу:

— Прошу следовать далее, милостивый пан! — И затем басовито Гармашову возчику: — Эй ты, пентюх, дай дорогу вельможному пану!

Возница оглянулся через плечо на Гармаша, как бы спрашивая: как быть, послушаться караульного или, может, не стоит? Но Гармаш кивнул головой — мол, слушайся казака.

Сани шляхтича и за ними сотник Цыбенко с конными проехали мимо.

Караульный казак подошел к Гармашу, возвратил охранную грамоту. Гармаш спросил:

— А что это за птица такая, рыцарь?

— А пес его знает, только у него охранная грамота от генерального писаря Ивана Выговского. С такими лучше не мешкать. Был уже у меня один случай… — Но какой именно, казак не договорил, махнул вознице рукой и пошел к другим саням.

Проезжая под Воротами, Гармаш снова перекрестился. Господи, может, минуется нежданная беда…

Но беда не миновала. Вечером, когда Гармаш попарился уже в домашней бане и сидел возле жарко натопленной кафельной печи, попивая медок и слушая болтовню Гликерии, управитель принес записочку. Гармаш только рукой за сердце схватился. Догадался сразу. Побледнел, разворачивая записку. Не отвечая на взволнованные расспросы дочери и жены, заторопился. Приказал управителю заложить в санки одну лошадь и поехал без возчика.

Темной киевской улицей, сбегавшей с горы к Днепру, гнал Гармаш лошадь.

Искры снега из-под кованых копыт ударяли в лицо. Когда сани скользнули в низину, оглянулся воровски и, хлестнув вожжами гладкие бока лошади, свернул в мелкий соснячок. Ехал недолго.

Высокие черные ворота встали поперек узкой дороги. Не успел Гармаш выйти из саней, как ворота отворились, и он, передернув вожжами, опасливо въехал на темный двор. Где-то впереди поблескивали в высоких окнах огни. Второй раз в жизни приходилось Гармашу въезжать в бернардинский монастырь.

Человек в длинной рясе, в камилавке на склоненной голове ловко подхватил его под локоть, помог вылезти из саней и, ступая на четверть шага позади, все еще придерживая Гармаша за локоть, повел узенькой мощеной дорожкой к монастырю. У лестницы монах остановился. Указал рукой на высокую дверь, возле которой стоял другой, низенький, похожий на жбан монах, и ржавым голосом сказал:

— Прошу, милостивый пан Гармаш.

У Гармаша под рубахой мурашки по спине забегали: «И этот проклятый ворон мое имя знает!»

Тяжело шагал по лестнице, глядя себе под ноги. Монах распахнул перед ним высокие тяжелые двери.

12

Уже прискакал из Переяслава гонец гетманской канцелярии, сотник Мартын Терновой. Привез весть о том, что великие послы выехали. Полковник Павло Яненко сделал смотр войскам. На широкой площади перед магистратом выстроились сотни.

Киевляне сбежались со всех концов города.

Звучала музыка, трубили трубы, весело развевались на ветру знамена и бунчуки.

После метели настал погожий день. Солнце светило ослепительно ярко, точно весна уже прибыла из южных степей.

В воздухе остро пахло свежиной, и был у него привкус (как подумал Яненко, сидя в седле) раскушенной на зубах вишневой косточки.

Войт Василь Дмитрашко после смотра полка пригласил полковника Яненка и гетманского сотника Тернового на обед. За столом собрались бургомистр Головченко, радцы Деркач и Кудлай, лавники Семен Дараган, Карпо Момот, Федор Ручка, Демьян Рубец и Степан Гармаш.

Еще не смерклось, а слуги уже внесли свечи в медных канделябрах, расставили под зеркалами вдоль стен. За окнами на горизонте садилось солнце, окрасив небосвод длинными розовыми полосами.

Слуги прислуживали за столом. Хозяйка и дочери войта не выходили в передние покои. Дмитрашко приказал, чтобы никто тут не слонялся, — дела такие, что без женской болтовни лучше будет.

Приглашая такое шляхетное общество, Василь Дмитрашко имел в виду разведать, как дальше все будет. Но следует ли сразу просить у высокого посольства московского льгот шляхетным особам? А может, уже гетманом говорено об этом в Переяславе? Обо всем этом должен знать Яненко. Но нрав у полковника киевского осторожный. Слова лишнего из него не вытянешь. Может, в компании, да еще с помощью заморской мальвазии подобреет на язык…

Павло Яненко попивал мальвазию, хвалил, щурил глаз на войта, усмехался. Понимал полковник, по какой причине собрал войт такоо общество. Беспокоятся лавники и радцы.

Было от чего беспокоиться!

За последние дна года Киев стал неузнаваем. На Подоле, на ярмарочной площади, рундуки росли, точно грибы после осеннего щедрого дождя. А в рундуках товару, какого только душа хочет. Были бы деньги! Полки ломятся от свертков адамашка, златошитых шелков. Стеной стоят кули с имбирем и перцем, бочки с гданскими селедками, сулеи мюнхенского пива, горами лежат мешки сахара и шафрана. Фалюндыш и атлас в количестве неисчислимом. Кому угодно — бери. А соль дьяволы купцы под полом, в подвалах прячут. Из Покутья поляки соль не дают возить, с лимана — татары, значит, купцам барыш от нее великий. Подняли цены, соль почти за такие же деньги продают, как и заморский перец…

Знает Павло Яненко, что беспокоит лавников и радцев, войта и бургомистра.

Спихнули с тепленьких мест польскую и униатскую шляхту, а теперь думу думают, как им откликнется Рада в Переяславе. Яненку известен гетманский универсал: с весны брать в каждом рундуке с каждого проданного локтя кармазина, шелка, адамашка, фалюндыша, атласа по пятьдесят грошей подати на войсковые нужды и для того державцам генерального скарбничего исчислить в каждом полку[6] весь товар.

Усмехается Яненко, попивая мальвазию, заедая ее сушеными апельсинами. Кабы знали паны радцы и лавники и о том, что придется от каждого цеха отпустить на войсковые нужды по сто злотых весной и каждый пятый меч, саблю, мушкет, выделанные оружейниками и рудознатцами, отдавать в гетманскую канцелярию бесплатно!..

Но словом не обмолвится Павло Яненко, хотя и хмелен уже. Может, за молчаливость и уважает полковника гетман? А тоже молва идет среди киевских заможных людей, будто забирает гетман полковника в Чигирин состоять при гетманской особе… И об этих толках знает Яненко, но только прячет в усы свою беглую усмешку. Никуда он из Киева не поедет, такова воля гетмана.

Киев теперь город перворазрядный, и в будущей войне надлежит беречь его как зеницу ока — таков наказ гетмана. Да нужно ли о том купцам говорить? Пожалуй, нет!

Вот и стемнело за окнами. Мороз диковинными узорами расписал стекла окон в покоях Дмитрашка. Уже от вина и табачного дыма чадно в головах стало. Уже лавник Дараган Семен затянул песню про Желтые Воды.

Василь Дмитрашко наконец улучил, как ему казалось, удобную минутку, придвинулся ближе к полковнику Яненку — тот сидел, опершись руками о стол, кунтуш нараспашку, и подтягивал Дарагану, — наклонился к уху и спросил:

— А подтвердит ли Москва наши привилеи? Не изволит ли пан полковник о том знать?

Гармаш, сидевший поблизости, заерзал, охваченный беспокойством, вмешался в беседу, не ожидая ответа полковника:

— Как не подтвердит их? Водь и король Владислав Четвертый их подтвердил, а царь и бояре люди одной с нами веры, им наш достаток — что их собственный. Царь-то ныне у нас одни…

— Царь-то один, а мошну лучше порознь, — пьяно пробормотал бургомистр Яков Головченко.

— Э, — отмахнулся, точно от назойливой мухи, Гармаш, — пусть каждый сам свою мошну оберегает, а вот от черни своевольной кто нас убережёт?..

— Чернь… Чернь… — прохрипел Головченко. — Только на языке у достойного человека и речи, что про своевольную чернь… Слишком много воли ей дали. Забыла, проклятая, как при польской шляхте терпела…

Яненко улыбался. Не разберешь сразу, пьян ли или над войтом и бургомистром смеется.

В покоях стало тихо. Потрескивали свечи. Василь Дмитрашко вздохнул, покачал седой головой, расчесал пальцами бородку, прищурив глаза за стеклами очков, заговорил:

— А я мыслю, что и бояре воли черни не дадут. Был я на Москве в тысяча шестьсот сорок шестом году, как раз тогда, когда чернь там бунт подняла… Понять не мог: как это они, злодеи, осмелились? Ведь и отцовскую веру исповедовать свободно могут, храмы и церкви православные там в почете великом, язык и обычай прадедовский никто не осмелится нарушить — а руку на людей заможных и достойных подняли!..

Мартын Терновой едва сдерживался. Слушал внимательно. Крепко сжал в руке серебряный кубок. Вино потеряло вкус для него. А когда услыхал эти слова войта, в глазах потемнело от гнева. Не стерпел:

— Что ж, пан войт, одними молитвами сыт не будешь… В церквах бедному человеку хлеб не дают без денег…

Дмитрашко даже руками развел от удивления.

Гармаш глаза выпучил. Пригляделся к лицу сотника и сразу сообразил, что за птица. Отодвинулся подальше, шепнул на ухо бургомистру Головченку;

— Это из новеньких, видать, гетманский выкормыш…

Яненко только глазом повел на Тернового. Молчал.

Лавник Дараган ударил себя кулаком в грудь.

— Пан сотник, изволите весьма ошибаться, если думаете, что богатые люди виноваты перед бедными. Ты работай и заработаешь — вот что можно посоветовать бедному человеку.

Мартын уже откинул всякую осторожность. Ударил рукой по столу и крикнул:

— А приходилось ли вам, пан лавник, шесть дней работать на пана, а в седьмой, божий, свою нивку ковырять да держать при себе саблю, озираясь, как бы татарин не наскочил; а коли наскочит, так тебя в ясырь берет, а не пана, потому что у пана жолнеры и гайдуки, а тебе от татарвы никакой защиты…

Понимая, что, может быть, в такой компании и не следовало все это говорить, но не в силах сдержать свой гнев, Терновой горячо продолжал:

— Слушаю я ваши слова — все чернь да чернь. Костью поперек горла стала чернь… А где бы вы были, уважаемые радцы и лавники, кабы не эта чернь, которую клянете и поносите? Кто шляхту польскую согнал с земли нашей? Кто веру оборонил от унии да иезуитов? Кто татар прогнал? Кто первым голос подал за соединение с братьями русскими?

Войт и бургомистр, лавпяки и радцы испуганно переглядывались.

Знал бы Дмитрашко, какого поля ягода этот языкатый сотник, — черта лысого пригласил бы к себе в дом… А теперь возись с ним! А как вывернуться? Ведь не выгонишь! Неизвестно, в какой силе он при гетманской канцелярии. Вот и полковник сидит да молчит.

Яков Головченко от злости побагровел. Где же такое видано? Простой казак ведет себя, как сенатор. Даже сам воевода Адам Кисель так не отчитывал.

Дмитрашко на всякий случай рассудительно заметил:

— Да ведь и мы, паи сотник, к свободе края руку приложили. Гетману деньги не раз давали… Такая жизнь, что каждый за себя стоит…

— Нет, войт, не так оно должно быть… не каждый за себя, а все совокупно за свободу отчизны. Так и гетман наш говорит. Негоже говорено тут, пан войт, негоже.

Полковник Павло Яненко зашевелился на своем месте. Подкрутил усы. Поглядел на Дмитрашка, на Головченка, поймал глазом замолчавшего Гармаша, сказал:

— Панове, быть войне великой, о том сейчас думу думать надо. Литовский гетман Януш Гадзивилл снова грозится испепелить Киев. Прибудут вскорости русские послы высокие, принесем присягу на верность царю Московскому, жизнь наша новой дорогой покатится. Не одиноки теперь посреди врагов да недругов будем. С севера нам теперь всегда помога будет. А что тут у нас, в нашем краю, — так сор из своей хаты незачем на улицу выметать… А торговому человеку теперь простор великий, торгуй беспошлинно, где хочешь, по всей земле русской.

Мартын Терновой чуть не сказал: «Не о том говоришь, пан полковник». Да к чему это было бы? Все равно Яненко руку войта и бургомистра держит. А не повинен был бы так поступать.

Сказал бы Мартын еще много едких слов, но лучше стиснуть зубы. Ведь и сейчас, после его пылкой и взволнованной речи, точно покойника в дом внесли.

Лавники и радцы подыматься начали, стали прощаться с хозяином, ссылаясь на поздний час. Лица у всех такие, точно оскоминой скулы свело.

Мартын горько усмехнулся, допил мальвазию. Зачем заморскому вину пропадать? Скоро ли придется такое пить? Пожалуй, войт в гости больше не позовет.

Когда Мартын возвращался вместе с Павлом Яненком в полковничий дом, куда пригласил тот сотника, и речи не было о том, что случилось у войта. Только на крыльце, задержавшись на миг, полковник сказал не то Мартыну, не то себе самому:

— Купец купцу брат… н-да…

Мартыну хотелось сказать:

«Как и полковник полковнику…»

Наутро попрощался с полковником Яненком Мартын и выехал в Чигирин.

Город еще не просыпался, когда его конь, точно пробуя дорогу, уже проворно перебирал коваными ногами по длинной заснеженной улице.

Мартыну вспомнился тот давний декабрьский день, когда впервые въезжал он в освобожденный Киев вместе с гетманом в сорок восьмом году. Думалось ли тогда, как судьба перевернет всю жизнь, какой великой победы добьется народ? Пожалуй, нет! Не грех в том признаться. Да и перед кем скрывать?

Нечего говорить, поумнел Мартын за эти годы! Вспомнил мать. Знает ли она о том, что сталось на земле нашей? Да и жива ли, родная? А вот Катре не судьба была дожить… Дивчат в краю хороших да красивых много, но окаменело Мартыново сердце. Горе прорезало на лбу две глубокие морщины, посеребрило волосы, бороздками легло у глаз.

Бежит навстречу дорога. Вот Терновой миновал Золотые Ворота, выехал на кручу. С этой самой кручи глядел гетман на Киев декабрьским днем сорок восьмого года.

Мартын натянул удила. Конь встал как вкопанный. Как раз в эту минуту солнце начало подыматься над окоемом. Перед взглядом Мартына раскинулся на кручах Киев. Пылал багрянцем множества знамен. И сердце забилось в груди горячо, радостно. Улыбка тронула сурово сведенный рот. Сняв шапку, помахал ею Киеву и сказал громко:

— Здравствуй и будь счастлив, Киев!

Спускаясь с горы, подумал: «Жил бы Федор Свечка, какими бы словами описал счастье наше?»

Облачко печали омрачило лицо. Сколько их, полегших в боях? Сколько еще в неволе мучается? А сколько еще падет на поле битвы, и некому будет даже глаза китайкой накрыть…

Конь, точно почувствовав печаль, охватившую его хозяина, заржал призывно и тревожно, как перед битвой.

13

Киев ожидал великое посольство русское. Была пятница. Дозорные казаки оповестили, что не позже субботнего утра посольство будет в Киеве.

В городе праздник. Дома убраны еловыми ветками. На площади перед магистратом соорудили помост, накрыли кармазином. Позади помоста врыли в землю высоченный столб, развесили на нем стяги, а под ними герб Киева: медный щит, крытый лазурью, на лазурном поле вершина горы, а на ней стоит вооруженный воин, волосы венцом увенчаны, в деснице меч держит наготове.

Работные люди киевских цехов все на улицах и площадях. Приказ был от магистрата, чтобы снег утаптывали от Золотых Ворот до магистратского майдана. Цеховым людям такая работа по нраву. Лучше, чем корчиться в три погибели в тесных каморках да слушать брань цехмейстеров. Такого многолюдья в Киеве старые люди и не помнили. В лавках купцы едва успевали принимать покупателей и показывать разный товар.

Дивчата толпились перед разноцветными лентами да заморскими монистами.

Ловкий венгерец продавал парсуну: на ней гетман Хмельницкий стоит, склонив одно колено, перед троном царя Алексея Михайловича, царь положил ему на голову руку, благословляет, а другою рукой, с копьем, грозит королю польскому, который выглядывает из-за дерева верхом на свинье…

Казаки и мещане покупали парсуну, хохотали, взявшись за бока, кричали:

— И правда, Яну-Казимиру теперь только на свиньях и ездить!

Неведомо кем пущенный, ходил слух: гетман повелел всех работных людей из цехов в войско забрать. По этому случаю кое-кто успел уже и выпить.

В Могилянском коллегиуме студенты хором разучивали приветствие. Один рецитатор читал пану ректору дифирамб собственного сочинения. И так всюду, куда ни кинь глазом, — праздник. Да еще какой праздник!

Иосиф Тризна служил утреннюю обедню в святой Софии, собравшемуся во множестве народу сказал:

— Великий праздник земле нашей дарован ныне господом богом. Не зря гетману нашему имя Богдан, сиречь богом данный. В лоно земли русской возвращается Киев. Ни Рим, ни Константинополь не покорили его себе. Ибо непокорима есть земля киевская, колыбель земли православной.

В католических монастырях — могильная тишина. Наглухо забиты двери и окна. Даже на рынок не ходят монахи. А иезуитский коллегиум точно вымер. Великий траур у бернардинцев, кармелитов, доминиканцев… Кто знает, что с ними дальше будет… не выгонят ли святых братьев, как скотов безгласных, а то еще хуже — прорубят в Днепре проруби да и потопят…

Казимир Лентовский, настоятель бернардинского монастыря, уже дважды посылал слугу с запиской к митрополиту Сильвестру Коссову, именем папы просил предостеречь казаков и чернь от злостных поступков.

Иероним Ястрембский решил переждать у бернардинцев. Он и посоветовал Лентовскому послать записку митрополиту. Но ответа от Коссова не было. Лишь на третье письмо отметил устно: пускай святые братья не беспокоятся, митрополит примет все меры для безопасности их, но советует на улицу не выходить, дабы чернь и казаков не раздражать. А дальше, как все это минует, будет по-старому…

Иероним Ястрембский язвительно сказал на это Лентовскому:

— Хитрит, старый пес. Хочет двум богам служить.

— Он человек, достойный доверия, — заметил Лентовский, — я в этом убедился. Нисколько не сомневаюсь, когда мы покончим со схизматом Хмелем, Коссов примкнет к унии, А осторожность его — доброе предзнаменование.

Ястрембский не возражал, посоветовал только раздать на ночь монахам пистоли и мушкеты. Такая предосторожность не помешает. Кто знает, когда митрополит заступится, да и удастся ли ему самому голову на плечах сберечь?

— На Выговского, пан отец, поглядели бы. Как в лихорадке трясется от страха перед Хмелем.

— Тяжкие времена ниспосланы нам небом, — сурово возразил Лентовский.

— Были и потяжелее, отче, — отозвался Ястрембский. — Не должны осуществиться замыслы схизмата Хмеля. Я мыслю, меры, принятые нами здесь, в Киеве, принесут отступникам немалый ущерб.

Говоря о мерах, Ястрембский имел в виду беседу, которая только вчера состоялась между ним и братьями иезуитского ордена в присутствии ксендза Лсптовского.

Лентовский склонил голову.

— Об одном думаю, — сказал он, — как бы отсюда выбраться и стать по-прежнему капелланом при королевском войске. За каждого убитого хлопа-схизмата выхлопочу у святой церкви прощение самых тяжких грехов.

— Все это нам предстоит в будущем, а и ближайшее время блюдите сугубо, чтобы все делалось, как творено было.

Лентовский только головою кивнул. Как менялись времена! Еще год назад разве мог бы этот безвестный шляхтич Ястрембский, или Роккарт, или как еще его зовут, так разговаривать с ним, духовником королевским? Но теперь он не духовник королевский. Нунций Торрес решил, что ему лучше сидеть в Киеве. А сидеть здесь — все равно что в пасти львиной пребывать. Недаром Хмельницкий требовал от коронного канцлера отозвать в Речь Посполитую Лентовского. Что ж, с этой Еленой он таки насолил схизмату Хмелю… При воспоминании об этом на устах Лентовского возникает нечто похожее на улыбку. Не простит Хмельницкий ему этого вовек. Знает Лентовский — охотятся за ним схизматики. Но пока что святая церковь спасала. Хорошо Ястрембскому требовать, советовать, приказывать. Наболтал языком — и поехал дальше. А у него уж и года не те, и прав не такой.

Менялись времена, и привязанности нунция вместе с ними тоже менялись…

Всего три дня пробыл в Киеве Ястрембский, а со сколькими людьми встретился! Больше всего с купцами компанию водил. Чего только не наобещал им! Запугивал Москвой. Смотрите, мол, московские торговые люди вам все дороги отрежут и на запад и на восток. Богатеть вам только под скипетром Речи Посполитой, а не под русским царем.

От всего этого — от наглого и назойливого Ястрембского, от своевольства схизматов, от Рады, состоявшейся в Переяславе, — в сердце отца Лентовского утроилась ненависть к этому проклятому краю, к непокорной черни, которую ни огонь, ни меч не берет. Чем ее уничтожить? Чем, какою силой стереть в прах?

…Полковник Яненко объехал с полковыми есаулами весь город и остался доволен. Воротился к себе в канцелярию только пополудни. на скорую руку пообедал и лег отдохнуть. Но поспать не пришлось. Только было задремал, разбудил есаул Апостол:

— Проснитесь, пан полковник. Иезуит от бернардинцев притащился бить челом в неотложном деле.

Пришлось встать. Вышел в канцелярские покои. Там уже сидел на стуле иезуит в коричневой рясе. Встал, когда в покой вошел полковник, поклонился низко.

Яненко едва кивнул головой в ответ, кряхтя сел за стол. Спросил сквозь зубы:

— Чем могу служить?

— От четырех монастырей католических, — проговорил иезуит, не садясь, — к вашей вельможной милости, пан полковник. Всеми сердцами своими стремимся мы исполнять приказы ваши, милостивый пан, но исполнять последний ваш приказ звонить в колокола при въезде русского посольства в Киев — мы не будем. на это нужно иметь дозволение его святейшества папы римского Иннокентия Десятого, а без дозволения совершить такое — грех великий.

— Сие наказ гетмана Богдана Хмельницкого, и грех этот возьмет на себя гетман. — Яненко не скрывал усмешки, даже усы подкрутил кверху, должно быть, для того, чтобы иезуиту лучше было видно улыбку полковника. — А чтобы недоразумений никаких не случилось, будет на каждой колокольне по четыре казака наших — может, монахи ваши недужают, так казаки поблаговестят…

Яненко поднялся. Улыбка сбежала с губ. Брови грозно сошлись на переносице. Вспомнил, как три года назад со стен католических монастырей монахи поливали горячей смолой его казаков, камни в головы кидали… И вот теперь, видно, они, дьяволы, воду в колодцах на Подоле отравили, вина отравленного привезли и поразносили в бутылках по корчмам. Только вчера одного такого молодчика поймали дозорцы городового атамана. Гневом налилось сердце.

— Скажи своим хозяевам, пусть оставят свои мерзкие дела. Зачем воду отравили в колодцах? Зачем яд в вино подлипают? Думают, не знаем, чьих рук дело? Терпения больше нет. Только глазом моргну — и от ваших проклятых гнезд один пепел останется…

Иезуит отступил, закрывая лицо рукой, точно боясь, что полковник ударит.

Яненко перевел дыхание.

— Но погодите! Всему свое время. А что касательно колоколов, то повелеваю: приказание гетмана Хмельницкого выполнить под страхом смерти.

— Это насилие, — с дрожью в голосе заговорил иезуит. — ни в каком законе такого нет — принуждать слуг церкви подчиняться…

Яненко резко оборвал монаха:

— Вы живете на Украине, пан иезуит, а не в Речи Посполитой. Пора запомнить это. И подчиняйтесь законам Украины.

Молча, опустив голову, иезуит покинул полковую канцелярию,

14

…В субботу поутру зазвонили колокола на соборах и церквах киевских.

Звонили и на колокольнях католических монастырей, когда московское посольство въезжало в Золотые Ворота.

Яненко не выдержал, довольно засмеялся, перегнулся в седле и сказал на ухо Золотаренку:

— Слышишь, Иван, как отцы иезуиты трезвонят?

Золотаренко только усмехнулся в ответ.

Вдоль дороги, от Золотых Ворот до Софийского собора, стояли по обе стороны рядами под своими значками цехи киевские: оружейники, скорняки, кузнецы, чеботари, мечники, шорники, пекари, котельщики, ткачи, колесники, столяры, седельщики, каменщики, гончары, медовары, маляры, солевары, вышивальщицы…

Ближе к собору собрались лавники и радцы с женами и детьми, студенты Могилянского коллегиума, купцы.

Впереди великих послов, которые высадились из саней и шли в сопровождении Павла Яненка, Ивана Золотаренка, писарей и есаулов войсковых, войта и бургомистра, выступало четверо стольников русских — они несли знамена, дарованные царем Алексеем Михайловичем городу Киеву. На одном из них вышит был лев на белом поле, на другом, по синему — единорог, на третьем, по синему полю — святой Юрий, а на четвертом, светло-малиновом знамени — золотой крест.

На паперти собора послов встречали митрополит Сильвестр Коссов и архимандрит печерский Иосиф Тризна.

Увлажнившимися глазами поглядел Бутурлин на Артамона Матвеева. Сказал торжественно:

— Великое празднество ныне! Тщетно недруги наши лелеяли надежду, что Киеву быть в их когтях вечно. Несокрушима сила людей русских. И Киев дождался воли!

— Мудро сказано, — отозвался Артамон Матвеев. — В граде сем святом единоверцы наши должны Хмельницкому монумент воздвигнуть.

— Далеко прозирает гетман Хмельницкий, — заметил одобрительно муромский наместник Алферьев.

— И высоко взлетел, — молвил Артамон Матвеев. Подумал и добавил: — Орел!

Сильвестр Коссов в черной рясе, держа на уровне лица золотой крест, скрывая под косматыми седыми бровями холодный блеск недобрых глаз, сделал шаг вперед и, остановившись, слегка склонил голову.

Черниговский епископ Сергий и печерский архимандрит Тризна стали по обе руки митрополита.

Высоким голосом, резко прозвучавшим в напряженной тишине, митрополит заговорил, обращаясь к Бутурлину, Матвееву и Алферьеву:

— Вы приходите от царя благочестивого с благословенным желанием посетить наследие древних великих князей русских, к седалищу первого благочестивого русского великого князя, и мы исходим вам во сретение: в лице моем приветствует вас оный благочестивый Владимир, приветствует вас святой апостол Апдрей Первозванный, провозвестивший на сем месте сияние великой божией славы, приветствуют вас начальники общежительства преподобные Антоний и Феодосий и все преподобные, изнурившие ради Христа жизнь свою в пещерах. Войдите в дом бога нашего, на седалище первейшего благочестия русского, и пусть вашим присутствием обновится, аки орляя юность, наследие благочестивых русских князей.

Артамон Матвеев не удержался, сказал тихо на ухо Бутурлину:

— В Переяславе хоть не так мудро, а лучше говорено было.

Бутурлин недовольно плечом повел. Должен был про себя отметить: митрополит — хитрец, видно, изрядный. Прав был гетман Хмельницкий, предупреждая о том посольство еще в Переяславе.

В тот же вечер, за трапезой в покоях митрополичьего дворца, ближний боярин Бутурлин, отбросив предосторожности, спросил у Коссова:

— Отчего, твое высокопреосвященство, никогда не писал к царю и не искал себе милости царской в то время, когда гетман Богдан Хмельницкий и все Войско Запорожское неоднократно царю челом били — принять их под свою высокую руку?

Гости в покоях затихли, услыхав такие слова Бутурлина.

Полковник киевский неприметно подтолкнул локтем Золотаренка.

Войт и бургомистр только переглянулись.

Епископ черниговский Сергий даже поперхнулся, должно быть, воздуха лишнего глотнул, потому что ничего но ел и не пил в это время. Только архимандрит Тризна продолжал спокойно жевать яблоко, точно вопрос боярина мало касался его.

Сильвестр Коссов потер руки, облизал кончиком языка тонкие, бледные губы, пожав плечами, сказал спокойно:

— Что писал гетман царю, мне неведомо было. Да и гетман со мною никогда не советовался.

— Не бреши, высокопреосвященство! — вскипел Иван Золотаренко, не обращая внимания на то, что Яненко дергает его за рукав кунтуша. — Как такое говоришь послам великим? Негоже тебе головы брехней забивать.

Коссов побледнел. Задрожали костлявые руки митрополита, лежавшие на столе.

— Не богохульствуй в покоях, церковью освященных, полковник! — гневно возразил Коссов. — Может, так принято на Москве, — спросил, обращаясь к Бутурлину, — чтобы такими словами с высокою духовною особою мирянин разговаривал?

Артамон Матвеев поспешил ответить:

— Правду, ваше высокопреосвященство, говорить не грех как в Киеве, так и в Москве.

— Хула, а не правда из уст полковника нежинского изошла.

— Скажу еще, — едва владея собой, горячо заговорил снова Золотаренко, — тебе больше король польский по нраву, шляхта польская, которая церкви наши униатам отдала, край наш разоряет и людей нашей веры терзает. Ты, митрополит, с папежниками связался. Говоришь, нет? А почему они к тебе ласковы, почему Радзивилл, взяв Киев, тебя и пальцем не тронул? Почему за иезуитов заступаешься? Чуть что — к тебе под защиту бегут… Не крути, митрополит! Время теперь настало — либо со всем народом будешь, либо останешься без паствы, как пастух без стада.

— Паству вы мыслями злыми и своеумными отравили! — вскипел Коссов. — Не раз еще пожалеете и бога будете молить, чтобы разум вселил в неразумную голову Хмеля вашего…

— А, заговорил, как мыслишь! — обрадовался Золотаренко. — Вот это уже другая речь, пан митрополит! Не нравится тебе правда…

— Чужих бы постыдился, полковник, — укоризненно сказал епископ Сергий.

— Каине ж это чужие здесь? — язвительно спросил Золотаренко епископа, — Здесь нет чужих. Сидят с нами послы царя Московского, братья наши по воре и крови. Тебе, епископ, ведомо — шляхтичи-ляхи и униаты римские давно в свойстве. Тебя жолнеры Потоцкого плетьми на майдане в Чернигове не хлестали, а твоих попов между тем до смерти замучили у позорного столба за верную службу поспольству. Сорок попов ляхи жизни лишили. Ты об этом помнишь?

Бутурлин исподлобья поглядывал то на митрополита, то на Матвеева. Тот прикрыл глаза веками: мол, погоди, боярин, давай послушаем.

Ларион Лопухин, сидевший в углу стола, не сводил пристальных глаз с Коссова и Сергия.

Митрополит побагровел. Забрызгал слюною.

— Чем меня укоряешь? Что меня не хлестали плетьми? Я сердцем болел за мучеников священников. Молюсь за них денно и нощио и всем церквам, мне подвластным, о том повелел…

— Лукавите вы, отцы святые, — устало покачал головой Золотаренко, — хитрость ваша только во вред вам. Увидите!

— Не грозись, полковник, — проговорил Коссов. — Как придет смертный час твой, моего благословения искать будешь.

— Смертный час свой я на поле битвы встречу, как воин за веру и волю народа нашего. Тебе о том знать надлежит, и не твоего благословения ждать буду, помни об этом твердо. А хитрить будешь дальше — лишишься престола митрополичьего…

Золотаренко поднялся, взял в руки кувшин с вином, поднес к глазам. Огни свечей заиграли в прозрачном багряном вине. Золотаренко разлил его по кубкам. Подняв свой, провозгласил:

— Выпьем, чтобы правда всегда была правдой и в митрополичьих покоях, и под соломенной крышей.

Артамон Матвеев и Яненко чокнулись кубками с Золотаренком. Бутурлин только пригубил свой. Коссов, Сергий и Тризна не выпили.

— Жалею, что нет здесь гетмана, — многозначительно сказал Золотаренко, садясь.

— И я жалею, — заговорил Коссов, — Пусть бы послушал, что я говорю. То, что Хмельницкий поднял народ на защиту веры нашей, — это хорошо, а то, что чернь распустил, — этого греха ему святая церковь не простит. — Как бы решившись сказать нечто более важное и язвительное, Коссов махнул рукой, словно отгонял от себя сомнения. — Чернь в своеволии своем и дерзости далеко зашла. Не только у панов, достойных людей веры нашей, — не о католических панах говорю — маетности отбирает, а на монастырские земли грешную руку черную протянула. Изнываем мы, великие послы, в тягостях, немного пройдет времени — станем, аки нищие, наги и голодны. Не в почете церковь святая у гетмана Богдана…

— Чернь свое место будет знать, о том, твое высокопреосвященство, не заботься, — перебил Коссова Бутурлин, — а тебе надлежит держать руку гетмана, ибо дело, учиненное им, царем Московским и патриархом Никоном одобрено.

Яненко сказал:

— Разве ты, пан митрополит, не знаешь, что гетман универсалы на послушенство выдал и чернь за дерзостный захват земель монастырских жестоко карает?

— Одною рукой универсал на послушенство подписывает, а другою науськивает ту же чернь, — ехидно заметил архимандрит печерский Иосиф Тризна.

— Чего же вы желаете, святые отцы? — спросил Матвеев.

— А желаем и господа нашего Иисуса Христа о том молим, чтобы достойным людям, шляхетным и почтенным, жилось в спокойствии и безопасности, чтобы среди черни никакого разврата и своеволия не было; шляхту и унию изгнали, так не допускать ее на русскую землю больше, а жить нам тихо, по закону божию, где и как на роду каждому написано, — Тризна проговорил все это спокойно, уравновешенно и, казалось, сразу примирил всех за столом.

— Иначе не будет! — повеселел Бутурлин.

Не сладка была вечерняя трапеза в митрополичьем дворце. Разъезжались гости молчаливые и сосредоточенные.

Время было позднее, а на улицах, как на Ивана Купалу, горели костры, парубки катали огненные колеса, звучали песни. Посольские сани от митрополичьего двора и до полковничьей резиденции провожали криками;

— Слава!

— Послам царя Московского слава!

— Русским людям слава!

И уже после того как прибыли домой, пришлось Бутурлину, Матвееву, Алферьеву еще раз двадцать выходить на крыльцо, освещенное факелами, отвечать на приветствия киевлян.

Приходили на посольский двор студенты Могилянского коллегиума. Студент Дмитро Незовибатько, худощавый рослый парубок, взобрался на забор; остальные, чтобы не упал, держали его за ноги.

Потрескивали факелы. Ветер взвивал огонь. Натужным голосом Дмитро Незовибатько выкрикивал:

Наша Украiна вся розвеселилася,

А Piч Посполита вельми засмутилася.

Однисав Богдан Хмельницький королю у Варшаву:

«Ось тобi одiни в славу i не в славу.

Bci ми, люди руськi, пид царем одним будемо,

Та шляхотського здирства повiк не забудемо.

Cтoiмo вiднинi в можностi великiй,

А у ксьондзiв та шляхти пожовтiли пики,

Слава руським людям вовiки та вiки,

Biчная слава Москвi ясноликiй!»

Студентам коллегиума Бутурлин повелел выкатить на двор бочку пива, ректору послать двадцать сороков соболей. Затем явились представители цехов. Принесли в подарок послам четыре меча и четыре самопала.

Вышивальщицы подарили рушники, вышитые красными петухами. Ткачи — коленкоровые сорочки. Медовары — две большие бочки меду. Живописцы — картину, на которой изображен был русский всадник, мечом убивающий трехглавого змея.

— Три головы — сиречь король польский, папа римский и султан турецкий — враги наши лютые, — сказал пышноусый, статный мастер в коричневом кафтане, взойдя с картиной на крыльцо к послам.

Живописцам пожаловали послы сто золотых и десять сороков соболей Демьяну Кочубею, который картину малевал.

На посольское подворье нырнул человечек с кругленьким бочонком в руках. Протолкался на крыльцо. Низко в ноги поклонился боярину Бутурлину.

— Прими от убогого человека, чернеца Вонифатия, вино из земли Афонской. В подземной пещере на добрых ягодах, освященных Коринфским патриархом, оное вино настояно. Пей во здравие свое и наше и земли православной.

Бутурлин велел вино принять, чернецу дать десять золотых и дубленый кожух.

Взял чернец золотые, кожушок надел на себя, поцеловал руку боярина и пошел прочь со двора.

Думный дьяк Ларион Лопухин, пока боярин и стрелецкий голова Матвеев с муромским наместником Алферьевым отвечали с крыльца на приветствие киевлян, нацедил из бочонка черночьего кварту вина, выпил одним духом. Сказал сам себе: «Доброе вино афонское! Еще, пожалуй, выпью, чтобы лучше распробовать…»

Налил еще с полкварты и выпил. Пошел к себе. Потрогал замок на окованном железом сундучке, где сберегались тайные грамоты. Зевнул и стал творить молитву вечернюю. Но глянул в окно и перестал молиться. Какая там вечерня, когда уже светает!

— Грехи, грехи… — пожаловался вслух и лег, не раздеваясь, на постель.

Проснулся Лопухин от страшной рези в животе. Вскочил с постели, осененный внезапной догадкой:

«Отравился вином афонским…»

Едкая горечь обжигала горло. не было сил стоять на ногах. Липкий пот проступал по всему телу. Пересиливая боль, поплелся в посольские покои. Открыл дверь, перешагнул порог и упал. Бутурлин, Матвеев, Алферьев, Иван Золотаренко и Павло Яненко еще сидели за столом. Вскочили, кинулись к думному дьяку. Он прохрипел Матвееву, наклонившемуся над ним:

— Вино… из бочки… афонское… не пей… то яд… — и повис мертво на руках у Матвеева.

Бутурлин побледнел. С тревогой оглядел стол. Из какой бочки только что угощались? Афонский бочонок стоял отдельно на подоконнике. Слава спасителю! Отлегло от сердца. Боярин перекрестился.

Лопухина уложили в постель. Золотаренко только глянул на желтое, искаженное лицо думного дьяка — сказал уверенно:

— Отрава.

— Иезуиты… — скрипнул зубами полковник Яненко. — Где эта бочка, боярин?

Бутурлин указал рукой на подоконник.

…Выходили Лариона Лопухина. Спасли дьяка. Выгнали из тела отраву. Мать Яноша наварила чугунок зелья. Девясил, чабрец, можжевельник и деревей, сваренные на липовом меду, сделали свое, вырвали из лап курносой думного дьяка.

Бледный и слабый, неверной, дрожащей рукой уже и Нежине, после присяги, которую принесли в соборе нежинцы на вечное подданство царю Московскому, Ларион Лопухин записал в посольские столбцы:

«А наипаче дивно то, что митрополит Сильвестр Коссов долго не соглашался присягу царю Московскому принести и повелел людям своим митрополичьим такожде присяги не приносить. И учинилось такое, что когда все киевляне присягу принесли, и тогда ближний боярин Василий Васильевич Бутурлин зело гневен был на митрополита и купно с гетманским полковником потребовал от него, дабы оный присягу принес. Только тогда митрополит Коссов сие учинил. По видимости, митрополит Коссов в добрых отношениях с духовенством Речи Посполитой и униатами. Полковник Яненко заверил послов царских, что о том гетман доподлинно знает и что в то самое время, когда паше посольство в Киеве пребывало, митрополит с одним иезуитом виделся втайне, И теперь того иезуита гетманская стража разыскивает, а в разе найдут его, тогда иная речь с митрополитом будет. А что меня, царского холопа, отравить задумали, то сбирались такое зло учинить со всеми послами великими, дабы гнев и немилость царскую на гетмана Хмельницкого накликать».

…В конце января с крыльца Киевского магистрата радца Евстратий Гулак читал киевлянам, собранным на майдан — с самого утра скликали на площадь бубнами, — гетманский универсал. В универсале говорилось, что всякому лицу, которое в Киев из других городов или краев чужеземных прибывает пешо или конно, надлежит в магистратскую ратушу явиться и объявить о себе; ежели такое лицо не явится и не объявится, как только в Киев прибудет, то, будучи обнаружено державцами гетманскими и казаками дозорной сотни, сразу будет отведено в замок для допроса и суда. А ежели местные люди такое лицо будут укрывать и, зная о нем, войту или бургомистру не скажут, то оных людей также надлежит доставить в замок и судить, согласно повелению гетманскому.

С крыльца ратуши тот же радца Евстратий Гулак прочитал другой гетманский универсал, в котором приказывалось всем цеховым работным людям — оружейникам, мечникам, селитроделам, ножовщикам и рудознатцам, — кои к киевским цехам приписаны были, а ныне в сотнях киевского полка стоят, из войска идти и в свои цехи вернуться, дабы делать оружие и все для оружия потребное для удовлетворения войсковых нужд гетманских. А буде кто из оных работных людей своею волею так не поступит, с того чинш брать и на прежнюю работу все равно возвращать.

15

Казак четвертой сотни Киевского полка Тимофей Чумак выслушал в своей сотне гетманский универсал об исключении из реестра цеховых работных людей. Помрачнел лицом, крепко сжал эфес сабли и задумался. Немного погодя спросил Чумак полкового писаря Волокушного:

— А саблю отдавать?

Писарь исподлобья мутно поглядел на Чумака, почесал затылок и развел руками:

— О том в универсале ясновельможного не отписано.

…Вечером того же дня Тимофей Чумак отправился на Подол, к своему земляку и давнему побратиму Федору Подопригоре, который, как сказывали, об эту пору был в Киеве.

Подопригору, после долгих расспросов, Тнмофей нашел над самым Днепром, в камышовом шалаше.

Как раз в это время Подопригора варил в закоптелом чугунке уху. Грел у костра задубевшие на морозе руки и, попыхивая трубкой с длинным чубуком, без особого удивления встретил Чумака, будто расстались они только вчера… А времени с их последней встречи уплыло немало.

— Садись, брат, — гостеприимно пригласил Подопригора, указывая место рядом с собой.

Чумак опустился на вытоптанную солому возле Подопригоры.

— А ты все такой же, — усмехнулся Чумак.

— Это паны меняются с виду — толстеют, краснеют, мордатыми становятся, а наш брат, сероштанник голопузый, всегда одинаков.

Подопригора захохотал и, быстро погасив смех, ехидно спросил:

— Что, навоевался? Из реестра, видать, попросили?

— А ты откуда знаешь?.. — удивился Чумак.

— Знаю. Я все, брат, знаю, — хвастливо заявил Подопригора.

— Гетман повелел работным людям назад в цехи возвращаться. Оружия много нужно, а кому его работать — нету…

— Что ж, оружие потребно, — заметил Подопригора, помешивая оловянной ложкой уху. — Без оружия шляхту не повоюешь.

С нескрываемым любопытством глядел Чумак на Подопригору. Опаленное ветрами и солнцем лицо, крылатый разлет черных бровей, кривой, перебитый некогда шляхетской саблей нос — все осталось неизменным за эти три года, что не видал он своего побратима.

— А ты нешто давно из войска? — спросил наконец Чумак.

Подопригора не ответил, кряхтя опустился на колени, добыл в углу шалаша из-под соломы выпуклую зеленую фляжку, протянул Тимофею.

— Угощайся, браток, разговейся…

Чумак охотно взял, отпил несколько добрых глотков и возвратил фляжку Подопригоре. Тот повертел ее в руке и вылил остаток горелки себе в глотку, засунул затем фляжку снова под солому и коротко объявил:

— Я из войска давно, еще после Берестечка.

— Вон как!

— А так.

— Что ж поделываешь?

— Живу как птаха. Видишь, какой роскошный палац себе построил? — Подопригора весело засмеялся, обводя заблестевшими глазами покрытые инеем стены шалаша. — Хоть и убогий палац, а дивчата в гости ходят… Любят меня!

— А паны?

— Паны — нет, — вроде бы с досадой признался Подопригора. — Паны нашего брата не жалуют. Что свои, что чужие.

Казаки молча хлебали уху.

От костра тянуло жарким духом, дым, который по-черному выползал из шалаша, едко щекотал глаза; набегали слезы, и не хотелось говорить.

Когда котелок опустел, Федор Подопригора, вытерев тыльпой стороной ладони губы, заговорил:

— Вот какие дела, Тимофей. Оно, конечно, шляхте польской на нашей земле теперь не сладко придется. Выгоним ее, Москва помощь даст, защитят нас русские братья, — уверенно проговорил он. — Но голоте сероштанной как быть дальше? Наша собственная шляхта оседлает. И сейчас уже мудрят. Хотят прибрать нас к рукам, обкорнать нашу волю. Был я в нашей Веремиевке, там такое творится, что и не сказать. Купец Гармаш, аспид многоглавый, рудню поставил, посполитых приписал к ней, — что хочет, то и делает. Люди с голоду пухнут… А я ему насолил, подбил людей на бунт, пришлось ему деньги заплатить им, а кабы не я, так и подыхали бы. Мать и сестра остались там, сердешные, вот о чем печаль… Твои родители тоже по тебе убиваются… Ждут, когда вернешься, может, лучше им будет…

— Гармаш, говоришь? Постой, постой, я его педелю назад в «Золотом Петухе» видел. Коренастенький такой панок, морда распухла…

— У всех у них морды пораспухали, — сплюнул сквозь зубы Федор Подопрнгора.

— Твоя правда, — невесело откликнулся Тимофей, в мыслях перелетя в далекую Веремиевку.

— А коли правда, так вот тебе мой совет, — горячо заговорил Федор, хотя Тимофей Чумак совета у него не просил, — едем, друже, на Низ, там таких, как мы, развелось немало. Видел я в Переяславе приятеля своего давнего, Гуляй-Дня, — он там, у низовой голоты, кем-то вроде кошевого, только что без пернача. Звал. Живут, говорит, вольно, без панов. Правда, с Сечью не в ладах. Но сказывал — не так заедаются сечевые казаки, как кошевой Сечи Запорожской Лысько низовую голоту не жалует своей милостью.

Чумак задумался. Может, и правда, так поступить? Ворочаться в цех не хотелось. Снова жить как за монастырской стеной придется. А чего доброго, выдадут такой универсал, чтобы приписать работных людей цеховых к какому-нибудь панскому маетку. Тогда прощай воля!

— Ты не сомневайся, друг. Там нам лучше будет. Воля! И гетман к нам повнимательнее станет. Уж я это знаю! Тогда нехай только попадет до нас Гармаш, так и сам генеральный писарь Выговский его не спасет — порубим на колбасу для собак.

— А шляхту воевать кто станет? Кто край оборонит? — Тимофей Чумак взглянул на Федора Подопригору.

Тот ответил:

— Э, брат, мы с Низа прибудем сюда оружны, да увидишь, побей меня нечистая сила, гетман еще оружия даст, пушку, знаменем пожалует, — нас ведь сила великая будет. Там, на Низу, сказывают, уже немало таких, как мы, вольных казаков, и донские казаки туда пробираются, и чернь из Московского царства. Даже из коронных земель Речи Посполитой хлопы польские туда бегут. На то, что не по-нашему крестятся, там не смотрят, лишь бы на руках мозоли были, спина панскими плетьми расписана да ветер посвистывал в карманах.

— Против посполитых польских зла у меня нет в сердце, — сказал Чумак. — С ними давно бы договорились, кабы не шляхта проклятая…

— Ну, так поехали, брат?

— Поехали! — согласно кивнул головой Тимофей Чумак.

— Не худо бы по такому случаю…

— Нет, деньги на более важное понадобятся. А кому шалаш оставишь?

Подопригора прямо за бока схватился.

— Шутник ты, Тимофей! Ей-ей, шутник! — Но, хлопнув себя ладонью по лбу, Подопригора даже подскочил. — Сообразил, брат! Выдам универсал на владение. Пускай моим дворцом владеет наследственно пан коронный гетман Потоцкий! А что? Ловко!

— Ловко, — согласился Чумак.

Через несколько дней Чумак и Подопригора добыли по дешевке на ярмарке у венгерского купца лошадей, запасли на дорогу пшена — саламату варить, подковали у знакомого коваля своих «аргамаков», как пошутил Федор, и выехали из Киева на низовья Днепра.

В другое время дорога, по которой они ехали, была бы пустынна и безлюдна в такую метельную зимнюю пору. Но теперь встречали они немало верховых, купеческие обозы, каких-то людей в чужеземных одеждах, запыхавшихся гетманских гонцов.

Пока вдоль шляха встречались села и хутора, ехать было весело, но когда дорога свернула в безмолвную, заснеженную степь, путникам стало тоскливее.

Неподалеку от Кодацкой крепости догнали они нескольких людей верхами. Поговорили и сразу побратались. Узнали друг друга по крыльям, как сказал Подопригора. Одного полета птицы.

Ехать сообща было веселее, к тому же, если бы теперь дозорные казаки из Кодака попытались остановить их или заворотить назад, десяток сабель был бы силой немалой.

Кодак, однако, объехали ночью. В крепости, когда-то построенной для устрашения запорожцев, теперь стоял на постое гетманский гарнизон из реестровых казаков.

Когда с низовьев повеяло ветром, насыщенным южной влагой, Тимофей Чумак облегченно вздохнул, набрал полную грудь свежего воздуха, усмехнулся. Тревогу и неуверенность как рукой сняло. Подопригора, напротив того, стиснул зубы, замолчал. Задумчиво поглядывал вперед — туда, где даль призывно раскинула свои голубые паруса.

Вторично направлялся к низовикам Федор Подопригора. Когда бежал туда зимой сорок восьмого года, пришлось скрываться от польских жолнеров. Там, на острове Песковатом, впервые увидел Хмеля. Был при нем сын Тимофей да несколько казаков-реестровцев, с ними вместе бежал из своего Субботова. И то, что Хмель не на Сечь подался, а к низовой голытьбе, сразу привлекло к Чигиринскому сотнику сердца низовиков.

У Подопригоры тогда, кроме деревянного шеста, на конце окованного железом, не было другого оружия. Лучшее добыл под Желтыми Водами. А когда Корсунь взяли, Подопригора гарцевал уже перед корсунскими дивчатами на добром арабском коне, с острой саблей в посеребренных ножнах сбоку. Лихой казак был тогда Федор Подопригора! Весной в Киеве, где стоял полк Ждановича, к которому приписали Федора, приглянулась казаку кареглазая дивчина. Недолго думая, посватался Подопригора. Родители Надийки не возражали. Тесть, мечник подольский, изрядно любил выпить, а выпивши, говорил без умолку. Бывало, послушать его — точно самому в странствия пуститься. И где только не побывал Семен Крутовол! Но когда Радзивилл разорил и сжег Киев, погибла Надийка вместе с родителями.

Федор Подопригора не мог забыть тот день, когда узнал о совершившемся несчастье. Жизнь его сломалась. То в гору подымался, а теперь покатился вниз…

…Летели годы, как птицы быстрокрылые.

Подопригора, погрузись в воспоминания, покачивался в высоком седле, не слушал, о чем толковали казаки рядом.

Мысли Федора вернулись к Хмелю. Видел его на Раде в Переяславе, слышал слова его горячие, обращенные к посольству, сам кричал до хрипоты: «Будем с народом русским навеки!» Знал Подопригора — Хмель со старшиной не больно церемонится и панам спуску не дает. Вот и с Киеве знакомые цеховые люди сказывали, что сам митрополит на Хмеля гневен. А все оттого, что гетман не слушает его. Чернь стоит за Хмеля, это повсюду известно. Кабы Хмель свою милость и ласку к черни являл неизменно! Кабы универсалов на послушенство не выдавал! Кабы! Кабы! Мало ли чего вольному казаку, которого еще вчера только шляхтичи хлопом да быдлом называли, захочется! Хоть бы эта шляхта анафемская не возвращалась больше в наш край! Господи, твоя воля да наша сила — такого союза никто на свете не сломит…

Подопригора даже усмехнулся сам себе в усы от такой мысли. Конечно, не сломит! Придет вскорости войско стрелецкое, низовики тоже станут с ним в одном ряду. На низовиков гетман Хмель может быть надежен. Больше, чем на своих есаулов, писарей и полковников.

От Кодака до низовых станиц казацких, где раскиданы землянки и шалаши, в которых зимовали низовики, путь недолгий. На десятый день казаки свернули с широкого шляха на узкую, по хорошо проторенную тропку со свежими следами кованых и некованых копыт.

— Эге, — весело заметил Федор Тимофею, — стежка протоптана. не одни мы, брат, такие разумные!

В воскресенье поутру увидели конники вдали синие дымки, а по правую руку вынырнули из тумана, таявшего на солнце, кручи над Днепром, окруженные высоким частоколом с деревянными сторожевыми башнями.

— Сечь! — указал на частокол Подопригора, сдержав коня. — А вон там, где дымки, остров Чертова Губа.

Тимофею Чумаку захотелось даже шапку снять и перекреститься. Но никто из спутников этого не сделал, и он постеснялся. Пристально вглядывался в даль, как бы стараясь разглядеть то, что ожидало его у низовиков.

Подопригора повел рукой влево, туда, где над снежным полем подымалась, раскачиваясь на ветру, стена камыша, и пояснил спутникам:

— А вон то — плавни Великого Луга.

Седоусый широкоплечий казак с сережкой в ухе, ехавший на тонконогом вороном копе, сказал товарищам:

— В тех плавнях я еще лет десять назад счастья искал, утекая от пана Вишневецкого. Кабы не плавни, ей-ей, торчать бы мне на колу, не увидели бы вы меня, братцы.

— Недаром казаки говорят: «Сечь — мать, а Великий Луг — батько», — задумчиво проговорил Подопригора.

— Сечь — мать, а Великий Луг — батько, — как завороженный, проговорил вслед за ним Тимофей Чумак. — Добрые слова!

— Справедливые, разрази меня гром, ежели не так, не будь я Омелько Трапезондский, вольный казак! — выкрикнул седоусый с серьгой.

— Э, да неужто ты тот самый Омелько, который трапезондского пашу из его собственного дворца выкрал и в казацкий табор приволок? — удивленно спросил Федор Подопригора.

— Он самый, — отозвался старый казак. — А чего стали, как засватанные? Пора саламату варить да горелку пить, пора с братьями низовиками песни петь.

Он хлестнул своего коня плетью, вырвался вперед и галопом полетел к оврагу, сипевшему перед всадниками.

Все двинулись за ним.

— Пожалуй, Омельку этому лет сто! — крикнул на ухо Тимофею Подопригора.

— Сто не сто, а семьдесят, а то и восемьдесят будет, — заметил казак, скакавший рядом.

— Тоже скажешь! С пятьдесят всего, — возразил другой. — Мы с ним из Канева, у него жена молодица такая, что хоть куда!

Тимофей, которому на рождество пошел только двадцатый, невольно тронул пальцами шелковые усы и сурово сдвинул брови. Видать, на Низу товарищи лихие. Таких в его полку не встречалось.

В тот же вечер приехали в низовые курени. Подопригора сразу разыскал Ивана Гуляй-Дня.

— Прибыл! — сказал Гуляй-День, когда они расцеловались и помяли крепко друг друга в объятиях.

— Прибыл и войско привел. Полк не полк, сотня не сотня, а одиннадцать казаков, да среди них Омелько Трапезондский.

— Жив еще рыцарь! — радостно воскликнул Гуляй-День. — Вот это хорошо!

Тимофей Чумак стоял у порога, молча наблюдая радостную встречу Гуляй-Дня и Подопригоры.

Наконец Гуляй-День глянул на Чумака.

— А ты чего застыл? Иди сюда, пане брате! Гостем будешь! — Гуляй-День подвинулся на лавке, давая место Чумаку.

— Он не в гости, а навсегда, — пояснил Подопригора, подталкивая Чумака.

— Так это еще лучше, — одобрил Гуляй-День. — Садись, садись, брат.

Чумак осторожно сел на лавку под слюдяным оконцем, приглядываясь к Гуляй-Дню, о котором уже довольно наслышался от своего побратима.

Вскоре и землянке Гуляй-Дня стало тесно от собравшихся казаков. Явился и Омелько Трапезондский. Побагровевшее лицо и неверная походка, которою он проследовал через небольшое пространство от двери до стола, едва не ткнувшись носом в пол, когда спускался с приступок, свидетельствовали, что казак уже изрядно угостился оковытой. Но это не помешало ему снова цепкими руками ухватить пузатого медведика[7] и потягивать из него медок, то и дело приговаривая:

— Добрая у тебя водичка днепровская, Гуляй-День, разрази меня гром! Ей-ей, святая водичка! Уж не из пещер ли митрополичьих или чистая афонская? Га?

И зашелся хриплым смехом. На обнаженной груди его болтался серебряный крест. Навалившись грузным туловищем на узенькие доски, положенные на козлы и служившие столом, он подмигивал казакам и не давал никому слова сказать.

Гуляй-День только улыбался. Знал хорошо: распахнись сейчас дверь и раздайся тревожный голос казака: «Татары!»— в один миг отрезвел бы Омелько. Выхватил бы саблю свою кривую и рубился бы как дьявол. Стоило только крикнуть татарам: «Омелько Трапезондский тут!» — кинулися бы врассыпную басурманы…

— А разве можно забыть, как славный казак рубился со шляхтой под Берестечком!..

Омелько уловил на себе пристальный взгляд Гуляй-Дня.

— Что глаза вытаращил на меня? Соскучился, видно, друг Иван? А?

— Еще бы! Как не соскучиться! Отчего в Переяславе не был?

— А я, пане брате, с русскими людьми давно побратался! Еще когда лет шесть назад в городе Козлове вместо с чернью русскою против бояр бился, тогда еще мы кровью побратимство свое скрепили. Значит, я это сделал еще раньше Хмеля нашего!

— Вот чертовой веры рыцарь! — восхищение проговорил Федор Подопригора.

— Э, братику, негоже, негоже такое обо мне говорить! Не чертовой, а христианской веры я. Разве не видишь крест на груди моей? — Омелько поднялся, тыча пальцем себе в грудь, но пошатнулся и упал на скамью.

Казаки захохотали.

Тимофей Чумак с любопытством следил за тем, что происходило в землянке. Сердце полнилось радостью. Хорошо, что сюда приехал. Тут, видать, товарищество доброе. С такими бы век вековать!

Еще долго толковали казаки в землянке. Только когда вблизи запел петух, которого на счастье променял где-то у цыган низовик Хома Моргун, тогда только начали расходиться.

Подопригора и Чумак остались в землянке у Гуляй-Дня. Улегшись на разостланных кошмах, Гуляй-День и Подопригора долго еще беседовали меж собой. Тимофей сперва прислушивался, а потом незаметно для себя погрузился в сладкий сои.

— Что ж, Иван, — спросил тихо Подопригора, — может, татарву пошарпаем?

Гуляй-День долго но отвечал, точно взвешивая свои слова. Погодя сказал тихо:

— Нет! Без повеления гетманского такого чинить не следует. Татар сейчас крепко припугнули. Притаились, как суслики. И носа не кажут. Взяли «языка» — сказывал: крепко озабочен Бахчисарай, почему гетман Сечь не забирает под свой бунчук. Почему низовики стоят на островах да в балках? Боятся басурманы великого похода нашего на Перекоп, опасаются, как бы мы под Бахчисараем не появились.

— А что? Рискнем, брат? Доберемся до самой Кафы!..

— Нет! Погоди. Не в пору сейчас такое. У гетмана мудрая мысль: татар в страхе держать за Перекопом. А между тем вместе с войском московским всю проклятую шляхту в пень вырубить…

— Нешто Хмель с тобой советовался? — не то насмешливо, не то удивленно спросил Подопригора.

— Советовался не советовался, — спокойно ответил Гуляй-День, — а мне его мысли ведомы. Знаю, чего хочет для края нашего Хмель! Лишь бы только не сбился с пути, лишь бы старшина не сбила его с толку да иезуиты не нашкодили…

На другое утро Гуляй-День, Подопригора и Омелько Трапезондский с несколькими казаками поехали на Сечь.

Кошевой Леонтий Лысько давно ожидал этой беседы с низовиками. От гетмана не было приказа не допускать на Сечь низовиков, но как это проверишь? И потому кошевой Лысько всем говорил: повелел, мол, гетман Хмельницкий голоту эту степную, разбойников, гультяев, на Сечь не пускать. Пустишь, а они тут такого разведут, что не опомнишься, вшей расплодят…

Смеялся сам Лысько над своей выдумкой. Поддакивали ему подлипалы — есаул Панченко да сечевой писарь Микитей. Но то, что количество низовиков все увеличивалось, уже начало беспокоить кошевого. Одними шутками не обойдешься. Худо получалось.

От беседы с новоприбывшими ничего доброго не ждал. Знал Лысько — будут требовать пороху, пуль, соли, сахару…

Чтобы сечевики с низовиками не братались, компании не водили, приказал кошовой никого из казаков за ворота не выпускать, горелки давать сечевикам вдоволь, баранов из стада резать, сколько потребуется, давать вяленой рыбы — словом, чтобы недостатка никакого не терпели сечевики и не были бы в обиде на своего кошевого.

Между тем послал гонца с грамотой к гетману в Чигирин, а в ней, по совету писаря Микитея, отписывал ясновельможному: «Низовики в великом числе собираются на Крым промысел чинить, а множество их замыслило уходить в турецкое подданство, хвалились порубать гетманское войско и Москву спалить… А больше всего вреда и злоумышления от казака низового Гуляй-Дня, который всему этому заводчик. Было бы ясновельможное гетманское повеление, Сечь давно бы тех низовиков разогнала, а вожаков порубила бы».

Хоть и не надеялся кошевой Лысько, что гетман его послушает, однако знал — свой вред слова его принесут низовикам…

Посланцев от низового казачества кошевой Леонтий Лысько принял как побратимов. К чему ссориться? Пусть думают, что он к ним ласков.

Разливая по оловянным кружкам мед, сокрушался:

— Я бы вам, братики, давно бы и пороху и пуль дал, но у меня самого, знаете, их кот наплакал. Да еще слух есть — скоро в поход нам идти.

Гуляй-День не утерпел:

— А почему навет гетману на нас послал?

Кошевой онемел от неожиданности. Неужто от гетмана узнали, черти?.. Перекрестился истово.

— Господи! Да что ты, пане брате? И в мыслях не держал злого…

— Не крути, кошевой, твоего гонца наши казаки перехватили, грамоту твою сам читал — вот она, твоя грамота.

Гуляй-День швырнул на стол вынутую из кармана грамоту.

У кошевого затряслись руки.

Писарь Микитей и есаул Панченко переглянулись. Худое дело. Как поправить? Один способ: дать пуль и пороху, соли дать и для отводу глаз бочки три горелки.

Нарушив тяжелое молчание, сказал о том писарь Микитей скороговоркой.

— А в церковь почему не пускаете, аспиды? — спросил, грозно сводя брови, Омелько Трапезондский. — Мы ведь не басурманы, веры, кажись, одной… Или, может, вы к униатам пристали? Может, с ляхами и иезуитами побратались?

Лысько как очумелый взглянул на Омелька, которого только теперь приметил.

— Что, отнялся язык? Узнал меня, атаман?

— А кто тебя не узнает! — грызя люльку, со злостью пробормотал Лысько.

Памятна была ему встреча с этим харцызякой Омельком под Переволочной, когда на глазах у всего товарищества тот высмеял кошевого за отнятую у казака саблю, которую казак в бою добыл, порешив шляхтича.

— Я вечный, брат, кошевой, пусть лучше с тобой черти в пекле братаются! Меня ни сабля, ни пуля не берет. Ты, друг, со мной в согласии будь, тебе же лучше.

Нечего делать, пришлось выдать, чего хотели низовики. Но в церковь не пустили, сказали — поп заболел. Попу настрого приказали и носа не показывать. Для верности заперли в хате и стражу приставили к дверям.

«В церковь пусти, — рассуждал кошевой, — начнут с сечевиками языком плести — из этого ничего доброго не выйдет. И так уже сечевые казаки блажить начали. Гляди, как бы вместе с низовиками нового кошевого не выбрали! Что-то есаул Панченко молчит… Может, он замыслил стать кошевым? А все беспокойство, неуверенность проклятая оттого, что гетман Хмель черни потакает».

Не спал ночь кошевой Лысько. Своею рукой, не доверяясь писарю, отписал новую грамоту гетману в Чигирин.

Отписал, что низовики налет на Сечь учинили. Ограбили казну сечевую. Взяли порох и пули, намеревались церковь сжечь, а попа повесить, пришлось для безопасности святого человека стражу к его дому приставить…

Верный казак того же ночью повез грамоту гетману в Чигирин и особую — городовому атаману Лаврину Капусте.

Лаврину Капусте кошевой Леонтий Лысько отписывал, что низовики замыслили руку поднять на жизнь гетмана. Среди них иезуиты зерна каиновы сеют, подговаривают. Пора их отсюда убрать. А то случится, не дай бог, беда, тогда поздно будет…

Конечно, было бы куда вернее, раздумывал кошевой, самому поехать в Чигирин. Повидался бы там с генеральным писарем. Потолковали бы с ним. Давно намекал ему Выговский: «Если какая докука будет, рад буду помочь…»

Лысько тогда на эти ласковые слова только поклонился низко, а теперь, вспоминая их, даже заерзал в постели. Но как поедешь? Во-первых, без дозволения гетмана выехать отсюда не можно. Во-вторых, выедешь, хотя бы и с дозволением, так, чего доброго, казаки другого кошевым выберут. Прощай тогда пернач атаманский…

Сомнения грызли растревоженное сердце кошевого Лысько. А может, все кинуть и податься на свой хутор под Миргород? Ведь там и женушка-шляхтяночка ждет, и мельницы хорошие, и пруды рыбой полнятся, а пасека такая, что, пожалуй, по всей Украине другой такой не найти… Узнали бы сечевые казаки, каким маетком владеет кошевой, — не миловать ему позора. Даже писарь и есаул о том не знают.

«Скорей бы в поход!» — думал кошевой. Душно в горнице, по но так от щедро натопленной печи, как от жарких, беспокойных мыслей…

Для низовиков день выдался славный. Выкатили перед шалашами взятые на Сечи бочки с горелкой. Выбили днища. Марчук и Моргун, как опытные счетчики, зачерпывали деревянными ковшиками горелку, угощали низовиков.

На кострах жарили баранов.

Солнце грело совсем по-весеннему. Звепели под снегом ручейки.

Сидя на возу, кучка казаков слушала рассказы прибывших донцов. Рослый, в синем жупане, казак Данило Чуб рассказывал — турки под Азовом зашевелились. Если, чего доброго, зачнут поход, нужно низовикам и сечевикам на Крым ударить…

Подопригора повеселел. Усмехался Тимофею: «Видишь, какое дело, в самую пору мы тут объявились!» Тимофей всего лишь две ночи перепочевал у низовиков, а казалось — год уже миновал…

Хома Моргун, раздав горелку, по праву, утвержденному товариществом, хлопнул сам три ковша, вынес из своей Землянки бандуру и, умостившись на перевернутой днищем вверх бочке, запел. Могучие голоса раскатисто взлетали в синее небо:

— Днiре, брате, чим ти славен,

Чим ти красен, чим ти ясен, —

Чи крутими берегами,

А чи жовтими пiсками,

Чи своiми козаками?

— Ой, я славен бурлаками,

Низовими козаками!..

— Эх, матери его Ковинька! — обнял Тимофея за плечи Подопригора. — Слыхал? «Ой, я славен бурлаками, низовими козаками!» — запел он над самым ухом Чумака.

Омелько Трапезондский развалился на снегу и, раздувая усы, сладко храпел. Чумак, проходя мимо, сказал Подопригоре:

— Может, деда пашего в землянку бы завести, а то простынет, занедужит?

— Кто? — вскочил Омелько под смех казаков, будто не он храпел только что. — Э, мальчуган, — погрозил он кулаком покрасневшему Тимофею, — не знаешь ты Омелька Трапезондского! Он в огне не горит, в воде не тонет. Не дождется король Речи Посполитой и его паны сенаторы, чтобы Омелько простудился да издох. Еще погуляю я в Варшаве, разрази меня гром!..

И старый казак снова углегся на снегу.

…Но не довелось Чумаку отсыпаться после долгих странствий еще и третью ночь. Пробудился Тимофей от тревожного звука труб. Мигом вскочил на ноги. Подопригора и Гуляй-День уже пристегивали сабли.

Когда выскочили наружу, ветер кинул в плечо рассыпчатый стук барабанов.

Призывно и резко трубили трубы с валов Сечи. Из раскрытых ворот выезжали на застоявшихся конях сечевые казаки.

Сечевой есаул Панченко подскакал к землянке Гуляй-Дня. Запыхавшись, скатился с седла.

— Дозоры известили — меж Кичкасской балкой и Будиловскими ериками орда ширинского князя Келембет-Гамзы объявилась… Не иначе на Кодак идут, хотят Сечь и Низ обойти. Нужно перехватить и порубать…

— А ты горевал, что долго битвы ждать! — кинул Гуляй-День Подопригоре. — Передай кошевому — выступаем. — Голос Гуляй-Дня прозвучал с силой, перекрывая ступ барабанов: — По коням, казаки!

…Точно на крыльях летели вслед за сечевиками низовые казаки. Звезды заливали степь зеленоватым сиянием. Свистел в ушах встречный ветер.

Кошевой Лысько на рослом угорском скакуне догнал Гуляй-Дня. Несколько минут молча ехали рядом. Потом Гуляй-День сказал укоризненно:

— А ты пороху не хотел давать…

Не ответив, кошевой сказал:

— Орду пропустить никак не можно… Гетман головы снимет.

— Твою давно пора собакам на поживу кинуть, — зло проговорил Гуляй-День.

Кошевой только зубами заскрипел. Отъехал в сторону, точно его кипятком обварили.

Рассыпавшись лавой, казаки на рассвете окружили Кичкасскую балку и Будиловские ерики.

Как и думал Гуляй-День, орда именно здесь стала на отдых после ночного перехода.

16

Ширинский князь Келембет-Гамза не по ясырь собрался этой зимой на Украину. Будь его воля, сидел бы он в Казикермене, за каменной стеной своего замка.

Шайтан нашептал худую мысль хану Ислам-Гирею, который повелел ширинскому князю взять три тысячи всадников одвуконь и учинить промысел над порубежными селами и городами казацкими. Минуя Сечь, появиться внезапно под Кодаком, вырезать гарнизон, крепость сжечь, захватить «языка» и вернуться в Бахчисарай.

Карач-мурза, который привез фирман хана, уверял князя:

— Зима вьюжная, казаки из шалашей да землянок не вылезают. Пьют на радостях, что поддались царю Московскому. Нужно их припугнуть. Кодак уничтожим — Хортица тогда по-иному заговорит! Придется им оглядываться, как бы в спину наши воины не ударили. Хмельницкий, проведав про набег, принужден будет скорее добиваться союза с ханом, пришлет щедрые подарки. У тебя, князь, конница славная, а оружия огнестрельного и холодного мало — в набеге добудешь.

Ширинский князь пробовал возразить:

— Почему мне идти на промысел, а не мурзе перекопскому?

Карач-мурза пожал плечами. Поплевал на ладони, пригладил реденькую жесткую бородку, оскалил гнилые зубы.

— Такова воля хана.

Ширинский князь в сердцах сплюнул сквозь зубы на пестрый персидский ковер. Хлопнул в ладоши, приказал скорее внести венгерские вина, жареное мясо, звать цыганок-танцовщиц.

Карач-мурза засмеялся, заморгал красными, точно кровавыми, веками.

Князь неловко оправдывался:

— Перед походом предписаний Корана не придерживаюсь… — Чтобы подольститься и выведать больше, чем сказал ему мурза, объявил: — Я давно уже собираюсь тебе, брат мой, подарить красавицу полонянку.

Карач-мурза подобрел. Когда выпил несколько кубков сладкого венгерского вина, язык развязался. Доверил князю великую тайну:

— Посчастливится тебе, князь, порубить казаков, сжечь Кодак — сразу выступит вся орда. Пятьдесят тысяч всадников стоят за Перекопом.

— А если нет?

— На то воля аллаха! — уклонился от ответа Карач-мурза.

Ширинский князь затосковал. На этот раз венгерское не туманило голову. Равнодушно глядел он на цыганок, которые, ударяя в бубны, плясали перед ним и мурзой. Князь остервенело рвал крепкими зубами пережаренное, сухое мясо. он знал доподлинно — за Перекопом орды нет! Все татары спят по своим улусам, чешут зады и ловят блох… Ислам-Гирей, должно быть, взял хороший бакшиш с польского коронного гетмана за то, что толкает в огонь ширинского князя для острастки казаков.

Карач-мурза бессовестно лжет. Но ширинский князь должен делать вид, будто верит мурзе и благодарен хану. Попробуй возразить — и можешь считать, что вскорости явишься пред светлые очи пророка Магомета.

Хан Ислам-Гирей в этом году совсем взбесился. У князя мелькнула мысль: может, лучше перекинуться к Хмельницкому? Но поступить так — грех великий. Аллах такого греха не простит. Придется на том свете шайтану горячие угли руками разгребать.

Так или иначе, а пришлось ширинскому князю покориться повелению хана.

Вьюжною, беззвездною ночью, обвязав копыта лошадей войлоком, три тысячи всадников одвуконь перешли в Гадючьей балке казачий кордон и, вытянувшись треугольником, врезались в просторы Дикого Поля, определяя по квадранту направление на Кодак.

Татары ехали быстро, без крика и шума. Днем они укрывались в балках и камышах. Когда смеркалось, пускались в путь. Они оделись легко, чтобы свободнее двигаться. Поверх тонкой рубахи были на всех еще коротенькие кожушки, за поясом кривые сабли и в притороченных к седлам сагайдаках по два десятка стрел с отравленными наконечниками. Лук каждый конник держал на плече. Ему он больше верил, чем сабле. У многих конников были самопалы и пистоли, но их они считали лишними и пользовались ими неохотно. Под седлом у каждого — вчетверо сложенная попона; натянутая на две жерди, она служила в случае надобности шатром.

Высланному на полмили вперед отряду удалось вырезать караул, но незаметно для татар одному из казаков (ему в минутной стычке только поранили руку, и он притворился мертвым) посчастливилось добраться до Сечи. Казак этот и оповестил сечевиков о набеге ширинской орды.

От Кичкасской балки до Кодака было уже недалеко.

Ширинский князь решил дать воинам отдохнуть день, а ночью напасть на крепость. Пока что ему везло. И недовольство, все время не оставлявшее князя, понемногу развеялось.

Княжий шатер раскинулся среди высокого прошлогоднего камыша. Пробили во льду прорубь, наловили свежих чебаков. Вздули огонь. Лошадям, чтобы не ржали, перевязали сыромятными ремнями морды, держали их оседланными, только подпруги отпустили. Вокруг расставили караулы. Татары переговаривались между собой шепотом, тревожно озирались. Хотя густой камыш, которым поросла балка, укрывал татар от стороннего глаза, но точно так же он мог укрыть и казаков.

Напившись горячей водки, выхлебав из котелка уху и обсасывая со смаком голову чебака, князь Келембет-Гамза делал вид, что внимательно слушает сотенных значковых, которые сидели перед ним на ковре. Однако он не слушал их торопливой речи и не видел их лиц.

Перед глазами ширинского князя маячили белые стены Бахчисарайского дворца. Ему ласково улыбался хан Ислам-Гирей. Визирь Сефер-Кази заискивающе заглядывал в глаза. Ширинский князь оправдал надежды хана, сжег Кодак, взял в плен старшину казацкую, привез в Бахчисарай победу. Недолго теперь оставалось ждать, когда гяур Хмельницкий пришлет своих послов к хану просить, чтобы хан пожаловал его милостью своею, принял от него щедрые упоминки и заключил с ним союз…

Сотенные значковые наметили, каким образом внезапно захватить Кодак. Для этого нужно зайти в тыл казацкому гарнизону, взорвать восточные ворота и ворваться в крепость на рассвете, когда казаки меньше всего ждут набега.

Но что бы ни говорили значковые, ширинский князь их не слушал. Он блаженно улыбался и рыгал. Он сожалел, что не взял с собой в поход несколько своих жен и ясновидца Селима.

Сотенные значковые поднялись, и князь с наслаждением, предвкушая близкий сон, потянулся и зевнул.

Но заснуть ему не пришлось.

Тревожный крик, точно резкий порыв ветра, всколыхнул полы шатра. Сотенные побледнели. Князь вскочил и выбежал из шатра.

Над плавнями, разбиваясь на тысячи осколков, грозовым громом рассекая утреннюю степную тишь, катился без конца, то усиливаясь, то ослабевая, но непрерывно, всемогущий и ужасающий казацкий клич;

— Слава-а-а-а!

— Слава-а-а-а!

…Не прошло и нескольких минут, как татары были уже в седлах; князь, окруженный своими телохранителями, очутился на копе посреди треугольника, каким молниеносно выстроилась орда.

Казаки окружили Кичкасскую балку, рассыпавшись лавой. Их удар был настолько неожидан и внезапен, что татары и не опомнились, как казацкие сотни врезались в бока их живого треугольника.

Стараясь сохранить его целость, татары спешили выбраться из зарослей камыша, которые еще недавно были для них хорошим укрытием, а теперь стали ловушкой.

Казаки сразу поняли, что, вырвавшись на степной простор, татары, превосходящие их числом, смогут уйти, хотя и понесут большие потери. Поэтому Гуляй-День и кошеной Лысько, наскоро посовещавшись, решили — татар из балки не выпускать.

Тимофей Чумак оказался рядом с Омельком Трапезондским.

Старый казак словно помолодел. Из-под надвинутой на лоб высокой смушковой шапки жарким пламенем сверкали его глаза.

Чумак держался возле Омелька и скакал с ним стремя в стремя.

— Воевал когда-нибудь с басурманами? — спросил Омелько у Чумака.

— Шляхту воевал, татар не приходилось… — ответил Тимофей.

Передние ряды казаков уже врезались в гущу камыша, и оттуда снова вырвалось казацкое «слава» и татарское «алла».

Дождь стрел шумел над головами казаков. Изредка раздавались выстрелы. Свист сабель звенел в воздухе пронзительно и нескончаемо.

Затих ветер, и солнце раскинуло свои багряные лучи над степью, заливая плавни золотистым сиянием.

Сотня, где был Чумак с Омельком, ждала своей очереди. Проскакал опрометью Подопригора, размахивая саблей. Ветер сорвал с него шапку, и долгий чуб казака вихрился над его головой.

Дважды вынуждены были казаки уходить из плавней. Раздавались стоны, крики и проклятия раненых. Уже кошевой дернул за рукав Гуляй-Дня:

— Давай трубить отход. Нехай бегут басурманы!..

Гуляй-День только люто сверкнул налитыми кровью глазами на кошевого. Закричал что есть силы:

— Казаки! Смерть басурманам! Вперед! Разве бывало такое, чтобы татарва нам не поддалась! Вперед, казаки!

Снова в воздухе взорвалось раскатистое казацкое:

— Слава-а-а!

И снова зазвенели в гуще камыша сабли, загремели мушкеты.

Кошевой на всякий случай заехал на курган, стоивший вдали, спешился и начал раскуривать люльку. «Теперь мое дело сторона, — ехидно подумал Лысько. — Татары напуганы, сами уйдут ко всем чертям, А если нашим бока намнут, пускай низовиков благодарят».

Гуляй-День подскакал к Подопригоре.

— Федько, татар проклятых никак выпустить отсюда нельзя. Веди свою сотню наперерез!..

У Омелька Трапезондского чесались ладони. Взобравшись на древний дуб, он уловил глазом в гуще треугольника верткого всадника на белом коне. Над всадником держали на древках два бунчука, и Омелько понял, что это сам ширинский князь Келембет-Гамза.

— Погляди-ка, хлопче, как князей подсекают! — отчаянно выкрикнул Омелько и проворно спрыгнул с дерева прямо в седло, уже на скаку отвязывая от луки аркан.

Тимофей еле поспевал за ним. Старый казак дал коню шпоры и, припав всем корпусом к взвихренной гриве, объезжал балку, точно спешил кому-то вдогонку. Тимофей что есть духу гнал своего коня за ним следом.

В этот миг, как бы угадав замысел старого казака, Гуляй-День приказал двум свежим сотням скакать на подмогу, чтобы отвлечь внимание татар.

Кони, ломая могучей грудью сухой камыш, вымчали Омелька Трапезондского ы Тимофея Чумака на луг, и не успел Чумак охнуть от удивления, как увидел, что всадник на белом коне внезапно взвился вверх, точно кто-то в небе дернул его сильной рукой, и, пролетев над головами татар, тяжело шлепнулся в камыш.

— Стреляй, сучий сын! — услыхал Тимофей грозный наказ старого казака и выпалил из мушкета в лицо татарину, который летел на него с обнаженной саблей.

Тимофей выхватил из ножен саблю и врезался в татарский строй. За спиной услыхал вдруг голос Подопригоры:

— Рубай их, проклятых, рубай, брат!

Ширинский князь Келембет-Гамза, заарканенный Омельком Трапезопдским, тщетно упирался, переброшенный через седло, — Омелько крепко прижимал его рукой к шее копя и стремглав летел из плавней.

Сказать по правде, такого пленника, после знаменитого случая с пашой, Омельку брать еще не приходилось.

Оставшиеся без воеводы татары зашумели и, понимая, что им не вырваться из кольца, не замедлили сложить оружие.

…Ширинский князь со скрученными за спиной руками, белее снега, устилавшего поле, стоял, окруженный казаками, и исподлобья смотрел на своего победителя, седоусого казака. А тот, тяжело переводя дыхание, больше с презрением, чем с любопытством разглядывал пленника.

— Навоевался, князь? — хрипло спросил по-татарски стары» казак.

— Аллах керим![8] — пробормотал посинелыми губами Келембет-Гамза.

— Керим, керим! — сказал Омелько. — Погоди, аспид, вот повезут тебя к Хмелю, там тебе будет керим. Побеседуешь с гетманом, дашь ответ ему, почему разбойничать на нашу землю явился!

— Вот чешет, дьявол, по-басурмански! — восхищенно воскликнул какой-то казак.

— Побыл бы ты у них на галере пять лет, прикованный к веслу, тоже чесал бы! — огрызнулся Омелько.

У кошевого Лыська мелькнула мысль: взять сейчас князька в Сечь — большой выкуп можно потребовать от хана… А то и так отпустить; тогда хан приятелем станет, а князь ширинский — побратимом…

Как бы угадав мысль кошевого, Гуляй-День приказал:

— Бери, Омелько, своего пленника, а завтра повезешь его в Кодак. Пускай ответ держит перед гетманом, зачем с войной пришел к нам.

Лысько только метнул злобный взгляд, отвернулся, пошел к своему кошу.

Окруженные казаками татары, две тысячи с лишком, двинулись в полон. За ними, сдерживая коней, скакали казаки. Впереди табуном гнали взятых у татар лошадей.

Федор Подопригора, скаля зубы, покачивался в седле, держа в руках княжеский бунчук и — на древке — голубой стяг с рогатым месяцем.

Спешившиеся казаки, укрепив попоны между лошадьми, везли на них раненых побратимов своих. Над похороненными казаками, которые полегли в бою, вырос в Кичкасской балке новый высокий курган.

В камышах осталось пятьсот порубанных татар.

Еще войско не скрылось за океаном, как над Кичкасской балкой черной тучей закружилось воронье.

— Что с пленниками будем делать? — спросил Чумак у Гуляй-Дня.

Гуляй-День поглядел испытующе на казака, проговорил:

— А променяем их на наших братьев и сестер, тех, что в неволе басурманской мучатся.

…Кошевой Лысько в тот же вечер, как воротились из похода, позвал к себе Гуляй-Дня. Была мысль: может, согласится с ним сорвиголова. «Ведь он из того же теста, что и все мы. Выпьем хорошенько, тогда скажу: «Кидай ты свою голытьбу — и айда ко мне в Сечь. Сделаю тебя есаулом, станешь заможным казаком. Татар и князя давай за выкуп отдадим. На беса с ними возиться?»

Лысько был уверен: Гуляй-День и раздумывать не станет. Кто же из казаков не мечтал сделаться есаулом на Сечи! Господи!

…Гуляй-День подозрительно слушал сладкие речи кошевого. Пил все, что наливал ему хозяин.

Слуга внес на серебряном блюде жареных цыплят, колбасу, от которой вкусно пахло чесноком… Такого Гуляй-День давно не едал.

Кошевой разливался соловьем. Перегнулся через стол, длинные усы свои уронил в тарелку с ухой. Не заметил даже этого, так был захвачен своими мыслями.

— Ты зря, казак, на меня огрызаешься. Нешто я не с дорогою душой к тебе? Ей-ей, я сразу увидал — ты рыцарь настоящий. Такие мне на Сечи и нужны. Скажу по правде: зачем тебе блох кормить в вонючих землянках с бродягами и гультяями?.. Кинь ты их, чертовой веры байстрюков! Оставайся у меня на Сечи. Хочешь, сделаю тебя есаулом? Панченка, мошенника и труса, выгоню, нехай идет ко всем чертям!

Гуляй-День цедил сквозь зубы горелку. Прятал глаза под нависшими бровями. Молчал. Кошевой еще больше распалился. Перешел к главному:

— За ширинского князя его родичи, да и сам хан, дадут большой выкуп. Мы с тобой в накладе не останемся. За такие деньги можно купить хорошую усадьбу на Украине. А если всех пленников отпустить на все четыре стороны, то ширинский князь еще нам набавит золотых… Я уже все это крепко обмозговал…

— Вижу, — сказал Гуляй-День, отодвигая от себя кварту. — Но плохо ты, кошевой, обмозговал…

— Что ты! Все досконально обдумал…

— Вижу! — гневно выкрикнул Гуляй-День.

Кошевой осекся, кинул на него испуганный взгляд.

— Казаки кровь проливали, жизни не щадили, а многие и света белого уже по увидят. Сирот да вдов для того разве оставили, чтобы мы этим торговали? Чтобы на их смерти да крови мы с тобой, пан кошевой, барыш Получали? А?

— Да ты спятил? — замахал руками кошевой. — Опомнись!

— Это ты от жадности спятил, — грозно проговорил Гуляй-День. — Ты и дружки твои. Кровь казацкая — пожива для вас, пауков! Иуду хочешь из меня сделать? Предателя? Есаульством купить меня задумал? Собака! Погоди, скажу гетману, отпишу Лаврипу Капусте, какие мысли в голове твоей поганой! — пригрозил Гуляй-День, вставая.

— Ты того… Ведь я это все в шутку, — торопливо говорил кошевой, не в силах даже подняться и кляня себя за глупую откровенность.

— Тебе шутки, а людям муки! Чем ты лучше иезуита шляхетского? — спросил Гуляй-День и, не дождавшись ответа от перетрусившего кошевого, который дрожащей рукой потянулся к пистолю, проговорил: — Ничем! Одной матери-волчицы выкормыши! Ты за пистоль не берись! Изрублю на куски — и не пикнешь…

Гуляй-День положил руку на эфес сабли. Не оглядываясь, пошел к выходу и уже на пороге бросил через плечо:

— Пленных прикажу отвести в Кодак, туда же и князя отправлю. А тебе, коли в живых хочешь остаться, совет — выкинь из головы предательство.

…Третьего гонца послал в Чигирин кошевой Леонтий Лысько. Но на этот раз верный казак повез не грамоту, а наказ — глаз на глаз передать генеральному писарю, милостивому пану Ивану Выговскому, совершенно секретные вести, какие доверить бумаге никак не можно.

Сечевому писарю Лысько шепнул — пустить слух среди казаков: мол, низовики и их атаманы хотели ширинского князя и пленников отпустить за великий выкуп, поделив его меж собой, но кошевой такое своеволие запретил, приказав пленников отправить в Кодак.

…Тщетно ожидали тем временем за Перекопом добрых вестей от ширинского князя.

Карач-мурза просидел неделю, начиная от святой пятницы, в Ильмень-Караване, пограничном улусе. Хан повелел дождаться добрых вестей и привезти их в Бахчисарай.

Карач-мурза ждал. Отсыпался, Валялся, лениво потягиваясь, на подушках в кибитке ильменского бея Менгли, слушая разные разности. В канун следующей пятницы Карач-мурза забеспокоился. Понял — радостных вестей не будет. А к вечеру чабан-татарин, возвратившийся из-под Казикермена, рассказал о поражении, какое понес ширинский князь.

У Карач-мурзы глаза полезли на лоб. Почесал под мышкой. Менгли-бей знал — это плохая примета. Это означало — Карач-мурза в затруднении.

Затруднение было немалое. Как предстать пред очи Ислам-Гирея с такой позорной вестью? У Карач-мурзы похолодели пальцы на ногах. Сунул ноги в камелек. Приказал позвать чабана. Старого татарина втолкнули в кибитку. Он упал в ноги мурзе, заголосил, точно ширинский князь был его кровным родичем, по меньшей мере братом.

Карач-мурза пнул чабана ногой в голову. Велел рассказать все по порядку. Чабан глядел на ноги мурзы, на расшитые золотом сафьяновые сапоги. Поднять глаза на лицо вельможного Карач-мурзы он не осмеливался.

Выслушав рассказ чабана, Карач-мурза приказал закладывать лошадей.

От ударов ветра содрогался шатер. Мигали свечи на низеньком столике.

Карач-мурза опустился на колени, закрыл лицо руками и начал творить намаз.

Наступила святая пятница.

Менгли-бей, по примеру мурзы, тоже стал на колени.

На минарете Караван-ильменской мечети заголосил муэдзин.

…Еще по дороге, кутаясь в овчину в глубине просторной, выстланной коврами повозки, Карач-мурза понял: поражение ширннской орды и пленение князя Келембет-Гамзы было черным знамением для Бахчисарая.

Карач-мурза теперь знал — этой весной орда на Украину не пойдет.

Между тем весть о поражении ширинской орды долетела уже до крепостей Казикермен, Джанкермен и Исламкермен.

На всякий случай в улусах за Перекопом затрубили в трубы и довбыши[9] ударили в котлы.

17

Больше года прошло, как Стах Лютек возвратился в свою Марковецкую гмину. Ничто не изменилось дома с той поры, как Стах ушел к Костке Напирскому. На родине его встретила та же покосившаяся хата, только еще глубже осела она своими серыми стенами в землю. Поседела его Ганка, а Марылъка стала выше ростом.

Светил сквозь дырявую крышу в почернелую от дыма хату день божий. Стах присматривался ко всему и ко всем, помалкивал. Залез на печь, укрылся с головой кобеняком и притворился, что спит, хотя и не смыкал глаз.

Из памяти, из сердца, из души никаким железом не выжечь того, что испытал, что видел и слышал Стах Лютек.

Нет уже Костки Напирского. Казнили его смертью. Поотсекали головы многим повстанцам.

Стаха Лютека тоже, по повелению коронного гетмана пана Потоцкого, били палками по спине и ниже, привязав его перед тем к позорному столбу на самой большой краковской площади, перед королевским замком Вавель.

После ста палок можно было душой в небо вознестись. Но, должно быть, душа у Стаха Лютека была тяжела на вес, и в небо она не вознеслась, и остался он, Стах Лютек, на земле с оскорбленным сердцем и иссеченной кожей на спине и ниже спины и долгое время после того мог только стоять или лежать на брюхе, а о том, чтобы сесть, и думать нечего было…

Кое-как приплелся Лютек в свое село.

Старое начиналось снова. В папской усадьбе хозяйничали панские слуги. Строили новый дом на площади. Готовили под окнами забавы к празднику. Ждали приезда самого коронного гетмана или сына пана коронного.

Ганка рассказывала одно плохое, и хотелось заткнуть уши, лишь бы но слыхать ее слов. Поэтому Лютек, чуть подворачивался случаи, залезал на печь и прикидывался, будто спит.

На панщину ходил Стах Лютек смиренный, но все валилось из рук, и управитель, пан Зарембинский, дважды уже угостил арапником.

Лютека управитель называл не иначе, как «падаль Напирского», а тот глотал едкую злобу, уставив огненный взор свой в землю, опустив низко голову.

Как счастливый сон, вспоминались дни в войске Костки. Каких только людей не встретил Стах среди повстанцев!

Со всех сторон королевства посбегались к Напирскому люди. Все больше такие же бедняки, как и он, Стах Лютек. Горе каждого как капля воды походило на его собственное горе. Беда у черни одна, это правдивые слова!

Поначалу везло. Бежала родовитая шляхта. Сдавались на милость восставших города и села. Костка Напирский уверял:

— Король за бедных, это только родовитая шляхта, кичливое папство обижает бедняков, ругается над чернью, а когда король обо всем узнает, не пожалеет сил, чтобы присмирить шляхту.

Что ж, Стах Лютек, как и прочие, верил Костке. Но вскоре пришлось и Костке Напирскому пожалеть, что так говорил.

Нет! Король милости черни не оказывал. Напрасно ждали, что королевские жолнеры не пойдут войной на повстанцев! Напрасно думали, что воевать придется только с войсками родовой шляхты, с ее чужеземными наемниками.

По приказу короля казнили смертью, как было написано в королевском указе, бунтовщика и союзника схизмата Хмельницкого Костку Напирского, посадили на кол сотню других повстанцев, отрубили головы еще сотне повстанцев, и две сотни было бито палками у позорных столбов, в том числе и Стах Лютек.

Кто-то говорил уже после — нужно пробраться на Украину, идти в войско Хмельницкого. С ним вместе двинуться на панов. Отомстить за обиды, за Костку, пустить красного петуха в панские маетки… Нечего было и думать об этом. Жолнеров — что маку осенью в поле по всем шляхам. Правду говорил Людвиг Бланчук, такой же бедняк, как и Стах Лютек: «Жолнеры — такие же посполитые…» Правда правдой, по как их заставишь повернуть оружие против панов?

…В Марковецкой гмине — как на кладбище. Днем все на панском поле, а ночь придет — сидят по хатам, как суслики в порах.

На рождество пан коронный в свой марковецкий маеток не приехал. Напрасно готовил забавы управитель Зарембииский.

После праздника в доме Лютека произошло важное событие — наслал сватов к Марыльке сосед Сигизмунд Боярский. Ганка ухватилась сразу. Шептала в задней каморке Стаху:

— Соглашайся. Хлопец хозяйственный. Хата добрая. Один у родителей. А у нас что для девушки? Приданое даже не на что справить.

Шептала настойчиво, словно Стах хотел отказать.

Просватали Марыльку. Распили бутылку зубровки, закусили вяленой рыбой, и пошли старик Боярский и Лютек вместе с женихом к папу управителю просить дозволения на венчание.

Пришлось наскрести несколько злотых, чтобы умилостивить папа Зарембинекого.

Теперь надо было идти к ксендзу.

За высокой стеной рычали псы. Ксендз в покои не впустил. Разговаривал с ними у калитки.

— Что ж, Марылька девушка смирная, Сигизмунд тоже парень не из буйных, в костел ходит, бога почитает, а вот ты, Лютек, выбросил ли из головы грешные мысли свои?

Стах понял намеки пана пробоща. Хотел сказать: «А как же, пан-отец!» Но точно кто рот заткнул. Стоял окаменело.

Ксендз отвел свой недобрый взгляд от Стаха, отпустил их без благословения, хотя старик Боярский руку ему поцеловал.

Выйдя за ворота, старик Боярский укорял Стаха:

— Э, кум, напрасно ты пана пробоща не уважаешь!

Лютек молчал.

Дома глянул Стах на Марыльку — и точно впервые увидел.

Стояла перед отцом стройная, высокая, стан гибкий, как у молодой березки, даже не поймешь — с кем она своим нежным личиком схожа? С кем же, как не с Ганной! Такою и Ганка была, когда они повенчались. А теперь? Поглядел на Ганку — и сердце упало. Господи! А он сам?..

Видно, по сердцу Марыльке Сигизмунд. Пусть будет счастлива.

— Иди, дочка, замуж. Иди. Может, у тебя доля счастливее будет?..

Гладил заскорузлой рукой шелковые косы.

Марылька застыдилась, спрятала голову на отцовской груди.

Ночью Лютек долго не спал. Вышел во двор, поглядел на серебряную луну в небе, постоял возле ободранного тына, зашел в овин и тут постоял.

Ударило в нос запахом гнилой соломы. Тихо было, даже мыши не шуршали. А что им здесь делать, если поживиться нечем?

Озираясь, крадучись, прошел Стах в угол овина. Разгреб руками солому, поднял доску, нащупал рукой. Есть. Никуда не делось. И даже полегчало на душе.

Уже возвращаясь в хату, увидал с порога, как далеко на пригорке ярко светились окна панского дома. Вспомнил — еще днем, говорили люди, молодой панич приехал.

Снился в ту ночь Стаху Лютеку Костка Напирский. Будто бы пришел к нему в хату и говорит: «Спаси меня, Стах, от панов. Гонятся за мной с собаками, охотятся на меня, как на зверя. Вот тебе тысяча дукатов золотых, только укрой меня в надежном месте».

«Не нужны мне дукаты твои, — сказал Стах, — я тебя выручу. Надевай скорей мои лохмотья, а я твое платье, придут паны за тобой и меня возьмут».

Так и сделали, а когда пришли паны — взяли Стаха, решив, что он Напирский, и повели его со двора; только странно, подумал во сне Лютек, почему Ганка не голосила…

Стояла Ганка и смотрела вслед, только плакала молча.

Повели Стаха куда-то далеко, а потом он увидел, что это Краков и ведут его во дворец королевский, на Вавель. Но вдруг откуда ни возьмись явился тот казак, что приезжал в Марковецкую гмину и читал посполитым универсал гетмана Хмельницкого.

«Не бойся, — сказал на ухо, — мы тебя выручим», — и исчез.

Уже привели жолнеры Стаха Лютека в королевский дворец. Шляхтичей вдоль степ множество. Кричат злорадно: «Ага, поймали бунтовщика Напирского!» А один как глянет пристально на Стаха и завопил, будто его режут:

«Панове, то не Напирский, то хлоп какой-то!»

«Не кричите, — говорит другой шляхтич, — его посадим на кол, это тоже не худо. Что без него поделает Напирский?»

Стах Лютек вдруг почувствовал в себе такую силу, что сорвал с головы своей шляпу, сбросил кафтан Напирского, вырвался из рун жолнеров, закричал гневно:

«Да, я не Напирский! Я страшнее Костки Напирского!»

И в этот миг раздались выстрелы, ворвались во дворец казаки Хмельницкого, а с ними сам гетман Хмельницкий. Паны-шляхтичи врассыпную. Только напрасно. Переловили их казаки.

…Проснулся Лютек и только глазами хлопал от удивления… Приснится же такое!..

…Через неделю новели дружки Марыльку под венец.

Стах Лютек стоял в костеле. Ему хотелось плакать, хотя полагалось радоваться — выдавал дочку за доброго человека. Но мысль, что и он так же стоял когда-то с Ганкои под венцом, с добрыми надеждами в сердце, только печалила. Ничего радостного не вышло из этих надежд.

Только ксендз стал благословлять, в костел вошла шумная компания; невзирая на то, что находятся во храме божьем, шумели, точно на ярмарке.

Ксендз прервал молитву. Поклонился панам. Люди узнали молодого гетманича. Рассыпая звон шпор, он подошел под благословение к пану пробощу, коснулся губами его руки, уставился глазами на Марыльку. Паны, которые пришли с ним вместе, что-то стали ему на ухо нашептывать.

Как это произошло, никто и оглянуться не успел. Только когда раздался отчаянный вопль Марыльки, Стах Лютек кинулся с кулаками на пана, по напрасно. Гайдуки схватили и швырнули его в угол костела, как мешок. Ударился головой о стену Стах и упал без памяти. Не слыхал, как рыдала Ганка, как кричал Сигизмунд Боярский…

…В хате у Стаха, точно по покойнику, плач стоял.

Плакала Ганка, плакала мать жениха, тряслись руки у старого Боярского. Соседи утешали.

Стах сидел на лавке с перевязанной головой, окаменевший. Отняло речь, высушило слезы страшное горе.

Уже все ушли из хаты. Уже не было ни слез в глазах, ни крика в груди у Ганки, а Стах все сидел на скамейке и покачивался с боку на бок.

С рассветом затопотали лошади у ворот. Немного погодя бледная, как смерть, вошла в хату Марылька, поглядела стеклянными, пустыми глазами на мать, на отца и повалилась ничком, без крика…

Владислав Потоцкий и его коллега Леон Крицкий угощались добрым вином.

В широкие окна большого столового зала, украшенного «о стенам родовыми портретами, вливалось утреннее солнце. У порога стоял управитель Зарембинский и покашливал в ладонь.

— Что тебя душит? — спросил по-приятельски молодой паи.

— О ваша ясновельможность, такой случай… — захихикал, всплескивая руками.

Брови у Владислава Потоцкого поползли вверх. Действительно, управитель — шляхтич толковый, недаром отец хвалил его. Ведь вчера он придумал недурное развлечение. Девушка хоть и была дика, как серна, но все-таки жалеть не приходится. Что ж еще придумал управитель?

— Говори, — он хлопнул в ладоши, припомнив, что так же поступал отец, отдавая приказания своим доверенным слугам шляхтичам.

— Ваша ясновельможность, — управитель подошел ближе, — я сделал, как приказали ваша милость, понес жениху, — тут управитель снова кашлянул, — десять злотых, ваш подарок на свадьбу.

— Ну? — Владислав Потоцкий нетерпеливо постучал каблуком.

— Не застал жениха. Вот деньги. — Зарембинский положил на край стола монеты.

— Нужно было оставить ему.

— Некому оставлять, ваша милость… — Управитель сам наслаждался своим остроумцем…

— А куда же девался жених? — разгневался Потоцкий. — Слушай, Лeoн, это неслыханно! Неужели он убежал?

— Да, ваша милость!

— Воротить! Не может же Марылька остаться без жениха! Свадьба будет нынче. Я так велел. Немедля разыскать и воротить жениха!

— Ваша милость, воротить его никак нельзя. Есть такое место, откуда люди не возвращаются. Даже если бы на то был указ самого короля.

— Ты хочешь сказать… — слегка растерянно начал Потоцкий.

— Именно так, ваша милость: жених решил переселиться в лучший из миров, но выбрал для этого довольно неблагородный способ — он повесился…

Леон Крицкий поставил на стол бокал. Сразу протрезвевшими глазами взглянул на Зарембинского и сказал:

— Я думаю, Владек, нам нужно ехать в Краков.

— Но почему? — заорал Потоцкий. — Какое он имел право, быдло, хлоп поганый?! Он всю свадьбу испортил. Зарембинский, ты должен отыскать для девушки нового жениха. Немедленно. Я так желаю.

— Ваша милость, — управитель низко поклонился, — для меня высокая честь исполнить все ваши приказания, но позволю себе заметить — пусть лучше эта Марылька останется вдовой… Ее отец был в отряде проклятого Напирского.

— Владек, — повторил поручик, — лучше нам ехать в Краков.

— Ты боишься?

— Глупости! — махнул рукою Крицкий. — Хлопов нужно не бояться, а остерегаться, это сказал еще покойный пан Иеремия Вишневецкий, мой дядя; я думаю, его заподозрить в трусости перед хлопами никак нельзя было…

— У меня тут сотня драгун, я прикажу — и они сожгут все село! — надменно провозгласил Потоцкий.

— Ваша милость, это уж совсем лишнее, позволю себе заметить. Хлопы нам нужны. У пас еще много невспаханной земли, еще нужно засеять ее. Я думаю, что если ваша милость согласится, то следует десять злотых послать отцу Марыльки, а самой Марыльке тоже пять злотых.

— Ладно. Это хорошая мысль, пся крев! Возьми эти злотые, Зарембинский, и еще десять дай Марыльке, и скажи, что я ей найду нового жениха.

Подумав, что сотня драгун кое-что стоит, если принять во внимание, что хлопы безоружны, поручик Крицкий снова придвинул к себе бокал, в который рука управителя проворно подлила вина, и, засмеявшись, сказал:

— Як бога кохам, Владек, у твоих хлопов шляхетский гонор!..

— Ах, паша милость, — сказал Зарембинский, — этот гонор навеяло им с востока…

— Хмельницкий и его чернь — вы это хотите сказать?

— Управитель вместо ответа только кивнул головой.

— Погодите! Краков видел Костку на колу, Варшава увидит четвертованного Хмельницкого! — провозгласил Крицкий. — Владек, твой отец, наш вельможный коронный гетман, как говорят, поклялся на мече, подаренном ему самим паной, что притащит Хмельницкого на аркане в Варшаву.

— Мой отец всегда сдерживает свое слово, — спесиво ответил Потоцкий, — а тем более клятву. Хлопы должны знать свое место. Зарембинский! Никаких денег не давать! Быдло забыло, что оно есть быдло! Пся крев!

— Владек! — взвизгнул поручик. — Як бога кохам, ты настоящий Потоцкий! Я преклоняю перед тобой колено, как перед возлюбленной дамой. — Поручик действительно опустился на одно колено, под смех Потоцкого и управителя. — Ведь ты осчастливил хлопку, она должна век молиться за тебя! Этим деньгам мы найдем другое применение.

Крицкий ловким движением руки смел злотые со стола и карман своего камзола и, садясь на место, сказал:

— Пап Зарембинский, с вас еще десять злотых, которые вы должны были отдать невесте…

Зарембинский удивленно развел руками.

— Пся крев, дай! — Потоцкий залился хохотом.

Так же хохотал коронный региментарь полковник Рущиц, славный своими поединками на всю Речь Посполитую. Владислав Потоцкий был убежден, что он хохочет не хуже…

Ганка стояла на коленях, с мольбой глядела на икону и спрашивала:

— Матка бозка, за что? Чем провинились мы перед небом? Разве обманули кого-нибудь? Разве обидели, обездолили кого-нибудь? Разве не ходила я в храм божий, не исповедовалась, старалась не грешить… За что ж? От татар-басурманов берегла дочку, выходила и выпестовала, в костел привела чистую и, как ангел, нежную. За что ж неправда такая? За что горе такое? Посоветуй, как жить? Как будет жить обесчещенная моя Марылька? Как?..

…Не помогла сотня драгун пану Владиславу Потоцкому. Среди ночи проснулся он от прикосновения чего-то холодного к горлу. Первая мысль сквозь сон была — опять Лeoн со своими неуместными шутками. Открыв глаза, увидел в темноте над собой чье-то чужое лицо, хотел закричать, но только забормотал, захлебнувшись собственной кровью.

Стах Лютек изо всей силы воткнул ему в горло нож и облегченно вздохнул, опустившись прямо на пол. Сквозь открытое окно пахнуло снегом. Снежинки упали на разгоряченный лоб. Шатаясь, Лютек поднялся. Прислушался. Никто не шел. В палаце стояла тишина. За дверью кто-то храпел. Люгек неслышными шагами прошел к окну, вскочил на подоконник и исчез в темноте.

Не думал Лютек никогда, еще комнатным мальчиком прислуживая в палаце, для чего понадобится ему то, что он хорошо знает расположение панских покоев.

Ганка сидела возле Марыльки, когда Лютек вошел в хату.

Впервые за долгие часы молчания Стах обратился к к Ганке:

— Я был там. — Он указал рукой в ту сторону, где стоял панский палац.

Ганка взглянула на Стаха и охнула:

— Что это?

На лице Стаха и на рубахе темнели пятна крови.

— Что это? — вскрикнула она и коснулась его рукой. — Ты весь в крови… Господи!

— Это его кровь, — глухо проговорил Стах.

— А-а-а! — простонала Ганка. — Ты…

Она не решилась выговорить это слово. И Стах тоже не сказал. Бессильно опустился на лавку. Перед ним на постели, уставясь широко раскрытыми глазами в закоптелый потолок, лежала Марылька. Лицо ее почернело.

— Я пойду, Ганелька, — тихо проговорил он, поднимаясь.

— Куда? — испуганно спросила Ганка и тут же поспешно заговорила: — Да, да, иди, Стась, иди скорей…

Засуетилась. Схватила с лежанки мешочек, сунула в него краюху хлеба, завернула в тряпку соль, метнулась в каморку, по вскоре вышла оттуда с пустыми руками.

— Что ж! — сказал Стах. — Прощай, Ганелька.

Со стоном упала Ганка ему на грудь.

— Будь они прокляты, паны-шляхтичи! — прохрипел с отчаянием Стах Лютек, отрывая от себя руки Ганки. — Будь они прокляты, вурдалаки ненасытные, из рода и в род! Не будет им счастья на этой земле, не будет им жизни…

Уже светало, когда Лютек, выйдя из Марковецкой гмины, нырнул в гущу леса. Озираясь, не видать ли часом погони, он углублялся в лесную чащу широким и быстрым шагом. Скоро и узенькая тропка окончилась.

Стах знал — за высокими скалами, поросшими колючими кустами терновника, ему откроется дорога в горы, к чабанам. Он знал также, что гуцулы примут и укроют его. Недаром ксендз в каждой своей проповеди поносил их, обзывая еретиками, схизматами, шпионами Хмельницкого. В отряде Костки Напирского они были хорошими и смелыми воинами.

Не думал Стах Лютек, когда прощался с гуцулом Федорчуком, возвращаясь к себе в село, что придется ему вскоре воспользоваться его советом. «А коли трудно придется, — сказал на прощание гуцул, — к нам иди. За Верховинским перевалом и паны не добудут».

Взойдя на скалистую вершину, Стах Лютек остановился передохнуть. Поглядел вниз, туда, где в марево зимнего дня лежала долина. Там, где-то в самой дали, ленилась своими хатками Марковецкая гмина. Там, внизу, были Ганка и Марылька.

Там осталось его охваченное болью и отчаянием сердце.

18

По случаю прибытия высокого гостя, канцлера Речи Посполитой Лещинского, коронный гетман Станислав Потоцкий справлял в своей резиденции, в Подгорцах, шумный пир.

Со всей округи съезжалась в Подгорцы приглашенная шляхта. Еще с полудня, когда латники отворили ворота перед первою каретой — подсудка брацлавского Кароля Бурчала, который прибыл вместе со своею супругой, пани Франческой, — ворот уже не закрывали.

Прибыли староста каменецкий Петр Потоцкий с дочерью, капеллан коронного войска преподобный Сигизмунд Мрозовецкий, сын покойного князя Вишневецкого Михайло с матерью, княгинею Гризельдой, молодой Конецпольский, князь Вацлав Заславский, вдова Адама Киселя, пани Вероника Кисель, коронный стражник Понятовский с женой Эвелиной, о которой шептались, что сам его милость король Ян-Казимир далеко не равнодушен к пани стражниковой.

Еще накануне вечером прибыл в Подгорцы генерал Корф, присланный литовским коронным гетманом паном Радаивиллом.

А перед самым пиршеством явился каштелян королевского войска Збигнев Лопатинский.

Кроме названных вельможных панов, съехалось множество менее родовитой шляхты, соседи, региментарн коронного войска, как раз об эту пору отдыхавшие в своих усадьбах, пользуясь временным затишьем.

На площади перед гетманским палацем тесно стало от карет, возков, крытых саней, верховых лошадей.

Суетились слуги, перекликались доезжачие и стремянные, ржали лошади. То в одном, то в другом конце двора раздавались крики, возгласы приветствия, смех.

— Пану подсудку мое почтение!

— Вельможному пану региментарю низкий поклон!

— Падам до ножек пани Франчески!

— Ты еще жив, пан комиссар? Як бога кохам, мыслил — ты уже на небе!

— Пока Хмеля не посажу на кол, жить буду! — хвастливо прокричал пан коронный комиссар, седобородый восьмидесятилетний Доминик Калитинский, отвечая подсудку брацлавскому Каролю Бурчаку.

— Вот рыцарский ответ, як бога кохам! Виват пану коронному комиссару! — выкрикпул стражник Понятовский, а панн стражникова захлопала в ладоши.

Седоусые полковники, сбрасывая на руки слугам меховые плащи, легко, как юноши, взбегали по устланной персидскими коврами лестнице, по обеим сторонам которой на мраморных стенах сияли карсельские лампы и стояли в две шеренги латники из собственного полка коронного гетмана, с алебардами, и блестящих латах.

Пани и паненки в пышных платьях, с низко оголенными плечами проворно перебирали ножками, обутыми в шитые золотом или серебром туфельки, по широким ступеням.

Учтивые кавалеры ловко подхватывали длинные шлейфы дам и с благоговейным почтением несли их за ними.

Из обширного зала лилась веселая музыка, и пани и паненки уже пританцовывали, еще подымаясь но лестнице.

На минуту затих смех и замолкли веселые возгласы.

Панство молча расступилось, почтительно склоняя головы. Это поднималась, поддерживаемая под локоть хозяйкой, пани гетмановой Ярославой, княгиня Гризельда Вишневецкая. Черное платье и черные перчатки по локоть, бледное, меловое лицо и потупленный взор — все подчеркивало великую скорбь ее по покойному князю.

Позади нее шагал во французском наряде, в коротких синих бархатных штанах с черными бантами на коленях, подрагивая тонкими икрами, сын князя — Михайло. Из-под пышного белого парика выглядывало маленькое, испуганное личико недоросля.

Старые шляхтичи только головами качали: мол, в неверные руки перешли сокровища покойного князя…

Неприметно, как бы крадучись, с опаской, поднималась вдова Адама Киселя, пани Вероника, но и ей воздала честь пани Ярослава.

Все общество видело, как пани гетманова обняла и расцеловала вдову. Даже коронный комиссар прослезился.

Пока гости развлекались музыкой, легким, игристым медком, который разносили ливрейные слуги на серебряных подносах в высоких венецианских бокалах, пока шла живая беседа между панами и пани, пока создавались различные кружки и партии, пока смешил всех своими остротами пан стражник Понятовский, а пани стражникова, белокурая красавица Эвелина, красовалась в своем платье, за которое пан Понятовский заплатил лучшему парижскому портному три тысячи злотых, то есть пять тысяч ливров («Да вы поглядите — это златошитый шелк, выделанный в далекой Индии…»), и пока пан региментарь Замойский повествовал, как он под Берестечком самолично взял в плен целую сотню казаков-схизматов и чуть не зарубил самого Хмельницкого, а пани Мочульская в другом конце роскошного зала рассказывала, как одеваются дамы во Флоренции, откуда она недавно возвратилась со своим мужем, королевским послом, — в это время хозяин дворца коронный гетман Станислав Потоцкий, великий канцлер Лещинский, генерал Корф, староста каменецкий Петр Потоцкий, польный гетман Калиновский, коронный маршалок Тикоцинский и капеллан Сигизмунд Мрозовецкий держали совет, который начался около полудня и непредвиденно затянулся так, что поставил под угрозу своевременное начало пиршества.

А пан коронный гетман, чья любезность и обходительность были образцом для всей шляхты королевства, не мог допустить такого неслыханного случая.

Уже несколько раз подходила к дверям гетманского кабинета пани Ярослава, но стоявший при дверях капитан Охаб только руками разводил на ее вопрос, когда же военные мужи закончат свою беседу.

В кабинете коронного гетмана, несмотря на шесть пятисвечников, пылавших ровными огоньками на столе, вокруг которого сидели великие региментари и канцлер, было темно от табачного дыма.

Рулоны карт, кипы пергаментных списков, небрежно разбросанные гусиные перья, чернильницы на серебряных подставках свидетельствовали о том, что здесь происходила не обычная беседа, ибо что за удовольствие для высокородного панства, если не видно на столе медведиков со спотыкачом, длинногорлых синего стекла бутылок бургундского, жаренного в миндальной подливе бараньего желудка?!

Что за беседа, если не слышно за столом смеха и шуток, если не звенят от криков оконные стекла и не слышно звона серебряных шпор маршалка Тикоцинского, который при каждой удачной остроте польного гетмана Калиновского пристукивал бы каблуками и заливался смехом, от которого гасли свечи?!

Секретную беседу вел коронный канцлер Лещинский:

— Мыслю, панове, что совещание наше увенчает успех. Движение войска, предложенное паном коронным гетманом, не вызвало здесь, как я вижу, никаких возражений. Его милость король держится того же мнения, что и коронный гетман. Не ожидая наступления московитов на наши литовские земли, мы примем все меры, чтобы как можно глубже ввести наши войска на юг. В этом наступлении, панове, чернь не щадить, но что касается казацкой старшины, мы должны на некоторое время проявить известную терпимость.

— Осмелюсь перебить пана коронного канцлера, — вмешался каменецкий староста Петр Потоцкий, — вы обижаете нас, ясный пан: когда же мы щадили эту проклятую чернь?..

Лещинский улыбнулся одними губами.

— Прошу прощения, но слова мои поймите именно так, как они сказаны. Самый страшный и самый лютый враг шляхетства — чернь украинская! На нее опирается Хмель. Она потащила его в Москву. Это есть, прошу вас, панове, живая сила, которую нужно уничтожить… С первых шагов, вступая в села и города бунтовщиков, сжигать все сплошь, истреблять все живое… Но, панове, что касается старшины, тут прошу вас иметь в виду: старшину нужно любым способом стараться привлечь на пашу сторону. Есть надежда, как утверждает пан коронный гетман, что полковник Иван Богун перейдет на нашу сторону, возможно даже, король отдаст ему на некоторое время гетманскую булаву. Но затем, панове, после нашей победы, — Лещинский поднял глаза к потолку, — никаких гетманов на Украине, кроме коронного и польного, никаких реестров, никакой Сечи, никаких льгот городам! Мы с вами искупаем, панове, грехи наших предшественников; если бы они всегда поступали так, как того требовал Ватикан, сегодня мы с вами не стояли бы над бездной. На защиту Украины стало Московское царство. Мы вынуждены будем вести войну на юге и на востоке. Это впервые в нашей истории, панове, да еще после того, как Хмельницкий на протяжении шести лет не дает нам покоя. У нас благодаря этому Хмельницкому осталось мало опытных генералов, мало испытанного войска — да, да, панове, не пожимайте плечами, — у нас мало денег, мы задолжали крымскому хану Ислам-Гирею двести пятьдесят тысяч злотых… У святейшего папы Иннокентия мы в неоплатном долгу…

— Но не забывайте, пан канцлер, — заметил Станислав Потоцкий, — что папские монастыри владеют на пашей земле обширными маетностями…

— Что с этих маетностей святейшему папе, если там хозяйничает Хмельницкий? — Лещинский потер пальцами лоб. — Прошу меня не перебивать, — тихо проговорил он слабым голосом, — я не хочу таиться от вас и затуманивать вам глаза. Теперь только правда, как бы жестока она ни была, может прийти к нам на помощь. То, что совершил Хмельницкий в Переяславе, может в самом непродолжительном времени привести к печальному концу наше королевство, которое мы желали бы видеть простирающимся от моря до моря. В этом проклятом Переяславе заложено начало конца великой Речи Посполитой. И то еще примите во внимание, панове, что дурному примеру украинской черни может последовать литовская чернь, молдаванская да и наша польская. Хотя святая церковь все делает, дабы возбудить чернь нашу против украинцев и русских, по бунтарство Хмельницкого, точно чума, не знает ни границ, ни пределов. Для вас не тайна, что после Костки нам насилу удалось на Краковщине расправиться еще с двумя восстаниями. Нужно образумить чернь, нужно поднять ее на защиту родного края. Нужно втолковать ей — война не против шляхты, война не за маетности, война против всей Речи Посполитой.

— Мудро! — одобрительно произнес староста Петр Потоцкий.

Лещинский благодарно наклонил голову.

Коронный гетман взглянул на швейцарские часы, стоявшие на инкрустированном столике. Двадцать минут седьмого. Напрасно он назначил начало пира на пять часов. Пока закончится совет, пройдет еще не меньше сорока минут. Но что поделаешь? В копце концов пускай и гости поймут, какие суровые времена надвигаются.

— А как же хан и султан? — спросил Калиновский.

— К ним выехали наши послы. Имею надежду, Панове, — но то прошу держать в великом секрете, — султан и Ислам-Гирей выступят против Хмельницкого. Пусть только хорошенько завязнут его когти, и они ударят ему в спину.

Если бы канцлера спросили про шведов, он не мог бы дать такой утешительный ответ. Вопрос польного гетмана напомнил ему последние известия о подозрительных сношениях подканцлера Радзеевского со шведами. Упаси бог, чтобы они выступили сейчас против Речи Посполитой! Но канцлер сделает все возможное, чтобы толкнуть их на Москву.

Решив, что настала удобная минута для него, поднялся генерал Корф.

— Позволю себе, вельможные папы, — заговорил он глухим голосом, подкручивая рыжие усы, — от имени литовского гетмана князя Радзивилла известить вас, что полки наши стоят в полной боевой готовности. Через наших людей мы разведали, что московское войско выходит на рубежи. Хмельницкий готовит несколько полков, которые будут вести наступление на западе, а другую армию поведет сам на юг. Есть достойные доверия слухи, что царь Московский сам поведет свое войско. Хочу заверить пана канцлера — наши полки готовы к битве, и враг пожалеет о той минуте, когда задумал пойти на нас войной!

Генерал Корф низко поклонился и сел. Легкое похлопывание в ладоши свидетельствовало, что слова генерала произвели впечатление.

Черт побери, он солдат, и ему нечего впадать в растерянность, какую он только что ясно услыхал в речи канцлера! Не зря Януш Радзивилл говорил, что не мешало бы этому канцлеру поддать коленом под тощий зад и поставить на его место храброго рыцаря… Кто же может в рыцарстве и отваге сравняться с Янушем Радзивидлом? Корф надменно молчал, взглядом победителя поглядывая на региментарей. Если они начнут сейчас болтать о подмоге и о том, что но мешало бы перебросить сюда из Литвы несколько гусарских хоругвей и три-четыре десятка пушек, он ответит словами Радзивилла: «У Хмельницкого больше ста пятидесяти пушек, нужно избавить схизмата от его артиллерии…» Но насчет помощи никто и не заикнулся.

Коронный гетман Станислав Потоцкий заговорил, не вставая с кресла. Его годы, седая грива волос над широким лбом, опыт и булава давали ему на это право.

— Вельможное панство уже слыхало сегодня много неприятного. Считаю, что это не помешает нам оценить по справедливости наши силы. Под моею булавой стоит сорок пять тысяч храброго войска, сто пушек. В ядрах, в порохе у нас недостатка нет и не будет. Посланный мною к Богуну шляхтич Олекшич возвратится не сегодня-завтра с благоприятным ответом, в этом я уверен. Мое личное письмо к Богуну и слова его милости короля, которые передаст ему Олекшич, сделают свое дело. Я должен возразить пану канцлеру. Считаю, что всю чернь, все хлопство, исключая младенцев и стариков, уничтожать не надо…

— О, — удивленно развел руками маршалок Тикоцинский, — уж не стали ли вы, ясновельможный пан гетман, сторонником Хмельницкого?..

Потоцкий даже не улыбнулся на эту шутку маршалка.

— Я думаю, оных хлопов, взяв их как пленников, передавать туркам. За такой ясырь султан с ханом нас хорошо поблагодарят. Им крайне нужны гребцы на галерах, нужны наемники для восточных войн. С той поры, как Хмель стал гетманом, ясырь с Украины пришел в упадок. К чему, пан канцлер, платить золотом, которого у нас и так не много, если можно платить хлопами!

— Мудро! — пробасил Калиновский.

— Счастливая мысль, — отозвался канцлер. — Я уверен, что его милость король одобрит ее.

— Думаю, мешкать тут не следует, — снова заговорил Потоцкий. — Через несколько дней я отдам приказ выступать. Войско готово. План действий одобрен. Победу добывают не в этих палатах, — обвел рукой коронный гетман степы кабинета, украшенные оружием и портретами, — а на поле битвы. Слишком уж много зла причинил аспид Хмель Речи Посполитой и моему роду в частности, чтобы я не сделал все возможное, лишь бы приволочь его на аркане в Варшаву. Москва пожалеет, что выступила на защиту Хмеля! Мы снова появимся под ее стенами, но более счастливо, чем во времена Сигизмунда. Я очень рад, пан канцлер, что вы осчастливили нас своим приездом, передали королевские напутствия и сообщили о положении дел. Прошу вас передать королю мои слова — голову сложу на поле брани, а от своего не отступлюсь!

Потоцкий резко поднялся. Отстегнув от кожаного пояса меч и положив его перед собою на столе, он сказал:

— Этот меч привез мне от его святейшества папы Иннокентия его посланец, монах Иеремия Гунцель. Клянусь жизнью своею, шляхетством, честью своею, вельможные паны, что не опущу этот меч до тех пор, пока не уничтожим Хмеля с его сообщниками.

— Виват! — выкрикнул Калиновский.

— Виват! — взвизгнул Тикоцинский.

— Виват! — пробасил генерал Корф.

Канцлер встал, подошел к коронному гетману, обнял крепко и поцеловал в лоб.

«Точно покойника», — подумал злобно староста Петр Потоцкий, который считал, что старому коронному гетману пора уже отдыхать на печи, а булаву надлежит передать ему в руки.

Гости уже шли к столам, расставленным вдоль стен величественной трапезной, залитой ослепительным светом хрустальных люстр и сотен канделябров, когда perиментари вышли к главному столу, осененному голубым балдахином.

Пани гетманша шла под руку с канцлером. Коронный гетман выступал за ними в паре с княгиней Вишневецкой.

Маршалок Тикоцинский поддерживал нежно теплый узкий локоток пани стражниковой.

Генерал Корф точно нарочно наступал неуклюжими ботфортами на шлейфы дам и, не прося извинения, толкал локтями шляхтичей. Но никто на генерала не обижался. Что можно требовать от воина, который всю жизнь провел в седле или в окопах! Даже его грязные ботфорты и заржавелые шпоры больше нравились дамам, чем красные сафьяновые сапоги польного гетмана Калиновского, на которых поблескивали серебряные шпоры.

После того как великие региментари сели за главный стол, уселись на свои места и гости.

Зорким глазом окинул коронный гетман большой трапезный зал. Нет, что ни говори, не оскудела коронная шляхта, хотя каких только бедствий не испытала за последнее время!

Десятки шляхтичей и шляхтенок уставили свои взгляды на коронного гетмана и канцлера. Поскрипывание стульев, шепот слуг, звон серебряных тарелок за буфетом к замерший в ожидании оркестр на хорах со старым капельмейстером, лысым итальянцем Ринальдини, — ему коронный гетман платил три тысячи злотых — больше, чем получал в месяц правитель королевской канцелярии Ремигиан Пясецкий, — все это, окинутое зорким хозяйским глазом, радовало и веселило.

Нет, есть еще порох в пороховницах! Есть еще сила у Речи Посполитой! Даже коронный канцлер повеселел. На худощавом его лице заиграли розовые пятна.

Кравчие разливали в высокие бокалы венгерское вино, слуги за столом каждого гостя стояли наготове с салфетками, ложками, вилками и ножами.

Личный кравчий коронного гетмана и ливрейные слуги поднесли полотенца и несколько мисок, наполненных душистою водой; великие региментари окунули в нее пальцы и небрежно вытерли их полотенцами.

В знак особого внимания канцлеру поднесли душистую воду в золотой миске, а полотенце ему протянула пани гетманова.

Лещинский благодарно поцеловал руку пани гетмановой, и перед собравшимися засверкал огнями ее перстень, украшенный множеством бриллиантов: пани гетманова высоко подняла над головой правую руку, словно гости могли увидеть на ней канцлеров поцелуй.

Князь Вацлав Заславский шепнул на ухо своему соседу, стражнику Понятовскому:

— Этот перстень стоит больше, чем все ханство крымское…

Когда пани гетманова села, поднялся коронный гетман с кубком в руке.

— Уважаемые гости, вельможные паны, пани, паненки! По случаю пребывания среди нас мудрого мужа Речи Посполитой, правой руки его милости короля нашего, ясновельможного пана канцлера Лещинского, позволю себе поднять этот кубок за его здоровье и пожелать ему многих лет на счастье Речи Посполитой и на погибель наших врагов — Хмельницкого и тех, кто взял его иод свою высокую руку.

Загремела музыка. Раздались крики.

— Сто лят! Сто лят![10]

Звон бокалов, стук тарелок, веселый гомон наполнили трапезный зал.

Подсудок Кароль Бурчак потянулся со своим кубком через стол к коронному стражнику и весело прокричал:

— За встречу в Москве, пан стражник!

— А я назначаю пану свидание через месяц в Киеве, в корчме «Веселая Гандзя»! — воскликнул каштелян Збигнев Лопатинский.

Кравчие разносили по столам кушанья. Гости проголодались и довольно быстро поглощали содержимое тарелок.

В больших вазах расставили на столах шафрановую, вишневую, сливовую и луковую подливы, на серебряных блюдах лежали жареная говядина, баранина, телятина, куры, приправленные разными кореньями.

Когда гости управились с первой переменой, перед каждым кравчие поставили фаянсовые кружки с пивом и наполнили чистые тарелки жарким из каплунов, цыплят, гусей, уток, зайцев, серн, коз, кабанов. Одновременно кравчие подали гостям фрикасе, солонину с тертым горохом, пшенную и ячневую каши, ватрушки с творогом, пампушки в маковом молоке, свежую спаржу. После этой перемены, когда гости, как выразился пан Калиновский, «заморили червяка», внесли вина. Тут были мальвазия и рейнское, бургундское и золотистого цвета фландрское, итальянское кианти и индийский мускат, различные водки, настоянные на кореньях.

Слуги едва успевали наполнять бокалы. Раскраснелись лица шляхтичей, стучали кулаками по столам рыцари, угрожая своим врагам схизматам, и пьяняще-весело звучал смех пани и паненок.

Сидевшие поблизости от стола великих региментарей услыхали, как коронный канцлер обратился к княгине Гризельде:

— Могу заверить уважаемую пани — не за горами тот день, когда вы получите возможность возвратиться в свой замок в Лубнах, чтобы в тишине и спокойствии жить там, молясь за нашего дорогого князя Иеремию.

Молитвенно сложив руки, Гризельда ответила:

— Вельможный пан, я рада вашим словам, они придают мне силу и уверенность. Всей Речи Посполитой известно, что наши владения занимали пространство, которое в два дня не объедешь на добрых лошадях, но ненависть моя к схизматикам впятеро больше его.

— Это рыцарские слова! — воскликнул коронный гетман.

Генерал Корф, захмелев, сидел, окруженный молодыми офицерами, и, неуклюже размахивая руками, доказывал:

— Это лучше, что именно теперь начнется война. Покончим со всеми москалями раз и навсегда. Вот увидите, панове офицеры, подождите…

Поздно ночью, когда уже отгремели мазурки и полонезы, когда усталые музыканты валялись на хорах, опьяневшие гости, едва переставляя ноги, слонялись по покоям дворца, а кое-кто уже протрезвлялся на дворе при помощи двух пальцев, коронный гетман еще не ложился.

Не ожидая рассвета, выехали в Варшаву канцлер и маршалок. Должно быть, дела у них были действительно неотложны и важны, если старик Лещинский пустился в дорогу среди ночи. Даже и то, что он собственною особой, невзирая на непогоду и преклонный возраст, прибыл в Подгорцы, свидетельствовало, что наконец в Варшаве взялись за ум. Теперь уже никто не станет повторять эту неумную выдумку князя Оссолинского, будто бы война с Хмельницким — это не больше, чем «беллюм цивиле»…[11]

Нет, не домашняя распря, а «беллюм сервыле»![12] Война не на жизнь, а на смерть!

Доигрались паны сенаторы, дотанцевались! Теперь, когда Москва взяла под свою руку Украину, не скажешь о предстоящей войне «беллюм цивиле», нет!

От хорошего настроения, которое весь вечер не покидало коронного гетмана, ничего не осталось. Одна ненависть и едкая злоба наполняли сердце, которое приходилось сжимать рукой, чтобы хоть этим сдержать его бешеный стук.

Теперь гетман на одно надеялся: прискачет шляхтич Олекшич, привезет радостную весть от Богуна. А может, сам Богун явится в Подгорцах? Что ж, и в таком случае коронный гетман устроит пир. Но разве можно забыть корсунский позор! Именно Богуну обязан его брат Николай своим пленом. Ведь это Богун изрубил в капусту его гусаров и драгун. Ведь это он вырезал под Пилявой хорунжий полк — красу и гордость шляхетского регимента. Ведь это он вывел из железного кольца берестечского окружения всю армию Хмельницкого и всю пехоту, посадив по три казака на конь!

«На кого надеюсь?» — ужасается сам себе коронный гетман. Но почему же Богун не принес присягу Москве? Почему он на пограничье, а не в Переяславе? Когда иезуиты что-нибудь говорят, они располагают верными сведениями. Пусть на какое-то время коронный гетман простит все обиды проклятому казаку. Кто он в конце концов этот Богун? «Вульгус профанум», быдло, возвеличенное Хмелем и чернью. Оттого с подобным хлопом и чести никакой не надо сохранять, и слово свое держать перед ним не только не следует, а даже недостойно сенатора Речи Посполитой. Пройдет немного времени, и он сквитается с Богуном.

Канцлер уверял: «Если здесь, на юге, с нами будет Богун, а в Чигирине у нас уже есть Выговский, то рано или поздно Хмельницкому конец! Тогда спросим Москву: «Кто же вам поддался? Кому протянули высокую руку царь и бояре?»

— Да, да, спросим! — шепчет Потоцкий. — Спросим! И об этом спрошу я вас, бояре, в Москве, в Кремлевском дворце…

19

— Люди добрые! Поглядите на мою спину! Взгляните в глаза мои! Матерь божья от нас отступилась. Ксендзы и епископы, чтобы они пропали, в одну дуду с панами играют! Живыми нас в гроб кладут…

Солнце заливало широкую полонину щедрым сиянием. Но мрачно было на сердце у людей, окруживших беднягу посполитого, который утром приполз из долины, спасаясь от королевских жолнеров. Мрачно было на сердце и у Стаха Лютека, а еще мрачнее в мыслях. Незачем поминать ксендзов и епископов! Беднякам от них ни помощи, ни утешения. Одно все они твердят хлопу: «Покорись, на том свете лучше будет». А сами шкуру с хлопа дерут и верно служат панам-шляхтичам. Им служат, а не богу!

…Прошел уже месяц, как Лютек очутился среди гуцульских опришков. Хороший совет дал когда-то Павло Федорчук. Хоть и не католик, да и большинство здесь православные, но разве это явилось препятствием для Стаха Лютека?

Дня не проходит, чтобы кто-нибудь из долины сюда не прибежал. Гуцулы встречают как братьев. Последним куском хлеба делятся. Из одного котла едят все.

Знает уже Стах Лютек, какая новая страшная беда стряслась в Марковецкой гмине. После его бегства недолго жила Марылька. Ночью пошла к панскому пруду и позор свой утопила в глубоком омуте. А панские драгуны так разорили село, что вместо хат только трубы торчат посреди усадеб. Ганку забили плетьми. Старику Боярскому тоже пришлось бежать к гуцулам.

Сказывали люди — сам коронный гетман грозился послать в Марковецкую гмину своих латников, чтобы еще злее отомстить за своего Владека. Но кому еще мстить? Десятка два покалеченных и изуродованных людей осталось в гмине. Зарастет в этом году необозримое панское поле бурьянами. А хоть бы и все маетки панские по Збручу, Сану и Висле поросли бурьяном.

У Стаха Лютека дергаются губы, вздрагивают жилистые руки.

Стоит кучка опришков и беглецов из панской неволи и слушает посполитого. А тог словно с ума сошел. Словно никогда не случалось с людьми поговорить, словно не было до сих пор кому поверить свою боль и муку.

Павло Федорчук, опершись на топорик, внимательно слушал посполитого. Тот держал в окровавленных руках изодранную рубаху, и все стоявшие вокруг видели иссеченное плетьми тело, засохшие кровавые рубцы на спине и на груди.

У Павла Федорчука еще собственные раны не зажили после того, как мучили его в Кракове, на Королевской площади. У позорного столба. «Пожалуй, и у Стаха Лютека еще не зажили», — думает Павло Федорчук, косясь глазом на Стаха, с которым беда и горе побратали его навеки.

В Верховинских пещерах уже собралось свыше сотни беглецов. У каждого свое горе, своя печаль и мука. Но горе на горе похоже, муки каждого — сестры родные. Беда — мать всем, кого гнетет надменная шляхта.

Павло Федорчук знает; где-то за Збручем, на Украине, панам-ляхам на глаза вольному казачеству, черни гетмана Хмельницкого, страшно показаться. Как бы туда податься? Но как пробьешься, если на всех шляхах жолнеры? Вот бы снова поднять народ на панов! Но после того, как одолели Костку Напирского, паны-ляхи стали осторожнее. Крепко согнули посполитых. Накинули на шею петлю податей, запутали и вздохнуть свободно не дают. Но чем больше мучат, тем злее становятся посполитые на панов. Вот Стах Лютек — разве он простит коронному гетману Потоцкому? А разве сам он, Павло Федорчук, может забыть все обиды, причиненные панами-ляхами ему и всему православному селянству в Чубинцах над Дунайцем? Кресты на груди у мужиков выжигали, детей распинали, как нехристи, над женами и дивчатами надругались, а потом басурманам в ясырь отдали. Церковь в конюшню обратили. Даже попа, старенького Софрония, и того не пожалели. Кинули в порожнюю бочку, заколотили крышку и пустили в Дунаец.

Весело погуляли латники и драгуны папа Потоцкого в Чубинцах. Хвалились перед селянами, согнав их к церкви, папы:

— Теперь на сто лет запомните, быдло, еретики, как бунтовать!

«Верно, запомним. Не забудем ни мы, ни дети наши, ни внуки, ни правнуки», — в этом Павло Федорчук был неколебимо уверен.

Больше всего беспокоило Павла Федорчука, чтобы жолнеры королевские не пробрались в Верховинские пещеры. Поэтому над проходом, крутою тропой подымавшимся между двух скал, Павло приказал товарищам наложить тяжелых валунов, чтобы в случае нужды завалить ход. Из пещер вел еще тайник, которым можно было опуститься в долину. Эту дорогу знали только Федорчук и Стах Лютек.

Но как ни скрывались в горах гуцулы, молва об их силе летела как на крыльях. Люди в селах с надеждой передавали друг другу:

— В горах опришки собираются… Сказывают, сам Хмельницкий им оружие прислал. Пусть панство не хвалится своею победой над Косткой…

Павло Федорчук знал об этих толках. Только усмехался в смолисто-черные усы. Постукивая топориком по камням, расхаживал по пещере, свою думу думал.

В ночь после того, как прибыл истерзанный посполитый Казимир Шубович, Павло Федорчук решил сделать набег на маеток краковского каштеляна Любовицкого. Там стояли постоем драгуны. Если посчастливится, можно будет у них забрать оружие, припугнуть хорошенько, посполитые вздохнут свободнее.

Оиришкам посчастливилось.

Стих Лютек пробрался ночью за ворота, отворил их и пустил побратимов. Тихо покончили они с караульными, а после, когда ворвались в амбар, где в лежку спали драгуны, работа пошла веселее. Пришлось ротмистра Борейка спровадить в пекло.

Пану каштеляну, который в эту самую ночь прибыл на отдых в свое имение, прислав за неделю до того для охраны своей особы драгун, пришлось бежать без штанов. За каштеляном не гнались. Бес с ним!

Взяли опришки сорок мушкетов, пуль к ним, две бочки пороху, семьдесят пять добрых сабель, хлеб навьючили на лошадей. Охотно помогали им слуги каштеляна — они тоже решили идти с опришками в горы, на прощание пустив в палац каштеляна красного петуха.

Еще до рассвета опришки вернулись на Верховину.

Теперь у Стаха Лютека были добрая сабля и исправный мушкет.

Сидя у костра, Стах Лютек поверял свои думы Павлу Федорчуку:

— Мыслю я, Павло, нужно нам теперь больше людей собирать… Костка-покойник, земля ему пухом, ошибался, когда надеялся на ясновельможного короля. Говорил, будто король Ян-Казимир милостив к хлопам, а во всем нужно обвинять родовитую шляхту. Увидали мы с тобой королевскую милость у позорного столба! Теперь мы знаем — ни король, ни шляхтич, ни ксендз не хотят нам добра! Будь бы у нас больше людей, ударили бы шляхтичам и жолнерам в спину, Хмельницкому подсобили бы. Как думаешь, придет сюда Хмельницкий?

Стах Лютек спрашивал об этом так, словно верил, что Павлу Федорчуку хорошо известны намерения гетмана Хмельницкого. Но и сам Федорчук долгими бессонными ночами ворочался на своей кошме, раздумывая над тем же. Вернее всего выходило — если бы удалось пробиться к Хмельницкому.

…Каштелян Вацлав Любовицкий в одной рубашке прибежал в маеток своего кума Свентковского, в Гальковку. Поднял крик на всю округу:

— Злодеи Хмельницкого набег совершили! Спасайтесь!

Шляхтичи схватились за сабли, кинулись к конюшням. Пани Свентковская, ожидавшая ребенка, с перепугу родила раньше времени. У старика Свентковского-отца от страха руки и ноги отнялись. Еле-еле успокоил молодой Свентковский перетрусившую семью и челядь.

Каштеляна трясло, как в лихорадке, до самого вечера. Высланные на разведку конные гайдуки привезли худые вести. Палац пана каштеляна догорал.

Каштелян несколько пришел в себя. Заскрипел зубами, услыхав эту дурную весть. Закричал на весь дом:

— Я этого быдлу не прощу! Камня на камне не оставлю! Сожгу всю округу!

Чуть занялась заря, каштелян Любовицкий на лошадях своего кума выехал из Гальковки, торопясь к вечеру прибыть в Кляшторец, где стоял постоем гусарский полк.

По округе пошел слух, что появились отряды Хмельницкого и к ним бегут посполитые. Шляхтичи в страхе кинулись в Краков.

Павло Федорчук, узнав о том, смеялся:

— Крепко напугали панов. Кабы Хмель знал, похвалил бы нас.

Стах Лютек вспомнил тот день, когда в Марковецкую гмину прибыл гонец от Хмельницкого, держа путь к Костке Напирскому. Еще и посейчас в памяти слова универсала, который читал казак: «Не против вас идем, а против лютого врага нашего и вашего — шляхты польской».

Врали ксендзы, будто православные католикам страшные враги. Какие же это враги? Стражников казаки тогда порубали, возвратили посполитым отнятое у них добро. Лютеку корову отдали, которую стражники Потоцкого за неплатеж податей забрали.

Мартыном звали того казака. Где-то он теперь? Быстро столковались с ним тогда посполитые. А как радостно Костка обнял его, расцеловался с ним… О господи! Есть на свете люди, есть!

— Ксендзы, ксендзы! — бормочет себе под нос Стах Лютек, покачиваясь над костром. — Ложью, как пауки паутиной, опутывают бедняков.

Теперь Лютек знает хорошо, какова их правда! Вот Павло Федорчук не в костел ходит молиться, а в церковь. Что ж с того? Разве это помешало ему стать побратимом Стаху?

Теснятся мысли в голове у Стаха Лютека. Не на все ответ сам себе дашь. Не все удастся самому себе объяснить.

…Бешено гудят над Верховиной ветра. Старые люди сказывают: это не ветра гудят, это тужат людскими голосами скалы, которые венчают вершину горного хребта, вечно покрытую снежным покровом. В скалах этих окаменели навеки горе и печаль обездоленного нищего люда, который здесь много лет назад со свирепыми панами бился, свободу свою защищая.

Оттого, едва запахнет весной, голосами ветров ведут свою страшную речь скалы и катят в долину тоскливую, призывную песню.

Не раз в былые дни, когда еще живы были Ганна и Марылька, когда еще молодая сила бушевала в крови Лютека, выходил он об эту пору ночью из хаты и слушал, кок гудят ветра на Верховине, как ведут меж собой разговор вековечные скалы.

Стаху кажется, что и сейчас скалы трубят тысячеголосыми ветрами беднякам хлопам, которые ютятся по своим хатам:

— Гей, гей, не мешкайте, люди, взгляните на себя, пожалейте детей своих, если не хотите, чтобы они, как скот, век свой вековали! Подымайтесь, люди, против шляхтичей и панов, берите топоры и ножи, вилы и кирки, выходите на бой… Гей-гей-гей!.. Вставайте, люди!..

…И не знал Стах Лютек, как не знал о том и Павло Федорчук и его товарищи опришки, забывшиеся коротким сном после набега, что в эту самую ночь правитель королевской канцелярии Ремигиан Пясецкий, коронный канцлер Лещинский, маршалок королевский Тпкоцинский и архиепископ Гнезненский в присутствии короля Яна-Казимира держали совет в Варшаве, каким способом усмирить собственную дерзкую чернь, которая отбилась от рук, заразившись от схизматиков Хмеля духом непокорства.

В королевском дворце советники Яна-Казимира, высокие особы, имена которых известны были при многих монарших дворах во многих странах, не скрывали своей тревоги из-за своевольства дерзостной черни. Они не знали по имени ни Стаха Лютека, ни Павла Федорчука, ни прочих других, кто, обездоленный ими, решил биться, не щадя жизни своей, за свободу и хлеб. Но над всеми, кто подымал руку на родовитую шляхту в коронных землях, они видели страшную тень Богдана Хмельницкого.

И оттого в тот вечер у вельможных советников Яна-Казимира имя Хмельницкого не сходило с уст.

Он, еретик Богдан-Зиновий Хмельницкий, по мнению канцлера и шляхтичей, был причиной всех бед. И канцлер не побоялся сказать вслух:

— Этот треклятый схизматик перевернул вверх дном нашу Речь Посполитую.

Архиепископ Гнезненский согласно склонил голову.

— Ах, пане, — укоризненно воскликнул маршалок Тикоцинский, — клянусь, вы преувеличиваете значение этого изувера!

Архиепископ Гнезненский смерил кичливого маршалка пронзительным взглядом и поучающе сказал:

— Святую правду сказал пан канцлер! Гордость здесь ни к чему.

Высокие советники приговорили, и король Ян-Казимир повелел: до начала кампании против Хмельницкого и московитов собственную чернь у себя за спиной усмирить, принять к этому все меры.

Вот так верховинские ветра долетели до Варшавы, ударились о каменные стены королевского дворца, встревожили короля и его советников.

20

…Весна! Весна!

Кто сдержит твой полет? Кто прикажет тебе: «Остановись!»? Не твои ли крылья уже вырезали на синем окоеме золотистый узор ясноликих рассветов? Не ты ли своею мощною грудью раздвинула густую завесу туч и согрела теплом своего дыхания зеленовато-серебристый молодой месяц? А звезды, так улыбчиво мерцающие в вышине, — не ты ли их взлелеяла? Иначе отчего так ясны они и так влекут июльскими ночами?

Снег. Снег. Белый бесконечный простор. Степь от края и до края. Порой вдоль утоптанных дорог жмутся стеной к стене хатки, голубеет или белеет купол дряхлой церковки. Стоят посреди густых парков мрачные панские палацы. Темно в окнах. Воронье свило гнезда под сводами потолка, в еще так недавно пышных залах. Где паны Конецпольские, Калиновские, Вишневецкие, Потоцкие? Ведь как раз об эту пору, после шумных пиршеств в Варшаве и Кракове, возвращались они в свои замки, и тут звенели драгоценные венецианские стекла широких окон от хохота, шуток и лихой мазурки.

А когда уже вино в горло не идет, когда на жареного каплуна и глянуть противно, когда все наскучило и уже невесело набивать глотку пойманному для забавы хлопу брюссельским кружевом, сорванным с плеч опьяневших паненок, и орать на того хлопа: «Ешь, быдло! Жуй, схизмат!..» — когда и это не веселит, — приказав живее запрягать лошадей, с обнаженными саблями врываться в ближнее село или местечко и устраивать там валтасаров пир… Для того чтобы вызвать улыбку на каменных устах вечно хмурого пана коронного гетмана Потоцкого, можно разыскать в селе красавицу девушку, нагую поставить на столе, велеть ей держать в руке свечку, и тогда стражник коронный, пан Сигизмунд Понятовский из города Бара, славный на всю Речь Посполитую стрелок и плясун, с одного выстрела погасит свечу, точно ножом срежет мерцающий огонек. А не развеселит и это пана коронного гетмана — можно, связав вместе, привязать православного попа и дьячка к конскому хвосту, загнать в спину коня гвоздь и пустить в степь… А потом, для всеобщего удовольствия, согнать босоногих селян перед палацем, зажечь факелы и приказать им петь веснянки. Пускай быдло встречает весну как полагается! Что и говорить, схизматики пели недурно. Недаром еще Сигизмунд III велел из этой сволочи набрать певческую капеллу для Вавеля.

Но еще был и такой знаменитый способ сажать на кол, который когда-то француз Гильом Лавассер де Боплан, инженер, строивший крепости в Речи Посполитой, назвал Тамерлановой выдумкой, имея в виду польстить этим князю Иеремии Вишневецкому: князь этот способ собственноручно изобрел и применил для покарания еретиков.

Помнят вельможные паны и пани, как князь Иеремия, справляя годовщину своей свадьбы с княгиней Гризельдой, повел высоких шляхетных гостей в парк, где на заснеженном газоне корчился в смертельных муках на колу беглец хлоп, пойманный и казненный княжескими гайдуками за то, что осмелился руку поднять на князя, дерзко вообразив, будто пан князь возымел какие-то блудные намерения в отношении его жены… Хлоп корчился на колу, который снизу пронзил насквозь все его тело и уперся острием в подбородок. Четверо княжеских гайдуков с факелами стояли возле хлопа. Пани Гризельда пожелала, чтобы бедному хлопу дали вина. И когда сам князь, выполняя волю супруги, поднес ему вина, хлоп плюнул в лицо князю кровавою слюной, и взбешенный князь приказал четвертовать схизматика.

Уплывали куда-то за окоем зимние долгие ночи. Шла весна. И как приятно было панам-шляхтичам, сидя в глубоких креслах, отдыхать после шумных празднеств зимы, захмурясь, слушать доклады управителей и арендаторов — сколько злотых собрано за зиму всяческими податями. И где еще эта подать была так обильна, как на коронной Подолии! Может быть, оттого на эти жирные, дышащие теплом земли и приходила рано весна…

Но нет князя Иеремии Вишневецкого. Как видно, помер от тоски по утраченным из-за проклятого Хмеля владениям. Погиб от казацкой сабли славный рыцарь стражник Лащ.

Боится даже нос свой показать в Баре его владетель пан Калиновский.

Изнывает от безденежья пан Конецпольский-младший. В его маетках хозяйничает казацкий полковник Осип Глух. Сорок семь мельниц, которые принадлежали на землях Подолии и Волыни папу Потоцкому, рассекают воздух своими крыльями или вспенивают воду колесами не для его достатка.

Отошел в лучший мир коронный канцлер князь Оссолинский, который хвалился своим умением усмирять хлопов на Украине, покупать их старшину, сперва заставить их перегрызться между собой, а потом настоять на своем.

В бозе почил от меланхолии, сиречь кручины, хотя и схизмат, но верный слуга Речи Посполитой киевский воевода Адам Кисель. Сколько раз он выручал в самую трудную пору! Ему не раз удавалось морочить посполитых, и порою хлопская чернь сенатору верила. «Что ни говори, — кричали они, — сенатор Кисель нашей, православной веры!» Везло покойному сенатору до той поры, пока Хмельницкий не объявился. И вот о Хмельницком: многие брались осчастливить шляхту и всю Речь Посполитую — лишить его жизни. В постель к нему положили отцы иезуиты красавицу шляхтянку. Казалось, что может быть вернее? Но оказывалось — нет ничего верного. Может, и вправду колдун этот проклятый гетман своевольной черни?..

Год за годом — все это шестилетие непрестанных тревог, забот и смертельного страха надеялись на весну. Весной, может, татары и турки зашевелятся. Может, наконец выступят походом на Московское царство, заставят и Хмеля воевать Москву и тем навеки оторвут его от грозного замысла — поддаться царю Московскому.

Зимой платили туркам великую дань золотом. Давали визирю султанскому, министрам, дивану; опускали, как в бездонную бочку, талеры в сокровищницу крымского хана. Просили императора Фердинанда III подговорить Москву идти войной на турок… Чего только не делали папы сенаторы, канцлер, король, генералы Речи Посполитой…

Все менялось. Ничто не оставалось на своем месте в сем мире. Все текло, как истраченные деньги из оскуделой коронной казны, и взлелеянные надежды оказывались тщетными. Тщетны были надежды и на эту весну 1654 года, которая шла уже с далекого юга и наполнила своим крылатым полетом широкие просторы подольских степей, заиграла ясными зорями и неприметно для глаза коснулась теплыми устами своими заснеженных лугов и долин.

Полковник винницкий Иван Богун, каждое утро на крыльце обтиравшийся по пояс снегом, взял его из миски, которую держал перед ним джура Лукаш, и даже вздрогнул от неожиданности. Снег лежал на ладони шелково-мягкий, податливый и как бы погрустневший, тогда как еще вчера он топорщился каждою снежинкой, колол кожу ладони, точно сопротивлялся. Богун подержал недолго перед собой на ладони снег, потом сжал его в комок и с силой отшвырнул далеко, за высокий тын, отгораживавший полковничий дом от Буга.

— Весна, Лукаш! — весело проговорил Богун. — Весна идет!

Натираясь снегом, поблескивая ровными белыми зубами из-под черных усов, Богун шутил:

— Что ты за джура, ежели первый полковника своего не оповестил, что весна не за горами?

Лукаш переступил с ноги на ногу. Сказал смело:

— На то у вас пернач полковничий, потому обо всем лучше нас, казаков простых, знать должны…

— Мудро, мудро… — засмеялся Богун.

Как раз только сел завтракать, только успел поддеть на вилку кусок мяса — в горницу без стука ввалился запыхавшийся полковой писарь Андрий Берло.

— Челом тебе, паи полковник…

— Челом, челом, — ответил Богун. — Что так рано?

— Недобрые вести, — сказал Берло, опускаясь на лавку напротив полковника.

Лукаш поставил перед ним чистую тарелку, придвинул оловянный стаканчик. Богун приказал джуре:

— Убери.

Лукаш взял стаканчик и графин и отнес в посудный шкаф. Попугай в клетке на стене над шкафом захохотал и прокартавил:

— Дурак! Дурак! Мосьпане! Мосьпане!

Лукаш только кулаком украдкой погрозил. Если бы полковник увидел, рассердился бы. Стал за спиной у полковника.

— Какие же новости? — спросил Богун, отодвигая тарелку. — Ты, Лукаш, нди.

Когда дверь за джурой закрылась, Андрий Берло заговорил взволнованно:

— Дозорные взяли «языка». Ляхи стянули под Каменец двадцать хоругвей гусарских и драгун. Сам коронный гетман Станислав Потоцкий там. Староста каменецкий Петр Потоцкий выступил уже из Каменца. Идут на Винницу и на Бар.

— Мы их надлежащим порядком, как достойно кавалеров Речи Посполитой, встретим, — засмеялся Богун. — Что ж тут худого? Ведь для того и стоим мы здесь всем полком и я торчу с вами, а то был бы в Переяславе… Небось погуляли там полковники, да писари… Ну, ничего, и мы успеем…

— Выпить успеем, полковник, а вот еще такое нынче отобрали казаки у католического монаха… — Писарь положил на стол перед Богуном пергаментный свиток.

Богун развернул его, поглядел на печать, сказал вслух:

— Королевский указ… Любопытно!

— А ты прочитай, пан полковник… прочитай.

— Погоди, молока дай выпить, нехай его милость король обождет…

Богун налил в фарфоровую кружку молока, пил неторопливо, мелкими глотками. Писарь от нетерпения даже заерзал на лавке. Вот человек — камень! Бежал к нему сломя голову, чуть сердце из груди не выскочило, даже ждать не захотел, пока коня оседлают, — а он молочко попивает и глазом не моргнет на этот проклятый указ…

И так всегда — когда тебя от нетерпения корчит, полковник усом не поведет. В прошлом году так же было под Ямполем: татары уже крышу подожгли, в окна стрелы пускают, а он к сапогу шпору прилаживает. Ты ему кричишь: «Кинь проклятую шпору, погибнем!» — а он в ответ: «Как это казаку, да еще полковнику Ивану Богуну, с одною шпорой на коне скакать? Засмеют враги…»

Писарь наконец не выдержал:

— Да оставь ты молоко свое, ей-богу! Еще кабы горелку, ну тогда так-сяк…

— Вот и выпил, — сказал Богун, вытирая рушником, висевшим на спинке кресла, усы. — Горелку, Андрий, пить будем, когда коронного гетмана Станислава Потоцкого побьем. А пока что почитаем, что там нацарапал его милость король Ян-Казимир.

Выше и выше ползли кверху широкие черные брови, задрожала синяя прожилка на виске, у левого уха, от мочки до скулы налился кровью глубокий рубец — память о поединке с польским польным гетманом Калиновским под Берестечком. Поглаживая вокруг оселедца выбритую до синевы голову, Богун читал:

«Всем полковникам, есаулам, сотникам и всем людям Войска нашего Запорожского.

Дошло до нас, будто бы злобный изменник Хмельницкий отдал вас в вечное подданство царю Московскому и, совершив это против власти и воли вашей, понуждает вас присягать царю Московскому. Однако между вами нашлось много постоянных в присяге и верности нам, королю Речи Посполитой Яну-Казимиру, которые от мятежника Хмеля отступились и вскорости еще отступят и будут нам верны и послушны. Мы предостерегаем вас, чтобы вы в спокойствии оставались, ожидали в своих домах прибытия войска коронного, которое не замедлит к вам и покарает надлежащим образом бунтующую своевольную чернь и приведет к покорности изменника Хмельницкого с его захребетниками. А если наше коронное войско под началом его милости коронного гетмана Станислава Потоцкого вступит в расположение ваше, то вы, памятуя нашу милость к вам и как прежде были рукодайными слугами нашими, повинны оказать ему всяческую помощь и купно с ним идти против Хмельницкого и его союзников. Мы же за вашу верную службу королю и Речи Посполитой обещаем вам ласку и вольности.

Ян-Казимир, король Речи Посполитой.

Дано в Варшаве, в месяце феврале, дня двадцать первого. Канцлер коронный Лещинский, своего рукой».

— Своею рукой… — задумчиво повторил Богун, накрыв широкой ладонью прочитанный королевский указ.

Андрий Берло, не закрывая рта, следил за каждым движением полковника. Рвалось с языка: «Присягу-то мы еще не приносили, — может, нас король и хочет своими мыслями одарить…»

Продолжая думать свое, Богун сказал:

— Своею рукой. Надо, чтобы своя рука только своего кармана держалась… А в чужие не залезала бы… Король, король…

— Дурак, дурак, брехун… — закартавил попугай и захлопал крыльями в клетке.

— Вот правду сказал! — захохотал Богун.

— Правда! Правда! — снова закричал попугаи, по Богун погрозил ему пальцем, и он притих.

Солнечный луч скользнул по окнам, заиграл на стекле шкафа, где переливались синими, красными, зелеными цветами графины и кубки, тщательно расставленные на полках. Луч преломлялся в зеленых медведиках, наполненных доверху душистою ятрановкой. «Хозяйка настаивала ее к пасхальному дню, — подумалось Богуну, — а где-то мы на пасху будем? Да и как быть с хозяйкой?» Скоро уже родит ему сына Марта. Даже улыбнулся широко, удивив этим писаря. Почему улыбается полковник? Что смешного в указе королевском?

«Да, сына, — твердил себе Богун. — Только сына, Марта, слышишь?» Хотя была Марта в эту минуту за три комнаты от него, а ему послышался ее ответ: «Слышу, Иван, слышу…»

— Где же этот монах? — спросил вдруг сурово Богун, и Андрий Берло, уловив в его голосе хорошо знакомую ему резкость, вскочил на ноги и щелкнул каблуками так, что звякнули шпоры.

— В крепости.

— Немедля сюда его!

— Слушаю папа полковника.

Выпроводив Берла, Богун пошел в опочивальню. Марта сидела за столиком со старенькой служанкой Докией. На тарелке посреди пшеничных зерен копошился паук. Богун появился внезапно, и ни служанка, ни Марта не успели убрать тарелку.

— И не стыдно вам? — укорял Богун. — Казачки — и в такую чепуху верите? Видать, снова, бабка, ворожишь, сына родит Марта или дочку…

— Да, да, соколик мой, — сказала старуха, подымаясь на ноги. — Сына, сына! Этот паук, крестом меченный, со сводов церковных снят, едва поймала, он правду показывает. Дай и тебе, пан Иван, поворожу…

— Пауки только в палацах да церквах и водятся, бабка Докия, — пошутил, не улыбаясь, Богун.

Сел в кресло рядом с Мартой, взял в свои руки черную длинную косу, что вилась за плечами. Марта кинула на него тревожный взгляд. Встретилась с его пронзительным и задумчивым взглядом. Часто забилось сердце. Легкий суховейный ветерок, казалось, коснулся губ.

— Что-нибудь недоброе?

— А казаку разве нужно недоброго бояться? — уклончиво ответил Богун.

— Твоя правда, полковник, — вмешалась Докия, крепче завязывая узлом белый платок под подбородком. — Ляхи? — спросила она у Богуна.

— А кому ж еще? — ответил Богун.

— Близко? — спросила и Марта, понемногу успокаиваясь.

— А когда ж они были далеко?

— Никуда я не поеду, — решительно сказала Марта, придвигаясь ближе к Богуну. — Если ты пришел уговаривать меня, напрасно, друг, беспокоился.

На продолговатом лице Марты мелькнула тревожная тень, печальными глазами глядела она в широкое окно. За окном виднелся закованный в ледяную броню Буг и над рекой серая волнистая стена крепости с башнями, на которых развевались освещенные солнцем флажки.

— Не расставалась я с тобой, Богун, с того дня, как повенчаны, и теперь не расстанусь.

Марта, когда речь шла о важном и тревожном, называла его не по имени, а по прозванию, и это нравилось Богуну, как бы подчеркивало их равенство и братство. Перед Батогской битвой женился он на Марте. Ни отца, ни матери не было у девушки. Сожгли их живьем жолнеры Калиновского еще перед Берестечком. Жила она у тетки, бедной городской мещанки, муж которой был скорняком в Баре. И с самого дня свадьбы Марта всегда была с ним. Даже когда под Батогом рубился со шляхтой, Марта была в обозе и, когда на обоз набежали рейтары, взяла в руки мушкет и стреляла во врагов, трех солдат королевских насмерть убила.

Но теперь было другое дело. В воздухе запахло порохом. Не набег будет, а страшная битва. Недаром Хмельницкий советовал еще осенью поселить Марту в Чигирине, а то и в Субботове. Золотаренко звал к себе в Нежин.

— Не беспокойся, Иван, — тихо проговорила Марта, касаясь его лица своею рукой. — Знаю я, о чем думаешь… Но с тобою и мне спокойнее будет. Не могу я оставить тебя. Не могу.

— А как же он? — спросил Богун.

— Пусть во чреве матери уже привыкнет к опасностям жизни казацкой, — строго проговорила Марта. — Если одолеем врагов — и он с нами победителем будет, если нет — все погибнем…

— Почему молчишь, бабка Докия? — с надеждой обратился Богун к служанке.

— Что посоветовать могу тебе, храбрейшему рыцарю гетмана Хмельницкого? Отважному и смелому один совет: встречай опасность в готовности, с мечом в руках. Помню, полковник… Давно это, правда, было, но на всю жизнь в память врезались эти слова… Был муж мой, покойный Панас, с отцом гетмана Хмеля, сотником Михайлом, под стенами турецкой Цецоры. Врагов впятеро больше, чем наших казаков. Вскочил в шатер Михайла Хмельницкого испуганный мой Панас, крикнул: «Пан сотник! Врагов-турок видимо-невидимо за рвами с водой залегло, не достать их нам…» А Михайло Хмельницкий встал и сказал моему Панасу: «Если меч у тебя короток, сделай шаг вперед — и он станет длиннее, достанешь тогда врага…» Умирал Панас и сыну нашему те слова завещал… Что сказать тебе, полковник? И я останусь при Марте с тобой.

— Не печалься, жена! Я думал, тебе лучше где-нибудь переждать… — сказал тихо Богун.

— Нам только с тобою хорошо, — сказала Марта.

Лукаш приоткрыл дверь.

— Стучу, стучу, а никто не отвечает, — пожаловался он. — Там писарь и есаул…

21

Спокойный вошел Богун в горницу, где сидели уже писарь Андрий Берло и Карпо Капуста. Высокого, роста, широкоплечий, грузный, есаул ничем не походил на своего брата, чигиринского городового атамана Лаврина. На его круглом лице всегда сияла робкая, застенчивая улыбка. Грузный вес есаула давал себя знать норовистым коням, ни которых только он и ездил. Сгибаясь под его тяжестью, они первое время косились на него, пытались укусить есаула за колено, стать на дыбы или внезапно упасть на передние ноги. Неповоротливый с виду, он в бою летал на коне как черт и не однажды тешил самого Богуна своими сильными, меткими сабельными ударами. Недаром писарь Берло, острый на язык, говаривал за чаркой: «Узнаю работу пана есаула, как гляну на поле битвы. Коли лежит шляхтич, распластанный от плеча и аж до паха, — это его рука».

Но еще больше ценил Богун умение есаула взять «языка». Он брал «языка», когда хотел и где хотел, только прикажи ему. Это было очень большое и нужное умение. И если бы не горелка, в которой он разбирался лучше всех из двадцатитысячного состава полка, может, был бы Карпо на месте брата своего в Чигирине… Так говорил он сам, когда бывал крепко под хмельком.

— Где же монах? — спросил Богун, садясь за стол и приглашая движением руки садиться писаря и есаула.

— Там, — указал рукой на дверь есаул и, тяжело вздохнув, сел.

Берло, прикрыв усмешку ладонью, легонько придвинул свой стул поближе к Богуну.

— Что ж ты его там держишь? Сюда его давай, — приказал Богун.

— Не убежит, караульный с ним на крыльце…

— И без караульпого не убежал бы, — многозначительно сказал писарь.

Богун только покосился на есаула. Тот покраснел и, почесав затылок, пожаловался:

— Неразговорчивый монах попался… Малость расписали ему рожу мои хлопцы…

— Лишь бы язык не оторвали, — сказал Богун.

— Нет, полковник, от этого упаси бог. Говорит хорошо и складно, — обрадовался есаул, что так легко сошло с рук: знал — не любит полковник, когда с пленниками и «языками» круто обходятся.

Есаул проворно вскочил со скамьи, крикнул, растворив дверь:

— Гервасий, веди сюда пана иезуита! — Оглянулся на Богуиа и предупредил: — Только прошу, полковник, не гневайся на меня: говорит монах проворно, но с присвистом… Зубы у него, оказалось, из мягкой кости, а кулак у Гервасия железный…

Богун, смерив пронзительным взглядом фигуру монаха, который и сопровождении казака Гервасия вошел в горницу, и увидав синяки на его перепуганном лице, только и сказал есаулу:

— Хорошие маляры у тебя, есаул… — Прикусил кончик черного уса и процедил сквозь зубы, обращаясь к монаху: — Каким ветром тебя в наши края занесло, божий человек?

Иеремия Гунцель — он же негоциант Умберто Мелони, он же на эту пору брат Себастиан — смешался, втянул голову в плечи, склонил почтительно ее, спрятал глаза, ответил тихим голосом:

— Возвращаюсь, ваша милость, в свой монастырь бернарденский, в Киев.

— Откуда?

— Из Кракова, ваша милость.

— Что делал в Кракове?

Брат Себастиан возвел очи горе, перекрестился и ответил Богуну:

— Ходил с матерью прощаться, она в сие время перед судом праведных уже предстоит.

— А теперь скажи правду, — глаза Богуна, казалось, просверливали серое от испуга лицо монаха, — по каким делам заявился ты в наши края?

Есаул Капуста вздохнул, засопел и придвинулся поближе к монаху.

— Говори, — приказал Богун. — Есаул похвалил тебя, сказал, что ты разговорчивый иезуит.

— Худо обошелся, ваша милость, со мною пан есаул. Негоже так поступать с человеком божьим.

— Жечь людей живьем на кострах да на кол сажать — и это негоже, человече божий, — сказал Богун. — Как это говорится у вас, у святых людей? Мол, неведомы пути людские… Пожаловался на есаула — и хватит. Говори!

В голосе Богуна прозвучала угроза.

Иеремия Гунцель поглядел исподлобья на суровое лицо Богуна. Вот он, тот Богун, на которого коронный канцлер и коронный гетман Речи Посполитой, да и сам король Ян-Казимир большие надежды возлагают. Здесь, в Виннице, Гунцель сам убедился: слух, будто Богун не принес присяги Московскому царю, правдив. Еще нельзя было доподлинно утверждать, сделано ли это с умыслом или просто случайно замешкались с присягой. Свернутый в трубку королевский указ лежал на подоконнике. Значит, полковник прочел его. Можно было допустить, что Богун даже принял решение. Как же сейчас вести себя с ним в присутствии писаря и есаула? Или, может быть, они единомышленники с Богуном? Коронный канцлер, а также и гетман Станислав Потоцкий, а тем более нунций Торрес твердили: «С Богуном договориться легко будет. Ведь он метил стать правой рукой Хмельницкого, а на его место выдвинулся Золотаренко. Богун не случайно не спешит в Переяслав; его уважают казаки, любит чернь, о его подвигах думы слагают, его саблю, рассказывают казаки, считают заколдованной. Нужно приложить все усилия и привлечь Богуна на сторону Речи Посполитой». Можно было прямо и открыто сказать ему глаз на глаз: король Ян-Казимир отдаст ему гетманскую булаву. Надо же было злой случайности все перепутать! Не так должно было состояться свидание Гунцеля с полковником Богуном. Если бы не пьяная болтовня слуги, этого проклятого Габелетто, казаки, как старательно ни обыскивали его, задержав на переправе, не потащили бы к еретику есаулу в крепость. Гунцель мог быть доволен хотя бы тем, что не все нашли казаки у него. Что касается найденного указа королевского, он выпутается. Не из таких волчьих ям удавалось ему выкарабкиваться.

— Что ж, у тебя язык отнялся, человек божий?

— Скажу, пан полковник, — смиренно начал Гунцель. — Не лазутчик я вражеский и не шпион, как говорил на меня, несчастного и убогого, пан есаул. Смиренный человек я, и молитва Христу — единая утеха моя.

— А еще чем утешаешься? — перебил нетерпеливо Богун, Подождал немного и спросил: — Каким путем королевский указ в твои руки попал? Кто дал тебе? Кому нес его?

— Дали мне его, ваша милость, в Кракове, в монастыре бернардинского ордена, повелели передать в монастырь киевский. Истинная правда! — Гунцель набожно перекрестился. — Клянусь в правдивости слов своих!

— Не бреши, — раздельно проговорил Богун. — Предупреждаю: говори правду, не то прикажу другим способом развязать тебе язык…

— Сам Богун спрашивает тебя, сатана! — прикрикнул есаул. — Отвечай!

— Кто же не знает его милость пана полковника Богуна, — сложил набожно ладони Гунцель, — кто не наслышан о храбрости его!..

— Довольно, — сказал Богун, подымаясь. — Есаул, забери его в крепость и допроси по способу, изобретенному дьяволом Лойолой, которого эти божьи слуги считают святым своим.

Такого окончания беседы Гунцель не ожидал. Где же заверения коронного гетмана — как только Богун прочитает указ короля, так сразу заговорит по-другому? Сильному духом, но не слишком сильному телом, не хотелось Гунцелю познакомиться снова с кулаками казака Гервасия, который стоял за его спиной и дышал ему в затылок; да, пожалуй, и нечто худшее могло с ним случиться — ведь недаром вспомнил Богун Лоьюлу. Колени задрожали у Гунцеля. Невольно представил, как в подземелье варшавского монастыря иезуитов, по его приказу, накачивали через горло водой взятого в плен казацкого сотника, стараясь вырвать у него признание, с какой целью попал он в Варшаву. Это был тоже один из способов допроса, рекомендованных Игнатием Лойолой. Но эти способы должно применять в отношении еретиков. Если бы не эти проклятые казаки и не испуг Габелетто, не так попал бы королевский указ в руки Богуну.

Вот уже встал есаул, встал со стула Богун. Казак Гервасий взял Гунцеля за локоть. И тогда он решился. Поднял голову, глянул в глаза Богуну и сказал:

— Прошу, ваша милость, выслушать меня один на один.

— Это что ж, у иезуитов так заведено — правду без свидетелей говорить, чтобы потом от слов своих легче было отречься? Врать-то с глазу на глаз удобнее?

— Прошу, ваша милость, выслушать меня один на один, — настойчиво повторил Иеремия Гунцель.

Не в обычае Гунцеля было рисковать. Но случается и такое в жизни, когда, рискуя, можешь голову свою спасти. Слишком дорого ценил свою голову Гунцель, слишком высоко ценил ее даже сам папа Иннокентий X, слишком хорошо знал Гунцель — так по крайней мере ему казалось — душу казацких старшин, чтобы усомниться в том, что именно услышит он из уст Богуна, когда положит перед ним на стол коротенькое письмо от пана коронного гетмана, когда скажет на словах, чего хотят и что обещают король и канцлер.

— Ладно, — сказал Богун и обратился к писарю и есаулу: — Идите в полковую канцелярию, а ты, казак, в сенях обожди.

Сердце затрепетало в груди у Гунцеля. Сердце подсказывало: поступил хорошо, вышел на правильную дорогу. Даже лучше, что сперва худо получалось. И то, что Богун согласился беседовать с ним глаз на глаз, свидетельствовало: не хочет слушать о секретных делах при людях. Значит, у него свои замыслы, которые доверить никому не решается. Кажется, не ошибся нунций Торрес, и канцлер Лещинский тоже был прав.

Затихли в сенях тяжелые шаги есаула и мелкая походка писаря. Гунцель сделал шаг вперед и, вкладывая в свой голос всю силу таинственности, произнес:

— Я прибыл к вам, ваша милость пан Богун.

— Ко мне таким путем гости не приезжают, даже иезуиты, — засмеялся Богун.

Смех полковника показался Гунцелю добрым знаком.

— У меня к вам письмо от коронного гетмана пана Станислава Потоцкого, ваша милость.

— Я не переписываюсь с коронным гетманом Речи Посполитой, — ответил Богун, мрачно поглядев на Гунцеля.

— Но мне поручено именно вам, ваша милость, вручить письмо в собственные руки. С великой опасностью я шел сюда, и даже ваши дозорцы не нашли его у меня.

— Худо искали, я им за это хвосты накручу.

Гунцель несколько смешался. Поведение Богуна было непонятно. Если он в действительности так верен Хмельницкому, почему не позвал казака, не приказал тащить Гунцеля в крепость? Но почему он смеется, издевается над ним? Впрочем, отступать было уже поздно. И Гунцель, закатав рукав на левой руке, сорвал у локтя желтый клочок пергамента, похожий на человеческую кожу, осторожно отлепил от него обрывок шелка и положил на стол перед Богуном.

Уверенность и отчаяние боролись в нем. Затуманенным взглядом следил он за выражением лица Богуна, который, не нагибаясь, читал — и (дьявол его возьми!) читал громко, точно никого не боялся:

«Милостивый пан полковник! Думаю так, что каждый порядочный человек сожалеет о том, что наше внутреннее замешательство не только к какому-то успокоению приходит, но к еще большим трудностям. Потому поручил я пану Павлу Олекшичу сойтись с вами и переговорить по известным вопросам от моего имени и от имени его королевской милости. Прошу вашу милость во всем том ему верить и вашей дружбе себя поручаю.

В Подгорцах, 10 марта.

Вашей милости благожелательный друг Станислав Потоцкий, коронный гетман».

Гунцель несколько отодвинулся в сторону, увидев, как напряглась кожа на скулах Богуна, Полковник глядел куда-то поверх головы монаха. Ровно подымалась и опускалась при глубоком вдохе его широкая грудь. Не дав ему слова сказать, Гунцель поспешил:

— Вы ведь пана Павла Олекшича знаете весьма хорошо. Пан Олекшич православной веры.

В памяти Богуна промелькнули давние дни.

…Лежит он, раненный, в усадьбе шляхтича Олекшича. Кругом шныряют жолнеры того же самого «доброжелательного друга» Потоцкого, — как он себя в письме теперь называет, — разыскивают его, Богуна. Тысячу злотых обещают польские региментари за голову Богуна. А через несколько дней — уже три тысячи. Но Олекшич не выдал Богуна шляхте. Выходил и помог возвратиться к своим. Что же теперь сталось с тем Олекшичем? Чем заслужил такое доверие коронного гетмана и даже короля?

Как кошка, быстро и бесшумно шагнул Гунцель к столу. Снял с шеи черный деревянный крест с серебряным распятием на нем, легонько нажал пальцем нижний конец, и крест раскрылся. Выцарапал из выдолбленной сердцевины свернутое письмо, развернул его быстрым движением и подал Богуну.

Гунцель даже дышать перестал, загадав: если Богун станет читать письмо Олекшича — победа, если нет — трудно придется Гунцелю. Глазами хищника, следящего за своею добычей, глядел из-под век Гунцель на Богуна. Полковник молча придвинул к себе письмо шляхтича и начал читать. Гунцель отошел к шкафу, налил в кружку воды из графина и жадно выпил ее.

«Многомилостивый ко мне пан полковник, — читал Богун, — мой милостивый пан и брат! Получив известие, что твоя милость не принес присяги на подданство царю Московскому, возымел король к твоей милости великую приязнь. Потому наказал его милость папу коронному гетману Станиславу Потоцкому доставить меня в Меджибож, чтобы я с тобою поговорил. Чтобы сказал тебе именем короля и пана коронного гетмана, что король заранее прощает твоей милости все, что сталось в прошедшие годы, и не только тебе одному, но и всем полковникам, и сотникам, и черни, которые захотели бы остаться верными его королевской милости, не связываясь с царем Московским и Чмелышцким. За это обещает король тебе, твоя милость, гетманство, шляхетство и староство на Украине, какое тебе пожелается. В том готовы клятву дать его милость коронный гетман пан Потоцкий и сенаторы, и то его королевская милость подтвердит, и одного только хочет король — чтобы вы отступились от подданства царю Московскому и от послушания Хмельницкому. Сами видите, куда уже идет дело. Хмельницкий, бывший ваш товарищ, ныне стал вашим паном и без вашего ведома увел вас из-под власти прирожденного владыки, его милости короля Речи Посполитой, под которым мы родились и жили, и отдал вас чужому царю. Имею я универсалы, королевскою рукою подписанные, с коронною печатью: примет он сам твою милость и тех, которые при тебе будут состоять, под ласку свою королевскую, когда ее пожелаете. Я их привез твоей милости, потому что я по давней дружбе и приязни к тебе всей душой н сердцем добра тебе желаю. Пусть кто как хочет поступает, а ты добровольно поклониться изволь, ни на что не оглядываясь. Я твою милость на свою душу беру, ты ни в чем не сомневайся: надеюсь на бога, что сие твоей милости обернется в вечную радость. Дано в Меджибоже шестнадцатого марта 1654 года. Твоей милости доброжелательный брат и слуга».

Ни один мускул не шевельнулся на лице Богуна. Напрасно старался уловить настроение полковника иезуит. Дочитав грамоту, Богун свернул ее вместе с письмом Потоцкого и положил в карман кунтуша.

— Где пребывает в Меджибоже шляхтич Олекщич?

— В корчме «Под короной», ваша, милость.

— Не побоялся один прибыть? — казалось, удивился Богун.

— Кроме ваших казаков, ваша милость, здесь никого нет. Да н у него охрана…

— Сколько хоругвей под булавой Потоцкого? — спросил вдруг Богун у Гунцеля.

Монах по-своему понял вопрос Богуна.

— Двадцать пять хоругвей. Сиречь сорок тысяч доброго войска.

— Чужеземцы есть? — спросил Богун быстро.

— Пять тысяч немецких и швейцарских рейтаров.

— Пушек сколько?

— Семьдесят и еще сто в пути.

Гунцель отвечал спокойно и охотно. Он понимал, для чего спрашивает обо всем этом полковник винницкий: чтобы решиться на тот шаг, какой предлагают ему, нужно знать, сколько войска под булавой у коронного гетмана. И Гунцель впервые заговорил от себя:

— Пан полковник, осмелюсь обратить внимание твоей милости на то, что, приняв предложение его милости короля и гетмана коронного, ты совершишь большое дело для счастья края своего. Не чернь тебе булаву гетманскую и шляхетство дарует, как это случилось с Хмелем, а сам король и сенатор Речи Посполитой. Что тебе с этими гультяями возиться, жизнью своею рискуя! Ты человек обрадованный и храбрый, у тебя молодая жена, ты сына ждешь от нее. Не спокойнее ли будет ей в Варшаве или же в Вавеле, под доброжелательным присмотром ее милости пани королевы? Подумай хорошенько и решай. Но не теряй времени. Не нынче-завтра прибудут московские стольники с державцами Хмельницкого, приведут тебя к присяге. А не лучше ли тебе сейчас, зная о благожелательстве короля и гетмана, выступить к ним с полком своим, выдать универсал казакам, чтобы Хмельницкому не подчинялись?

Гунцель говорил горячо, с уверенностью, какая, на его взгляд, пе могла вызвать никаких возражений. Богун внимательно слушал его. И то, что он ни одним словом не обмолвился, не перебивал его, вещало добрый конец миссии Гунцеля, освященной и благословенной папою Иннокентием. Вот уже близка стала победа. Что ни говори, Богун— это не Выговский! У Гунцеля даже в горле пересохло.

— Скажу больше, — доверительно понизил голос Гунцель, — сам его святейшество папа Иннокентий Десятый, наслышанный о твоей отваге, уважает твой разум и обычай. И, взяв булаву на гетманство из рук короля, ты получишь поддержку папы, а что это весит, тебе пояснять, пан полковник, не приходится.

— У меня один вопрос, — жестким голосом произнес Богун, выходя из-за стола.

— К твоим услугам, паи полковник.

— Правда ли, что иезуиты ни пыток, ни смерти не боятся? Что папское благословение охраняет их от мук?

Гунцелю показалось, что пол, на котором он до сих пор твердо стоял обеими ногами, покачнулся под ним. Ибо почему же вдруг окно покосилось вправо, а Богун раздвоился у него на глазах?

— Что не отвечаешь?

Богун стоял вплотную перед ним, сложив руки за спиной, выше его на голову. Гунцель выдержал его твердым взгляд и сказал:

— Да, твоя милость, иезуиты — надежда римского исповедания. Сердца у них тверже кремня и мышцы крепче дамасской стали.

— Буду иметь случай убедиться в твоих словах, — многозначительно проговорил Богун, и Гунцель вздрогнул, уловив вспыхнувшие в его глазах огоньки.

— Как же ты решаешь? — спросил он тревожно. — Или хочешь еще подумать, твоя милость?

— Я решил, — твердо ответил Богун. — Поедешь, слуга панский, человек с кремневым сердцем и стальными мышцами, под доброй охраной, под присмотром моего есаула, в Чигирин. Дам тебе случай переговорить с гетманом Богданом Хмельницким, да уж, пожалуй, и с Лаврином Капустой придется побеседовать…

— Опомнись! — крикнул Гунцель. он пошатнулся даже и, чтобы не упасть, схватился рукой за край стола. — Постой, пан полковник! Негоже поступаешь. Я парламентером прибыл к тебе, и даже по законам войны ты должен отпустить меня в неприкосновенности.

— Да ведь к тебе еще как следует никто и не прикасался, — со смехом проговорил Богун, — Какой ты парламентер! Ты измену пришел мне предлагать. Аспид панский! Плохо знаете вы Богуна! — Он едва сдержал себя, чтобы не опустить занесенную руку на склоненную голову иезуита.

— Пан полковник, ваша милость, — Гунцель ухватил Богуна за рукав кунтуша, — имей сердце… Помни, папа не простит тебе такого поступка… Всю жизнь будешь жалеть, что так поступил со мной… всю жизнь, которую укоротят тебе.

— Гервасий! — крикнул Богун. Казаку, который появился в дверях, держа наготове пистоль, приказал: — Отведи этого грача в крепость и живей покличь сюда есаула.

— Пан полковник, — с мольбой закричал Гунцель, — не делай так, прикажи отпустить меня, слугу божьего!..

— Идем, идем, слуга божий, — пробасил Гервасий, ткнув пистолем монаха в спину.

…Тою же ночью есаул с двадцатью казаками выехал из Винницы, держа путь на Чигирин, в гетманскую резиденцию. Вместе с грамотой Богуна Хмельницкому он вез прелестные письма Потоцкого и Олекшича и королевский указ.

Привязанный за руки и за ноги к седлу, окруженный казаками, трясся на лошади, как мешок с гречкой, Иеремия Гунцель, проклиная нунция, коронного гетмана, короля, Богуна и даже святого папу, по милости которых он впервые в жизни попал в такую ловушку.

Никакой надежды на спасение не было. Конечно, слуга, оставленный им в Виннице, уже поскакал в польский лагерь, Но чем помогут ему в таком трудном положении коронный гетман или даже сам король?

Есаул Карпо Капуста не спуская глаз с монаха. Из головы не выходили слова полковника: «Как зеницу ока береги иезуита. Довезешь его в целости и в добром здравии — гетман Богдан расцелует».

Талый снег брызжет под ногами лошадей. В спину всадникам дует ветер. Чистое небо раскинуло звездный шатер над степью. Дорога идет лесом. Душно пахнет земля прошлогодней гнилой листвой. В два ряда растянулся казачий отряд. Ни слова, ни смеха. Кто руку держит на мушкете, кто стиснул эфес сабли. Из глубины леса донеслось завывание волков. Захрапели кони, заплясали под всадниками. Снова тихо. Только шумит лес сплетенными вершинами, сыплет в лицо иней с ветвей своих. Молодой месяц в небе, как сабля, серебрится острым лезвием, словно ждет, чтобы какой-нибудь храбрый казак взял его в руку свою.

22

По стенам ползали тараканы. Блохи вгрызались в тело, кусали немилосердно. Шляхтич Павло Олекшич вынужден был вскочить с постели и сесть на скамью у стола. Свечи из мягкого воска слабо горели. Пахло гнилой капустой, и слышно было, как за стеной глухо переговаривались корчмарь с корчмаркой.

Зевая и почесывая грудь, Олекшич с нетерпением дожидался рассвета. У порога на разостланной кошме храпел слуга. Тараканы беспрепятственно гуляли по его лицу, он спал как убитый, и по всему видно было, что блохи не очень охочи до хлопской крови. Олекшич налил себе в стакан из кружки теплого пива и, оттопыривая губы, неторопливо выпил. От пива потянуло плесенью, какою, казалось, был пронизан самый воздух убогой корчмарской горницы, куда спешное дело завело Олекшича в эту мар-товскую ночь.

С жалостью к самому себе оглядел он свой смятый камзол, скомканный кунтуш, который валялся на соломенной подстилке под стеной. В его усадьбе Олекшичах, под Тернополем, ей-богу, ему было бы сейчас лучше.

Если бы не вызвали его в ставку коронного гетмана, не пришлось бы Олекшпчу ввязываться в непредвиденные хлопоты, к тому же весьма опасные.

Коронный гетман Станислав Потоцкий на этот раз беседовал с ним на удивление учтиво. Так и сказал пан Потоцкий:

— На вас возлагает надежду сам его милость король, а что касается меня, то и говорить об этом нечего!

Что ж оставалось после этого делать Олекшичу? Подчиниться и исполнить поручение коронного гетмана, о котором известно было самому его милости королю. Вот так и очутился в Меджибоже Павло Олекшич.

Монах Себастиан, вместе с которым ехали до Меджибожа и который взял у него письма, чтобы ехать далее, в Винницу, был, по мнению Олекшича, человек умный и осторожный. Недаром пан Потоцкий приказал ему во всем руководствоваться советами монаха. Почтение, с каким обращался коронный гетман к монаху Себастиану, свидетельствовало, что это не обыкновенный чернец. Но более того, что зовут его Себастиан и что принадлежит он к бернардинскому ордену, имеющему свой монастырь в Киеве, Олекшичу ничего о его спутнике не было известно.

С той минуты как монах отправился в Винницу, оставив Олекшича в Меджибоже с сотней гусар, его уверенность и спокойствие были нарушены. Может, потому и не спалось и не лежалось пану Олекшичу. Зря обвинял он в этом меджибожских блох и тараканов!..

Но что могло произойти плохого? Или монах принесет ответ от Богуна, или же Богун откажется встретиться с ним. «Лишь бы только знать уже что-нибудь наверное и выбраться из этого проклятого Меджибожа!» — с нетерпением думал шляхтич. Хотя здесь казаков Хмельницкого не было и сотня гусар оберегала особу Олекшича, но гораздо увереннее чувствовал он себя в лагере пана Потоцкого.

Зато, если Олекшичу посчастливится, если Богун примет предложение короля и коронного гетмана, быть тогда Олекшичу сенатором Речи Посполитой. В его лице покойный Адам Кисель получил бы достойного преемника. Ведь совершенно открыто сказал пан Потоцкий, что киевское воеводство будет отдано ему, Олекшичу.

От таких мыслей на сердце становится спокойнее. Если бы так случилось! Богун — гетман, он, Олекшич, — воевода киевский. Даже нечто похожее на улыбку показалось на губах шляхтича. Нет, все-таки удачно вышло, что спас он тогда от жолнеров полковника Богуна! Такое не забывается. Богун должен быть ему благодарен на всю жизнь. Это одно уже весило немало при предстоящей с ним беседе.

Теперь Олекшич уверился, что Речь Посполитая, король, сенаторы будут ему признательны. Богун — это не Выговский или еще кто-нибудь из старшины. За Богуном пойдет все войско, даже вся чернь. Вот тогда запляшет Хмель со своими московитами! Скорее бы рассвело! Теперь уже по другой причине не терпелось Олекшичу.

Мысли мелькали одна за другой. Все оказывалось к лучшему. Возбужденное воображение Олекшича рисовало ему радостные образы будущего. Главное — привлечь на свою сторону старшину и казаков. Они пойдут за Богуном. Сомневаться в этом было бы смешно. Чернь тоже пойдет. А тогда с нею легко будет расправиться.

Правильно говорил пан коронный гетман, что черни нельзя позволить снюхаться с московитами. Оттого и тянется она к Москве, зная, что в одном стане с русскими будет в безопасности от польской шляхты.

Приятные ли мысли были причиной этого, а может, и усталость дала себя знать, по Олекшич, положив голову на руки, заснул. Вскоре его тяжелое, с присвистом, дыхание смешалось с храпом слуги.

…Не спалось только гусарскому ротмистру пану Заборовскому, который уже в третий раз за эту ночь объезжал с десятком гусар сонные улицы Меджибожа, чутко прислушиваясь к каждому шороху. Такая предосторожность никогда не помешает, думал ротмистр. Когда в нескольких милях стоят казаки Богуна, то, несмотря на всякие там рыцарские обязательства, какие, по словам шляхтича Олекшича, имеет перед ним полковник Богун, быть наготове никогда не помешает.

Сказать по правде, ротмистр Заборовский не был человеком робким или боязливым, но эта проклятая и несчастная для короны польская война с Хмельницким и его чернью приучила постоянно ожидать неприятностей. Какие еще рыцарские обязательства могут быть у простой черни! Да и сам посол папа коронного гетмана Олекшич одной веры с этими схизматиками, хотя король, не только пан Потоцкий, с доверием отнесся к шляхтичу. Что ж, Адам Кисель тоже был греческой веры. А муж, достойный уважения.

Если бы коронный гетман послушал ротмистра Заборовского, лучший способ усмирить дерзкую чернь и проклятых казаков — это сейчас же выступить на Украину всеми хоругвями, предать огню все города и села, учинить расправу над всем населением. Кого не удастся зарубить, тех продать в неволю татарам и туркам. Чтобы ни одного еретика на этой земле не осталось! А тогда расселить здесь своих посполитых и держать их тоже в узде. Старый пан Заборовский писал ему из-под Вроцлава, что коронная чернь стала дерзкой и непокорной, чинш платит неисправно, с панщины бежит, каждую ночь того и жди, что пустят под крышу красного петуха.

Жаль, что сам ротмистр не может поехать на родину. Он уже научился на этих польных землях обращаться с чернью и теперь показал бы своим хлопам, как нужно уважать пана!..

Но по всему, что знал ротмистр Заборовскпй, выходило: так, как он хочет, поступать не можно. Так по крайней мере уверял его подсудок Кароль Бурчак. А подсудок хорошо разбирался в этих делах, недаром был правою рукой у пана коронного гетмана. Говорил подсудок:

— На Украину всем войском пойдешь, а московиты ударят через Литву, зайдут в спину, мы здесь завязнем, а они на Варшаву и Краков пойдут. С двух сторон мы теперь под угрозой, мосьпане!

Даже теперь стало горько во рту, когда вспомнились эти слова брацлавского подсудка. Откуда столько хитрости у черни и казаков украинских? Кто их научил? Матерь божия!

Едут за спиной пана ротмистра гусары, а он и о них теперь думает с сомнением. Кто знает, что там в головах у них творится… Хотя все они родовитые шляхтичи, но сколько жалоб! То жалованья еще не получали, то недовольны, почему вдруг сняли с зимних квартир, а то просто воевать неохота… И у гусарского ротмистра нехорошо на душе.

Неужто и вправду было такое время, когда чернь и казаки дрожали от одного движения коронного шляхтича? Рассказывал отец, как это было во времена короля Сигизмунда III. Хорошее было время! Вино лилось реками в маетках на Украине. Чернь молча покорялась всем приказаниям шляхтичей. Казаки реестровые только то и делали, что исполняли повеления коронных гетманов — татар или турок воевали, охраняли рубежи Речи Посполитой. Если бы судила доля ротмистру Заборовскому жить в те благословенные времена! Так нет! Даже мороз по коже пробежал.

Хотя и ночь теплая, и небо по-весеннему звездное, и тишина кругом, но ротмистру кажется могильной эта подозрительная тишина. Он останавливает своего коня у последней хатки Меджибожа, откуда вьется дорога на юг, гуда, где схизматы творят свою волю.

Там, где-то далеко в Чигирине, а может, и в Субботине, — Хмель со своими разбойниками. Хочется последними словами обругать иезуитов, которые похвалялись Хмеля со свету свести. Живет — и все! Однако нужно воздать должное братьям иезуитам. Ротмистр Заборовский даже вздрагивает, вспомнив, что как раз в эту минуту где-то в Виннице ждет монах Себастиан. Сказать по правде, он бы туда не пошел, хотя бы и сам король повелел.

Конский топот, донесшийся издалека, заставляет ротмистра Заборовского насторожиться. Он слышит, как за его спиной гусары вытаскивают сабли из ножен, и он сам достает пистоль, пристально взглядываясь в ночную темень. По топоту можно догадаться, что едет только один конный. Может, это монах Себастиан? А может, его слуга? А может, разведчик казацкий? Но последнее маловероятно. Не будет же разведчик так подъезжать к местечку! Должно быть, монах или слуга его. Так или иначе, нужно быть наготове. Ротмистр шепотом приказывает гусарам:

— Если вздумает бежать, взять живьем!

Гусары рассыпались полукругом и застыли.

Ждать пришлось недолго. Конь смело вымчал всадника прямо на ротмистра Заборовского. Молодой месяц осветил статную фигуру казака, который крепко сидел в седле, слегка наклонившись вперед. Он сказал по-польскн:

— От полковника Богуна и монаха Себастиана к его милости пану Олекшичу имею важные вести. Прошу проводить.

— Кто пан есть? — спросил сурово ротмистр, — Должен знать, с кем говорю.

— Это пусть вас не беспокоит, — решительно ответил по-польски всадник, — скорее ведите меня в корчму.

— Я должен знать, с кем беседую, — настаивал ротмистр.

Подозрение, что с неожиданным приездом этого всадника явилось что-то худое, возникло в голове Заборовского. Где же монах и его слуга? Но спрашивать об этом всадника было бы неосторожно. Откуда знает он про шляхтича Олекшича? И об этом спрашивать не следовало. Матка бозка!.. Голова кругом. А впрочем, если он проводит неизвестного в корчму, все объяснится, Ведь неизвестный один и, кажется, даже без пистоля за поясом. Что он может поделать против сотни гусар? И все-таки ротмистр еще раз спросил:

— Прошу назвать себя.

— Вы слишком настойчивы. Это неучтиво и не к лицу настоящему рыцарю, — резко ответил незнакомец.

— Эта дерзость может вам стоить головы, — пригрозил Заборовский.

Но что было делать? Оставалось только проводить неизвестного в корчму.

…Шляхтич Олекшич проснулся от того, что ротмистр Заборовский изо всей силы тряс его за плечо. Слуга, разбуженный менее благородным способом — ударом ротмистровой ноги в спину, — протирал заспанные глаза кулаком, опрометью выскочив в сени.

— Пан Олекшич, — повторял ротмистр Заборовский, все еще не отрывая своих рук от плеча шляхтича: тот хотя и раскрыл глаза, но еще ничего не видел, — пан Олекшич, гонец от Богуна…

Только при этих словах Олекшич вскочил на ноги и уставился глазами в неизвестного, который стоял, словно нарочно, в темном углу. Тусклый рассвет неуверенно вливал в горницу свое слабое сияние. Свеча погасла, когда ротмистр резко распахнул дверь, и теперь в горнице стоял полумрак. Но и при этом немощном свете, в котором тускло и невыразительно вырисовывались только фигуры людей, Олекшич, пристальнее приглядевшись к неизвестному, пошатнулся, сел от неожиданности на скамью. Ротмистр, решив, что ему худо, кинулся к нему и потому не заметил, как неизвестный предостерегающе приложил палец к губам. Олекшич удивленно, с тревогой в голосе выговорил:

— Вы?!

— Я, пан Олекшич, — ответил неизвестный.

От неожиданности у Олекшича затряслись руки. Как лунатик, встал он со скамьи.

— Прошу, пан ротмистр, оставить нас.

Все еще дрожащими руками он набросил щеколду на дверь, едва только ротмистр вышел из комнаты.

— Неужели вы, собственною особой, — все еще не веря глазам своим, повторил Олекшич.

— Как изволите видеть, я. Когда дело идет о моей чести, я привык являться сам к тому, кто намерен истолковать ее по-своему. В свое время вы именно за это уважали меня, как изволили не раз мне говорить в те давние дни…

— Пан Богун! — радостно воскликнул Олекшич. — Пан Богун! У меня нет слов, чтобы выразить свое уважение к вам, свое восхищение вашим проницательным разумом. Неужели имею счастье видеть вас своими глазами?!

— Да, ваша милость, перед вами Иван Богун, если именно к нему вы писали свое письмо и ему адресовали грамоты король и Потоцкий.

— Прошу садиться. — Олекшич полой кунтуша вытер скамью и еще раз сказал: — Прошу садиться, пан полковник.

— А я думаю, пан Олекшич, лучше будет, если мы с вами сядем на коней и выедем ненадолго в степь, чтобы без свидетелей переговорить обо всем.

— Но кто нам здесь помешает, пан полковник?

Предложение Богуна не понравилось Олекшичу. Зачем ехать куда-то в степь? Нет ли здесь какой-то ловушки? Но ведь сам Богун не побоялся и приехал к нему? Это также значило немало. На всякий случай Олекшич спросил:

— Вы один, ваша милость?

— Если не считать моей сабли, — любезно улыбнулся Богун, — один, ваша милость.

— Сабля при вас больше стоит, чем тысяча казаков. Да что тысяча — десять тысяч! — заискивающе развел руками Олекшич.

— Я вижу, — сказал Богун, — что вы сомневаетесь… Нам нужно поговорить глаз на глаз, и я ручаюсь за вашу жизнь в степи…

— Так же, смею заверить вас, как я за вашу тут, — недвусмысленно намекнул Олекшич на своих гусар.

Богун только улыбнулся при этих словах.

— А вы, ваша милость, словно помолодели, — сказал Олекшич и торопливо добавил: — Верно, потому, что женились.

Легкое облачко на миг затуманило взгляд Богуна. Откуда и иезуит и шляхтич знают о его женитьбе? Почему это интересует их? Еще по дороге, едучи в Меджибож, он думал об этом. Но не для того прискакал он сюда среди ночи, чтобы выяснять, откуда шляхтич, иезуит и все прочие черти из их шляхетского логова знают, как он живет.

Богун догадывался о той жестокой борьбе, какая совершалась сейчас в сердце Олекшича, и не торопил его, как бы давая время подумать. Но был уверен — Олекшич поедет с ним.

— Ну, ваша милость, не будем терять время.

Богун решительно шагпул к двери, и Олекшич, точпо испугавшись, что Богун может уйти, схватил его за руку.

— Прошу, ваша милость, обождите. Неужели нельзя здесь переговорить? Ведь и в грамотах обо всем благожелательно отписано… Вы теперь знаете, о чем речь. Ведь и монах Себастиан вам кое-что сообщил.

— Пан Олекшич, вы отлично понимаете, что значит это как для меня, так и для Речи Посполитой. Не будем терять время, я ни могу здесь долго задерживаться…

«Что ж, пожалуй, он прав, — подумал Олекшич. — Я понимаю: он не хочет, чтобы его кто-нибудь увидал в местечке днем. Но неужели же нельзя ему сказать о своем решении здесь? И где же монах Себастиан? Где слуга его? А впрочем, пес с ними; если здесь полковник Иван Богун, это больше значит. Теперь можпо считать, что Киевское воеводство у меня в кармане».

Олекшич повеселел.

— Я еду с вами, пан полковник, — решительно проговорил он, застегивая кунтуш, и вышел вслед за Богуном из корчмы.

…Садясь на коня, Олекшич сказал ротмистру Заборовскому:

— Через час вернусь. Прошу быть наготове, мы выступаем отсюда.

Богун легко вскочил в седло и поехал рядом с Олекшичем.

Ротмистр поглядел вслед всадникам, сплюнул и пошел в корчму. «Должно быть, добрые вести», — подумал он, сел за стол и потребовал от корчмаря в грязном кафтане горелки и жареного каплуна.

— Что касается горелки, то я могу предложить вельможному пану самую лучшую, — сказал корчмарь, почтительно кланяясь ротмистру, однако именно на таком расстоянии, которое спасало его от длинных рук и увесистых кулаков Заборовского, — но каплунов, ваша милость, нету.

— Сто дьяволов тебе в печенку, вонючий корчмарь! — закричал ротмистр, чуть не лопаясь от злости. — Ведь еще вчера с вечера я приказал достать каплуна!

— Пусть вельможный пан не гневается, — корчмарь отскочил к порогу, — по негде достать каплуна. Вокруг рыщут казачьи разъезды Богуна, и никто не хочет ради курицы или паршивого петуха рисковать головой…

«Это правда, — подумал Заборовский, — можно выпить горелки, не лакомясь жареным каплуном, лишь бы голова была цела. Не очень приятно встретиться в поле с таким казаком, как вот этот, прибывший к Олекшичу».

Ротмистр махнул рукой, выпил кварту горелки, услужливо поданную корчмарем, и принялся жевать кусок мяса, напоминавший по своему вкусу лошадиный хвост.

— И все из-за этого схизматика Хмельницкого! — раздраженно бормотал ротмистр. — Матка бозка! Пора с ним расквитаться…

Заборовский, сопя, рвал зубами мясо, подавляя в себе едкую злобу.

23

Явдоха Терновая, мать сотника Мартына Тернового, возвращалась на родину. Плакала, прощаясь с добрыми людьми — Марфой и ее мужем Ефремом. Благодарила за ласку, за хлеб-соль, который, вопреки тому, что говорят люди — будто когда чужой хлеб, то горький, — был для нее сладок. Уговаривали ее: «Не надо торопиться, еще есть время. Вот после пасхи потеплеет, тогда отправишься». Но как проведала от мимоезжих гетманских гонцов, заночевавших у Ефрема, что в Переяславе состоялась Рада, уже не сиделось спокойно и не лежалось Явдохе. Сердце рвалось на Украину, в Байгород, хотя временами думала: от того Байгорода, пожалуй, мало что осталось.

Пускай тяготы и горе навсегда избороздили морщинами лоб, погасили смех в когда-то огнистых глазах, согнули стройные плечи, посеребрили голову, пригнули ее ниже к земле, точно приказали глядеть только вниз, только себе под ноги, чтобы и солнце не видеть, — но исполнилось то, о чем молила бога долгими зимними ночами:

— Только бы Мартына живым застать! Господи, последнюю мою надежду не отымай!

И старуха Терновая посылала свои благословения в Чигирин гетману Хмелю, который от поспольства не отступился, не поддался королю, не пошел служить султану, а стал с русскими людьми на вечный союз, под руку царя Московского. Ведь не только гетманские гонцы, мчавшиеся в Москву, — купцы проезжие то же самое рассказывали.

Хоть и старая и немощная, но решила не ожидать, пока Мартын заберет, а идти сама. Тут еще оказия подвернулась — ехал обоз купеческий через Дубровку на Чигирин. Соль везли. Остановились у колодца коней напоить, как раз когда Явдоха воду брала, разговорились, а тогда она взмолилась доброму человеку:

— Довезите и меня на Украину…

Сбиваясь и путаясь от волнения, рассказала о себе. Русские люди выслушали внимательно и сочувственно. А один из них сказал:

— Ладно, матушка, собирайся, повезем тебя в Чигири», а там уж сына своего быстро разыщешь, коли он при гетмане Хмельницком служит…

До самых саней проводили Явдоху Марфа и Ефрем. Просили купца, низко в ноги ему кланялись:

— Довези, добрый человек, не обидь… От татар старуха натерпелась, польские шляхтичи мужа на колу замучили, сын в войске Хмельницкого, добрый казак, — окажите милость старой женщине.

Купец расчувствовался. Как можно обидеть!

— Садись, садись, бабка! Довезем и покормим в дороге. Вот мы тоже на твою землю, в города ваши, соль везем. Приезжали на Москву послы ваши, сказывали — второй год, как соль дороже перца стала, шляхта из польской земли не дает возить. А оттого, что соли нет, хворь разная нападает на людей.

— Без соли и чарка не чарка, — пошутил возчик, здоровенный мужик в тулупе.

— У тебя только чарка на уме! — рассердился купец. — Садись, бабка, — помог он Явдохе уместиться в санях.

Ефрем, Марфа, соседи долго еще стояли у колодца. Смотрели вслед купецкому обозу, который увез с собой Явдоху Терновую.

О чем только не вспомнишь и дальней дороге, возвращаясь в родные края! Какие только мысли не придут в голову! Закроешь глаза, а перед тобою все, что минуло, все, что бурей пронеслось, отгрохотало, как грозовая ночь, — и даже то, что в памяти поросло бурьяном повседневных забот, и это вынырнет и взволнует сердце. Но что только ни всплывет в памяти, о чем только ни подумает, а слышит Явдоха предсмертный вопль своего Максима, как звал он Мартына, видит она страшные лица жолнеров папа Корецкого, слышит их злой смех и невольно спрашивает сама себя: «Неужто больше такого не будет? Неужто шляхта не будет уже больше вытягивать жилы из несчастных посполитых?»

Весна встречала старуху Терновую на родной земле теплыми ветрами, журавлиным клином в глубокой вышине чистого неба, веселым журчаньем талых вод.

В городах и селах, которые проезжала, видела Явдоха радостные лица людей: хлопотали возле своих домов мещане, ладили во дворах сохи посполитые, над трубами кудрявился дым. В хатах, где приходилось ночевать, встречали радушно, рассказывали такое, что, слушая, только радостные слезы вытирала Явдоха концами платка. Может, и вправду никогда уже не будет под польскою шляхтою родная земля? Все толковали про войну, но в словах не было той тревоги, как прежде, когда из году в год каждую весну приходилось идти на битву, защищая родной кров.

От русского села Дубровки до Чигирина путь не близкий. Спасибо добрым людям, довезли Явдоху до Чигирина. Как увидела над Тясмином выкрашенные синим стены собора Успения, золотой крест на соборном округлом куполе, сердце забилось так, что дух захватило.

Благодарила доброго человека Явдоха как могла, хотела все десять злотых, что сберегла еще от денег, какие Мартын оставил, купцу дать, но тот не взял, руками замахал:

— Не нужно, матушка! Не татарин я, а русский человек. А вот ежели когда-нибудь в твой Байгород попаду — ведь куда только не занесет судьба торгового человека! — тогда добрым борщом меня накормишь и крепким медом угостишь…

Пустилась Явдоха искать Мартына.

Чигирин — не село, городок шумный. Люди верхами и пешком торопятся, должно быть, по важным делам, по улицам лошади везут телеги и кареты, забрызганные грязью, — видать, прибыли издалека. Проехал шестерней рыдван, повез какого-то вельможного, потому что за ним несколько казаков, заломив набекрень шапки, скакали на резвых копях.

Явдоха шла медленно, ей хоть и не терпелось поскорее узнать, где Мартын, что с ним, но, точно боясь услыхать худое, не осмеливалась расспрашивать встречных, как найти полковника или городового атамана.

Остановилась у кузницы. Заглянула в раскрытую дверь. Голые по пояс кузнецы лихо ударяли молотами. Явдоха пригляделась. Что куют? Пики! Сжалось сердце, словно беду почуяло.

Очутилась Явдоха на большой площади перед каменною оградой. За нею стоял каменный дом. Окна в нем в два порядка, в них ярко отсвечивало солнце.

В передней стене дома, под крышей, три узких ковша чугунных. В двух крайних — стяги, один малиновый, другой белый с золотистыми крестами, а в среднем ковше — бунчук.

Явдоха стоила не двигаясь. Держа в руке торбочку, глядела на диковинный дом, на казаков в синих кунтушах, похаживавших около, с самопалами в руках, на карету, которая как раз в эту пору выехала из ворот, на пана, что выглянул из окна кареты, точно заинтересовался Явдохой.

Хотелось спросить у казака, который ходил неподалеку от нее, что это за пан живет в таком дворце. Но казак даже и не взглянул в ее сторону. «И по удивительно, — подумала Явдоха. — Сколько тут прохожих, на каждого казаку смотреть — так и службы недосмотрит».

Рядом с коваными воротами, шагах в пяти от нее, заметила Явдоха железную, решетчатую сверху калитку. на ней поблескивала медная тарелка, а около тарелки, на цепочке, молоток небольшой медный. Поглядела на все это Явдоха, покачала недовольно головой: чего только паны не выдумают! Смело подступила к казаку, спросила:

— Скажи, сынок, как мне сотника Мартына Тернового отыскать, при атамане городовом в реестре? Мать я ему.

— Опоздали вы, матушка, — промолвил казак, — уехал ваш сын с посольством. Да вы к городовому атаману ступайте, — вон за той стеной, в крепость…

— В какой же край сына моего послали? — и радуясь, что Мартын жив-здоров, и жалея, что не застала его, спросила Явдоха казака.

— Все у городового атамана расскажут вам, туда идите.

— А еще скажи мне, сыпок, — спросила Явдоха, — что за пан во дворце этом живет?

Казак поглядел на нее внимательно, помолчал немного, потом сказал:

— Это канцелярия папа гетмана.

— Хмельницкого? — точно не веря, переспросила Явдоха.

— А то какого же! — Казак посмотрел на нее пристально.

Явдоха покачала головой.

— А кто же это в карете проехал? Не он ли уж?

— Это посол трансильванского господаря, матушка. Вишь, какие вы любопытные…

«Нет, такая вельможная особа на меня и взглянуть не могла», — подумала Явдоха, вспомнив, как ей показалось, будто из окна кареты глянул на нее пан.

Караульный уже не отходил от Явдохи. Кто знает? Может, старушка эта вовсе и не мать сотника Тернового. Всякое случается диво… Но, впрочем, по виду женщина — селянка.

— А молоток-то на калитке для чего? — спрашивала Явдоха.

— А это по гетманскому повелению его повесили. Ежели у кого жалоба, будь то у посполитого, будь то у казака или шляхтича православного, а не то у торгового человека или цехового, постучат тем молотком в тарелку медную — выйдет державец гетманский, проведет к есаулу, а тогда гетману челом бить, и гетман распоряжение даст.

Выслушала и это внимательно Явдоха Терновая, поблагодарила казака и пошла в ту сторону, куда указал он.

На другой день, отдохнув с дороги в дому, куда ее поместили по приказу городового атамана, Явдоха решила идти в свой Байгород.

Погода стояла хорошая. Солнце припекало. Ветер сушил лужи. Снегу как не бывало.

Пошла Явдоха Терновая в город, — может, посчастливится найти кого-нибудь на базаре, кто в сторону Брацлава собирается…

Снова остановилась она на майдане перед гетманской канцелярией. Поглядела на блестящую медную тарелку на железной калитке и поспешила прочь, чтобы, упаси бог, не сделать так, как ночью надумалось с бессонницы…

Но то, о чем ночью думала, и теперь не уходило из сердца. Не челом бить на кого-нибудь придет, не милости просить, а поклониться низко, до земли… Да где там! И думать нечего. Наслышалась от людей такого про житье здешнее… Не до Явдохи людям гетманским, а самому гетману и подавно.

Отошла Явдоха уже далеко от каменной ограды и остановилась, задумалась. Оглянулась, поворотила назад. Несколько минут нерешительно топталась перед калиткой, а потом, осмелившись, взяла сморщенною рукою молоток и робко ударила несколько раз по тарелке. Хоть била не сильно, а показались ей эти удары пушечными выстрелами. Ноги подкашивались со страху. Хотела уже кинуться опрометью прочь от искушения, но калитка открылась и перед старухой выросла статная фигура, как ее зоркий глаз сразу угадал, не простого казака.

— Пане, — сказала она, поклонившись, — как бы мне к гетману пройти.

Есаул Михайло Лученко, наученный уже на горьком опыте с оружейником Демидом Пивторакожухом и хорошо помня приказ гетмана — всех, кто с жалобой на войсковые власти или общественные в канцелярию идет, пропускать свободно, — молча оглядел старую и, вздохнув, ответил:

— Идем, бабка. Гетман как раз спрашивал про тебя, сидит и ждет, скоро ли ты придешь.

От волнения Явдоха Терновая и не заметила ехидной насмешки есаула. Еле поспевала за его широкими шагами. Перед большим крыльцом остановилась, благоговейно глядя на высокие двери, обшитые медью, при которых казаки с обнаженными саблями и большими пистолями за поясом, в кунтушах, стояли как каменные.

Лученко оглянулся через плечо.

— Не лови, бабка, ворон, не мешкай…

Чуть не упала, зацепившись за высокую ступеньку. Лученко поддержал под локоть и ободрил:

— Ну, ну, не в храм молиться идешь, смелее!

Молчаливое благоговение старушки начинало ему правиться. Более всего не любил есаул разговорчивых торговых людей и суетливых жалобщиков. А старушка чем-то напомнила ему его мать.

Прошли через длинные сени, и Лученко ввел Явдоху в большую комнату.

Сколько жила на свете, а в такой не приходилось бывать! Потолок высокий, окна широкие, светло, как на дворе. Стулья с резными спинками за длинным столом, накрытым алою скатертью. Вдоль стен по обеим сторонам скамьи, обитые кожей. Сколько бы сапог вышло из этой кожи? На камине будто из золота сделанный всадник на коне, голый — глянуть стыдно, — держит над головой синий шар, на котором какие-то палочки намалеваны.

— Садись, бабка, — указал место на скамье Лучепко и вышел из горницы.

Только усевшись, заметила Явдоха, что она тут не одна. Напротив нее сидело двое панов в кафтанах с вензелями, чуть подальше — старенький слепой дед, держась за руку молодой дивчины, ближе к окну — человек в чужеземной одежде держал в руках черную шляпу и, закинув ногу на ногу, с любопытством поглядывал на Явдоху.

«Лучше пойду», — подумала она.

Встать бы незаметно и выскользнуть из горницы… Но, поглядев на панов, которые брезгливо посматривали в ее сторону, решила: «Нет, не пойду». Сердце подсказывало — не нужно бояться. А сказать гетману, что задумала, должна. А что паны тут уселись — пускай сидят. И они явились не приказывать, а просить. Ишь какие испуганные! Поглядывают всё на высокую резную дверь возле кафельной печи: наверно, оттуда должен выйти гетман. У Явдохи от волнения, а может, от старости, чуть приметно дрожали пальцы рук, которые она держала на коленях. Скрипнула входная дверь, еще двое панов вошли, направились к скамье, сели. А через минуту снова отворилась дверь, вошел посполитый в убогой одежде, ступая на цыпочках ногами, обутыми в лапти, прошел в уголок, не садясь, приткнулся к стене.

Не успела Явдоха разглядеть посполитого, как через порог ступил поп в длинной рясе, с крестом в руке. Многие встали, склонили головы. Поднялась и Явдоха. А паны в заморской одежде только глаза таращили, переговаривались на чужом языке.

Поп перекрестил воздух, прошамкал что-то запавшим, беззубым ртом, сел на скамью у самых дверей.

Явдоха подумала: все к гетману, кто с жалобой, кто с просьбой, а все равно всех бедняков, не этих панов постылых, что кучкой сбились и сторонятся простого люда, — все равно не соберешь в гетманских покоях, хотя бы сто покоев таких было, не уместятся…

Не опомнилась Явдоха Терновая, как снова отворилась дверь, и в покои вошел нарядно одетый полковник, и все с мест повскакали. Сразу подумала Явдоха: «Гетман…» Но нет! У гетмана, сказывали, усы длинные и плечи широкие. А этот низенького роста, и под носом не усы растут, а будто кто сажей вымазал. За ним шагал уже знакомый Явдохе есаул Лученко. Показалось, что он даже головой кивнул ей приветливо: мол, не тужи, старушка! А тот, низенький, став у стола, быстро проговорил тонким, женским голосом:

— Гетман всея Украины и реестрового казачества обоих берегов Верхнего и Нижнего Днепра и всего Войска Запорожского его величества царя Московского Зиновий-Богдан Хмельницкий.

Тихо стало в покоях. Явдоха затаила дыхание. Уже ничего и не видела, что вокруг творилось, и не слышала. Смотрела на раскрытую дверь, возле которой точно из-под земли выросли два казака. Послышались твердые шаги, и Явдоха увидела Хмельницкого — он, касаясь высокой притолоки павлиньими перьями своей шапки, переступил порог и неторопливо, окинув внимательным взглядом собравшихся в горнице, прошел к столу. Джура, следовавший за ним, принял из его рук темно-синий плащ и шапку, отороченную мехом.

На гетмане был синий, драгоценного заморского адаманта кунтуш, плотно опоясанный кармазинным поясом, тканным золотыми нитями. Заложенная за пояс, играла цветными каменьями булава.

Вот он, Хмель, которому отдала, не колеблясь, сына своего единого. Благословила, своею рукой перекрестила, провожая на битву с панами-ляхами. Не драгоценными панскими одеждами удивил и поразил он Явдоху Терновую. Ведь это его призывал в тот страшный знойный день, погибая на колу, ее Максим. Ведь это о нем шептал тогда окровавленными устами: «Погодите, паны-ляхи, Хмель придет. Вот он уже идет, Хмель». Но гетман тогда не пришел, и чудо, о котором молили, не совершилось.

Не молилась за него в тот день богу, а проклинала. Вот он смотрит теперь на Явдоху Терновую. Может, угадывает ее мысли? А в селе русском сколько мыслей было о нем! Да разве только у нее одной? Все посполитые, вся чернь от Вислы до Днепра, на Низу и в Диком Поле, все его имя либо славили, либо поносили, а даже обругав крепко и пожелав ему болячек в печенку, говорили: «Нет лучше Хмеля. Он нас не продаст ни панам-ляхам, ни басурманам».

Усталое, изборожденное морщинами лицо гетмана было сурово. Под глазами точно кто-то высинил густо, а через левую щеку багровел рубец — как видно, след вражеской сабли. Если бы сбросил с себя вот этот кунтуш панский да пояс златотканый, ей-богу, был бы с виду простой казак.

Лицо гетмана, на удивление Явдохе, напомнило ей лицо покойника Максима. Вот так и он хмурил брови, глядел исподлобья, слушал, склонив к правому плечу голову, когда обращались к нему, и такая же седина лежала на его голове. И то, что здесь, в покоях, почтительно стояли перед гетманом, ожидая его слова, паны-шляхтичи, какие-то люди заморские, поп, наполнило сердце Явдохи неведомым до сих пор чувством силы. Она ровнее выпрямила согнутые горем и бедой плечи и только теперь прислушалась, о чем говорилось в покоях гетмана.

— Бью челом тебе, ясновельможный пан гетман, — почтительно говорил толстый шляхтич. — Казаки полковника пана Глуха землю в маетке моем забрали, пшеницу из амбаров роздали посполитым, осыпа и рогатого не платят. Обращался к полковнику пану Глуху — слушать не хочет. Воззри, гетман, на меня! Был заможный, а теперь в тягости такой, что недолго и до сумы нищенской…

— Как зовут пана? — спросил Хмельницкий, окидывая взглядом тучную фигуру просителя, и, разглядев на пальцах золотые перстни с добрыми каменьями, покачал головой, точно подумал: «До нищенской сумы тебе еще далеко».

— Ясновельможного пана гетмана верный слуга Владислав Калитинский.

Шляхтич склонил голову. Замер на месте, ожидая гетманского приговора.

— Маетность только на Украине у тебя или еще где-нибудь?

— Еще, ваша ясновельможность, под Тернополем, — испуганно проговорил шляхтич.

— Хорошо. Писаную жалобу отдашь генеральному есаулу Лисовцу, — указал глазом Хмельницкий на есаула.

Шляхтич еще раз поклонился и сказал уже Лисовцу, протягивая ему заготовленную просьбу:

— Вашей милости, пан генеральный есаул, слуга всегдашний.

К столу подошел поп. Перекрестил склоненную гетманову голову, поднял руку: должно быть, ждал — гетман поцелует. Но Хмельницкий взглянул на него пронзительно, и поп трясущейся рукой смятенно повел вокруг себя, точно отгонял духа незримого.

— Челом бью тебе, пан гетман, от игумена Межигорской святой обители. Изнываем от своеволия черни. Послушенства не оказывают, земли нашей монастырской не обрабатывают, двух коней, дарованных игумену нашему патриархом Паисием, с пастбища свели. Пчел из колод монастырских к себе переманивают, рыбу в прудах наших ловят. Вот грамоту прислал тебе, пан гетман, преподобный игумен, повели покарать своевольных, а если и дальше так пойдет, то станем мы, слуги божий, аки сироты, наги и босы.

— Повелю, повелю, так и скажи, отче, игумену, пускай в надежде на мое слово будет, — проговорил Хмельницкий. — Лисовец, возьми грамоту, отпиши Мужиловскому — пускай учинит так, чтобы непослушенства никакого по было.

На месте попа перед столом очутился пан в заморской одежде. Выставив вперед левую ногу, водил перед собой черною шляпой, подметая ею пол. А когда перестал мести, заговорил не то по-польски, не то по-украински:

— От кумпанства негоциантов венецианских, силезских и немецких падам до ног с покорным прошением к великому наияснейшему гетману. О дозволении нам торговать в крае вашем беспошлинно — челом бью…

— Этого никак нельзя, — как бы сожалея, что должен отказать, сказал гетман. — Пошлины во всех краях платят, так и в нашем…

Купец отступил обескураженный.

К столу дивчина подвела за руку слепца.

Гетман сказал:

— Слушаю тебя, человече.

— Смилуйся, пан гетман, над убогим, бесталанным Гаврилом Туровцом, — робко заторопился слепец. — Остался с сироткой-племянницей без куска хлеба. Тридцать лет работал на своего попа в киевском цехе как седельник и ножовщик. Очи потерял через войну, когда Радзивилл Киев жег, а теперь хозяин, войт Дмитрашко Василь, из батьковской хаты выгнал за неуплату чинша цехового, пустил по миру с сумой. Нигде управы не найду на войта…

— Лисовец, — сурово проговорил гетман, — выдать коштом казны нашей деньги этому цеховому человеку Туровцу Гаврилу и отписать Дмитрашку грамоту моим именем, чтобы хату Туровцу возвратил и на другую работу поставил. Ступай, Туровец Гаврило, будь надежен.

Слепец от радости прослезился. По желтым щекам неудержимо текли слезы. Дивчина, застыдясь, тянула его за рукав.

— А ты, пани-матка? Какая у тебя забота?

Явдоха взглянула. К кому это гетман? Но он обращался к ней, не ожидая, пока сама скажет. Будто кто-то подтолкнул, быстро подошла к столу, низко-низко поклонилась гетману в ноги, коснувпшсь правою рукою пола.

— Великое спасибо тебе, пан гетман, — сказала Терновая, выпрямляясь и глядя прямо в глаза Хмельницкому. — Спасибо, говорю, тебе великое за то, что край наш панам-ляхам не отдал, что басурманам не покорился, а соединился с людьми русскими.

Своего голоса не узнавала Явдоха Терновая. Сколько раз сама себе говорила эти слова по ночам, а теперь показались не такими они, какие думалось сказать гетману. Хмельницкий подошел к старушке. Видела она, что не такого ожидал от нее гетман, потому что смотрел удивленно, и, когда гетман оказался близко, совсем растерялась, еще раз поклонилась ему низко в ноги, а он подхватил ее под локти и взволнованным голосом спросил:

— Откуда ты, пани-матка?

— Из земли русской иду, — пояснила Явдоха Терновая, — возвращаюсь в село свое Байгород, — может, слыхал, пан гетман?

Видно, догадался гетман, что делала она в русской земле, потому что не спрашивал дальше, а сказал только:

— Еще долгий тебе путь, пани-матка. Прикажу, чтобы довезли тебя.

— Не за тем пришла, — ответила Явдоха Терновая.

— Вижу, — сказал Хмельницкий. — Вижу, пани-матка, — задумчиво повторил оп.

Шляхтич и купцы переглядывались. Джура раскрыл рот от удивления. Лученко был доволен. Хвалил себя: мол, не ошибся, когда старушку без всяких проволочек допустил к ясновельможному.

Явдоха Терновая, уже сама не зная, как оно сталось, заговорила:

— Мужа моего в пятидесятом году жолнеры Корецкого на кол посадили. Умирая на колу, тобою ляхам грозил, приговаривал окровавленными устами: «Хмель идет. Хмель…» Звал тебя. Сын мой в войске твоем еще с сорок восьмого. Шла через Чигирин — надумала спасибо тебе сказать, что панам-ляхам да басурманам край наш на растерзание не отдал. Молить бога буду за тебя, гетман. Прощай, пан гетман.

Хотела еще раз Явдоха Терновая поклониться, но гетман не дал. Взял могучею рукой ее руку и прижал к своим губам.

У Явдохи Терновой в глазах затмилось, пол закачался под ногами.

— Что ты, гетман? Господь с тобой, разве слыхано и видано такое? Господи!

На глаза Явдохи Терновой набежали слезы, а гетман не отпускал ее руки и тихо говорил:

— Спасибо тебе, пани-матка, на добром слове, спасибо, — и склонил перед нею свою поседелую голову.

24

Выехав из Меджибожа, полковник Богун отпустил поводья коню, и тот перешел на галоп, держась рядом с конем Олекшича, и так они долго скакали стремя в стремя.

Уже у края неба зарозовело утро весеннего дня, когда всадники въехали и темный, густой Черный лес.

Подмерзший за ночь талый снег тонко звенел под коваными копытами лошадей. Ветер бил в лицо, а ветви деревьев хлестали всадников, и приходилось то и дело нагибаться низко к гриве коня.

Чем дальше отъезжали они от Меджибожа, тем все более не по душе становилась эта поездка Олекшичу. С какой стати пустился он неведомо куда с Богуном? Тревожные догадки наполняли голову, и он украдкой поглядывал на Богуна, точно надеялся прочитать утешительный ответ на его суровом лице. Богун зорко глядел вперед, отстранял рукой ветви деревьев и молчал.

«Может быть, он везет меня к своим единомышленникам? Чтобы я там всех их оповестил о милости короля, чем жалует их король и гетман коронный?..» Олекшич не выдержал и спросил:

— Куда мы скачем, ваша милость?

— Уже прибыли, — отозвался веселым голосом Богун, смерив пронзительным взглядом всю фигуру Олекшича и направляя своего коня на обширную прогалину, вокруг которой с четырех сторон, будто нарочно высаженные, густой стеной сходились дубы.

Остановив своего коня на краю поляны, Богун легко соскочил и накинул поводья на ветку дерева. Так же, по его примеру, поступил Олекшич, тяжело вздохнув.

Взошло солнце. Окрасило золотистым сиянием высокую синеву неба, окропило им, словно теплым весенним дождем, суровые дубы и широкую прогалину и заиграло на посеребренных ножнах сабли Богуна.

— В какой руке, ваша милость, вы держите перо, когда пишете? — спросил Богун, скрестив руки на широкой груди.

Олекшич удивленно пожал плечами. Не скрыла и раздражения, он заговорил:

— Неужели из-за такой чепухи мы сломя голову скакали сюда из Меджибожа? не понимаю таких шуток, пан полковник!

— Я не шучу, — сурово ответил Богун.

— Но что это значит для вас, пан полковник, — удивился Олекшич, — когда дело идет о подданстве вашей милости королю Речи Посполитой?

— Это много значит, — спокойно ответил Богун.

«Нет, как видно, справедливо говорили шляхтичи, что у Богуна голова помрачилась от его сабельного умения, или же ему прибавило спеси открытое доброжелательство коронного гетмана и короля».

— Я пишу правою рукой, — недовольно пробормотал Олекшич, — и советую оставить эти неуместные шутки, ваша милость.

— Благодарю пана, — ответил Богун. — Для вас лучше было бы, если бы вы перо держали в левой… — загадочно добавил он. — А теперь, милостивый пан, слушайте меня внимательно.

— Внимательнее, чем голубка воркование голубя, — неуверенно пошутил Олекшич.

— Три года назад — наверно, хорошо помните этот случай? — вы в своем маетке укрывали меня от жолнеров Потоцкого. Две недели лежал я в вашем доме и пользовался нашим гостеприимством. Возможно, если бы не ваша помощь, то не только жолнеры, а просто смерть убрала бы меня с этого света. Я ваш должник, пан Олекшич. Покидая наш маеток, я сказал вам: «Пан, если будет вам тяжело и случится встретиться со мной, моя сабля к вашим услугам». И вот случилось такое в вашей жизни. Вы, пан Олекшич, обратились ко мне за помощью.

Действительно, он чудак! Этот рыцарский гонор совсем не к лицу полковнику, который вышел из простого люда… Но такого сейчас ему не скажешь… Олекшич, покусывая губы, растерянно заговорил:

— Пан полковник, тягость испытываю не я один об эту пору, а все достойные люди нашего края… Все шляхетное панство нашего края.

— Когда вы говорите «наш край», вы имеете в виду Речь Поснолитую или Украину? — спросил Богун.

— О матерь божия! — простонал Олекшич. — Ей-богу, не понимаю вас. Вы с неба свалились, что ли, паи полковниц? Слово чести, не знаю, кто же вы? Кого вижу перед собой?

— Перед вами, пан Олекшич, винницкий полковник его вельможности гетмана Украины Иван Богун.

— Речь Посполитая, ее король, ее сенаторы желают видеть Ивана Богуна на должности великого гетмана всея Украины, — запальчиво сказал Олекшич. — Для того я и прибыл сюда, пренебрегая опасностью, чтобы услышать ответ из ваших уст.

— На Украине есть гетман, — твердо отозвался Богун. — Это Зиновий-Богдан Хмельницкий, избранный всем народом нашим. Из сказанного вами, пан полковник, разумею, что, говоря «наш край», вы имеете в виду Речь Посполитую. Действительно, она в тягости, но Украина вышла из-под ее начала, гетман Хмельницкий вывел ее на новую дорогу. Весь народ принес в Переяславе присягу Московскому царю.

— Но вы-то не принесли, пан Богун! — взвизгнул Олекшич. — К чему эти высокие слова? Мы не на пиршестве и не на ораторском состязании. Здесь нужно одно только слово: согласен!

— Вы понимаете, что вы предлагаете мне измену? — тихо и строго спросил Богун, и от его голоса повеяло на шляхтича неприятным холодком, от которого под рубахой на спине, казалось, мурашки забегали, а сердце дрогнуло и замерло на миг, будто остановилось. — Вы оскорбили мою честь, посылая свое письмо. Не удивляюсь королю и гетману коронному, но вам удивляюсь. Когда-то вы иначе вели себя, пан, но догадываюсь: я перед вами в долгу, потому вас и выбрали как посла ко мне… — Богун засмеялся, но одними губами; глаза его были полны гнева, и чуть вздрагивала рука, заложенная за широкий кожаный пояс, стягивавший красный кунтуш…

Олекшич растерянно глядел на Богуна. Хотелось сказать что-нибудь значительное, чтобы сразу рассеять напряжение.

— Напрасно беспокоились, пан Олекшич, — покачал головой Богун. — Я говорю «нет»! Так и передайте вашим хозяевам — королю, и коронному гетману, и всей вашей шляхте.

Голос Богуна зазвенел высоко и сильно, и, уже не сдерживая себя, он почти кричал:

— Так и скажите им всем вместе. Богун ответил «нет»! А пока сабля моя при мне, все они — и король и королята — узнают еще ее силу и пожалеют, что осмелились запятнать мою честь. Что вы уставились на меня? Хотите, видно, сказать, только не осмеливаетесь, что у схизмата хлопа нет чести? Дам вам счастливый случай убедиться в обратном, верный слуга польского короля.

У Олекшича подкосились ноги.

— Прошу ве причинять мне зла и отпустить меня с миром, ваша милость! — дрожащим голосом взмолился оп.

С презрением взглянув на него, Богун ответил:

— Ладно, я отпущу вас, но раньше потребую сатисфакции за то, что вы нанесли мне страшную обиду, пан шляхтич. Не будь я в долгу перед вами за вашу давнюю помощь, я зарубил бы вас на месте, смею заверить, за вашу постыдную миссию. Но я согласен померяться с вами саблями, это будет по-рыцарски честно.

— Биться с вами?! — с ужасом воскликнул Олекшич. — Пан Богун, скажите, что вы все это выдумали в шутку, скажите, что я сплю, разбудите меня…

— Вынимайте саблю из ножен и отойдите, — грозно сказал Богун, одним взмахом обнажив саблю, на которую с отчаянием глянул Олекшич.

— Скорее! — крикнул Богун. — Не мешкайте, у меня нет времени. Я считаю. Раз…

Холодный пот покрыл все тело Олекшича. Сбиваясь с ноги, он пятился, сам не понимая, зачем вытаскивает из ножен свою саблю.

— Можете отходить, не оглядываясь, у меня нет польского шляхетского обычая бить противника в спину…

— Ваша милость, — взмолился Олекшич, — пан Богун! Смилуйтесь! У меня жена, двое деток… Я православной веры… У нас один бог… Слово чести, я беру свои слова… Пусть будут прокляты король и коронный гетман…

— Два, — решительно произнес Богун и сделал шаг вперед.

— Пан Богун, все, что я имею, все золото, двадцать тысяч талеров, сорок тысяч гульденов, мои маетки, мои мельницы, мои рудни — все ваше… Слово чести!..

— Честь Ивана Богуна не меряют золотом, шляхетский холуй!.. — вскипел Богун. — Считаю. Три!

Страх перед Богуновой саблей, желание жить заставили наконец Олекшича поднять руку. Окаменевшими пальцами он стиснул эфес сабли. Посинелыми губами шептал молитву.

Богун, остановясь перед Олекшичем, начал вдруг отступать, озираясь по сторонам, и Олекшич, забыв всякую осторожность, с диким криком кинулся на пего.

Резко звенела сталь в утренней тишине. Беспорядочные выпады сабли Олекшича Богун отбивал легко, перебрасывая свою саблю из левой руки в правую.

Темная тень проплыла по поляне. Богун взглянул на небо.

Степной беркут низко кружил над лесом, словно чуял, что получит вскоре добрую поживу.

Отбивая удары, Богун отходил по кругу, и Олекшич, не отставая, наседал на него.

«Господи, зачем он играет со мной, как кот с мышью?» — думал шляхтич, и слабая надежда, что Богун все же не убьет его, затеплилась в сердце. Силы оставили Олекшича, и он упал перед Богуном на колени.

— Ваша милость, пан Богун, смилуйтесь… Разве могу я меряться с вами саблей на поединке? Сжальтесь!

— Защищайтесь! — закричал Богун. — Защищайся, сатана!

По правде, у Богуна чесалась рука одним взмахом сабли закончить поединок. Но не мог он лишить жизни этого проклятого шляхтича. Если бы не те две недели, когда он под его кровом находил себе приют!

Олекшич, собрав все силы, поднялся снова. Почувствовав, что но вымолить милости у Богуна, он со всей ненавистью кинулся на него. Тяжело свистела сабля в его руках.

— Ого, надо остерегаться вас! Так, чего доброго, и воткнете мне саблю в грудь… — с усмешкой проговорил Богун.

Полковник вдруг остановился, точно врос ногами в землю, вытянулся всем туловищем вперед, как бы подставляя грудь под саблю Олекшича. Тот сердитым петухом прыгал вокруг Богуна, осыпая его молниеносными тяжелыми ударами, которые Богун легко отражал своею саблей. И совсем неожиданно Олекшич почувствовал, как, словно бешеным порывом ветра, вырвало у него из правой руки саблю и она отлетела в сторону, вонзившись острием в снег. И только когда он увидел саблю в снегу, острая боль судорогой свела искалеченную руку. Кровь густо сбегала на снег, расползаясь багровою лужей. Пальцев на правой руке как не бывало. Ожидая самого страшного удара, шляхтич упал наземь, закрывая голову. Уткнувшись лицом в снег и вздрагивая всем телом, Олекшич ожидал смерти.

— Подымитесь, — услышал он над собою голос Богуна и, все еще охваченный смертельным ужасом, уставил глаза на полковника.

Богун вложил саблю в ножны и с отвращением смотрел на Олекшича.

— Подымитесь и, пока я не передумал, скорей садитесь на коня и скачите что есть духу к своим жолнерам. Бегите, пан… Если бы не слово чести, данное вам в вашем маетке, — с сожалением проговорил Богун, — лежала бы ваша мерзкая голова рядом с вашими мерзкими пальцами. Теперь вы поняли, зачем мне нужно было знать, в какой руке вы перо держите?

— Да-да! — поспешно отозвался Олекшич, все еще лежа на снегу и не веря, что смерть отступила от него. — Да-да, пан полковник, да будет благословен род ваш в веках, мосьпане. Вы подлинно великодушный рыцарь, ваша милость…

— Хватит, — махнул рукой Богун. — Бегите, и чтоб духом вашим тут не пахло. Да зарубите себе на носу — мы с вами расквитались. Остерегайтесь вторично попасться мне на пути! Передайте вашему пану Потоцкому, что для его головы берегу нарочно новую саблю из лучшей дамасской стали.

Богун повернулся и быстрыми шагами пошел к коню. Олекшич видел, как он вскочил в седло и, не оглянувшись даже в его сторону, исчез в чаще леса.

…Дорога бежала навстречу Богуну, щедро окропленная вешним солнцем. Легко и приятно было вдыхать ароматный воздух и следить глазом за полетом птиц в вышине.

Рассекая синеву, стремглав пронесся беркут, обошел сизое облачко на своем пути, набрал высоту и вдруг, сложив крылья, стремительно пошел вниз, намереваясь нырнуть в суровые лесные чащи, где он разглядел, должно быть, себе добычу. Богун помахал ему рукой, посмеявшись сам над собой за такое добродушие.

На сердце было покойно.

Теперь понимал: эти письма, этот указ королевский, эти слова монаха-иезуита Себастиана и, наконец, встреча с Олекшичем затронули его глубже, чем он думал.

То, что лютые враги возлагали свои черные надежды на его помощь, заподозрили в нем отступника, то, что они считали, будто его легче склонить на свою сторону, глубоко оскорбило.

Кто опутал его ядовитою ложью? Кто дал право самым лютым врагам считать его своим единомышленником? Чья подлая рука указала им на него?

На все эти вопросы можно было найти сотню ответов, но ни один из них не удовлетворял Богуна.

«Погодите, — злорадно подумал он, покачиваясь в высоком, желтой кожи, украшенном серебряными гвоздями седле, — погодите, паны-ляхи, увидите, аспиды, Олекшича, посланца вашего, и глаза вытаращите… Захочет ли еще кто-нибудь из вашего логова снова сунуться к Богуну с таким предложением?..»

А шляхтич тот вонючий должеп быть благодарен ему: разве он не учтиво обошелся с ним? За давнюю услугу он подарил ему жизнь… Придется этому посланцу левую руку приспосабливать. Пожалуй, наследникам своим до пятого колена закажет такие подлые письма писать… Кто посмеет сказать, что не по-рыцарски поступил Богун?

Уже на холмах над Бугом заголубели купола собора святого Владимира, забелели дома, показались на стенах крепости сторожевые, из-под ладони высматривая: кто это скачет в Винницу? Но сразу узнали серого в яблоках полковничьего коня, да и красный кунтуш полковника, и высокая шапка с красным шлыком, развевавшимся на ветру, бросались в глаза издалека…

Стража знала: почти ежедневно чуть свет любит полковник погарцевать на добром коне в степи, а то еще прихватит кого-нибудь из старшины или из казаков и там, спешившись, бьются на саблях так, что со стороны не сразу разберешь, настоящий это поединок или упражнение… Частенько после такого упражнения многие возвращались в крепость с перевязанными руками, а то и головами. По отмеченные саблей полковника гордились этим перед своими побратимами.

— Мои крестники, — шутливо говорил о них сам полковник.

У ворот Богун осадил на всем скаку коня.

— Тихо в городе? — спросил он караульного сотника Макогона, который вытянулся в струнку перед полковником.

— Все спокойно, пан полковник, — ответил сотник и тише добавил: — У вас кровь на сапоге, ваша милость. Что такое?

Богун поглядел вниз. На желтом сафьяне темнело засохшее рыжее пятно.

— Это пятно смыть теперь легко, — задумчиво и многозначительно ответил он и, тронув поводья, отъехал от сотника.

Писарь Андрий Берло встретил Богуна в полковой канцелярии встревоженно:

— Полковник, оказывается, у того проклятого иезуита еще слуга был.

— Где же он?

— Утек. Казаки недоглядели. Монаха взяли, а он-то с ним имеете был в корчме. Когда кинулись, того и след простыл…

— Жалко, он тоже там, в Чигирине, пригодился бы. Ищите повсюду, — строго приказал Богун, устало опускаясь на скамью у печи.

— Я велел.

Берло стоял, ожидая распоряжений полковника.

— Скликай на послеполудня всех сотников, полкового, обозного, скарбничего, войта позови. Полковая рада будет, — Богун встал, заходил широкими шагами по канцелярии. — По всем признакам, гостей ждать надлежит… Прикажи от моего имени сотнику Маркуше выслать два разъезда и сторону Ильинцев и Литина. Пускай хорошенько дорогу обыщут, а того лучше — «языка» бы взяли…

Бсрло слушал тревожно. Вот так всегда начинается. И всегда их полку везет! Чуть только завируха какая, богунцам первый удар своею грудью принимать. Только было надеялись хорошенько весной погулять! Ведь говорил сам полковник: раньше мая войну не начнут. Что же сталось?

В Переяславе гуляли старшина и казаки. А они здесь должны оберегать рубеж. Сколько набегов отбили! Теперь снова, видно, им первыми в бой вступать. Хотелось даже сказать об этом Богуну, но знал — лучше и словом не обмолвиться. И всякий раз, когда Богун замолкал, говорил услужливо:

— Слушаю, пан полковник. Будет сделано по твоему повелению.

— За монастырем католическим зорко следить, поставить нашу стражу у всех выходов. Пушкарям неотступно быть при пушках, это сразу же передай обозному. — Подумал немного. — А теперь ступай, Андрий, и я тоже пойду посплю малость, не спал ночь.

…Спустя две недели в винницком соборе святого Владимира полковник Иван Богун в присутствии полковой старшины от всех сотен, а также радцев и лавников города подошел к раскрытому на аналое Евангелию и целовал крест, который держал в своих руках протопоп Мелентий, на вечное подданство царю Московскому.

В торжественной тишине под голубыми сводами собора с намалеванными на них святыми мучениками, над которыми ангелы простирали свои белые крылья, Иван Богун, касаясь пальцами Евангелия, сказал:

— Не пощажу живота своего ради свободы отчизны нашей и не посрамлю чести своей отступничеством. Отныне и вовеки едины будем с народом русским. Боже, утверди и укрепи нас под высокою рукой царства Московского!

Следом за полковником целовали крест старшина полковая, радцы, лавники, заможное мещанство, казаки и монахи.

Над Бугом, катившим синие волны свои вдоль крутых, скалистых берегов, над горбатыми кручами, где зеленела первая трава, гудел благовест.

КНИГА ШЕСТАЯ

1

Тщетно искали казаки по всей Виннице слугу монаха-иезуита. Как разыскать человека только по тому признаку, что на нем куценький кафтан да колпак кармазинный, на манер таких, какие носят немецкие купцы? Свободно мог перерядиться и, пожалуй, ходит теперь в толпе, и как разыщешь или узнаешь его?.. А может, давно уже к ляхам утек, чуть только увидел, что господина схватили…

Но слуга, толмач и одновременно секретарь монаха Себастиана Юлиан Габелетто не убежал в шляхетский табор, как по разным причинам предполагали и сам иезуит Себастиан, и сотник Макогон, которому велено было из-под земли добыть этого иезуитского прислужника.

Правда, он распрощался с убогим одеянием, сбросив его на чердаке в корчме, и это вскоре доставило немало хлопот корчмарю, сербу Шубичу, потому что дозорные нашли эту одежду и потащили корчмаря в крепость на допрос.

В то время, как казаки разыскивали Габелетто по всему городу и тщательно проверяли каждого, кто выезжал из западных ворот, Юлиан Габелетто в казацком кунтуше, в черной смушковой шапке вместо кармазинного колпака, с саблей на боку и пистолем за поясом скакал на добром коне по широкому гетманскому шляху на восток. И никто, каким бы зорким глазом ни глянул на него, при всем желании не мог бы сказать, что он куда-то убегает, умирая от страха.

Его чисто выбритые щеки, ровно подстриженные тонкие усы, опущенные книзу, темные, строгие глаза под длинными ресницами, нос с горбинкой и высокий лоб были каменно неподвижны. Точно он всю жизнь привык направлять и взгляд свой, и свои шаги вперед и вперед…

Не оглядываясь, ничем не выказывая беспокойства, он походил на других всадников, которые об эту пору, подобно ему, по разным делам гнали своих коней широкой, укатанной дорогой. Так же, как и они, он не объезжал селений и городков, раскиданных вдоль шляха, останавливался на ночлег в придорожных корчмах, не торгуясь, рассчитывался с корчмарями и шинкарками, настойчиво требовал, чтобы обильно засыпали в ясли его коню овса, как полагается, и сам наблюдал, чтобы разгоряченному коню не давали сразу напиться холодной воды.

Садясь за стол, он крестился истово, по христианскому обычаю, выпивал одним духом оловянную чарку оковытой, жмурился от удовольствия и спокойно закусывал хлебом, иногда расспрашивал служанку или хозяина, если тот сам прислуживал, как им живется, не повредила ли им лютая зима и готовятся ли уже к троицыну дню.

Случалось и так, что он охотно вступал в беседу со случайными подорожными, а заговорив со шляхтичем, который возвращался из Переяслава, с великим любопытством расспрашивал про Раду. Что там было и как, кто что говорил, как праздновали и что пили и ели? И наконец налил вина из своего графина случайному спутнику и предложил выпить за здоровье гетмана Хмельницкого и за подданство Москве и чтобы всей шляхте польской жариться в пекле десять сот лет.

Смеялся корчмарь, смеялся подорожный, смеялся и он сам.

Когда кто-то из встречных в калинболотской корчме спросил, куда он направляется и откуда, он охотно ответил, что едет из Винницы в Чигирин. И это соответствовало действительности.

Видно было, что ему приятнее ехать одному, без спутников; он всегда выжидал, пока случайные подорожные уедут, и тогда отправлялся сам.

Едучи селами и городами, степным шляхом, он как-то по-особенному приглядывался к окружающему — так, как смотрит человек, который давно всего этого не видел, а теперь, воспользовавшись представившимся случаем, хочет охватить все своими глазами, испытывая от этого удовольствие и радость…

В Мошнах он задержался ненадолго на базаре. Внимание его привлекла толпа людей, собравшихся вокруг слепого кобзаря; сидя на возу, тог под звеньканье кобзы монотонным хриплым голосом произносил слова, и их жадно ловили, разинув рты, посполитые — престарелые старики, молодицы, нарубки и дивчата.

Он тоже сошел с коня и, держа в руке поводья, подошел поближе к толпе, прислушиваясь к словам кобзаря. Слепец, уставя бельма глаз в озаренное солнцем небо, не видя его, но ощущая на своем морщинистом лице нежное тепло, выговаривал:

Ой, яка ж то радiсть в ciм cвiтi учинилася,

Мати наша Украiна з рiдною Москвою соединилася.

По зберуться вже ордою та ляхами тумани,

Слава тобi i щастя тобi, наш Хмелю Богдане…

Хто ж то плаче, хто ридае, хто квилить по свiту?

То Потоцький, Конецпольский, Калиновський i королев'ята,

бо iми нiде ся дiти…

Дарма тишились ляхи й бусурмени i зчиняли нам pyiнy,

Звеселилася i росою вмилася наша славна Украiна…

Збираются у хоругви клятi ворожii сили,

А щоб були ви навiки клятi, щоб земля вас не носила…

Люди-людоньки, чернь православная, не вip ляховi пану,

Не вipтe, людоньки, нiколи пiдступному бусурману…

Будуть знову вони землю нашу волiти кровiю залити…

Та не дасть Москва наша славная, не дасть гетьман Зиновiй

нам у неволi ляськiй жити…

Кобзарь устало опустил голову. Растаял в чистом воздухе последний звук кобзы. Наш путник протолкался к кобзарю и положил перед ним в шапку, наполненную подаянием, несколько золотых талеров.

— Добрая дума твоя, батько, — сказал он кобзарю и, не ожидая ответа, выбрался из толпы, сел на коня и неторопливо поехал дальше.

Кодь вынес его за Мошны, на Чигиринский шлях, и он, покачиваясь в седле, слегка наклонясь вперед, точно рассекая своим туловищем встречный ветер, напевал:

Дарма тишились ляхи й бусурмени i зчиняли нам pyiнy,

Звеселилася i росою вмилася наша славна Украiна…

Повторяя эти слова, которые почему-то запечатлелись в его памяти, хотя думал о другом, он поздно ночью подъехал к южным воротам Чигирина и был остановлен суровым окликом караульного:

— Стой! Кто едет?

Из темени перед ним выросли казаки с пистолями в руках, и он, радостно и приветливо улыбаясь им, будто именно их хотел встретить после долгой дороги, ответил:

— По делу гетманскому до городового атамана, полковника Лаврина Капусты.

Есаул, вышедший из караульни, услыхав имя Капусты, смерил неизвестного всадника, освещенного двумя фонарями, которые держали казаки, внимательным взглядом. Что можно было сказать? Казак как казак. Но по одежде его не скажешь, что простой казак, пожалуй из старшины. И кто только среди ночи не приезжает к пану городовому атаману! А этот еще говорит — по гетманскому делу… Зевая и не скрывая неудовольствия, что его разбудили, есаул приказал казаку:

— Затулывитер, возьми еще двоих казаков и проводи пана в канцелярию.

— На что двоих? — отозвался Затулывитер. — От меня одного не убежит, если худое задумал, а если человек добрый, так и совсем лишнее.

— Делай, как велю! — рассердился есаул.

— Делаю, делаю, пан есаул, — сказал казак.

Всадник, с казаками по сторонам, въехал в ворота.

— Носит вас нечистая сила среди ночи… — укорял один из казаков. — не мог днем приехать…

— Кому как на роду написано, тот так и ездит, — миролюбиво ответил неизвестный. — Да ты не жалей, тебе городовой атаман, как увидит меня, доброго гостинца даст…

— Эге ж, — отозвался тот же казак, — от него дождешься двадцати плетей в крепости…

— Прикуси язык! — прикрикнул Затулывитер на болтливого казака. — Разговорился больно…

Спал Чигирин под звездным шатром мартовского неба. В ночной темноте хаты и плетни, деревья, купола церквей — все казалось таинственным и загадочным. Молча ехали казаки. Молчал и Юлиан Габелетто. Время от времени он, как бы проверяя что-то, поднимал руки к груди.

Не успели казаки остановиться перед высокою оградой, как чей-то суровый голос окликнул:

— Кто едет?

— Стража, — ответил Затулывитер.

— Примета? — спросил уже мягче тот же голос.

— Желтые Воды, — ответил Затулывитер.

Заскрипели петли ворот. Залаяли, кидаясь на цепях, собаки.

В глубине двора светились два окна.

Через несколько минут неизвестный был препровожден двумя казаками личной гетманской охраны в покои городового Чигиринского атамана Лаврина Капусты, который, несмотря на такой поздний час, не шел почивать…

Лаврин Капуста поднял голову от бумаг, внимательно оглядел человека, который остановился у порога, быстро встал и движением руки отослал казаков.

Выйдя из-за стола, городовой атаман тихо, голосом, исполненным удивления, не то утвердительно, не то вопросительно произнес:

— Малюга? Откуда?!

— Я, Лаврин. Из того пекла, куда ты посылал меня…

Как люди, которых связывала давняя и добрая дружба и которые долго были разлучены и встретились неожиданно, Лаврин Капуста и Андрей Малюга крепко обнялись и троекратно расцеловались.

— Из самого Рима? — спросил Капуста, усаживая Малюгу рядом с собой на скамью, застланную пушистым персидским ковром.

— Да, Лаврин, — Малюга засмеялся. — Имеешь возможность видеть, — ткнул он себя в грудь пальцем, — Юлиана Габелетто, потомственного флорентинского дворянина, хорошо воспитанного своими в бозе почившими родителями, которые имели весьма изрядный достаток, но сыну своему, кроме долгов, ничего не оставили, и он, изверясь в суетной жизни мирской, пошел искать счастье у отцов иезуитов. Знание языка восточных еретиков стало ему на пользу и дало возможность поступить слугой к негоцианту Умберто Мелони — он же иезуит Себастиан, Сам командор иезуитского ордена преподобный Франциск взял беднягу Юлиана под свое покровительство.

Лаврин Капуста, с восхищением выслушав неторопливый рассказ Малюги, только воскликнул:

— Ого!

— Теперь видишь меня своими глазами — живой, целый, невредимый. Одно переменилось — ехал туда венецианцем, но вынужден был стать флорентинцем, применительно к некоторым акциям нашего старого знакомого господина Альберта Вимины… Можешь убедиться, Лаврин, только чуть отощал твой побратим… Но надеюсь, что на Чигиринских харчах мои кости обрастут мясом.

— Не надейся, — сказал Капуста, — скоро опять отправишься странствовать…

Малюга взглянул вопросительно на Капусту, точно ожидая пояснений, но тот спросил только:

— Известия важные?

— Очень, Таких еще не приносил никогда! — ответил Малюга.

— Тогда, брат, обожди, пойду позову гетмана.

— Как это? Вот сейчас? Среди ночи…

— Ты что, забыл его нрав? — сказал Лаврин Капуста, уже выходя.

Малюга прислонился спиной к кафельной печи. Теперь усталость дала себя знать. Она, как свинцом, наполнила мышцы всего тела. Опустив голову на грудь, он закрыл глаза.

Может быть, впервые за долгие годы он ощутил полностью радость покоя, когда не нужно прислушиваться к каждому шороху, следить, что делается у тебя за спиной, ждать из каждого угла только беды. Наконец он очутился в Чигирине, о котором думал не раз и — должен признаться — не раз ожидал, что, может быть, не увидит его уже никогда.

Когда Лаврину под Берестечком пришла в голову эта диковинная выдумка, он сам мало верил в ее осуществление. Если пребывание Малюги в Варшаве можно было сравнить с хождением по раскаленному железу у дверей преисподней, то после Берестечка гетман и Капуста послали его в самую преисподнюю. Но он не сказал «нет», хотя это слово трепетало на кончике языка, соблазняло, ибо в сердце были неуверенность и великая тревога. Возможно, однако, он и осмелился бы и сказал это «нет», если бы не слова гетмана, которые он вспоминал в течение всех этих тяжелых и опасных лет, которые вспомнил и сейчас, сидя у еле теплившейся печи на скамье, побеждая дремоту и усталость:

«Знаю, — страшно тебе. К самому сатане посылаем. Но сейчас особенно важно иметь там наш глаз и наше ухо. От твоей ловкости зависит многое. Иди, брат, и не сомневайся, а если не посчастливится и встретишь смерть, умри как казак».

— …как казак, — прошептал одними губами Малюга и все-таки задремал.

Прикосновение чьей-то руки к плечу разбудило его. Он открыл глаза и увидел над собою Хмельницкого. Рядом с гетманом стоял Капуста.

Малюга поднялся, и гетман обнял его своими крепкими руками, прижал к груди.

Первое, что бросилось в глаза Малюге, когда он пристальнее пригляделся к гетману, опустившемуся в кресло у стола, — это серебряный иней в его волосах. Даже в обвисших усах вились нити седины, но глаза светились ясно и ласковая улыбка не сходила с лица.

Малюга тоже улыбнулся, чувствуя, как что-то трепетно-теплое захлестывает его волной, и, чтобы скрыть глаза, увлажненные этим теплом, он зажмурился.

Хмельницкий тронул его за плечо и сказал тихо:

— Рассказывай,

2

И когда ехала Явдоха Терновая на гетманских лошадях из Чигирина в свой Байгород, не выходили из памяти гетмановы тихие слова. Нет, не шуба, пожалованная гетманом, не платья, какие гетманша подарила, когда к ней привели Явдоху, не деньги, которые дал ей городовой атаман Лаврин Капуста, и не грамота к полковнику Глуху, чтобы Явдохе Терновой всякую помощь оказать на поправку жилья и тягла, не это радовало, нет! Гетмановы слова — вот что сердце ее берегло, что в памяти запечатлелось и мке, казалось, омолодило строгое и всегда скорбное лицо ее.

На троицын день была уже Явдоха Терновая в своем Байгороде. Должна была признаться теперь — не надеялась, что снова своими глазами увидит старенькую, покосившуюся деревянную церковку с круглым куполом, сады над Саквой, среди которых мелькали серые стены погорелых хат, и уж с совсем не думала, что первым встретится на дороге, едва только въехал в село гетманским возок, дед Лытка.

Сельский войт Павло Товстонос подержал в руках грамоту гетманскую, подергал себя за ухо, выслушал приказ державца из Умани, который передал и повеление полковника — Явдохе Терновой нарезать земли, вместо сгоревшей хаты поставить всем миром новую и никаких податей с нее не брать, — почесал лохматую голову, вздохнул и только сказал:

— Вернулась, Явдоха! — Так сказал, точно жалел об этом.

Но Явдоха Терновая на войта не обиделась. Весь день ходила по селу — не терпелось ко всему рукой прикоснуться. Постояла на майдане возле церкви. Вздохнула. Вытерла слезу узловатыми пальцами. Здесь умирал на колу ее Максим. Отсюда провожала она Мартына. Глянула на озеро, над которым высился каменный палац пана Корецкого с почернелыми от копоти стенами, И снова какое-то досадное беспокойство начало грызть сердце.

Дни в Байгороде вытканы из бархата. Солнце грело землю, ласкало своим теплом нежную зелено-шелковую траву. Над Саквой вербы окунали свои косы в быструю воду. Мальчишки ловили рыбу. Дед Лытка ходил от хаты к хате; где угостят, там сядет, новость какую-нибудь расскажет. А откуда он те новости брал, никому не ведомо. Удивлялись — ведь не ездит дед никуда, дальше оврагов не пройдет в своих худых лаптишках, а только чарку выпьет, закусит хлебцем с солью и сразу начнет:

— Султан басурманский гетмана Хмеля к себе в подданство кличет снова, а гетман султану послал дулю, на пергаменте намалеванную, а тогда султан, ту дулю увидевши, повелел казаков, что ее привезли, за ребра на крючья нацепить, но кинулись наши султанские приказ исполнять, а казаки на чайки сели и подались в море…

Логвин Ракитный, посасывая люльку, сказал:

— Тебя послушать — так и конь в вола обернется, на ладони пшеница родится, из воды мед сделается.

Лытка поморгал глазами, махнул рукой на маловерного, заговорил дальше:

— Купцы проезжали на Умань, сказывали — снова из Речи Посполитой войско жолнерское идет…

Это уже не дуля на пергаменте… Слушали без смеха Лытку сельчане. Лица темнели, вздыхали женщины, детвора ближе к материным коленям жалась.

Войт Товстонос Павло покачал головой, сказал:

— Мне из Умани о том не отписывали.

— Погоди, как появятся среди ночи жолнеры польские, тогда отпишут, — язвительно заметил Логвип Ракитный.

— Ты бы лучше осып заплатил, Логвин, — напомнил войт. — Языком мелешь, а чтобы оброк исправно платить, отом не думаешь…

— Может, ты прикажешь жолнерам Потоцкого вернуть мне коней, а татарам прикажешь, чтобы жинку да дочку отдали…

Сумрачно глянул на войта Ракитный и пошел прочь со двора Антона Лебедя, где сидели на бревнышках мужики и бабы, слушая Лытку.

Явдоха Терновая вздохнула. Вспомнила Логвинову жинку и дочку. Что там с ними в басурманской неволе? Живы или погибли? Кабы самой ей не посчастливилось бежать на русскую землю, лежала бы, пожалуй, в земле сырой.

…После троицына дня посполитые вышли в поле. У кого лошадь или вол, тому еще не худо, а у кого, кроме собственных рук, ничего, тем не сладко пришлось.

Тащили сами на себе сохи. За сохой или дочь, или жена идет. Парубков и с огнем не найдешь во всем селе, да и дивчат мало. Парубки — кто в войске гетманском, кто голову сложил на поле битвы, а дивчата — лучше и не вспоминать. Под каждой крышей плач и горе. Где там они, в чужой земле? Жестоко ругаются над ними и бесчестят их басурманы…

Но жить нужно. Хлеб есть нужно. И оброк платить тоже нужно. Хоть нету пана Корецкого и его жолнеров и не нужно на панщину ходить, но все равно оброк в полковую канцелярию вноси, а не внесешь — приедут из Умани державцы, позаботятся, чтобы заплатил… Денег не водилось. Вся надежда — ежели уродит хорошо в этом году землица, повезут осенью в Умань на ярмарку. Если б молодые парубки были, пошли бы в Дикое Поле, коней табун пригнали бы, а то хоть собак в возы запрягай. И еще угнетала неизвестность. Как оно дальше пойдет? Кто будет хозяйничать в палаце Корецкого? А может, и сам Корецкий возвратится? Логвин Ракитный — тот свое пел:

— Чтоб и не чесалось панам, надо бы палац вчистую разорить…

— За такие слова… гляди! — грозился войт.

Спустя недолю после троицы зазвонил дед Лытка. Народ, испуганный, бежал к церкви. Спрашивали друг друга:

— Что сталось?

— Уж не война ли?

— А может, татары близко?

Слегка отлегло от сердца, когда увидали на майдане у церкви казаков и две повозки, из которых вылезала старшина.

Дьячок Лукьян, побагровев от натуги, еле отворил церковную дверь. Уманский поп Дионисий неодобрительно покачал головой. Осторожно, будто босиком ступая по толченому стеклу, прошел в алтарь. Людей в церковь набилось полнехонько. Явдоха Терновая узнала уманского писаря Дмитра Лебедя. Он стоял на главном месте, рядом с человеком в московском платье.

Писарь поднял руку. Гомон постепенно затих.

— Люди посполитые, известно вам, что в это лето господне в городе Переяславе Рада учинилась, на которой постановлено было под руку царя Московского поддаться всем краем. Прибыли мы к вам вместе со стольником его величества царя Московского Алексея Михайловича Саввою Пашковым по повелению гетмана нашего Богдана Хмельницкого, дабы вы присягу на верность царю Московскому принесли, чтобы отныне нам с братьями русскими едиными быть навеки. А может, кто того не желает, так тому куда хочешь дорога вольная.

Писарь сказал все как надлежало. Ему даже показалось, что точно так же говорил в Умани полковник Осип Глух. Подкрутил ус. Из глубины церкви донесся до алтаря голос Логвина Ракитного:

— А куда ж нам идти? Под Москву — что у себя дома. Не у басурманов-турок или панов польских искать защиты будем.

Стольник Савва Пашков закивал одобрительно головой.

Лытка толкал под ребра сельчан, шептал:

— А, матери его ковинька, вишь как? Спрашивает нас гетман! Без нас никуда…

Явдоха Терновая первая подошла к попу, поцеловала крест, и снова всплыли в памяти гетмановы слова: «Спасибо тебе, пани-матка, великое спасибо». Отойдя в сторону, подумала про далекую Дубровку, про Ефрема и Марфу. Что было бы, если бы не их добрая ласка?

— Боже, утверди! Боже, укрепи! — провозгласил священник, после того как все поцеловали крест.

Дед Лытка, когда писарь и стольник из церкви выходили, дернул писаря за рукав.

— А что, пан писарь, про походы новые не слыхать?

— Крымский хан тебя грозился воевать, — пошутил Ракитный.

Царский стольник Савва Пашков поднял руку.

— Люди православные, царево войско выступило на Украину, не даст наш великий государь Алексей Михайлович врагам ругаться над вами, стоим теперь совокупно, и враг поплатится за все кривды и обиды, которые над вами чинил.

Уехали писарь и стольник с попом Дионисием. В Байгороде празднично было в тот день.

Даже Логвин Ракитный радовался:

— Когда такое бывало, чтобы нас гетманы спрашивали, как поступить? Оправдал наши надежды Хмель.

— Воевать еще придется, и, видать, долгонько, — уверенно сказал пожилой шорник Нестеренко. — Шляхта от нашей земли не отступится.

Дьячок Лукьян таинственно сообщил:

— Поп Дионисий рече: как злаки соберем — и войне начало. Король польский в великой злобе, аки змей огненный, шипит там, в Варшаве, шляхта ногами землю как копытами под собою роет, папа римский анафему провозгласил Хмельницкому.

— Нам тот папа — что твоя мама, — хихикнул дед Лытка. — Зацокотала цокотуха, аж распухло ухо. Я среди казаков покрутился, они сказывают — гетман Хмель в великой силе, стрельцов московских видимо-невидимо. Даже хана крымского Исламку лихорадка трясет. Вот тебе и аки…

Дед Лытка почувствовал — слова его пришлись по сердцу сельчанам. А то, правду сказать, побаивался уже, кик бы Лукьян его место не заступил. Погрозил кулаком на запад Лытка.

— Погоди, пан король, поскребем твою морковь…

— Король, может, и посполитому человеку зла не хочет. а вот паны да шляхтичи тем и живут, что из нашей шкуры веревки вьют…

Войт Товстонос, сказав это, почесал затылок. Посполитые промолчали. На том и разошлись.

Явдохе Терновой скоро всем миром поставили на том месте, где когда-то хата была, землянку.

— Будешь как запорожец, — пошутил Ракитный.

Выкопали в земле яму, поставили четыре стены из плетеного хвороста, насыпали с боков земли, внутри промазали глиной. Явдоха сама промазывала, а Ракитный, Прищепа и Черняк настлали из камыша крышу, присыпали сверху травой кураем, а поверх нее глиной обложили. Два оконца застеклили. В углу землянки дед Лытка выложил из камня печь. Явдоха сходила в соседнее село к крамарю Полуботку, купила оковытой две бутылки, справила новоселье. Поплакала вдосталь, вспомнив Максима, какой это муж был, как любил, как заботился о ней.

Бабы сочувственно вытирали слезы. У каждого свое горе, потому и чужое понятно. А дед Лытка успокаивал:

— Ну, бабы, не хныкать! Чернь плачет — пан скачет, а теперь вон как: пан-лях плачет — чернь скачет…

Ракитный спросил:

— Тебе, дед, пожалуй, на восьмой десяток перевалило?

— А я в домовину скакать не собираюсь, я еще в Варшаву поеду, матери его ковинька. Ого! Я еще в сейм войду, так папы глаза вытаращат, как универсал им прочитаю. Мне бы с гетманом побалакать, а не тебе, Явдоха. Ну просто не верится, что ты с ним, как вот со мной, говорила.

— Говорила, дед. Вот так, как ты, стоял возле меня, слушал меня… — А что руку ей гетман поцеловал, не сказывала никому Явдоха: знала — не поверят, засмеют.

И вот был у нее свой угол, свое поле; два старых осокоря, осенявших когда-то веселую хату, теперь колыхали ветви над землянкой.

Проснется среди ночи, слушает тишину, крестится в угол на мерцающий огонек лампады перед божницей. Где-то теперь Мартын? Передали, пожалуй, ему уже в Чигирине про нее. Неужто не приедет в Байгород?

3

…Окна скудно пропускают дневной свет в горницу. Жарко натоплена кафельная печь. В красном углу под образом Иверской богоматери (дар патриарха Никона), ровно мерцает бледный язычок неугасимой лампады. Пахнет в горнице сухими травами, свежевымытым полом, крепким табаком.

Хозяин, Афанасий Лаврентьевич Ордын-Нащокин, думный боярин, посасывает вишневую прокуренную трубочку, искоса поглядывая на гостей.

Время обеденное. Но не на трапезу позвал Ордын-Нащокин важных бояр — князя Семена Васильевича Прозоровского и тверского наместника Бутурлина Василия Васильевича, Бутурлин всего только вторая неделя как воротился с Украины.

Третьего дня прибыло высокое посольство от гетмана. Привезли переяславские статьи. Собственно, все было решено еще до того, как Бутурлин с Матвеевым поехали в Переяслав. Но время беспокойное, дела докучные, хлопот с ними не оберешься. Войну начинать приходится не на год и не на два.

Бутурлин с самого приезда одно твердит:

— Чересчур своевольничает чернь на Малой Руси. Сподобил господь свою хоть слегка усмирить, как бы снова не набралась злого духа. Не токмо тамошние духовные люди жаловались, что от черни обиду терпят, но и некоторые из шляхты гетманской. Взять, к примеру, генерального писаря Выговского, полковника Полуботка, Сулиму или же послушать повнимательнее митрополита Сильвестра Коссова. Жалуются — мол, гетман Хмельницкий руку черни держит крепко. Сие предивно, понеже противоестественно.

Ордын-Нащокин кольцами пускал под потолок синий дым. Усмехался сам себе. Испуг Бутурлина только раздражал. Смешнее всего подозревать гетмана, будто он черни во всем попустительствует. Примолкли великородные бояре, когда сказал им о делах державных. Почему голос не подают? Выжидают, кто первый решится? А чего выжидать?

— Дело великое. Что и говорить.

Семен Васильевич Прозоровский заложил ногу за ногу, покачивая носком сапожка. Пестрым платком тонкого брюссельского коленкора утер потный лоб. Не поймешь, от натопленной печи, близко от которой стоит его кресло, жарко или оттого, что услыхал из уст Ордын-Нащокина…

Ближний боярин Бутурлин кряхтит. Вздыхает. Прожекты! Детские игрушки! Сколько лет Москва своим жила! Стародавним обычаем крепки. То-то! Ордын-Нащокин славы ищет. Вон сколько исписал бумаги! Недобро покосился боярин ни стол, заваленный кипами пергаментных списков, на книжные полки в простенках между окнами. Не боярское это дело. Что и говорить, худородный! Бутурлиным славы искать ни к чему. Еще до Романовых, слава богу, крепки были и всегда при дворе в почете. Вот поляков затронули — одно беспокойство. Малая Русь, известно, земля не чужая, сама просится. А вот о свейском королевстве нечего и думать. Зря замыслил Ордып-Нащокин это дело. Что там, на этих землях? Говорят, «исконные русские». Пускай и так! А что там доброго? Море Балтийское как лужа. Серое, мутное. Чуть снег выпадет — холод в тех северных землях собачий, печенка к ребрам примерзает. Кто-кто, а он хорошо знает, какие это земли… До ветру выйти среди ночи и то опасно… Но молчать не годится: вот и Прозоровский назвал прожекты худородного великим делом. Бутурлин, неторопливо потирая руки, тоже заговорил:

— Известно, Афанасий Лаврентьевич, государево дело говоришь. Но где нам сейчас о шведах думать? Нам бы с поляками управиться. Шведы нас не трогают, и мы их по будем трогать. Королева Христина тихая, ласковая, сказывают, книги читает, вышиваньем забавляется. Нам от нее докуки нет. Почто самим руки в костер совать?

Ордын-Нащокин постукивает согнутым пальцем по краешку стола. Молчит. Пусть боярин выговорится. Лучше знать все его мысли. Этот не Прозоровский, хитрить не умеет. Что на уме, то и на языке.

Бутурлин надувает щеки. Глубоко утонув широким туловищем в кресле, говорит:

— Малую Русь под высокую руку цареву взяли. Удержать бы ее. К нашей черни еще несколько сот тысяч новой прибыло. С ними справиться — нелегкое дело. Ты бы послушал, Афанасий Лаврентьевич, что про тамошнюю чернь посол гетманский Павло Тетеря рассказывает. Будет он у тебя, поспрошай…

— Лучше бы он тебе, Василий Васильевич, рассказал, зачем с панами сенаторами польскими заигрывает, зачем хулит гетмана своего. Уж не потому ли, что переяславские статьи ему не по нраву?

— Выдумаешь тоже! Ведь послом сюда приехал… — обиженно отмахивается Бутурлин. — Как же можно такое про Тетерю сказать!

Боярин знает — Тетеря человек разумный, шляхетный, с почтением к нему относится. Привез из Переяслава щедрые подарки. Одних ковров, пожалуй, тысяч на пять ефимков. И не от гетмана привез, а от себя да от Выговского. Но разве нужно рассказывать об этом Ордын-Нащокину? Бутурлин не скрывает насмешливой улыбки: мол, вертись, выдумывай, а на большое дело, коли понадобится, нас, родовитых, царь избирает.

Бутурлин ждет — сейчас его поддержит князь Прозоровский. Этот года два прямо из кожи лез, чтобы приняли но внимание челобитную гетмана Хмельницкого. Вышло как хотел. Успокоился, а что касательно свейского королевства, это теперь не его забота. Но Прозоровский как воды в рот набрал. Молчит, поблескивает своими заморскими окулярами, прячет глаза за стеклами. Выскреб волосы на щеках, обычая стародавнего не держится. не будь он в гостях, сплюнул бы со злости на красный ковер, что под ногами. Бутурлин недовольно засопел.

— Нет, негоже так, Василий Васильевич. Негоже! — твердо говорит Ордын-Нащокин, подымаясь с кресла.

Строго и осуждающе смотрит он на Бутурлина. Тот обиженно разводит руками: мол, твое дело.

— Оно, конечно, спокойнее на лежанке зады отогревать, — квасом надуться и отрыгивать… А тем временем враги коварные твою родную землю по кускам раскрадывают… Среди белого дня. Ничего не боятся, не скрываются, лезут в твой родной прародительский дом бродяги и воры, хватают у тебя из-под носа, а ты представляйся, что не видишь; только когда до лежанки доберутся, ухватят за бороду, тогда опомнишься, да поздно будет, Василий Васильевич. Поздно!

Говорил уже в великом гневе. Голос звучал высоко, горячо. Прозоровский согласно кивал головой. У Бутурлина под сердцем закипело. Погоди, бритый! Чего прицепился? Нашмыгал носом. Где ж такое видано, чтобы худородный его, великого боярина, поучал… Но Ордын-Нащокин не остановился на этом. Погрозил пальцем кому-то невидимому за окном.

— Не будет так! Не дадут люди русские, чтобы так было. Нет! Малую Русь взяли под свою опеку…

— Царь взял, — язвительно перебил Бутурлин. Подумал: «На-кось выкуси!»

— Царь, сиречь держава Московская, все люди русские, — с улыбкой возразил Ордын-Нащокин.

— Людей русских, особливо смердов, много, а царь наш, — упрямо настаивал Бутурлин.

— Без смердов воевать не пойдешь, Василий Васильевич, хлеба не соберешь, на печь и то не влезешь…

Ордын-Нащокин сжал кулаки, засунул их в карманы кафтана. Хотелось взять за плечи спесивого ближнего боярина, вытолкать за дверь. Отвернулся и поймал прищуренный, хитрый взгляд Прозоровского, Этот тоже горазд за чужой спиной сети ткать… Прячется за окулярами…

Прозоровский осторожно кашлянул. Сложил вчетверо платок, помахал перед носом, сказал степенно:

— Слова твои, Афанасий Лаврентьевич, разумны. Самое время сейчас о свейских делах поразмыслить и царю о том доложить, но…

— Господи! — Ордын-Нащокин прижал руки к груди. — Разве я говорю, чтобы сейчас же все делать? Идти войной на свейское королевство не сегодня…

— Может, они и так отдадут этот Ивангород… — Бутурлин все еще обиженно отдувался.

— Василий Васильевич, — горячо заговорил Ордын-Нащокин, — не «этот Ивангород», а наш, русский город Ивангород, а сверх того еще Ямь, Копорье, Орешек… А вспомни у поминки, которые мы позорно уплатили? А то, что от моря нас отрезали? Ты поговори с людом торговым — задыхаются. Гниет в амбарах товар, зерно… Чужие флаги гуляют по нашим водам… Давно пора громко сказать всем думным людям, всему боярству великородному: «Столбовский мир — постыдный мир». Это не мир, если нам на горло наступили и нам пришлось согласиться, Свейские короли Балтийское море замкнули, султаны — Черное. А нам что, издыхать? Да? Замыслы Хмельницкого на юге достойны всяческой хвалы. А надо еще о севере подумать. Надо.

Бутурлин молчал.

— Переяславские статьи, все, о чем просит гетман Хмельницкий, не тратя времени подтвердить. Отберем вместе с казаками наши отчины у поляков, возвратим Смоленск в лоно нашей державы, выйдем на Черное море, и о Балтийском подумать сейчас не лишнее…

— Ты гляди, Афанасий Лаврентьевич, как бы паны-ляхи за нашею спиной со свейским королевством не сговорились, с турками, татарами, с валашским и молдавским господарями…

— Всем нам того глядеть надлежит, — тихим голосом проговорил Прозоровский.

Ордын-Нащокин благодарно кивнул ему головой.

— Я свое на Малой Руси совершил, — спесиво заговорил Бутурлин. — Крымский хан теперь за Перекоп носа не покажет, король Речи Посполитой устрашен.

— Великое дело совершил, Василий Васильевич. Мудро, как муж государственный. И потому удивляешь ты меня теперь. Хочешь жить только нынешним днем. А нам такое житье — смерти подобно. На великой дороге стоит Москва! На этой дороге все предвидеть нужно. Все. Так будем же действовать единодушно, решительно. Возвратить все земли русские, держать в страхе татар. Турок из Азова выгнать. Между тем предупредить козни свейского королевства. Без Черного и Балтийского морей нет жизни для нас. Доподлинно так! Ныне с нами Малая Русь, завтра будет Белая Русь, Червонная и те люди, кои языка и веры с нами одной, кои под иными царями и господарями, кои на султанской каторге в муках изнывают, — будут все с нами, и всех купно в одной державе соберем.

— Добро, добро! — подхватил Прозоровский, когда Ордын-Нащокин устало опустился в кресло.

— Твою руку, Афанасий Лаврентьевич, на Земском соборе я держать буду, — сказал вдруг Батурлин.

Ордын-Нащокин вскочил. Встали Бутурлин и Прозоровский. Пожали друг другу руки.

За окном уже смеркалось.

4

Званы были к царю Алексею Михайловичу ближние бояре, кои посольские и чужеземные дела ведали, — Ордын-Нащокин да Прозоровский. Когда явились, там уже сидел Артамон Матвеев, — он в тот самый день возвратился из Брянска, где задержался в войске, едучи с Украины.

Царь принял бояр в опочивальне. Свечи перед зеркалами посылали мягкий, приятный свет на обитые зеленым бархатом стены. Царь сидел в низеньком кресле. Милостиво кивнул головой боярам. Подал руку для целования. Пригласил садиться. Всем показывал: беседа приватная, можно говорить все, а тем паче то, что будущего похода и дел посольских касается.

Ордын-Нащокин откашлялся, прижал правую руку к сердцу, начал:

— В иноземной политике, ваше величество, должны мы соблюдать три основных пункта, коих держаться надо. Первый, ваше величество, — закрепление взятой вами под высокую руку Малой Руси и освобождение всех земель малороссийских, пребывающих под ярмом шляхетской Речи Посполитой, а также под султаном оттоманским и ханом крымским.

Ордын-Нащокин перепел дыхание, глянул исподлобья на царя. Тот закрыл глаза, будто не слушал боярина. Но когда Ордмм Нащокин замолчал, сказал тихо:

— Говори дальше.

— Второй пункт — возвратить наши исконные русские земли, кои незаконным способом свейское королевство захватило. — Голос Ордын-Нащокина дрогнул. Князь Прозоровский подобрал губы, глубже вгрузнул в кресло, словно опасаясь: что-нибудь худое случится. Тряхнув головой, Ордын-Нащокин отважился и сказал: — Столбовский мир — постыдный мир.

— Поляновский не менее постыден, боярин, — спокойно заметил царь.

— Истинная правда, ваше царское величество! — не скрывая радости, согласился Ордын-Нащокин. — Значит…

— Значит, двух волков одним выстрелом не порешишь. Дальше.

Ордын-Нащокин облизнул языком пересохшие губы. Напрасно он думал, будто царь не смотрит на него. Алексей Михайлович сквозь опущенные веки разглядывал своего канцлера, как уже величали иноземные послы Ордын-Нащокина, и вспоминал хулительные слова о нем, что нашептывал Бутурлин.

— Великий государь, — горячо сказал Ордын-Нащокин, — изволил ты правду сказать, но ежели теперь не станем думать о свойских делах, то сие не означает, что в Стокгольме не помышляют о том, как бы снова учинить разбойный поход на нашу землю, снова захватить Новгород, а может, и дальше шагнуть…

— Имеешь вести? — Алексей Михайлович озабоченно и внимательно взглянул на Ордын-Нащокина.

— Да, ваше царское величество, из достоверных источников. На престол свейский не нынче-завтра сядет герцог Карл-Густав. Гетман Богдан Хмельницкий отписал нам приватно, что его верные люди извещают о злодейских умыслах сего герцога. Его умысел — захватить не токмо новгородские земли, ваше царское величество… В том, чтобы увидеть землю русскую растерзанною на куски, он сойдется не токмо с султаном, но и с королем Яном-Казимиром, с британским протектором Кромвелем, с папой римским…

— Какой третий пункт нашей политики иноземной? — спросил царь, беспокойно задвигавшись в кресле.

Артамон Матвеев и Прозоровский украдкой переглянулись.

Ордын-Нащокин ответил:

— Третий, ваше величество, — отобрать у турок Азов.

Царь замахал рукой, но, в нарушение всякого чина, Ордын-Нащокин торопливо добавил:

— Не сейчас, ваше величество, не сейчас.

— Три войны, боярин, вести я не могу. Александр Македонский и тот таких деяний не совершал…

— Великий государь, между теми державами, кои упомянуты были, великие несогласия существуют. Свейские короли точат зубы на Речь Посполитую. Султан спит и видит свой бунчук над Венецией. Крымский хан о том лишь мечтает, как бы от султана отложиться. Речь Посполитая от Украины мирным путем никогда не откажется. Султан и хан крымский одним злом живут — как бы толкнуть на Москву шляхту Речи Посполитой вместе с войском Богдана Хмельницкого. Отныне Малая Русь с нами. Сие знаменательно! Мы начинаем на юге, но не упустим из глаз все несогласия между недругами нашими, весь разлад между ними…

Ордын-Нащокин замолчал, перевел дыхание. Подумал: не слишком ли пастойчиво?

— Как скажете, бояре? — Царь Алексей Михайлович повел глазом на Матвеева и Прозоровского.

Начал Матвеев:

— Великий государь, Афанасий Лаврентьевич дело говорил. Новые подданные твои на юге готовы биться с супостатами. Все, чем располагаем сейчас, ваше величество, нее оружие наше дадим ради победы на юге. Гетман Хмельницкий — храбрый воин, у него великий разум и сердце мужественное. Шесть лет стоял на своем, водил за нос и султана и хана и Речь Посполитую поставил перед гибелью. Моя мысль, верного холопа твоего, — выступать в поход. Теперь уже не токмо Малая, но и Белая Русь ждет тебя, великий государь.

Прозоровский склонил голову в низком поклоне. Сказал, как всегда, размеренно, отчетливо, не горячась:

— Осуществив победоносно твою монаршую волю, дабы вечно были с Малою Русью едины, под одним скипетром Московской державы, мы ниспровергнем и злые умыслы свейских захватчиков. Переяславский договор утвердить, не теряя времени, послов гетмана Богдана Хмельницкого отпустить и на королевское войско наступать безотлагательно.

— Дело великое уже начато, — сказал осторожно царь, — вспять но пойдем, понеже на то воля и благословение божье. Беспокоит меня, бояре, одно — не попустительствует ли своей своевольной черни гетман Богдан? Не много ли просит вписать в реестр?

Этот вопрос окончательно убедили Ордын-Нащокина и Матвеева, что Бутурлин успел внушить свои опасения царю.

— Богдан Хмельницкий — человек происхождения шляхетного, многие князья и владетели считают его равным себе, а польский король Владислав не раз призывал его на совет и помощь. Ян-Казимир и теперь хлопочет, как бы с ним примириться и таким путем снова подчинить Малую Русь Речи Посполитой. Но гетман Богдан стоит на своем непорушно. А что до черни, то она его руку твердо держит, ибо поднял гетман Богдан весь тамошний люд, независимо от возраста и пола, чина и звания, за веру православную, за то, чтобы из неволи шляхетской освободиться и быть навеки воедино с Москвой.

Царь внимательно выслушал спокойную речь Артамона Матвеева.

— Прикажи на четверг быть послам нашего гетмана Богдана в Грановитой палате. А гетману Богдану отпиши: угодно было бы нам его видеть и беседу с ним вести здесь, в Москве, — сказал Алексей Михайлович Ордын-Нащокину.

— Позволю себе сказать, великий государь, — возразил Артамон Матвеев, — теперь такое время, что гетману Богдану отлучиться от войска не опасно ли будет? Его отсутствие иные из старшины, те, что руку польской шляхты держат, могут употребить в ущерб для дела. Он сам мне в Переяславе говорил, что уповает при счастливых обстоятельствах, как только сможет отлучиться, поклон тебе низкий принести и руку целовать за твою высокую милость, государь.

Несколько минут в палате стояло молчание. Царь, казалось, раздумывал над всем сказанным, потирал пальцами висок.

Тревожило многое. Только удалось восстановить покой в царстве, притушить боярские раздоры, усмирить чернь своевольную, погасить все бунты эти и заговоры в Воронеже, в Курске, Сольвычегодске, Великом Устюге, Козлове, грозные вспышки в самой Москве белокаменной — всего сразу не перечтешь, даже мысленно. И все эти смуты совпадали с началом восстания против короля польского на Украине. Не воспользуется ли опять чернь тем, что стрельцы на войну уйдут? Может, прав был посол польского короля сенатор Млоцкий, настаивая на том, что гетман Богдан вместе с чернью своею занес руку на короля, на людей достойных… Но кто наступил на горло государству Московскому? Кто в Смоленске хозяйничает, как в своей вотчине? Кто священную Москву жег и грабил? Разве не польские шляхтичи и их короли? Кто в Киеве и по всей украинской земле иезуитскую нечисть расплодил, над православною верой столько десятилетий ругался и самому имени русскому смертью грозит?

Покусывал губы царь Алексей, пристально глядя на кого-то за каменными стенами палаты; там, за ними, казалось, притаились и поджидают удобной минуты враги, которые только о том и помышляют, как бы русскую землю обесчестить, сокровища ее разграбить, добром ее поживиться, людей русских поработить. Свейский король, польский, французский, цесарь римский, султан турецкий, хан крымский, британский протектор — все в грамотах распинаются к дружбе к нему и царству его, а на деле премного злее бешеных псов. Видно, гетман Богдан насолил им крепко, если в один голос анафему ему возглашают…

Алексей Михайлович решительно махнул рукой, встал. Поднялись со своих мест бояре. Каждый насторожился. Поняли: минута важная. Пряча гневный блеск глаз под рыжеватыми бровями, царь сказал:

— Замышления ваши, бояре, хороши, для возвышения державы Московской весьма полезны. Землям, где русские люди спокон веку живут, давно пора быть одною державой русскою. О том же допрежь того царь Иван Четвертый болел и к тому стремился. Я решил, бояре. Святое дело начали. От слова своего, гетману Богдану данного, не отступлюсь. Москва на своем всегда стояла и стоять будет нерушимо. Вершите дело со старанием.

По очереди целовали царю руку. Отвешивали до земли поклоны. Артамону Матвееву, который последним к руке царевой приложился, Алексей Михайлович сказал:

— Замыслил я Приказ тайных дел учредить для бережения державы и спокойствия нашего. Подумай, кто годится из бояр наших на оный приказ.

— Давно пора, — горячо ответил Матвеев, — давно пора!

…Долго в ту ночь светились окна Посольского приказа. Заспанные дьячки сопели над грамотами. Курились чадно восковые свечи.

Алмаз Иванов и Ларион Лопухин десятый раз перечитывали переяславские статьи: избави бог, как бы какой неисправности не случилось…

Кряхтел на скамье у стены стольник Федор Ладыженский. Вытащили слуги боярские среди ночи из пуховиков по государеву делу.

Стольник ожидал беседы с боярином Ордын-Нащокиным. Растирал кулаком поясницу, жаловался думным дьякам:

— Болит спина, точно кто палками побил… на охоте, видать, застудил. Песком отогреваю. Лампадным маслом натирали, бабку-шептунью кликал, а не проходит.

— Не тужи. Есть лекарство от твоей хворобы, — пообещал благожелательно Алмаз Иванов.

Лопухин только головой сочувственно покачал.

— Протрясешься в возке до самого Бахчисарая — хворь твою как рукой снимет, — сказал со смехом Алмаз Иванов.

Ладыженский рот разинул, помахал руками.

— Чур вам! Только что из Амстердама вернулся, такого там с ихними торгашами хлебнул, что и сейчас тошно…

Не договорил. Покликали к боярину.

Там уже на поясницу не жаловался. Внимательно ловил каждое слово боярское.

— Поручение тебе, стольник, весьма важное. Государево поручение, — сказал под конец беседы Ордын-Нащокин. — Как велено, остановись на два дня в Чигирине у гетмана Богдана. Он расскажет, что нужно. Грамоту к нему я подписал. Возьмешь у Лопухина. Засим помни: придя к хану, поклон должен воздать стоя, а на колени не становиться, как того от многих послов в Бахчисарае требуют. Посольские слова говорить только хану должен, а не визирю ханскому, тем паче мурзам да беям. Начнешь с выкупа невольников, а главное — держись того, что уже сказано, — хан должен знать: злой умысел против царства нашего оружно встретим на всех рубежах. В этом будь тверд. А буде кто там из султанских министров окажется, с ними трактовать не должен. Едешь к врагам, стольник, всякие могут статься неприятности, к худшему готов будь больше, чем к доброму. Звания своего посольского не урони. Службу посольскую служи царю верно, благочинно.

У Ладыженского губы задергались под усами. Не случалось еще такого, чтобы запятнал имя свое честное. Нешто из Амстердама не привез оружия? Нешто не он англичан припер-таки к стенке? Из-под самого носа взял что хотел. Дальняя дорога не впервые расстилалась перед стольником… Откланялся боярину. Вышел.

…Молча взял из рук Лопухина верительные грамоты, письмо к гетману Хмельницкому.

— Как поясница? — ехидно спросил Алмаз Иванов.

Ладыженский усмехнулся, махнул рукой.

Не ожидая рассвета, как велено было, выехал из Москвы.

…Караульные только убрали рогатки, расставленные на ночь поперек улиц, как крытый возок протарахтел колесами по мощенной бревнами Лубянке, свернул в глухой переулок и остановился у высоких ворот.

Загремели цепями собаки, злобно залаяли. С козел соскочил человечек. Высоким колпаком точно проткнул рассветную мглистую изморось, висевшую в воздухе. Проворно откинул ступеньки. Кряхтя, из возка начал вылезать другой, высокий, в долгополой шубе, в горлатной шапке. Человечек в колпаке между тем нетерпеливо забарабанил в ворота окоченелым кулаком.

Откинулось оконце, высунулась свалявшаяся бородка клинышком, спросила сонным голосом:

— Какого дьявола бесчинствуешь? Не видишь разве, чьи ворота? Вот погоди, кликну стрельцов…

— По государеву делу, — заслуженно прохрипел человечек, — Отмыкай скорее, не мешкай, а то как бы тебе боярин не велел всыпать…

Эти слова подействовали на бородача. Исчез и вскоре зазвенел ключами. Разминая ноги, затекшие после долгой дороги, высокий в горлатной шапке неверным шагом прошел в отворенные ворота. Низенький в колпаке бережно поддерживал его под локоть.

— Как сказать? — спросил бородач, — присвечивая фонарем. — Может, обождете? Боярин только недавно почивать лег…

— Буди, буди! — густым басом откликнулся высокий. — Дело спешное…

Человечек в колпаке вскипел, надвинулся на бородатого плечом, как петух, выпалил одним духом:

— Скажи — чрезвычайный государев посол Григорий Мачехин из самого Парижа.

Бороду как ветром смело.

Григорий Мачехин начал всходить по ступеням на крыльцо. В нос ударило духмяным запахом свежеиспеченного хлеба. ни растворенных дверей повеяло теплом. Расправил плечи, перекрестился.

— Накопец-то, господи!..

…А спустя несколько минут сидел перед Ордын-Нащокиным и рассказывал, щурясь на жаркое пламя свечей.

Афанасий Лаврентьевич в одном исподнем, прикрыв плечи тулупчиком, слушал внимательно. Довольно думал: в Переяславе молния, а гром вон где отзывается… Радовало, что предположенное сбывалось. От дела, начатого Москвой с гетманом Богданом, защекотало в носу у многих политиков даже в Париже, Вене, Риме… Чихают господа министры.

— Великое дело!

На радостях крепко обнял за плечи Мачехина, прижал к груди, расцеловал троекратно.

5

…Самойло Богданович-Зарудный и Павло Тетеря, высокие послы гетмана Хмельницкого, вторую неделю в Москве.

При них в составе посольства были есаул брацлавский Григорий Кирилович, полковые есаулы Илько Хорьков, Герасим Гапоненко, писарь для службы послов Дионисий Гулька, игумен монастыря Спаса из Новгорода-Северского Сильвестр, двадцать четыре караульных казака во главе с сотником Мартыном Терновым, два трубача. От гетмана в дар царю Алексею Михаиловичу привезли послы пять дорогих турецких коней — аргамаков.

Начиная с Путивля посольство всюду встречали с превеликим почетом.

Постой имели высокие послы на Кремлевском дворе. Дом добрый. Обслуга царская. Послам шведским или нидерландским даже завидно. Им давно ни вина, ни кормов с царского стола не жаловали. Это означало для них новые заботы. А тут, рядом, такое творилось… Предивно сие и достойно сугубого внимания.

Негоциант Виниус все выведывал. Вынюхает как ни на есть все своим совиным носом и на подворье к шведскому послу Августу Шурфу бежит. Заходил он как бы ненароком и к послам украинским. Пробовал начать издалека. Как бы привлечь их внимание на свою пользу? Пока что не удавалось. Послы словно бы и не любопытствовали. Дали понять — напрасно забегаешь. Но не знал Богданович-Зарудный, как оный Виниус улучил для себя удобную минутку и с полковником Тетерей имел с глазу на глаз приватную беседу.

В доме посольском тепло, уютно. Что ни день — новый великородный боярин в гости трапезовать зовет.

Павло Тетеря повеселел. Ехал в Москву смутный. По дороге остерегал молчаливого Богдановича-Зарудного: «Смотри, пан генеральный судья, как бы эти бояре не обидели нас, добытые маетности не отобрали, шляхетство наше не порушили…» Однако в сердце крепко держал надежду на боярина Василия Васильевича Бутурлина. Понятно, о том Богдановичу-Зарудному ни слова.

Послы уже несколько раз совещались с сберегателями Посольского приказа. Учинили с послами совещание и воеводы. Думу думали: куда и в каком числе пойдет царево войско, где именно соединится с войском гетмана? Тут, на этом совещании, больше говорил Богданович-Зарудный, чем Павло Тетеря. Бояре приговорили: на Украину пойдет московское войско под началом тверского наместника Василия Бутурлина, чтобы оказать помощь самому гетману против поляков; на Полоцк пойдет вторая армия под началом Шереметева Василия Борисовича; третья армия под началом князя Трубецкого Алексея Никитича пойдет на юг через Брянск против возможного нападения хана крымского. Главные силы под началом самого царя выступят на Оршу — Смоленск.

Послы доложили на совещании, что гетман отрядит к хану Ислам-Гирею своего посла остеречь крымского хана от помощи королю и шляхте. Надолго удержать его надежды мало; кабы на год, и то было бы изрядно.

Вскоре состоялся смотр войска стрелецкого и пушкарского самим царем. Высокие послы присутствовали на том смотре, стояли на красном помосте недалеко от правой руки царя.

Четкими рядами проходили перед царем и воеводами стрелецкие полки. Шла конница, легкая и тяжелая. Ржали застоявшиеся кони, реяли над головами войска хоругви и стяги. За конницей шли рядами мушкетеры, за ними везли пушки, коренастые пушкари весело поблескивали зубами.

Мартын и казаки, стоявшие в стороне от помоста, окруженные стольниками, радостно улыбались. Хотелось подбросить кверху шапку, кричать: «Слава!» Вот оно, войско какое! С такими воинами султан, король и хан даже сообща не страшны.

В скором времени пригласили послов на царский обед в Золотую палату. На обеде был патриарх Никон и говорил послам приветные слова.

Теперь ожидали уже отпуска у царя и утверждения статей. Но встречи с боярами, беседы в Посольском приказе продолжались. У Тетери не выходил из головы разговор с Выговским накануне отъезда. Не зная еще, как вести себя с Богдановичем-Зарудным, он высказывал свои мысли осторожно. В приватной беседе с ближним боярином Бутурлиным выяснили — беспокойство о своих маетностях пусть забудут. Достойные, шляхетные люди боярам и царю по нраву. Не чернь черносошную да гультяев казаков почитают; то, что супротив шляхты польской и иезуитов пошли и оных крепко бьют — это дело иное и всяческой похвалы достойное, но того, что на своих панов руку подымают, этого ни бояре, ни царь не потерпят.

Бутурлин говорил твердо, убедительно. Тетеря чуть не подпрыгивал на лавке. Богданович-Зарудный довольно наматывал на палец долгий ус. Мартыну Терновому, которому но случайности присутствовать при этой беседе довелось, слова боярина точно песком глаза засыпали.

Послали Тернового, по гетманскому велению, вместе с послами, чтобы казацким караулом командовал, глядел, как бы с послами по дороге худого не сталось. Мартын досматривал послов хорошо. А кто какую обиду причинит? Сперва по своей земле охали, всюду казаки, посполитые довольны Переяславской радой, празднуют, как на пасху… А ехали по московским землям — всюду встречали их хлебом-солью. Угощали в боярских домах. Звали к столу и Мартына. Но шляхтич, но и не простой казак. Сотник. Тетеря за глаза крутил носом. Стращал Богдановича-Зарудного:

— Думаешь, случайно послали с нами этого харцызяку? Вижу руку Лаврина Капусты. Его выдумка… Смотри, пан генеральный, лишнего не трепли языком.

Богданович-Зарудный промолчал. Подумал только: «А знал бы ты, что мне гетман про тебя сказал!»

Тетеря ошибался. Не Капуста, а сам гетман приказал послать со свитой казака толкового, и не из поднанков реестровых, а такого, как Мартын Терновой (хорошо запомнил Хмельницкий Тернового после наезда его на Краковское воеводство): пускай побудет возле послов, послушает, как они убиваться будут за маетности свои, — когда-нибудь пригодится это, будет живой свидетель…

Мартыну и говорить ничего не нужно было. Глаз у него был зоркий, внимательный. Не раз тянуло вмешаться в беседу послов, напомнить: «Когда выступали против шляхты, не кичились и не брезговали чернью своею…» Но к чему говорить? «Погодите! Вот только выгоним до последнего всех панов польских с земель наших, вот только станем на своих рубежах непорушно, иезуитский смрад выветрим с родной земли!.. Погодите!» Не раз сам себя так утешал, неизменно вспоминая при этом слова Нечипора Галайды: «Правда и право панам не по праву. Пока нужны — руки нам пожимают, а не станет в нас нужды — и на порог пускать не велят. Прямо сказать, для посполитых пан — это чужой жупан…»

Когда проведал Нечипор Галайда, что Мартын в Москву с посольством едет, с завистью сказал:

— Повезло тебе, Терновой! Поклонись в ноги земле Московской от меня, от казаков. Никто нам, голоте, помоги но хотел дать, об одном думали все цари и короли — как бы захватить наш край. Только Москва помогла нам, послов прислала, теперь войско идет московское… Поклонись ей низко, Мартын.

…Мартын по Москве ходил как зачарованный. Куда ни глянешь, люди всюду свои. Речь понятная. Спросишь, как, что, — охотно объяснят, растолкуют, к себе в дом зовут, ставят на стол лучшие кушанья, угощают… Где так бывали? В Бахчисарае? Или, может, в Кракове?..

Мартын с восторгом рассматривал депятиглавого Василия Блаженного. Часами стоял под башней Фроловских ворот[13], слушал, как каждую четверть отзванивают куранты. На кремлевском дворе с изумлением разглядывал царь-пушку. Обошел ее со всех сторон. Вслух прочитал вырезанные на стволе пушки слова: «Слита бысть сия пушка в преименитом и царствующем граде Москве лета 1586, делал пушку пушечный литец Ондрей Чохов». А когда пошел в Оружейную палату вместе с послами, то глаз не мог оторвать от мушкетов, множества разнообразных пищалей, фалькопетов, аркебуз, пистолей…

Москва! Москва! Такою ли представлялась она Мартыну? Ведь не раз думал: какая она? Сколько говорено было о ней казаками! Под Зборовом и Берестечком рассказывали немало хорошего про славный город Москву седоусые казаки, которым посчастливилось повидать ее своими глазами.

6

Днем Москва полнится гомоном. У Кремлевской стены, на Красной площади, сидельцы с рундуков выкрикивают свой товар, на все голоса расхваливают его осторожным покупателям. Персидский адамашок, брюссельские кружева свернутые лежат на полках. Купцы расселись в лавках, держа в пятерне кружку, попивают брагу, поглядывают искоса, что за люди слоняются около; сразу разберут, кто с деньгами, а кто только голову морочит, точит лясы.

Возле Лобного места дьячки с гусиными перьями за ухом и с медными чернильницами, болтающимися у пояса, в убогой одежке шныряют меж пришлым людом — челобитчиков да просителей выискивают.

Иной дьячок, половчее да попроворнее прочей братии, примостясь на ступенях Василия Блаженного, строчит на пергаменте челобитье, на имя самого царя Алексея Михайловича. Отощалый и оскуделый смерд, нагнувшись над дьячком, светит нагим телом сквозь дыры кафтанишка, шмыгая утиным носом, гнусавит свою жалобу. Пиши, мол, мудрый дьяче: боярин Одоевский поборами да кривдами вовсе со свету сжил, женку заместо оброка забрал в палаты свои боярские, заставляет спать с собой, а детишки мал мала меньше остались сиротами. Единственную лошаденку забрал за оброк, а ныне идти в войско на чем? Изволь, твое величество, рабу твоему, смерду Ивашке, явить свою государеву милость, прикажи боярину Одоевскому неправды боле не чинить да женку рабу твоему воротить…

Дьячок слушает челобитчика, а сам свое пишет. Знает хорошо — одинаково, что бы ни писал, жалобу царю не подадут. Возьмет ее из рук жалобщика заспанный дьяк, кинет в долгий ящик, что стоит под окнами в Поместном приказе… Таких сундуков с челобитьями да жалобами там уже с пяток… Еще от царя Ивана Грозного стоят…

Но к чему говорить о том челобитчике Ивашке? Дьячку от таких просьбишек корысть. Напишет челобитную, выгребет из заскорузлой ладони деньгу — и айда в кабак. Кинет на стол заплывшему жиром целовальнику, схватит жбан браги, залезет на лавку и роскошествует…

А еще и такое случилось.

С паперти Богоявленской церкви, что на Яузе, мних в потертой скуфейке, размахивая перед собой руками, выталкивал острым змеиным язычком из круглого, как дырка, рта страшные слова про войну против поляков, на которую царь народ кличет… Сказывал мних — будто антихрист попутал боярство и воевод стрелецких, будто на Москве быть мору нещадному, будто бы казацкий гетман Хмельницкий бесовский выкормыш, церкви и веры не почитает, а знак тому — рога, что растут у него под шапкой. А еще сказывал мних — сами казаки запорожские, черкасы, с басурманами побратались, и на головах, где у людей православных волосы кружальцем, у них хвосты диавольские, кои оселедцами для глаза христианского именуют…

— Быть мору, гладу и кривде, — прорекал с угрозой мних, — ежели люди православные на помощь черкасам станут… Опять, как при Годунове, распутная женка Маринка явится в Кремле, опять над людом православным глумиться будет антихрист…

Юродивые на паперти заголосили. Бабы закричали. Прибежали стрельцы с алебардами, а мних как в воду канул…

Ввечеру тот же мних в кабаке те же неподобные слова глаголал. Тут его стрельцы и взяли. Руки скрутили, стрелецкий сотник Петр Шорин дал мниху понюхать своего кулака, поросшего рыжим волосом, у мниха от сего нос расплылся — захлебнулся собственною кровью поганою, заплакал: не губите, мол, все скажу…

В Пытошном приказе сам боярин Юрий Ромодановский допрос чинил. После того как пятки припекли мниху, показал;

— Никакой я не мних, а иезуит из ордена доминиканцев, прислан на Москву повелением его преподобия нунция Иоганна Торреса, и зовут меня Вацлав Крушка…

Подняли иезуита на дыбу — стал еще охочее на слова.

Клубок разматывался. Конец нитки таился в иноземной слободе, прозванной в народе Немецкою, сиречь немою, ибо иноземцы русской речью говорить не умели… Нитка из того дьявольского клубочка протянулась и на посольское подворье, к Августу Шурфу. От него — в подпол в доме лютеранского попа Фабиана. Там стрельцы нашли в скрыне несколько десятков прелестных грамот, в коих воровскими словами писано про царя Московского, и гетмана Хмельницкого, и про Раду Переяславскую.

Боярин Ордын-Нащокин в это дело вступился сам. Кликал к себе шведского посла Августа Шурфа, говорил ему укоризненные слова:

— Такого неуважения царь Алексей Михайлович не потерпит. Пошто, господин посол, с ворами да злодеями водишься? Недостойно, посол, тебе, лицу неприкосновенному, сих душегубов своего лаской жаловать.

Посол шведский Август Шурф на Евангелии присягал: навет это лихих людей, хотящих царя со шведскою державой поссорить.

— Царь наш веры к вам не имеет, — проговорил решительно Ордын-Нащокин, — а буде подобное и дале станется, изволь, господин посол, ведать: дружбе меж нами не быть и войны тогда не миновать.

Давно так на Москве не говорено. Август Шурф немедля о том отписал канцлеру Оксеншерне в Стокгольм. Патера Фабиана посадили в возок и под крепкой охраной вывезли прочь из Москвы, в Стокгольм, по указу цареву.

Как раз перед тем как посольство Хмельницкого должнло было прибыть в Москву, прислали паны сенаторы польские на имя государево грамоту, якобы писанную собственною рукой Богдана Хмельницкого к гетману литовскому Янушу Радзивиллу, и в той грамоте Хмельницкий Радзивилла просил, дабы тот замолвил за него доброе слово перед королем Яном-Казимиром и что пусть король и паны Раде Переяславской не верят, учинено то лишь для успокоения хлопства, а на деле будет Хмельницкий королю и Речи Посполитой верным слугой, и ежели король прикажет, станет он, Хмельницкий, Москву воевать, как воевал ее гетман Сагайдачный вместе с королем Владиславом.

Сенатор Млоцкий, оную грамоту привезший, божился — подлинная. Князь Прозоровский, боярин Ордын-Нащокин, боярин Бутурлин ощупывали желтый лист пергамента, близко к глазам подносили. Думный дьяк Ларион Лопухин гораздо разбирался на письме всякой руки, а еще позвал тощего, плешивого подьячего Битку, велел доискиваться, подлинная то грамота или фальшивая.

Битка просидел ночь над грамотой, якобы писанной собственною рукой гетмана Хмельницкого, а поутру предстал пред светлые очи бояр думных и рек:

— Грамота лживая. Рука гетмана подделана. У иезуитов на такие козни мастеров немало…

Когда прибыли послы от гетмана Хмельницкого, князь Прозоровский отдал эту лживую грамоту Богдановичу-Зарудному.

— Отдашь, пан посол, гетману, пускай посмеется…

…Мартын Терновой зорко приглядывался к московскому житью. Хотелось все запомнить, ничего не упустить. Когда еще доля подарит таким случаем…

Был он не однажды с есаулом Хорьковым да писарем Гулькой и в Китай-городе и в Белом городе, побывал на Арбате. Ходили за Неглинную в гости к знакомым сотникам стрелецким. В торговых рядах среди купцов завелись добрые приятели. А как-то поехали с писарем да стрелецким сотником Петром Шориным и в Немецкую слободу.

Шорин качал неодобрительно головой, указывая перстом на множество иноземного торгового люда, бродившего по узкой улице слободы, сказал:

— Липнут к сладкой земле русской, как мухи… От них только зла жди — сидят за спиной да высматривают, как бы нож воткнуть прп удобном случае…

К вечеру затихала Москва. Мартын долго стоял на крыльце, прислушивался, как стихает людской гомон, словцо море приникало к берегам взбаламученными за день волнами.

Накрепко запирали ворота кремлевские, Китай-города, Белого и Земляного городов. Главные проезжие улицы заваливали деревянными колодами.

Гасли огни в окнах. Наступала весенняя звездная ночь. Молодой месяц рождался в небе. Кривою саблей рассекал синюю тучу. В зеленоватом сиянии вспыхивала звезда. Вправо от нее, дышлом к востоку, лежал семизвездный Чумацкий Воз[14]. Мартыну он напоминал Дикое Поле, весну сорок восьмого года, дни, казавшиеся уже давними…

Тишина раскидывала свой незримый полог над Москвой. И Мартын прислушивался к этой глубокой тишине.

Замолкли торговые ряды на Красной площади, не стучат молоты в Кузнечной слободе, притихли гончары, спят хамовники. Только порой через заборы долстает собачий лай из боярских усадеб да однообразный перестук колотушек сторожей на Арбате. А порою, когда все затихает, слышно Мартыну, как плещет вода на мельницах по Яузе и Неглинке.

Мартын, опершись локтями на перила крыльца, смотрит в высокое звездное небо над Москвой, и в сердце ему входит светлое и мечтательное спокойствие. Куранты на Фроловской башне отсчитали полночь, начала свою ночную перекличку стрелецкая стража в Кремле.

Первым начинает стрелец, стоящий возле Успенского собора, ему откликается сторож у Фроловской башни, а за ним вслед басит голос от Никольских ворот, и так от башни к башне, от ворот к воротам, по всему Кремлю, по Китаю и Белому городам летит, как призыв, перекличка дюжих голосов сторожей:

— Славен город Киев!

— Славен город Суздаль!

— Славен город Смоленск!

— Славен город Москва!

…И от этих возгласов сердце Мартына Тернового наполняется невыразимой радостью, восторгом, ощущением непреклонной мощи и силы. Он выпрямляется во весь рост на крыльце и, вдохнув полной грудью пьянящий весенний воздух, говорит громко:

— Славен город Москва!

И хочется ему, чтобы такая сила была в груди — выкликнуть это так, чтобы услышали в Чигирине и в Киеве, в Корсуне и в Полтаве, в Диком Поле и в его маленьком Байгороде…

Быстро минула вешняя ночь. Терновой хотя и не выспался, а чуть свет был уже на ногах. Разведав у писаря, что послам потребен не будет, отправился опять на Кремлевский двор.

Вот она, Москва, перед Мартыном как на ладони! Стоит он рядом с караульным стрельцом у амбразуры в кремлевской западной стене. Бродил Мартын под стеной, стрелец по одеже догадался, что он казак запорожский, позвал к себе. Отсюда видны многие улицы и майданы, на солнце играют купола церквей, золотятся, сверкают кресты. Стрелец сказал, что их триста шестьдесят пять.

— Если бы всех православных собрать, всем было бы где помолиться… — сказал стрелец.

Мартын подумал: мог ли бы он так свободно и беспрепятственно подняться на стену краковского Вавеля или бахчисарайского ханского дворца? Сказал о том стрельцу. Тот рассмеялся. Дружелюбно хлопнул Мартына по плечу.

— Братья мы с тобой. Тебя как величать?

— Мартын.

— Меня — Василий Гузов.

— В моем Байгороде Василей человек восемь.

— А у меня в роду брат двоюродный Мартын. Что ж, теперь одного царя подданные, — проговорил стрелец. — Пойдем скоро на короля польского — земли родные вызволять. Война жестокая будет. Не захотят паны добром отдать…

— Жестокая, — подтвердил Мартын. — Я панский норов хорошо знаю…

— А я, думаешь, нет?

— Воевал поляков?

Стрелец уклончиво ответил:

— Разных панов привелось потрепать.

— О, вижу, ты вправду свой, — рассмеялся Мартын.

— Сказал тебе — брат.

— И верно, навеки в Переяславе побратались.

— Паны наши, может, и перессорятся еще, — тихо сказал стрелец, — а мы — нет!

— В том и сила наша! — пылко воскликнул Мартын.

Стрелец Василий Гузов вечером у себя в доме, на Арбате, рассказывал Мартыну:

— Москва, брат, велика, людей в ней всякого чина и звания премного, бояре не все одинаковы. Кто поумнее из них, почестнее, тот за все царство душой болеет, старается бродяг чужеземных из наших земель выгнать, не дать наше царство на разорение, а иные со всеми чужаками хотят жить в согласии, лишь бы их мошны никто не касался… Торговые люди — те мнутся. Вот когда начали им купцы аглицкие, немецкие, свейские на мозоли наступать, тогда завопили. Черносошники стопут — поборы царю, боярам, на войско… У нас, стрельцов, служба тоже но сахар… Артамон Матвеев, как стал начальником, руку тяжело наложил. Вот и получай… Вертись, оглядывайся, время трудное… А все-таки на своей земле живем, никто не лишит ни воры нашей, ни языка, не то что у вас поляки да татары натворили.

— Эх, брат, такого натерпелись! — вскочил на ноги Мартын, заговорил горячо.

Жена Василия Гузова как стояла у печки, так и замерла, окаменела. Ясно представились ей вытоптанные степи, битые шляхи, испепеленные сады, пожарища вместо селений, услыхала она плач жен и детей, дикие крики татар, свист жолнерских плотей, увидала колья с погибающими на них в адских муках посполитыми, увидала божьи храмы, в которых кони шляхетские стучат подковами; все это стояло перед глазами, и по щекам Марии Гузовой ползли слезы. Ловила их соленую влагу губами, перехватило в горле, дыхания не перевести. Сердце полнилось болью за далеких, но родных людей, сестер и братьев.

— Вот, брат, — устало сказал Мартын, садясь на лавку, — что за звери паны-шляхтичи, иезуиты, татары и турки!

— Хорошо, что с Москвой объединились, — сказал Василий Гузов.

— Того весь край хотел, вся чернь, все казаки, потому и пошли за гетманом Богданом…

— А имя какое хорошее у гетмана вашего, — вставила слово Мария. — И вправду он вам богом данный…

— Говорят, бог дал, бог и возьмет, — заметил Гузов.

— А не станет его, — невесело отозвался Мартын, — худо придется краю. Старшина, полковники, есаулы, кошевой перегрызутся за булаву. Он всех в кулаке держит. Знает, чего хочет поспольство, прислушивается. Сам из панов, а знает — без нас ничего не достигнет…

— Любят его казаки? — спросил стрелец.

— Любят и уважают, — ответил Мартын.

…Василий Гузов показывал Москву Мартыну, Где только не ходили в свободное время! Павло Тетеря как-то рассердился:

— Слоняешься, сотник, бог знает где… не дозовешься.

Мартын промолчал, сдержался. Словечко, повисшее на кончике языка, опомнясь, вовремя проглотил.

Из Чигирина прискакал гонец от гетмана — есаул Демьян Лисовец. Привез грамоты. Одну — послам, другую — в собственные руки боярина Василия Васильевича Бутурлина, Извещалось в них, что жолнеры Потоцкого выступили из зимних квартир, идут на Винницу — Брацлав. В Бахчисарае зашевелились. Ширинская орда вышла из зимних улусов и совершила набег на сторожевые курени и порубежные села. Отряды низовиков и запорожский курень во главе с кошевым Леонтием Лыськом дали татарам бой. Перебито басурманов немало, взято в полон несколько сот, и самого ширинского князька взяли, коего привезли в Чигирин, а коли понадобится, то и в Москву гетман может его прислать. Польский посол Яскульский из Стамбула выехал в Бахчисарай. При ханском дворе между беями и мурзами раздор.

В третьей грамоте, на имя царя, гетман извещал, что полки готовы идти в бой.

Ближний боярин Василий Васильевич Бутурлин засуетился. Про чернь забыл. Ежедневно просиживал по нескольку часов в Посольском приказе у Ордын-Нащокина вместе с послами Богдановичем-Зарудным и Тетерей.

В шведском посольстве подозрительная суета. Ордын-Нащокин об этом знал. Выслушал донесение. Кивнул головой. Все шло как полагается. Напрасно они надеялись, что монаршее подтверждение переяславских статей задержится.

…Утром к Мартыну, когда послы еще отсыпались после ужина у Бутурлина, забежал Василий Гузов. Поманил из горницы во двор.

— Нынче наш полк снимается. Выступаем в твои края.

— Значит, и мы тоже! — обрадовался Мартын.

— Встретимся на твоей земле, — сказал Гузов.

— Когда б скорее!

— Теперь уж недолго.

Шли молча по улице. Многое хотелось сказать. Всего несколько дней прошло, как побратались, а словно бы друг друга знают с малых лет, словно бы одним плащом у костра после боя укрывались, из одного мушкета, чередуясь, стреляли по врагу, из одной пороховницы порох насыпали на полку…

В воздухе пахло весной. Еще под ногами лежал снег, но уже кое-где чернела земля. Грачи кружились над обнаженными ветвями деревьев.

Отановились у Фроловской башни. Куранты прозвонили восемь раз. Мартын и Василий подняли головы. Над часами, над островерхой башней ветер гнал клочья сизых облаков. Даль сверкала солнечно, и синева раскинула свои необозримый купол над утренней Москвой.

Низко над кремлевскими стенами просвистел орел. Мартын заметил — на ноге у орла большое серебряное кольцо, — ахнул. Гузов засмеялся.

— Царев. Прирученный.

— Добрая примета. Тебя, Василий, орел провожает. Какого воеводы твой полк?

— Василия Борисовича Шереметева. Давай прощаться.

— Еще домой надо забежать. Плачу там, ой, много! Тебе лучше: жена на плече не повиснет.

Мартыну вспомнилась Катря. И у него могла быть жена… Вздохнул и потемнел ещо больше.

Василий Гузов зорко поглядел на Мартына и, вдруг расстегнув ворот, нашарив пальцами, снял с шеи крест на цепочке, протянул и сказал смущенно:

— Поменяемся, Терновой.

У Мартына сердце заколотилось, на миг влагой застлало глаза. Он быстро снял свой крест и надел на шею Гузову.

— Теперь братья настоящие, — горячо проговорил Василий.

— Навеки братья.

Гузов и Терновой обнялись и расцеловались.

Куранты на башне отзвонили четверть. Мартын еще долго глядел вслед Гузову — тот шагал ровным, четким шагом, не озираясь, — пока его высокая фигура не исчезла за углом улицы, сбегавшей, точно ручей, вниз, к Неглинке. Не хотелось возвращаться. Стоял у ворот неподвижно. Стройный, в нездешней одеже, в высокой серой смушковой шапке с красным шлыком, он привлекал внимание прохожих. Шла неторопливо какая-то молодица, держа мальчика за руку. Мальчик глянул на Мартына, от удивления раскрыл рот, ахнул:

— Мама, казак! Гляди!

Женщина на миг остановилась. Мартын невольно заглянул в синие глаза молодицы. Улыбнулся ей, она сразу раскраснелась. Крепче морозного ветра обжег щеки молодицы Мартынов взгляд.

7

Торжественно перекликались над Москвой в чистом лазоревом небе колокола. Над кремлевскими стенами взвились в синеву дымки. Ударили пушки. Громовое эхо катилось над Красной площадью. Звонили в церквах. На паперти Василия Блаженного людей разного звания и чина — труба непротолченная. От Никольских и Фроловских ворот к собору Благовещенья бежали люди. Мужчины, женщины, детвора. Дьячки торопились, для удобства поддерживая рукой долгополые рясы. Важно выступали, отдуваясь, известные всей Москве торговые гости.

Вокруг царских палат тесно, плотной стеноп замерли стрельцы. Пищали через плечо. В руках алебарды. Лица у всех сурово-торжественные.

Опоздавшие спрашивали на бегу случайного соседа:

— Что сталось?

— Может, царица родила?..

— Послы от короля заморского прибыли.

…Царь Алексей Михайлович отпускал высокое посольство гетмана Хмельницкого.

Под каменными сводами Грановитой палаты гулко разносится голос думного дьяка Алмаза Иванова. Вдоль стен на скамьях сидят великородные ближние бояре, расправив плечи, степенные, важные, как и подобает при таком случае.

Тут князь Прозоровский, и Ордын-Нащокин, и Василий Бутурлин, и Милославский, и Шереметев, Григорий Пушкин, князь Черкасский, князь Никита Одоевский, князь Михайло Темкин, боярин Василий Стрешнев, князь Трубецкой, многие иные государственные мужи, советники царевы. Нету боярина Морозова — он спешно выбыл в Тулу, на свои мануфактуры.

Поблескивает золотой оправой очков Семен Васильевич Прозоровский, Не скрывая удовлетворения, поглядывает на Милославского, Пушкина, Бутурлина… Что ни говори, а его долгие хлопоты увенчались успехом. Забот было немало, а вышло к лучшему. Еще вчера, может, иноземные послы тешили себя надеждой — не подтвердит царь переяславские пункты. Напрасно тешились. Пожалуй, теперь скрипят зубами, не солоно хлебавши отъехал польский посол сенатор Млоцкий, Даже патриарх Никон, прочитав письмо архиепископа Гнезенского, разгневался:

— Как можно так лгать! Паны-ляхи ругаются над верой православной, по папскому повелению уничтожают людей православных. Благословение свое великому делу переяславскому даю…

…И дал благословение. Нынче с амвона скажет о том всей Москве.

Пофыркивал горбатым носом Ордын-Нащокин, Все видели — набирает силу. Не наветами, а разумом. Кто и не хотел этого признавать, должен был. Разума у боярина — не занимать. Однако держится просто, не кичится, нос не задирает, как вот Бутурлин или Милославский… И сейчас сидит, слушает внимательно Алмаза Иванова, будто не он сам горячо отстаивал каждое слово в этих статьях.

Великие послы Малой Руси — генеральный судья Богданович-Зарудный и полковник Павло Тетеря — сидят посреди палаты на низенькой черного дерева скамье, перед царским троном. Место весьма почетное. Даже высоким иноземным послам на таком сидеть не приходилось.

За спинами послов стоят брацлавский есаул Григорий Кирилович, есаулы Илько Хорьков, Герасим Гапоненко, сотник Мартын Терновой, писарь Гулька Денис да игумен Сильвестр.

Раскраснелись лица казаков. Не приходилось еще им на своем веку видеть поблизости такое множество бояр великородных, такую силу думных людей, да еще в царских палатах… А главное — прямо перед их глазами на троне из рыбьего зуба сидел сам государь и великий князь всея Великия, а отныне и Малыя Руси самодержец и многих земель государь и обладатель Алексей Михайлович. Склонив голову к левому плечу, положив локти на золоченые ручки трона, царь внимательно слушал Алмаза Иванова.

За троном рынды в белых кафтанах, в красных сафьяновых сапожках с любопытством разглядывали казаков, их смуглые долгоусые лица, чисто выбритые головы с чубами-оселедцами, свисавшими за ухо.

Думный дьяк Алмаз Иванов стоял на последней ступеньке царского трона. Длинный лист пергаментного списка шуршал в его гибких пальцах. Думный дьяк выговаривал неторопливо каждое слово переяславских статей, как бы взвешивая их легким движением широкой ладони левой руки.

Мартын пристально глядел прямо перед собой, все, что видел, хотел запомнить, каждую черточку на веки вечные, до последнего вздоха жизни своей. Еще по дороге в Грановитую палату твердил себе: все должен запечатлеть в памяти своей. На время рассеялась даже печаль, все эти дни крепко сжимавшая сердце, рожденная настойчивыми хлопотами послов об их шляхетских, старшинских привилегиях. Про голоту черносошную, посполитых, казаков одни худые слова послы говорили. Видел Мартын — в этом они быстро столковались с боярами. Но сейчас все это как бы отступило за стены Грановитой палаты. Мартын чувствовал не только умом, но и сердцем: вершится великое дело. За него он бился под Зборовом, под Берестечком; может быть, сама того не зная, во имя победы этого дела погибла его Катря… Внезапно возникла мысль: сейчас сейм Речи Посполитой или ханский диван совет ведут, как бы затянуть петлю на горле Украины, разорить землю украинскую, отобрать добытые в битвах вольности. А тут, в Москве, в этот двадцать девятый день месяца марта 1654 года речь идет о том, как бы скорей помощь подать Украине, стать за нее грудью против злых и коварных врагов.

Торжественно разносится голос Алмаза Иванова под сводами Грановитой палаты:

«Божиею милостию великий государь, царь и великий князь Алексей Михайлович, всея Великия и Малыя Руси самодержец и многих государств государь и обладатель, твоему царскому величеству —

Мы, Богдан Хмельницкий, гетман Войска Запорожского, и все Войско Запорожское, и весь мир христианский русский, до лица земли челом бьем:

Обрадованные весьма пожалованьем и милостью твоего царского величества, которые нам изволил, твое царское величество, показать, много челом бьем тебе, государю нашему, царскому величеству, и служить верно и прямо во всех делах и повелениях царских твоему царскому величеству будем по веки, только просим вельми, яко и в грамоте просили есьми, — изволь нам, твое царское величество, в том всем пожалованье и милость свою царскую указать, о чем посланники наши от нас твоему царскому величеству будут челом бити.

…Вначале изволь, твое царское величество, подтвердить права и вольности наши войсковые, как от веку повелось в Войске Запорожском, что своими правами судились и вольности свои имели в имуществах и в судах, чтоб ни воевода, ни боярин, ни стольник в суды войсковые не вступались, но от старшин своих чтобы товарищество казацкое суждено было: где три человека казаков, там двое третьего судят».

Алмаз Иванов перевел дыхание, посмотрел на бояр, на послов гетманских, проговорил торжественно:

— Сей статье указал государь и бояре приговорили: быть так, как гетман просит.

«…Бьют челом великому государю царю и великому князю Алексею Михайловичу, всея Великия и Малыя Руси самодержцу, чтобы царское величество изволил рать свою вскоре прямо к Смоленску послать, не отсрочивая ничего, дабы неприятель не мог исправиться и с иными войсками совокупиться, и пускай его царское величество никакой лести поляков не верит, если б начали что замышлять».

Царское величество изволил на неприятеля своего, на польского короля, идти сам и бояр и воевод послать со многими ратьми по просухе, как конские кормы учнут быть.

«Дыбы царского войска здесь, по рубежу, от ляхов, дли всякого бесстрашия с три тысячи, или как воля царского величества будет, — хотя и больше».

Царь постановил: царского величества ратные люди всегда на рубеже для Украины обереганья суть и впредь стоять учнут.

«Крымская орда если бы имела вкинуться, тогда от Астрахани и от Казани надобно на них наступить, такожде и донским казакам готовым быть, а ныне орда еще в мира с казаками, потому дать ей сроку и орду не задирать».

Царского величества указ и повеленье на Дон казакам послано: буде крымские люди задора никакого не учинят, и тогда на них ходить и задора чинить не велено; а буде крымцы задор учинят, и тогда царское величество укажет над ними промысел чинить.

«Послы, которые издавна к Войску Запорожскому приходят из чужих краев, чтоб их вольно принимать; а если б что случилось противно царского величества в сих посольствах, должны казаки царское величество извещать».

По сей статье царское величество указал: послов с добрыми делами принимать и отпускать и писать царскому величеству подлинно и вскоре, за чем они приходили и с чем их отправлено. А которые послы присланы будут с противным царскому величеству делом, тех послов и посланников задерживать в Войске и писать об них царскому величеству вскоре ж, а без указа царского величества назад их не отпускать. А с турецким султаном и польским королем без указа царского не сноситься.

…О митрополите киевском послам изустный наказ дан; а в речах послы били челом, чтоб царское величество милостью пожаловал — велел дать на его маетности свою государеву жалованную грамоту.

…Царское величество митрополиту и всем духовного числа людям на маетности их, которыми ныне владеют, свою государскуго жалованную грамоту дать велел.

«В случае, сохрани боже, смерти пана гетмана (понеже всяк человек смертен и иначе не может быть), дабы Войско Запорожское само меж себя гетмана избирало и его царское величество извещало, — чтоб то его царскому величеству не в обиду было, понеже то давний обычаи войсковой».

Государь указал, и бояре приговорили: быть так, как послы казацкие просят.

«Писарю войсковому чтоб и судьям войсковым и есаулам войсковым и полковым дать по мельнице для прокормления, потому что великий расход имеют».

Государь повелел, и бояре приговорили: быть так.

«Войско Запорожское в числе шестидесяти тысяч чтоб всегда было».

Указал государь, и бояре приговорили: быть по их челобитью реестрового войска шестьдесят тысяч.

«Имений казацких чтоб никто не отнимал у тех, которые землю имеют; и все доходы с тех земель чтобы и дальше имели; чтобы вдовы посла казаков и дети такие же вольности имели, как предки и отцы их».

Повелел государь, и бояре приговорили: быть так, как гетман Хмельницкий просит.

«На всякого полковника чтоб по мельнице было, для того, что расход великий имеют; но когда милость будет твоего царского величества, то и больше того, чем твое царское величество, пожаловать изволишь».

Государь пожаловал по их челобитью.

«На булаву гетманскую, поскольку надано со всеми принадлежностями староство чигиринское, чтоб и ныне для всего уряда пребывало».

Указал государь, и бояре приговорили: быть так.

8

…Плыл и плыл в синем небе над Москвой торжественный перезвон колоколов. Всех громче Иван Великий. А когда ненадолго замолкали колокола, гремели пушечные залпы.

Мартын вышел из Грановитой палаты, полный и радости и тревоги. Сердце, мгновенно замирая, испытывало одновременно и радость и боль. Конечно, шестьдесят тысяч реестровых — не десять и не двадцать, Но шестьдесят тысяч — много меньше, чем тысячи тысяч посполитых, которые ждут воли и доброго житья. Где-то в глубине сердца зашевелилось и такое: «А что тебе, Мартын, убиваться? Ты в реестре, ты сотник, правда без приписных мельниц и маетностей (может, и это еще даст гетман), пан Корецкий для тебя сейчас все равно что сорная трава, ты сам в своем дому хозяин…» Но сразу же возникли перед глазами лица Гуляй-Дня, Нечипора Галайды, Ивана Неживого (жив ли еще, не умер ли в татарской неводе?). Как они? Но и они в казаках будут… А дед Лытка? А все байгородцы? А многие другие в селах, раскиданных по обоим берегам Днепра, Десны, Днестра, Буга?..

Вспомнились сказанные когда-то слова Гуляй-Дня: «Чужих панов выгоним — свои на шею сядут». Тетеря и Богданович-Зарудный (да разве одни они?) плотно усаживались… Мартын даже затылок потер… А одновременно возникло другое: Василий Гузов подарил свой нательный крест, обнял крепко, расцеловались; Мартын свой крест отдал, тот, который мать еще в Байгороде в сорок восьмом на шею навесила… И когда все это вспомнил, сразу мысли прояснились, словно солнечный луч раздвинул перед глазами тяжкие свинцовые тучи, открыл перед Мартыном манящую и просторную даль. Тогда сердце само подсказало слова, принесшие радость и утешение: край из ляшской и басурманской неволи вызволяется на веки вечные, не быть ему больше ни в ярме польском, ни в татарском. Этого не только царь и бояре, а все русские люди хотят, весь народ русский, — ведь это они с мечами, саблями, мушкетами и руках идут на Речь Посполитую. Они головы свои положат ради свободы родины Мартына. Их великое множество, русских людей — братьев. Стоять с ними в битве плечом к плечу — разве это уже не победа?

…Через два дня, подставив лицо южному ветру, ехал Мартын верхом с казаками вслед за посольскими каретами. Он тихо напевал свою любимую песню, которая всегда напоминала ему, что нет такой силы на свете, которая могла бы подавить правду людскую.

Летело над утоптанным шляхом:

А ми тую червону калину, гей, гей, та пiднiмемо,

А ни нашу славну Украiну, гей, гей, та розвеселiмо…

…Не доезжая Путивля, попросился Мартын у Богдановича-Зарудного, чтобы дозволил заехать на хутор, где мать его живет. Генеральный судья был в хорошем настроении, даже расспросил о матери, как здесь очутилась, у кого живет, предложил денег. Мартын поблагодарил: своих, мол, вдосталь.

Едучи на хутор, вспомнил Мартын тот день, когда встретил здесь мать в избе Ефрема Проскакова. Вспомнил и встречу с посполитыми, которые шли в русскую землю, спасаясь от шляхетского своевольства… В памяти ожили слова матери: «Что ж это будет, сынок? Не видать мне родной земли». И еще сказала мать: «Русские люди — вот они: Марфа, Ефрем. Вместе с ними всегда бы нам быть, Мартын, всегда».

— Вот мы и навсегда с ними, — проговорил громко Мартын.

И этими словами начал бы, переступив порог Ефремовой избы. Но не застал ни матери своей, ни Ефрема. Мать давно уже ушла с добрыми людьми на Украину, рассказывала Марфа, а Ефрем в войске.

Посидел Мартын в избе. Повеяло на него родным теплом. Вспоминал с Марфой свой первый приезд.

— Может, теперь житье получше настанет для всех нас… — вздохнула Марфа.

…Провожала как родного Марфа Мартына. У ворот люди собрались со всего хутора. Каждый знал, откуда Мартын и кто он такой. Мужчины пожимали руку. Детвора восторженно перекликалась:

— Гляди, казак какой…

— А сабля…

— Пожалуй, у самого польского короля такой нету…

— Нету, хлопче, — сказал Мартын, поглаживая по голове русого мальчонку, который переступал с ноги на ногу в убогих лаптишках, — нет такой сабли у короля, потому что мне ее когда-то сам гетман Хмельпицкий подарил.

— Ишь как! — восторженно воскликнул мальчуган, — Короля побьешь — приезжай к нам…

В толпе засмеялись.

— А твой отец где? — спросил Мартын.

— Тоже на короля польского пошел, в землю казацкую, — ответил гордо мальчик. — Может, увидишь его там, зовут Никола Бердихин.

— Непременно увижу, — с уверенностью сказал Мартын.

— И Ефрема, Мартын, может, встретишь, — с надеждой проговорила Марфа.

— Встретимся с ним, Марфа. Одного недруга воюем, как не встретиться!

…Еще долго оглядывался Мартын на кучу людей, стоявшую на выгоне. Были в сердце волнение и радость. Уже за хутором, где дорога стрелой пробивала бескрайную степь, окруженную вдали густой полосой лесов, дал коню шпоры и перешел в галоп.

…И всю дорогу от рубежа до Чигирина не оставляла Мартына мысль о Катре. Стоял перед главами тот страшный знойный бахчисарайский день. Дикие вопли ханских сейманов и аскеров. Лицо Катри в дыму костра, такое близкое и уже такое далекое тогда… Не позволил, чтобы ее мукой тешились ироды. Хоть и не раз укорял себя, что его рука принесла смерть Катре, но в глубине души был уверен: Катря одобрила бы его поступок. Казалось бы, немного лет миновало с того дня, как Мартын пошел в войско в Байгороде, а сколько событий произошло?! Укоротили жизнь отцу, старому Максиму Терновому, польские жолнеры; Катрю забрали татары; мать из родного дома польские шляхтичи выгнали… Всему этому своеволию, насилиям неслыханным, мукам приходил конец. Это хорошо понимал Мартын. Еще на майдане в Переяславе, когда гетман стоил под знаменем, под которым выступил с горсткой рыцарей за правду и волю, понял Мартын: старому никогда не вернуться. Разве не вещим знаком было все то, что произошло в Москве на его глазах? Разве то, что мать на родину воротилась, не было осуществлением его надежд?

Когда на третий день пути перед глазами Мартына возник из утренней мглы Чигирин, весь в брызгах молодого вешнего солнца, невольно подумалось: все, что совершалось на его глазах в Москве, поможет тому, чтобы всегда солнце стояло над Чигирином, над извилистой лентой Тясмина, над всем краем, для блага которого не положит он сабли, пока жив будет.

9

Если бы перед Иеремией Гунцелем разверзлась земля и из ее недр появился сам сатана, он бы, пожалуй, не испытал такого страха, как в ту минуту, когда увидел перед собою своего слугу и толмача Юлиана Габелетто.

В покоях, залитых солнцем, было слишком светло, чтобы не разглядеть сразу знакомое смуглое лицо. В первую минуту схватился за спасительную мысль: Габелетто тоже захватили казаки и доставили в Чигирин. Но почему он в казацкой одежде? Почему так непринужденно, улыбаясь Лаврину Капусте, он вошел в покои и сел с ним рядом за столом, недобро щуря глаза на своего господина?

Лаврин Капуста устало потер лоб и сказал:

— Теперь вы видите — нам все известно, и вы напрасно хитрили.

…Пятнадцать лет он, Иеремия Гунцель, считался непревзойденным знатоком своего дела. Пятнадцать долгих лет он исполнял то, что приказывал ему его разбойничий орден. Он был примером для многочисленной иезуитской братии, он был в почете у многих могущественных людей, его знали многие короли, князья, господари и сенаторы. Сам святейший папа Иннокентий ласково простирал над ним свои длани. Кто же повинен в том, что он, Иеремия Гунцель, так ошибся? Когда это сталось? В какой именно день, в какой час?..

Всплыло в памяти: тихое и роскошное венецианское палаццо, его хозяин, синьор Венделино, гость хозяина — молчаливый и приятный в обхождении Юлиан Габелетто, благородный флорентинец. Прозрачное вино в бокалах тонкого стекла, виноградные грозди в вазах, чинная беседа по-латыни, радушие хозяина… Может быть, всего этого не было? Может, это приснилось? Или же сейчас нет здесь никакого Юлиана Габелетто? Померещилось — и все. Стоит только зажмуриться крепко-крепко, чтобы искры побежали перед глазами, а когда взглянешь — нет в покоях никакого Габелетто, он об эту пору, давно уже побывав в резиденции коронного гетмана, сидит у Иоганна Торреса в Варшаве.

Но, открыв глаза, Иеремия Гунцель увидел перед собой суровый взгляд Габелетто, и пот густо покрыл его лоб. Пересохшим гордом он выдавил из себя нечто похожее на стой и схватился руками за голову.

Лаврин Капуста засмеялся, впервые за эту неделю. Он откинулся на высокую резную спинку кресла и тихо смеялся, вздрагивая плечами, постукивая пальцами по желтым кипам пергаментных списков, лежавшим перед ним на столе.

Караульный казак, вопреки установленному порядку, с удивлением заглянул было в дверь, Странное поведение городового атамана совершенно сбило с толку казака, но, встретив пронзительный взгляд, он поспешно исчез.

— Итак, — сурово произнес Капуста, — напрасно вы путали и лгали, уважаемый брат Себастиан, негоциант Умберто Мелони…

Капуста на мгновение замолчал. Гунцель онемел. Сейчас решится: предал ли его Юлиан Габелетто? А Капуста не торопился. Ои, казалось, наслаждался растерянностью Гунцеля. Молчание продолжалось, и что-то похожее на надежду появилось в сердце Гунцеля. Но именно тогда, когда Гунцель, решив, что самого главного Капуста не знает, отвел от своего зеленого лица руки, Капуста сказал твердо:

— Итак, пан иезуит Иеремия Гунцель, довольно болтовни.

Теперь Гунцель, задрожав всем телом, понял — возврата нет.

— Святая Мария!.. — прошептал он помертвевшими губами.

— И она не спасет, — сказал Лаврин Капуста. — Представьте себе, что вы исповедуетесь перед вашим папой Иннокентием. Рассказывайте все. Мы тоже умеем отпускать грехи не хуже вашего хитреца и аспида Иннокентия.

Иеремия Гунцель не мог сдержать себя. Тряслись ноги, руки, стучали зубы, а Лаврин Капуста и Юлиан Габелетто смотрели на него с отвращением, ожидая, пока иезуит заговорит.

— Теперь вы видите, — сказал немного погодя Капуста, — что мы сильнее вас? Теперь вы понимаете, что вы у нас как на ладони? Я приказываю вам, если вы хотите жить, все, о чем я спрашиваю вас, написать, скрепить своею подписью. Даю вам на это два дня.

— Я выполню ваше повеление, вельможный пан, — поспешно проговорил Гунцель.

— Вот это другое дело! Но это еще не все. — Капуста нагнулся вперед и приглушенным голосом заговорил: — Вы напишете письмо в Бахчисарай миссионеру Дионисию Корбу, что посылаете ему на службу, по повелению ордена, хорошего врача, вашего личного секретаря, доверенное лицо, Юлиана Габелетто.

Иеремия Гунцель замер на месте и в отчаянии сплел пальцы рук.

— Смотрите мне в глаза! — властно крикнул Капу-ста. — Распустили вас паны-ляхи. Не умеете вести себя как полагается, когда с вами говорят.

— Слушаю вельможного пана. — Гунцель через силу поднял голову, уколол Капусту мутными глазами, полными ненависти.

— Если вы вздумаете вписать в письмо цифирью или знаками — знаю ваши хитрости! — что-нибудь другое и Юлиану Габелетто будет угрожать опасность — торчать вам на колу, уважаемый брат Иеремия Гунцель, на самой большой площади Чигирина. Будьте в этом уверены. Своих слов я не меняю. Я не иезуит.

Иеремия Гунцель кивнул головой.

— Слушаю, ваша вельможность.

— Вы напишете письмо польскому комиссару шляхтичу Яскульскому, что пан Юлиан Габелетто — ваше доверенное лицо, что он может оказаться ему полезен как знаток восточных языков и обычаев, а также может содействовать взаимопониманию между послом короля и визирем.

— Слушаю, ваша вельможность, — прошептал Тупце ль.

— Далее. Вы напишете письмо в Варшаву, нунцию Иоганну Торресу, что все идет у вас надлежащим порядком. Все эти письма поможет вам написать знакомый вам пан Юлиан Габелетто, — Капуста указал пальцем на Малюгу и снова засмеялся.

Малюга наклопил голову в знак согласия.

— Теперь скажите: с кем вы должны были встретиться в Киеве? — быстро проговорил Капуста, не отводя глаз от испуганного лица Гунцеля.

— В Киеве? — переспросил Гунцель.

— Именно в Киеве, а не в Риме… Я жду!

— С ксендзом Лентовским, — тихо проговорил Гунцель.

— Где?

— В корчме «Три дамы», на Барышевской улице.

— Он знает вас в лицо?

— Нет.

— Какой условный знак?

Гунцель застонал. Неужели придется назвать пароль?! За это одно его, по поведению папы, должны сжечь на костре, если только станет известно… Но кто сожжет? Кому станет известно? Злоба и страх смешались в голове Гунцеля.

— Я спрашиваю: какой условный знак?

— «Я привез вам бутылку мальвазии».

— Ответ?

— «Поставьте ее на стол».

— Слаба ваша сволочь на выдумки, — покачал голо-вой Капуста, — даже условного знака подходящего выдумать ые можете!..

Пристально разглядывая Гунцеля запавшими глазами, Лаврин Капуста спросил;

— С кем из войсковой старшины вы должны были встретиться?

— С полковником Иваном Богуном, — ответил Гунцель после недолгого колебания.

— И все?

— Да, ваша милость.

Постепенно чувство страха и отчаяния утрачивало свою остроту и Иеремия Гунцель начал овладевать собою. Судорожно искал: за что ухватиться? То, что известно было, как он полагал, Габелетто, он сказал, но было еще и другое. Это другое он должен был держать в себе, затаить. Появилась надежда на спасение. И вместе с нею вспыхнула в груди лютая ненависть. Билась мысль: каким способом сообщить в Рим? Как дать знать нунцию в Варшаву? Как предупредить Выговского? Догадается ли Иероним Ястрембский, что он, Гунцель, попал в ловушку?.. И зачем он так легкомысленно послушался коронного гетмана, взялся отвезти письмо Богуну? Уж не предатель ли этот шляхтич Олекшич? Ведь он давал слово чести, что Богун не присягал в Переяславе и только ждет случая передаться королю. А все наделало его легкомыслие. Если бы не этот Габелетто, если бы не беседа в палаццо с синьором Венделино, который так расхваливал Габелетто, не очутился бы теперь Иеремия Гунцель в таком трудном положении. Неужели синьор Венделино связан с еретиками? Пресвятая матерь! Дорого заплатил бы Иеремия Гунцель, лишь бы спасти свою голову. Спасшись, он бы отыскал способ расправиться с еретиками, врагами римской церкви…

С лисьим выражением на лице иезуит спросил:

— Вельможный пан, а могу ли я надеяться на неприкосновенность моей особы? — Он поспешно добавил: — Мое имя известно самому папе Иннокентию, за меня дорого заплатят.

— Мы таким товаром не торгуем, а что касается нашей головы, то все зависит от вашей откровенности.

Лаврин Капуста позвонил в колокольчик. В покои пошел караульный казак.

— В крепость! — приказал Капуста.

Казак вывел Гунцеля.

Несколько минут Капуста и Малюга молчали.

10

— Если бы я своими глазами этого не видел, не поверил бы, — венецианский негоциант Кристофор ди Санто Ромуло разводил в отчаянии руками. — Слыхано ли такое, чтобы правитель такого государства, высокочтимый пан гетман, прилюдно целовал руку мужичке?

Иван Выговский на это ничего не сказал. Негоциант явился к нему после неудачной аудиенции у гетмана. Три недели сидел он в Чигирнпе, добиваясь снятия пошлин для торговых обозов, которые двигались через Таманский перевоз на Днепре. Оставалась последняя надежда — на Выговского. Купец Якоб Роккарт так и посоветовал:

— Обратитесь к Выговскому. Пан генеральный писарь все может…

Начинать с этого беседу было бы неосторожно. Кроме того, Санто Ромуло считал себя высокородною особой, которой не к лицу все сводить к деньгам. Генеральный писарь свободно говорил по-латыни. Учтивый в обхождении, он охотно оказывал гостю свое гостеприимство. Негоциант знал кое-что о других свойствах писаря. Не дождавшись мнения хозяина о странном поступке гетмана, Сапто Ромуло дозволил себе доверительно заметить:

— Заигрывание с плебсом приносит только вред дворянству. Мы в Венеции имели случай в этом убедиться. И теперь наши дожи стали осмотрительнее.

И на это Выговский ничего не сказал. Санто Ромуло смутился. В молчании генерального писаря, казалось ему, таилась некая опасность. Подчеркнуто вздохнув и вложив в этот вздох глубокий смысл, — мол, времена тяжелые, и я вас понимаю, вам, благородной особе, нелегко живется среди генералов, в большинстве происходящих из мужиков, — Санто Ромуло попросил позволения синьора генерального писаря поднести в дар его высокородной супруге двенадцать локтей золототканого венецианского фалюндыша.

— Мне будет весьма приятно, если вельможная пани украсит свои мраморные плечи этой тканью. Королева Речи Посполитой Мария-Луиза шьет себе платья только из нашего фалюндыша. Пятьдесят локтей его я не так давно отослал в Париж, для королевы Анны, а великий визирь турецкий ежегодно покупает у меня для старшей супруги султана этот фалюндыш.

Истолковав как добрый знак согласие генерального писаря принять подарок, Санто Ромуло перешел к основному.

— Что касается прочих негоциантов, — ответил генеральный писарь, — не ручаюсь, что смогу быть им полезен, но ради вас, синьор, приложу все силы, чтобы оказать свою помощь.

Негоциант благодарно прижал руки к сердцу. Слова были излишни. Он с удовольствием угостился крепким вином, которое ему предложил генеральный писарь, заметил, что оно лучше прославленного итальянского кианти, и вскоре откланялся, размахивая перед своими туфлями широкополой шляпой и одновременно пятясь к дверям.

Генеральный писарь, впрочем, хорошо знал, что галантность, после жадности и скупости, была третьей основной чертой венецианских купцов.

Едва негоциант очутился за дверью, любезная улыбка растаяла на тонких губах Выговского.

— Цыбенка! — прорычал он джуре, прибежавшему на его звонок.

Джура опрометью кинулся исполнять приказание.

Полученное Выговским известие о приезде в Чигирин таинственного всадника, который среди ночи сразу же отправился к Капусте, заставляло насторожиться. Все старания Выговского разведать, кто этот неизвестный и откуда он явился, остались тщетными. Но что этот неизвестный действительно существовал и жил в замке, ни с кем, кроме Капусты и гетмана, не встречаясь, — на это были вполне достоверные доказательства.

Чутьем, которое редко изменяло ему, Выговский улавливал опасность для себя. Пренебрегая осторожностью, он сам вызвал Якоба Роккарта. Совместное обсуждение ничем не порадовало. Однако не было и ничего такого, что свидетельствовало бы, будто появление неизвестного может в какой-то мере ему угрожать. Не было до нынешнего утра. А вот когда сегодня Капуста многозначительно сказал ему: «С тобою, Иван, иезуиты добиваются встречи…» — Выговский понял — чутье и на этот раз подсказало правильно: берегись!

— Иезуиты любого из нас хотели бы увидеть в висячем положении, — пошутил он, вызвав этим улыбку на хмуром лице гетмана, присутствовавшего при разговоре. Это отчасти успокоило, потому что показывало: гетман зла против него не имеет.

Было еще одно, чему раньше, до намека Капусты, Выговский не придал значения. В крепости сидел какой-то задержанный монах. Об этом рассказал ему сотник Горегляд. Десять сторожевых казаков стерегли его. Ежедневно его возили в канцелярию Капусты в закрытом возке, окруженном со всех сторон конной стражей.

Перебирая в памяти знакомых иезуитов, Выговский окончательно растерялся. Но он понимал всю пагубность такого состояния для себя. Именно теперь он должен быть спокойным и уравновешенным. Однако стечение обстоятельств было на диво неблагоприятно для него в последнее время. Ему стало известно, что гетман отослал в Москву спешно, с гонцами, важные грамоты, присланные Богуном. Только спустя некоторое время он узнал, о чем в них писалось. Его возмутило и обозлило то, что король предлагал Богуну гетманскую булаву, хотя это отвращало все подозрения от пего. Но почему же гетман сразу не рассказал ему, какие грамоты переслал Богун?

Якобу Роккарту Выговский сказал:

— Мы должны встречаться только тогда, когда я дам вам знать. Нам нужно остерегаться.

Он это сказал неделю назад, а теперь убедился, что проявил вполне оправданную дальновидность.

Теперь рисковать без оглядки своим положением и всем, чем владел, чего достиг, что являлось крепким фундаментом для будущего, было бы безумием.

С ближним боярином Бутурлиным налаживалась как раз самая дружественная переписка, Следствием этого явилось дарование ему, по цареву указу, Брацлавского воеводства и закрепление за ним права владения на город Остер с селами и местечками Козелец, Бобровицы, Триполье, Стайки, со всеми доходами и всеми принадлежащими к ним угодьями. Ему же прислан был, за государственной великой печатью, уряд на город Ромны, а брату его Даиилу — на город Прилуки, местечки Барышевку, Воронков, Басань, Белгородку. Отцу Евстафию — на Гоголево с селами.

Правда, Речь Посполитая обещала булаву на всю Украину, но сейчас, в это время, он должен действовать с наибольшей осмотрительностью. Неосторожный шаг может привести к утрате всех имений, да и собственной головы… А он хотел бы увидеть, как полетят головы у Хмельницкого и его единомышленников. Однако, пока они сидели, эти головы, крепко еще на шеях их обладателей, он должен был держаться так, чтобы не вызвать и крошки подозрения. Да и коронный канцлер через шляхтича Ястрембского призывал его именно к этому.

Отправив сразу после праздников всю семью в Остер, он наедине, бродя но многочисленным покоям своего чигиринского дома, в сотый раз перебирал в памяти все, что могло бы помочь, если его, как он опасался, поймают с поличным.

Сообщая в письмах Бутурлину о положении на Украине, он еле приметно вставлял словечко про гетмана таким образом, что боярин должен был понять: если бы не Выговский, соединился бы Хмельницкий с татарами и турками. Тщательно расписывал Выговский боярину, что содержалось в грамотах турецких и татарских, которые за последнее время прибывали в большом числе. И хотя эти грамоты гетман, как было известно и Выговскому, пересылал в Посольский приказ, однако генеральный писарь действовал так, что могло возникнуть подозрение, будто не все грамоты гетман пересылает.

Но на всякий случай, из осторожности, он иногда закидывал одно-другое словечко и в пользу гетмана. Кто знает? Может быть, его письма станут известны Хмельницкому?

…Медленно тянется время. Как долго можно сидеть так, сложив ноги но-басурмански, на подушках? Всего не передумаешь. на все ответа не сыщешь. Спросить не у кого. Да разве и мог бы он сделать это? Одно понятно — нужно доподлинно разузнать, с какой стороны ожидать нападения Капусты. Все он! Всюду его глаз, и всюду приметна его рука. После того как Выговскому пришлось убрать гетманского казначея Крайза, он был почти в когтях у Капусты. Спасением обязан был только своей ловкости, выдержке и уму. Под самым носом у ретивого Лаврина Капусты ему удалось замести следы. В конце концов он вышел сухим из воды, и пламя, бушевавшее кругом, даже рук не обожгло ему.

Смешно верить, что гетман с московитами одолеет Речь Посполитую. То, что только на этой неделе сообщил Иероним Ястрембский, показывало, что на помощь Речи Посполитой придут и султан, и хан, и саксонский курфюрст, и шведы. Для последних, как это совершенно справедливо заметил Ястрембский, сейчас самый подходящий случай ударить с севера в спину Москве. Перед такой коалицией держав Хмельницкий и Москва бессильны. Никогда Речь Посполитая не отдаст Москве Смоленск и прочие города и земли. Шляхта скорее распрощается с Яном-Казимиром, изберет себе другого короля, но не откажется от того, что завоевал Сигизмунд.

А за всем тем стоял Ватикан, который затратил на унию бесчисленные деньги и должен извлечь выгоду из своих далеко идущих замыслов. Кто мог бы привести хотя один пример, чтобы Ватикан уступил, когда он уже двинулся вперед? Что ж, Хмельницкий ослеплен своей славой, своими успехами, своим заигрыванием с чернью. Но те многочисленные универсалы на послушенство, которые рассылает он, Выговский, от имени гетмана, — они делают свое, и сколько бы Хмель ни целовал мужичкам рук, этим не спасется. Чего стоит один только вчерашний универсал о новом подымном сборе с каждой души, независимо от возраста и пола! Сейчас Хмель требует одного: денег, денег, денег, — порою не задумываясь, откуда и каким способом приходится их добывать. В этом он полагается на генерального писаря. Он, писарь, был душой всех этих выдумок — новых сборов, всяческих плутен на таможнях, — вызывал острое недовольство чужеземных купцов, поставив под угрозу завоз железа и разных изделий из железа и стали.

Может, и до этого докопался Лаврин Капуста?

У Выговского такое чувство, точно с утра он жевал полынь. Горечь впитывалась в самую кровь. Даже подарок купца-венецианца не мог отвлечь, хотя бы ненадолго, от беспокойных мыслей.

…Наконец появился запыхавшийся Цыбенко.

— Ну что? — спросил Выговский, поднявшись с подушек, и в нетерпении схватил низенького сотника за плечо.

— Пан, ваша милость, — зачастил Цыбенко, — ничего не могу поделать… Страх перед Капустой, — Цыбенко при этих словах испуганно оглянулся, точно боясь, что где-нибудь в углу стоит сам Капуста, — страх перед ним заткнул рты всем в крепости. Я даже перебросился в картишки с Пивтораднем, нарочно проиграл ему пятьдесят злотых, но ничего не добился…

Выговский оттолкнул от себя Цыбенка с такой силой, что тот отлетел в другой конец покоев, ударившись головой о степу. Точно разъяренный зверь, забегал писарь по комнате, рассыпая грязную брань.

Цыбенко хотел было незаметно ускользнуть, но грозный окрик приковал его к месту:

— Ты куда? Стой! Может, ты тоже стал сыщиком у Капусты?

Выговский остановился перед сотником. Встретясь с его страшными зелеными глазами, Цыбенко чуть не завопил о помощи. «Смерть моя пришла», — мелькнуло у него в голове, когда он увидел, что Выговский положил ладонь на рукоятку пистоля, засунутого за пояс.

Держа руку на пистоле, Выговский засмеялся.

— Трус! Холуй! Падаль!

У Цыбенка тряслись ноги.

— Если ты своею дурною головой задумал что-нибудь злое, то прежде, чем удастся тебе это осуществить, тебя найдут с пулей в затылке или с ножом в спине, — зловеще пообещал Выговский.

— Пан генеральный, ваша милость… — только и мог выговорить Цыбеико.

— Слушай! Сегодня вечером в корчме «Под короной» учинишь буйство, тебя задержат и отведут в крепость. Там ты дашь сторожу хабара и узнаешь, кто сидит в подземельях городового атамана. Через два дня я подыму шум и освобожу тебя. Вот тебе деньги, — Выговский вынул из кармана кошелек с деньгами и протянул его Цыбенку.

— Ваша милость, — начал Цыбенко, у которого, едва тяжелый кошелек очутился у него в руке, немного отлегло от сердца, — но я надеюсь, вы не забудете выручить меня…

— Но если ты ничего не добудешь, я тебя замурую в другом месте, трус!

— Пап писарь, вы ведь знаете, как я стараюсь…

— Знаю и вижу, — голос Выговского смягчился. Нужно в такую минуту быть поласковее с этим скотом. — Но если мы не узнаем, кто там под замком, не бывать тебе полковником, Цыбенко!

— Пан писарь, добуду, побей меня бог, добуду! — От усердия сотник даже перекрестился.

11

Сотник Цыбенко, которого хорошо знали в корчме «Под короной», явился туда уже под хмельком. Выбрав себе место в углу, недалеко от прилавка, за которым распоряжался венгерец Вано Шандор, его добрый приятель, не раз в трудную минуту выручавший сотней-другой талеров, он приказал служанке Орине принести медведик терновки и пампушек в маковом молоке. В корчме было людно, и Цыбенко, пока ему накрывали на стол, принялся разглядывать посетителей, ища повод для ссоры.

Посредине, за большим столом, сидела компания иноземцев. Их сотник сразу узнал по диковинной одежде. У стены, как видно, какие-то цеховые люди. Скляница горелки и миска кислой капусты на восьмерых говорили об их пустом кармане.

Дьячок в углу жевал вяленого чебака и запивал его пивом, закатывая глаза на лоб. Цыбенко подмигнул ему, и перепуганный дьячок поперхнулся. Довольный тем, что от одного его взгляда люди давятся, он палил себе терновки из фляги, что поставила перед ним Орина, и ущипнул молодицу пониже спины; она охнула и застучала каблучками зеленых сафьяновых сапожек, покачивая бедрами, на которые уставил свои блудливые глаза Цыбенко, жуя пампушку, обильно вымоченную в маковом молоке.

Выпив вторую чарку и подмигнув на этот раз корчмарю, он снова принялся высматривать, с кем можно бы навести ссору. Справа от прилавка сидело двое казаков и селянин в свитке. Сдвинув головы над кружками, они о чем-то говорили шепотом, и это сразу не понравилось Цыбенку. Но, приглядевшись внимательнее к казакам, он узнал по их кунтушам реестровцев Винницкого полка.

«С богунцами пускай сам сатана заводится», — подумал Цыбеико и выпил две чарки терновки не закусывая.

Медведик был пуст, и сотник поманил пальцами служанку.

— Орина, меду, только покрепче.

Орина знала, что означает выражение «меду покрепче». Она только усмехнулась и скрылась за перегородкой, куда за нею последовал и корчмарь. Цыбенко знал: сейчас сам корчмарь в бутылку меду подливает полбутылки оковытой. Что это сделано было именно так, он убедился вскоре, когда Орина принесла высокую бутылку меда и налила ему полную чарку, которую он осушил одним духом. Зарябило в глазах. Набежали слезы, и, откашлявшись, Цыбенко погрозил пальцем корчмарю. Шандор за прилавком сидел, как истукан, и только улыбался сотнику.

— Орина, что тебе привезти из Киева? — заорал Цыбенко после второй чарки меда.

— Да вы только обещаете, пан сотник.

Богунцы перестали шептаться и с любопытством поглядывали на Цыбенка. Он заметил их взгляды, которые показались ему дерзкими, и заорал:

— Орина, живей, а не то раздумаю!..

— Да жемчужное монисто, — хихикнула Орина, закрывшись рукавом вышитой сорочки.

— Ладно. Слово сотника — кремень, Орина!

Цыбенко гордым взглядом смерил богунцев, но они уже не смотрели в его сторону, и, убедившись в этом, ои почувствовал, что у него отлегло от сердца.

Поманив к себе пальцем Орниу, он положил ей в ладонь, которая у нее всегда была наготове, когда она подходила к вельможным гостям, два злотых и спросил:

— Кто эти чужеземцы? — указал головой на людей в диковинных одеждах.

— Купцы, — зашептала Орина. — Один итальянец, а те двое, напротив него, немцы. Итальянца зовут Ромуло или Маруло, и не выговоришь…

— Куда тебе! Не твоего разума…

На эти обидные слова Орина ничего не ответила. Что пьяный языком плетет, это не обида. Злотые уже грелись за пазухой, и она, наливая чарку, ехидно подумала: «Постой, козел, ты еще попрыгаешь от этого меду!»

— Еще пампушек! — крикнул Цыбенко, точно Орина стояла не возле него, а на расстоянии полумили…

— Мигом, — ответила Орина, подумав: «Уже начинается!»

Не успел Цыбенко моргнуть глазом, как Орина уже ставила перед ним на стол фарфоровую миску с пампушками, плававшими в маковом молоке.

Он наклонился над миской и, не удержавшись, клюнул носом в маковое молоко.

— Разве это пампушки?! — завопил Цыбенко и, схватив миску, выплеснул пампушки на головы чужеземных купцов.

Корчмарь Вано выскочил из-за прилавка и кинулся вон из корчмы. Орина, побледнев, совала полотенце в руки итальянцу. Но тот отстранил Орину и, стряхивая с плеч пампушки и вытирая бороду, вымоченную молоком, поднялся из-за стола.

— Ни в одной стране не видано такой дерзости, чтобы нарушать спокойствие и неприкосновенность иноземной особы… — брызгал слюной Санто Ромуло. — Я буду жаловаться пану генеральному писарю! Господа, вы свидетели, рыцари, вы тоже! — кричал он, впадая все больше и гнев.

А Цыбенко развалился на стуле и хохотал, держась за бока.

Итальянец, выдернув из ножен коротенькую шпагу, которая, должно быть, больше служила ему столовым ножом, чем оружием, кинулся к Цыбенку. Приятели Ромуло схватили его за руки, тогда Цыбенко выплеснул ему прямо в лицо мед из чарки, крикнув:

— Утекайте, торгаши! Сотник Цыбепко гуляет…

Но на этом гулянье сотника Цыбенка и прекратилось. Правда, он рассчитывал, что все станется не так. Ведь корчмарь был им предупрежден, и когда началась свалка, он, как было условлено, выбежал из корчмы позвать караульного, который обычно в это время объезжал улицу. Но когда корчмарь возвратился в корчму с караульными казаками, Цыбенка держали уже за руки богунцы, и он, барахтаясь в их руках, визжал, как щенок.

— Как смеете? Меня, сотника его милости самого генерального писаря, — и по затылку… Быдло!

— А вот это тебе за оскорбление реестрового казака из полка его милости Богуиа, — спокойно проговорил рослый казак и отвесил Цыбенку здоровенную оплеуху.

Однако, как того и хотел Цыбенко, еще будучи трезвым, ночевать ему пришлось в крепости, в каменном подвале.

12

Уже принесли присягу на верность царю Московскому Чигирин и Киев, Чернигов и Нежин, Козелец и Остер, Канев и Черкассы, Белая Церковь и Умань, Корсунь и Пирятин, Хорол и Лубпы, Винница и Брацлав и многие другие города и села, хутора и степные заимки по обоим берегам Днепра, Десны, Тясмина, Ворсклы, Горыни, Буга, Орели, Самары и других рек.

Принес присягу Кодак, и присягнула на вечное подданство Сечь Запорожская, получив в подарок от гетмана десять новых пушек и от царя Алексея Михайловича содержание деньгами, хлебом, одежей. Кошевому Сечи, атаману Леонтию Лыську, жаловано — шуба с царского плеча на сорока соболях, пернач в серебряной оправе и сабля с позолоченным эфесом, с кистями алого бархата.

Отзвонили колокола белостенных каменных соборов и ветхих бревенчатых церковок с деревянными крестами на голубых куполах.

Уже выветрились из голов душистые меды и крепкие водки, питые себе на счастье и на погибель шляхте и басурманам.

Весь край, от путивльских лесов до отлогих берегов Збруча, встрепенулся, повел плечами, точно живой человек, и увидел себя обновленным. Леса, степи, реки, озера, города и селения, казалось, иначе выглядеть стали. Словно бы и степь дружнее зазеленела этою весной, и раньше, чем обычно в эту пору, повысыхали дороги, а в хатах завели свою песню сверчки, да там, где их никогда и не водилось.

Даже тот, кто уже давно забыл, что такое счастливая улыбка на губах, и тот засмеялся. У кого горе глаза затмило так, что и в небо не глядел бы никогда, теперь словно впервые синеву увидал.

Множество людей, независимо от возраста и пола, невзирая на то, как им жилось, какого обычая держались, почувствовали во всей полноте то светлое обновление, которое прозрачным, ясным рассветом взошло над измученной и щедро политой кровью родной землей.

Каждый в своем дому (топилось ли в нем по-черному или заморские изразцы облицовывали очаг) понял — теперь другое время. Не нужно уже на ласку его королевской милости уповать, не нужно заискивать у хана и его мурз, век вековать под выдуманным надменной польской шляхтой пренебрежительным прозвищем «схизматик».

Русские люди из Московского царства, о которых наслышаны были на берегах Днепра, отныне не отделены рубежами, которые некогда зорко стерегло коронное войско. Из Киева, из Чигирина — многолюдной и шумной гетманской столицы — теперь в Москву путь один. Никто не остановит, никто не запретит ходить, ездить, встречать или провожать на этом пути.

Родилась уверенность — есть на кого опереться в нежданной беде, есть с кем вместе порадоваться достигнутой победе.

А те, кто колебался (речь идет о своей шляхте), рассчитывая, где ему лучше придется, под королем польским или под царем Московским, колебания свои отбросили; те, кто озирался, начали глядеть вперед, у кого же был твердый помысел — перекинуться к панам-полякам, — затаились, притихли, выжидали.

Позднее, после первых праздничных дней, пришло и другое. Кто хлопотал, как бы новые земли приписать к своему владению, а кто беспокоился, попадет ли в новый казацкий реестр, о котором молва шла, что будет он числом тысяч в семьдесят — восемьдесят. Но черни было ой куда больше!.. Все же, если с королевскими указами сравнить, лучше выходило. Король и шляхта коронная хотели числить в реестре от силы десять тысяч.

Чернь выжидала, переговариваясь втихомолку: пускай и дальше будем работать на панов, как при короле, но ведь не все шесть дней, а хотя бы три дня на пана, три на себя, а седьмой — богу… Как оно на самом деле будет? Никто не знал.

В низовьях Днепра, над синими лиманами, среди бескрайней степи, в куренях и землянках оставались те, у кого ни имения, ни дома своего не было. Даже права работать на пана уже не было… Там, откуда их занесли горе и беда, могли они встретить только казнь на колу, пытки, смерть у позорного столба или вековечную татарскую неволю.

Когда войско гетмана шло на Батог, когда нужно было польскую шляхту устрашить, они были при деле. Война отшумела, и снова подались кто на Сечь, кто на Низ. Тут были люди с Подолья, с Волыни и Покутья, даже посполитые из-под Кракова, тяглые и посадские люди — беглецы из московских земель, чернь из Валахии и Молдавии…

На Сечи их тоже не очень-то приветливо встречали. По старому обычаю подойдут к стенам с Сечи, покричат:

— Пугу, пугу!

Стража спросит:

— А кто там?

Ответят, как по обычаю полагалось:

— Казак с Луга!

Караульные, вместо того чтобы поскорее ворота отворить, только погрозят мушкетами, а то и стрельнут для острастки да прикрикнут:

— Пока железом пяток не припекли, утекайте! Тоже казаки сыскались!..

В куренях и землянках жили по-птичьи. Что нынешний день даст, и за то слава богу. Кабы не рыба по ерикам да степным озерцам, распухли бы с голоду; да еще порой удавалось ближние татарские улусы пошарпать, но татары научились обходить стороной голоту и только в большом числе выходили в степь.

Когда Сечь приносила присягу, голытьба из куреней и землянок густо высыпала под стены крепости. Но ее присягать на верность царю Московскому никто не звал, да она и не спешила. Что царь, что король, что султан — одна хвороба, толковали сорвиголовы, — лишь бы сабля-сестричка на боку да мушкет-братец на плече.

Однако присматривались к гонцам гетманским, которые на добрых конях, как на крыльях, летали из Чигирина на Хортицу, в Кодак, в Казикерман, в Бахчисарай. Расспрашивали у разговорчивых, чего ждать, а у молчаливых — у тех только по виду угадывали, каким ветром веет из Чигирина.

…Великое посольство гетманское ехало в Бахчисарай. Сотня казаков Чигиринского полка одвуконь, карета шляхетская, в дверцах окошки настоящим стеклом застеклены, впереди кареты десяток всадников с прапором и бунчуком. Возле бунчука, по бокам бунчужного, двое трубачей.

Остановилось посольство на привал. Посол приказал разбить себе шатер на берегу Днепра, а в Сечь не заехал. Кошевому это не понравилось. Что сие могло означать? Уж не ждать ли теперь беды? Может, гетман гневен? А может, и сам посол почему-нибудь зол на кошеного? А разве спросишь о том посла? Да еще если этот посол — Лаврин Капуста!..

Приказав казакам поставить шатер не в Сечи, Лаврин Капуста имел свою цель.

Вдоль днепровских берегов, над ериками и озерами, раскинутыми далеко на юг, стояли курени и землянки низовиков. Насчет них был у него приказ гетмана. Долго возиться Капуста не собирался, но считал, что, если будет соседом низовиков, дело уладит быстро. О несогласиях между кошевым и низовиками знал. Вот и решил действовать иначе.

Посольские казаки рассказали низовикам, куда едут.

— Вот припугнем хана, чтобы с ордой на Украину ходить но спешил, — объяснили разговорчивые.

Низовики хвалили: это, мол, дело доброе. А может, лучше сейчас трубить поход да сечевиков взять и ударить на Бахчисарай.

Кто потолковее и не такой горячий, остерегали:

— Не так-то сразу и ударишь, ежели у хана орды тысяч сто.

— Сто-сто, а нас боится.

Вышел к низовикам, столпившимся на берегу, гетманский посол. Первым поздоровался:

— Здоровы были, казаки!

Федор Подопригора подтолкнул локтем побратима Чумака.

— Казаками называет, слышь!

Тот ответил:

— Погоди, радоваться рано…

Спрашивал гетманский посол, сколько здесь низовиков. Отмалчивались. Но когда посол спросил вторично, вышел вперед Подопригора и ответил хитро:

— Мы — как падалица, куда ветром занесет, там и растем…

Посол улыбнулся. Заложил руки за спину.

— Меня бояться вам нечего. Злого причинять вам не собираюсь. Я гетманский посол к хану, чигиринский городовой атаман Лаврин Капуста.

Подопригора, услыхав, как зовут посла, рот разинул. Вот тебе на! Неужели это сам Капуста! По рассказам представлялся не таким. Думал — должен быть рослый и широкоплечий, оселедец на голове пальцев на пять, так что за оба уха заложить можно… А перед ним стоял невысокого роста шляхтич, и сабля как-то не шла к нему. С виду не казак. Сказать бы — писарь, и то не скажешь. Вот тебе и на, какой он, Лаврин Капуста!

Чумак шутливо одернул:

— Закрой рот — комаров наешься.

Подопригора осмелился, спросил:

— А на что, пан, спрашиваешь, сколько нас? Для какой такой нужды?

— Знать должен, можно ли считать вас войском.

— Мы всегда войско, — ответил храбро Подопригора под одобрительные возгласы низовиков.

И правда, почему не быть низовикам храбрыми? Что захотел, то и сказал. не поправится пану — пусть не слушает, а припугнуть или обидеть все равно не сможет. Степь широка, плавней, ериков да озер не сочтешь, есть куда низовику податься при лихой године.

Гетманский посол спросил про Гуляй-Дня. Узнав, что уехал с казаками рыбачить, приказал немедля послать за ним. Вызвался поехать Подопригора. Хотя Гуляй-День оставил его за старшого и ему не следовало отлучаться из стана, но Подопригора рассудил: дело такое, что нужно самому рассказать Гуляй-Дню, кто его зовет, и хорошепько рассудить, прежде чем идти к Лаврину Капусте. Дьявол его знает, какое там гетманское слово должен сказать Капуста? Может, в Чигирине задумали что худое против низовиков? Послушались наветов кошевого?.. Все могло быть! Беспокоило и то, что сам Капуста пожелал вести переговоры с низовиками.

Гуляй-День внимательно выслушал Подопригору. На берегу низовики вялили рыбу. Низко кружились чайки, плыли на восток легкие облачка, от костров на берегу несло едким дымом. Гуляй-День посасывал свою трубочку и раздумчиво молчал. Вспомнил Хмель про низовиков. Не кого-нибудь послал с ними говорить, а самого Капусту.

— Гляди, Иван, как бы тот Капуста нас не подвел…

Гуляй-День ничего не ответил Подопригоре. Будто и не слыхал его предостережения. Думал о своем. Чувствовал — не миновать нового похода. В памяти снова возник январский день на майдане в Переяславе, разговор с гетманом, а после встал перед глазами повитый туманом Дон, Великий Курган, пепелища на месте домов и обгорелый пень явора, росшего возле хаты, — свидетель смерти Нимфодоры и плена Оленки. Где она теперь, сердешная? Печаль охватила сердце. Молчал Гуляй-День. И Федор Подопригора тоже замолчал, понимая, что не нужно торопить Гуляй-Дня.

Много станичников-донцов пострадало тогда от набега янычаров. Мишка Чумаков неведомо как и жив остался. Изувечили казака аспиды турки! Думали станичники — не выживет от ран хлопец. А он, выжив, не был тому рад. Какой теперь из него казак! Одного глаза нет, правая рука искалечена, хромает… Увидел Гуляй-Дня Мишка, не выдержал и заплакал. Обнял его, как сына, Гуляй-День. Молча поцеловал в лоб. Правда, лучше для казака смерть, чем такое увечье. Но то, что увечье это ради Оленки сталось, наполнило сердце Гуляй-Дня невыразимой теплотой к Мишке. Сказал хлопцу, что отомстит и за Оленку и за него. Что когда-нибудь увидит Оленку — не верил уже Гуляй-День. Лучше пусть руки на себя наложит дивчина, чем бесчестье испытать.

Сам не свой воротился тогда к низовикам Гуляй-День. Проходили дни, но не было утешения для застывшего в горести сердца. Теперь снова припомнилось все. Отчего бы это? Зажглась слабая надежда: может, прикажет гетман в поход идти на Крым, на города, где невольников держат татары? Известно ведь — как раз по весне торгуют невольниками в Кафе, Гезлеве…

— Что же, Федор, поедем к пану Капусте, — сказал Гуляй-День, подымаясь.

А Подопригора был недоволен молчанием своего побратима. Что это у него, язык отнялся?

Воротясь в стаи, Гуляй-День и Подопригора тотчас пошли к Лаврину Капусте.

Он встретил низовиков ласково. Указал на ковер. Сел сам, по-татарски скрестив под собой ноги. Гуляй-День и Подопригора уселись напротив. Взяли из атаманова кисета табачку, набили свои трубки, закурили. Почувствовали низовики — званы они на доброе дело, обиды не будет. Подопригора постепенно расправил плечи: впервые в жизни приходилось ему так близко сидеть с гетманским атаманом — дело немалое!

Гуляй-День слушал внимательно Лаврина Капусту. Из его слов выходило — гетман не оставит низовиков без помощи, не даст им блуждать сиротами по свету. Пусть собирает Гуляй-День всех на великое дело.

Спросил чигиринский атаман, где теперь семья Гуляй-Дня. А когда Гуляй-День рассказал про беду, какая сталась с семьей, Капуста задумался, замолчал, словно забыл, для чего и звал к себе низовиков.

— Горе великое у тебя, Иван, — сказал Капуста. — Дочка твоя у янычаров в полоне, сколько наших людей у татар! Иезуиты в Варшаве готовят новое посполитое рушение, на Подолии Потоцкий жжет села, избивает и бесчестит жен и детей, казаков на кол сажает. Война великая будет. Стрелецкие полки уже выступили из Москвы. Теперь не искать уже нам у басурманов ласки. Великий поход будет, и идти вам, низовикам, под булаву гетманскую, часу не медля.

Подопригора воспользовался минутой, заговорил. Пожаловался тут же на кошевого Сечи Лыська. Как на собак смотрит на низовиков. За людей не считает. Хлеба не дает, пороха не дает, соли не дает, даже в сеченую церковь не пускает. Про церковь сказал для красного словца, туда низовики не больно добивались, А если еще когда татар пошарпают — грозился кошевой послать своих казаков разогнать низовцев, курени и землянки разорить. Вот какие времена пошли!..

Лаврин Капуста махнул рукой. Такого больше не будет.

— Все, что потребно, — сказал, — получите во многом числе: и пороха и пуль дадут на Сечи. И в церковь пускать будут. — Прищурил глаз, усмехнулся. Понял, дьявол, как это но церкви болеют низовики. А потом, сурово сводя брови, проговорил: — Я не поп, вы не богомольцы, исповеди вашей, казаки, мне не надо. Велел гетман дать тебе, Гуляй-День, пернач. Верховодь, собирай всех в паланки. Разбойников и проходимцев прочь гони. А всех, кто к настоящему делу пригоден, тех бери под свой пернач. Знаю, о чем спросить хочешь. Впишут ли вас в реестр? Впишут, Мое слово твердое. Именем гетмана Хмельницкого говорю. Скажу тайну, пусть пока никто о том не знает: пошлет вас гетман со своими казаками промышлять над ляхами. Сечевики будут стоять здесь. Им приказ — следить орду, чтобы не выступала за Перекоп.

Лаврин Капуста встал. Открыл скрынку, стоявшую в углу шатра, достал из нее пернач и протянул Гуляй-Дню.

Гуляй-День и Федор Подопригора вскочили на ноги.

Гетманский посол подошел вплотную и торжественно проговорил:

— Принимай пернач, куренной атаман низовых казаков, как повелел именовать тебя гетман.

Гуляй-День взял обеими руками пернач и, прижимая его к груди, тихо ответил:

— Пускай теперь бережется шляхта проклятая. Не пожалеет гетман Хмель, что дал мне пернач. Нет, не пожалеет, — уверенно повторил он.

— И вот тебе универсал гетманский, согласно которому ты должен подымать низовой курень в поход и, не медля часа, выступать в Чнгирии.

Гуляй-День засунул пернач за пояс и взял универсал.

— А тебе, Подопригора, быть есаулом в низовом курене.

Лицо у Подопригоры вспыхнуло, точно огнем озарилось.

— На меня, пан атаман, будь надежен. Так и скажи гетману: будут низовики все делать, как он повелит. он — гора, а мы ту гору со всех сторон подпираем, вот и прозвание мое — Подопригора!

— Слова разумные, казацкие, — одобрил Капуста. — Бог в помощь вам, казаки. Выступайте. Кошевому Сечи я уже отдал приказ, чтобы коней и всякое войсковое снаряжение дано вам было в достаточном числе.

Попрощавшись с Капустой, Гуляй-День и Подопригора вышли из шатра.

Гуляй-День шагал, крепко сжимая в руке пернач. Кругом толпились низовики. Кое-кто был уже под хмельком. Кто-то выкрикнул:

— Слава!

— Слава нашему куренному! — во весь голос крикнул Подопригора, размахивая шапкой.

Гуляй-День поглядел на него весело. Низовики горланили изо всех сил:

— Слава куренному Гуляй-Дню!

— Слава Гуляй-Дню!

— А чтоб тебе, Федько, сто чертей в печенку! — рассердился Гуляй-День.

Но видел Подопригора, что гнев Гуляй-Дня невелик.

Федор Подопригора шагал рядом с Гуляй-Днем, гордо подняв голову. Попадись ему сейчас пан Конецпольский, он бы ему заплатил все чинши, какие задолжал, сразу! И осып, и рогатое, и сухомелыцину, и желудное, и очковое, и подымное — так, что от самого пана закурило бы едким, поганым дымом.

Низовики выбежали на шалашей, землянок, куреней своих. Развели костры. Требовали, чтобы Гуляй-День рассказал, о чем гетманский посол говорил. А когда узнали, что гетман жалует их и считает всех казаками, да еще пернач дал Гуляй-Дню, которого они уже давно выбрали своим атаманом, то тут такое началось над Днепром, что гулкое эхо покатилось в синюю даль опускавшегося на степь вечера, подобное пушечным залпам.

Шумели низовики:

— Теперь и нас казаками считать будут…

— Можно будет по своим домам после войны разойтись.

— Русские люди на помощь пришли! Вот где ищи правду!

— Нехай король Ян-Казимир с панами своими пятки салом мажет…

— А мой пан Калиновский, пожалуй, в Краков уже к своему брату утек.

Гуляй-День пошел в курень. Туда собрались старейшие низовики. Совет держали, как дальше быть. Приговорили: через два дня подыматься и выступать.

Прибежал есаул от кошевого. Поклонился Гуляй-Дню низко, а прежде, харцызяка, нос задирал, когда к нему ходили просить соли да хлеба. Сказал есаул: пан кошевой просит пана куренного низового казачества.

Гуляй-День подмигнул казакам.

— Пошли, пан Подопригора!

Ухватясь за бока, низовики хохотали, а сечевой есаул прямо остолбенел.

В тот вечер у костров над ериками низовики наварили ухи из окуней и щук, поперчили с легким сердцем, сдобрили яловцом[15], глядели на небо, усыпанное звездами, и вспоминали далекие родные дома, с тоской покинутые из-за злого своевольства панов-ляхов. Думали о своих матерях, женах, детях, сестрах… Но на этот раз было на душе светло. Не оставил их Хмель, вспомнил!

Людно было у костров. Пришли сечевики в гости, принесли оковытой, вина заморского, сала, цибули и две мерки соли. Выпили за братство, менялись саблями и шапками, сечевики ругали своего кошевого Леонтия Лыська. Нос воротит от нашего брата, паном стал, и свои курень все тащит. Одних ковров нахватал столько, что ими, пожалуй, путь от Хортицы до Чигирина выстлать можно. Ко всем чертям такого кошевого! Вымазать бы его дегтем, вывалять в перьях и выгнать в степь. Пусть катится, как трава курай.

Когда уже вдосталь было попито и поедено, и в бубны ударено, и в пляс хожено так, что искры от костров летели в темную ночь, Федор Подопригора завел песню:

Славнi хлопцi-запорожцi

Biк звiкували — попа не видали,

Як побачили та й у полi цапа[16],

Отаман каже: «Оце, братi, пiп, пiп»,

Осавул каже: «Що ii я причащався».

Сильные голоса весело раскололи степную тишь, и в них потонул высокий голос Подопригоры. Катилось над кострами, над озерами и ериками:

Славнi хлопцi-запорожцi

Biк звiкували — церкви не видали,

Як побачили та й у полi скирту,

Отаман каже: «Ото, братi, церква»,

Осавул каже: «Я в нiй сповiдався…»

Кошевой Лысько, проводив гостей, взошел на крепостной вал. Прислушалея к песне, сплюнул в ночь, скрипнул зубами и погрозил кулаком в ту сторону, где светились огни.

Лаврин Капуста, гетманский посол, приказал кошевому дать низовикам пороха, пуль, сабель, лошадей, хлеба и соли, сапог и разной одежды. Только что шел об этом разговор с куренным. Даже пришлось по чарке горелки выпить.

Что было делать кошевому?

Низовики уже спали. Вскоре и их позовут трубы. Может, и посчастливится еще повидать родные места? Все могло быть на сем свете…

13

И очень рано этой весной прокатил свои оглушительные залпы первый гром в Диком Поле, покропило с неба теплыми дождями на прошлогодний курай, на сухой ковыль. Косматые тучи кинули тень на степное море, а гром катился дальше, на восток и на запад, и, прежде чем этого можно было ожидать, грянул над королевским дворцом Яна-Казимира в далекой Варшаве. Его преподобие архиепископ Гнезненский увидел в этом хорошую примету, посланную самим небом.

— Вот так и наши пушки, ваша ясновельможность, — сказал он Яну-Казимиру, — вскоре загремят под стенами Москвы, а схизмат Хмель будет целовать ваши сапоги, покрытые пылью победной баталии, вымаливая себе милость…

Ян-Казимир довольно улыбался. Надувал щеки. Трогал коротко подстриженные усы. Слова архиепископа проливали целительный елей на душу короля, утомленного настойчивостью канцлера Лещинского и всяческими страхами, о которых неизменно сообщал правитель государственной канцелярии Ремигнап Пясецкий.

В действительности было отчего беспокоиться. Сенатор Млоцкий, которого король посылал в Москву отговорить бояр от мысли идти на защиту Хмельницкого войной против Речи Посполитои, прибыл назад, не достигнув цели. Письмо архиепископа Гнезненского патриарху Никону осталось без ответа. Бояре и сам царь Алексей твердо стояли на своем.

Маршалок Тикоцинский, ссылаясь на сообщения верных людей, доставленные гонцами с Украины и из соседних с Московским царством земель, докладывал, что стрелецкое войско уже перешло рубеж Украины, а значительная часть его двигалась на запад.

Поражение, которое Хмельницкий нанес коронному войску под Батогом, оставило глубокие и незаживающие раны на теле Речи Посполитой. Так говаривал не раз канцлер Лещинский, и это принужден был повторить себе король Ян-Казимир, несмотря на утешительные слова архиепископа.

Гром, прокатившийся над королевским дворцом в Варшаве, вещал грозу. Король Яп-Казимир стоял у окна в своем кабинете и тоскливо глядел на ровно подстриженные газоны. Вокруг мраморной беседки весело били фонтаны. Самый большой из них, из розового мрамора, окруженный статуями нимф, взявшихся за руки в хороводе, был подарен королю ханом Ислам-Гиреем. В Крым, кстати, выехало королевское посольство. Теперь можно было надеяться, что Ислам-Гирей не послушается уговоров схизмата Хмеля. Москва вместе с Украиной — зрелище для Ислам-Гирея нежелательное. Но разве только для Ислам-Гирея? Будет ли рад такому союзу султан Мохаммед IV, его возлюбленный брат, как сегодня утром писал ему король в своей грамоте?

Венецианский посол граф Кфарца уверял короля, что дож Венеции все сделает, лишь бы дать возможность королю покончить с московитами.

Шведский посол Мейер не далее как вчера на тронной аудиенции сказал:

— Королева Христина поручила мне уведомить ваше величество, что шведское королевство с большим сочувствием относится к вашей домашней войне.

Эти слова много значили. Даже хмурый Лещинский от удовольствия зажмурился. Выходило, что шведское королевство считает предстоящие события в Речи Посполитой личным делом короля и не намерено вмешиваться.

У Яна-Казимира слегка отлегло от сердца. Обедая вместе с королевой Марией-Луизой в ее покоях, он был на удивление любезен и учтив, не в пример своему вчерашнему мрачному настроению. Даже согласился принять участие в маскараде, который устраивала Мария-Луиза. Два бокала вина, присланного из Парижа от королевы-матери Анны, совсем развеяли печаль и тревожные мысли.

Чтобы сделать приятное королеве, Ян-Казимир сказал:

— Когда мы будем короноваться на престол царей московских, пани, пригласим из Парижа королеву Анну. Ей будет любопытно поглядеть на толстых бояр в длинных шубах и с нечесаными бородами.

Мария-Луиза, довольная, захлопала в ладоши.

— Государь, вы мне подали хорошую мысль. На маскараде я наряжу нескольких панов в боярские одежды, запряжем их в повозку, а на повозке будет сидеть ваш пес Марс.

— Мы еще не порвали совсем с Москвой, будут чужеземные послы, это может показаться неуместным…

Король возражал нерешительно.

Но Мария-Луиза, как и подобает настоящей француженке, не успокаивалась:

— Государь, ведь вы сами говорили, что война неизбежна? А знаете, что я еще придумала, государь? Привяжем нашему карлику Курцио на голову казацкий чуб, дадим в руки вместо булавы метелку, напишем на табличке, которую повесим на груди: «Хмельницкий», — и он все время будет сидеть в ногах у вашего величества, сметать метелкой пыль с ваших туфель и лизать их, Как собака…

Было много способов оскорблять московитов и Хмельницкого, выдумки королевы поправились королю и доставили ему некоторое удовольствие. Но вскоре снова зашевелились тревожные, недобрые предчувствия. Досада брала из-за немца, который составил ему лживый гороскоп. Будь жив Оссолинский, король наговорил бы ему много неприятного.

Всеми своими бедствиями Речь Посполитая и ее король были обязаны чигиринскому сотнику Хмельницкому! От того, что на маскараде он будет изображен карликом, лижущим туфли короля, вреда ему не станет. Своевольный и зловредный хлоп неслыханно возвысился! Будь возможность примириться с ним, король — он должен был это признать — не колебался бы ни минуты. Но проклятый схизматик ведет себя, как шляхтич, изображает из себя вельможную особу.

С весной надвигались грозные события, отвратить которые уже никто — ни король, ни канцлер, ни великородная шляхта — не мог. Был уже подписан указ о посполитом рушении, о новой подушной подати с каждого дыма, о наборе рекрутов в пехоту. Саксонский курфюрст Фридрих дал позволение нанимать в Саксонии ландскнехтов. Двести пятьдесят тысяч талеров прислал папа Иннокентий X. Император Фердинанд III обещал свою помощь.

На юге выступил в поход коронный гетман Станислав Потоцкий. Литовский гетман Януш Радзивилл держал под своей булавой восемьдесят тысяч отборного войска.

В соборе святого Витта папский нунций Иоганн Торрес прочел воскресную проповедь. Говорил о великом испытании, выпавшем по воле неба для людей католической веры, и о неизменной силе папского благословения, снимающего самые тяжкие грехи с каждого католика, который мечом своим принесет смерть еретику.

На проповеди присутствовал весь двор во главе с королем и королевой, много сенаторов, иноземные послы.

В тот же вечер состоялся маскарад. Перед королевским дворцом были устроены огненные забавы. В замке гремели пушечные выстрелы. Королевские кравчие на золотом блюде длиною в семь пядей внесли в банкетный зал лебедя, сделанного из сахара, в золоченом клюве которого трепетали две розы — голубая и белая, то есть король Ян-Казимир и королева Мария-Луиза. Шляхта кричала: «Виват!» Карлик Курцио обливался потом, обмахивая булавой-метелкой туфли короля и то и дело вылизывая их тонкую кожу своим похожим на грязную тряпку языком.

…В Чигирине гетман Богдан Хмельницкий получил сообщение, привезенное гонцами, о том, что хоругви коронного гетмана Станислава Потоцкого сожгли Шаргород, вырезали жен и детей, а всю молодежь угнали на запад в полон.

Полк Ивана Богуна сражался у Винницы и Литина. Пылали подожженные польскими жолнерами села. От Меджибожа, вдоль всего шляха, проходившего по Черному лесу, торчали колья, на которых мучились посполитые, а рядом, по приказу коронного гетмана, пылали смоляные бочки.

Смрад горелого тела, вопли терзаемых долетели до гетманской канцелярии в Чигирине. Гонец, привезший грамоту от полковника Богуна, обессиленный долгой и тяжкой дорогой, спал на крыльце, приткнувшись потным лбом к столбу.

Гетман крикнул генерального есаула Лисовца. Сказал тихо:

— От моего имени немедля извести Осипа Глуха — всем полком с пушкой идти на помощь Богуну.

Есаул кинулся к дверям, придерживая саблю.

— Стой, дьявол! — Внешнее спокойствие на миг изменило ему. Но овладел собой: — Созвать генеральную раду старшин. Ивану Золотаренку быть тут немедля,

14

…В Москве, в кремлевских приказах, было людно. В другие годы торчали бы здесь об эту пору одни просители, а на папертях соборов юродивые собирали бы медяки. Теперь не то.

Великородные бояре, и все столышки, и думные дьяки, и подьячие с постельного крыльца прямо в палаты идут и идут. У коновязи лошадей, как на большой ярмарке.

В Стрелецком приказе Артамон Матвеев с воеводами грызётся:

— Почто торгуетесь, как гостинодворцы? Ратных людей должно быть столько, сколько государь повелел. Животы распухли от кваса и хлеба, бороды обовшивели. Честь матери-земли русской вам не дорога.

Воеводы кряхтели, чесали в затылке: мол, будет по цареву повелению. Выходили из приказа с багровыми лицами, точно в бане побывали.

В приказах Пушкарском, Оружейном и Бронном гудит народ, как в ульях пчелы. Гости московские и купцы-иноземцы носом учуяли: деньгами пахнет. Кто посметливее, тот сразу нашел способ, как мошну набить. Железо потребно было в великом количестве.

Ближний боярин Морозов не хуже предприимчивого торгового человека. Не растерялся боярин. Поставил на войско своего сукна для кафтанов столько, что купцам и соваться в Стрелецкий приказ нечего.

Шведские послы на своем подворье сидели. Через своих людей обо всем знали. Адам Виниус тоже прибегал ежедневно. Больше беседовал с великим послом глаз на глаз.

Прибыл из Вены, от императора Фердинанда III, посол, кавалер Алегретти. В Посольском приказе Афанасий Лаврентьевич Ордын-Нащокин говорил императорскому послу:

— Цель нашей войны не захват чужого. Украина сама поддалась под высокую руку царства нашего. Три года просила нас о том. Мы не о войне помышляли. Уповали на Москве: король Ян Казимир сжалится над страданиями народа православного. Еще прошлой осенью послали свое посольство — князя Репнина с боярами, — король и шляхта нас не послушали. Теперь совершилось то, чего весь край черкасский хотел. А что касается Смоленска и прочих городов и отческих земель русских, кои шляхта польская захватила силой, то далее такую несправедливость терпеть никак не можно.

Императорскому послу хотелось знать, какие Москва намерения имеет насчет Турции. Это понимал Ордын-Нащокин, но вел беседу так, словно такого государства и не было на земле. Знал — посол сам не спросит. Так и вышло. Не спросил.

Десятого мая, в погожий весенний день, царь Алексей Михайлович сделал на Девичьем Поле смотр всем ратным людям, кои должны были выйти в поход. На следующий день ближний боярин Семен Васильевич Прозоровский читал с думного крыльца указ о том, что его царское величество, всея Великия и Малыя Руси самодержец и многих иных земель и княжеств обладатель, идет войной на недруга земли русской, короля Речи Посполитой Яна-Казимира, дабы взять под защиту свою черкасские земли и возвратить насильно и неправедно захваченные отчины с городами Смоленском и иными…

На Красной площади звонил девятиглавый Василий Блаженный. Дюжие, рослые гостинодворцы раскачивали медные колокола. Им в ответ зазвучал над Москвой торжественный перезвон колоколов во всех церквах, монастырях и соборах. Казалось, это само небо, наполненное медным звоном, осыпает им великую Москву и всю землю русскую.

Патриарх Никон дал свое благословение. Ближние бояре туго подпоясали ферезеи, готовились к походу.

Пятнадцатого мая отпущена была в Вязьму икона Иверской богородицы, и в тот же день отправились туда воеводы большого и сторожевого полков.

Восемнадцатого мая вся Москва провожала в поход царя Алексея Михайловича. Царь ехал на белом коне, покрытом златотканым чепраком. Седло желтой кожи, украшенное серебряными и золотыми гвоздями, с высокой лукой, сверкало на солнце. На царе была походная одежда, высокая горлатная шапка, какую носили стрелецкие воеводы, сбоку сабля в позолоченных ножнах, на ногах серебряные шпоры с золотыми звездочками. За ним ехали Борис Иванович Морозов да Илья Данилович Милославский. В большом полку воеводами были бояре — князь Яков Куденетович Черкасский и князь Семен Васильевич Прозоровский. В передовом полку — князь Никита Иванович Одоевский да князь Федор Прович Хворостинин, в сторожевом полку — князь Михайло Михайлович Темкин-Ростовский да боярин Василий Иванович Стрешнев.

За несколько дней до того в Чигирин, к гетману Хмельницкому, с грамотой царя выехал гонцом боярин Андреи Васильевич Бутурлин, брат думного боярина Василия Бутурлина, с двумя стрелецкими полковниками.

Боярин Василий Борисович Шереметев шел от Путивля на юг во главе большого стрелецкого войска, в двадцать тысяч мушкетов, с пушками и пищалями, с телегами ядер и пороха в обозе, на соединение с полками Хмельницкого для совместного бережения южных рубежей от татар и совместных действий против врага.

Войско, во главе которого ехал царь, пересевший за Москвой в закрытую позолоченную карету, двинулось по Смоленской дороге. Тем временем князь Трубецкой выступил из Брянска со своими полками и пушками на соединение с главными силами гетмана Хмельницкого, чтобы вместе, став одним табором, учинить промысел со стороны черкасской земли на Речь Посполитую. В царскую ставку на пограничье должны были прибыть также несколько больших полков гетмана Хмельницкого.

На Дон отправлен был боярин Троекуров с двумя царевыми стольниками с тайными наказами и грамотой царя: совокупно с казаками гетмана Хмельницкого зорко оберегать устье Дона, дабы от Азова никакого нападения султанских янычаров быть не могло, и следить за всем людом торговым или посольским, какой через донские города захочет идти на Азов и в турецкую землю. А в случае приказа гетмана Хмельницкого донскому атаману оному подчиниться и выступить в поход морем на турецкие крепости и города. Но об этом надлежало ведать только войсковому атаману Медведеву, и никому больше.

На Белую Русь должны были направиться посланцы гетмана Хмельницкого с его универсалами к поспольству, чтобы вставали против шляхты и отворяли крепостные ворота войску царскому и казацкому, идущему освобождать их от ляшского ярма.

Голова московских стрельцов Артамон Матвеев был весьма доволен. Теперь не с голыми руками выступили в поход. Теперь войско в полном снаряжении. Наконец Русь поднялась, чтобы возместить причиненный ей ущерб. Великая и Малая Русь — это позначительнее, чем какое-нибудь там Казанское или Астраханское царство. Пожалуй, защекотало в носу не только у короля Яна-Казимира, чихнулось и султану, и у королевы шведской в голове помутилось. Думалось Артамону Матвееву: «Вот когда укрепимся на Малой Руси, когда отвоюем Смоленск с вотчинами, южные рубежи укрепим, тогда и на север пойдем. Возвратим и Ямбург, и Орешек, и многие иные города, и земли наши, кои под шведами теперь».

Так рассуждая, мысленно отвечал Матвеев боярину Ордын-Нащокину, который когда-то считал: прежде нужно отвоевать свои земли на севере, а потом уже двигаться на юг. Чудак! Как можно идти на север, когда Смоленск к двух днях конного пути от Москвы! А в Смоленске войско польское стоит…

…Артамон Матвеев скакал на добром коне в сопровождении небольшой свиты в передовом полку, на стоянках ходил по шатрам, спрашивал стрельцов, не терпят ли в чем недостачи. Разгневался на полковника Цыклера, у которого в полку оказался непорядок: пушки везли без чехлов, от дождей стволы заржавели; порох подмочен; сухари зацвели. Цыклер стоял багровый перед стрелецким головой. Помалкивал. Матвеев обещал самому царю доложить. Топал на полковника ногами и совал кулак, поросший черным пухом, под нос полковнику, словно перед ним не офицер иноземной службы, а худородный дворянин, а того хуже — смерд поганый… Цыклер пыхтел, глотал обиду, думал:

«Погоди! Увидим, как ты с радзивилловскими рейтарами повоюешь!»

Ночью, отойдя по нужде от своего шатра, прислушался Матвеев, о чем толковали стрельцы у костра.

— В черкасской земле барщины, сказывают, нету.

— Брехня!

— Вот тебе и брехня! Дьячок приказный сказывал, божился…

— Брехня!

— Кто же брешет, он или я?

— Оба.

— Ты не больно! — голос прозвучал неуверенно. — Гетман у них из простых казаков, чернь не обижает, шляхту польскую выгнал, попов польских выгнал, видишь, и с вашим царем в союз вошел…

— Царев отец тоже не царем был, а дед у него или прадед, может, из смердов происходит…

— Ты это к чему? Царем хочешь быть?

Дружный смех поднялся над костром. Матвеев замер, вытягивая шею.

— Поляков побьем — увидишь, обуздает царь бояр… Они и у него в печенках сидят.

— Ожидай! Тебя к столу позовет, скажет: «Садись со мной, Крашенинников, мед-брагу попивать. Соскучился по тебе».

У костра снова засмеялись.

— Эх, злой язык у тебя, Чуйков, и мысли едкие! Тяжко тебе жить…

— А тебе, видно, с боярами легко? — послышался сердитый шепот. — Царь и бояре заодно. Горе меня отравило, нужда язык отточила: жрать нечего, так каменья грыз и язык на них отточил… Э-эх! Спать пора.

Голоса затихли. Матвеев постоял еще несколько минут; ужо собрался было возвращаться в шатер, недовольно покачивая головой, когда у костра снова заговорили:

— Ты, может, и Смоленск у шляхты отобрать не хочешь? Может, и черкасам помощь подать не хочешь?

Молчание продолжалось недолго, потом послышался голос:

— Смоленск — моя земля, не только боярская да царева, и черкасы такие же люди, как мы с тобой, православные, братья мои… Я воевать буду. Только… — не договорил.

Матвеев увидел, как над костром выросла высокая темная фигура.

— Пойду от вас, не заснешь тут с вами… — И ушел прочь от стрельцов.

— Чуйков! — позвали его от костра. — Вернись, Чуйков!

Но стрелец не ответил, быстро зашагал прочь и вскоре растаял в темноте.

Артамон Матвеев воротился в шатер. Лег на кошму, накрывшись кафтаном. Слышанное не выходило из головы. Утром сказал полковнику Цыклеру:

— Солдат у тебя Чуйков неладное плетет языком насчет бояр и его милости царя… И вообще не стрельцы у тебя, а цыгане с ярмарки… Ты у меня гляди, полковник!

Пе попрощавшись, уехал Артамон Матвеев из лагеря.

Полковник Цыклер приказал позвать стрельца Чуйкова.

Едва Чуйков вошел в полковничий шатер, Цыклер накинулся на него с криком:

— Ты что языком плетешь, холоп поганый? Плетей захотел? — и ткнул своим пудовым кулаком в лицо Чуйкову.

Тот выплюнул на землю зуб, рванулся всем телом к полковнику, но, опомнившись, попятился назад. Опустив голову, молча глотал соленую кровь. Мучила мысль: «Кто же наветчик? Неужто Крашенинников?»

Хотел Цыклер для науки ударить Чуйкова еще раз, но, занеся кулак, должен был его опустить.

— Ты меня, твоя милость, не трожь. Как бы греха не было… — услыхал из окровавленных уст стрельца.

— Прочь, холоп! — яростно завопил Цыклер.

Стрельцам, вбежавшим в шатер, приказал:

— Взять его и приковать к пушке, пускай так пешком и тащится до самого Смоленска.

…Прикованный за ногу к пушке, шел, уставя глаза в землю, Чуйков. Гнев и обида отлегли от сердца. Осталась только горечь — она горше соли, посыпанной на рану, язвила душу.

Чуйков вспомнил Тулу, спокойные слова старого оружейника Сверчакова, вспомнил Демида Пивторакожуха, его Александру… Где-то они теперь? Может, и Демид так же тащится? Может, и его за правдивые слова приковали цепью к пушке, точно пса?

Подходил дважды Крашенинников, переминаясь с ноги на ногу, уговаривал:

— Ты, Чуйков, на меня сердца не держи… Думаешь, я донес? Бог побей меня, если когда-нибудь злое слово против тебя молвил! Спроси Онуфрия, Федьку — всю ночь до самого утра вместе у костра спали…

Чуйков молча слушал горячий шепот Крашенинникова. Может, так, а может, и нет. Все равно обиды на стрельца ь сердце не было и гнева тоже не было. Сказал бы ему… да не поймет.

Крашенинников еще что-то бормотал над ухом, но Чуйков не стал слушать. Свои мысли давили душу, печалили глаза.

15

Ожидали выхода гетмана.

Напряженная тишина стояла в радной палате. Хотя старшина догадывалась, о чем поведет речь гетман, однако предчувствие чего-то особенного волновало каждого.

Больше всех беспокоился Иван Золотаренко. Ему казалось, что и Богун, стоявший слева от него, и Семен Волевач, по правую руку от него, хорошо слышат, как часто бьется его сердце.

Что и говорить! Было о чем тревожиться. Когда еще подарит судьба такой удачей?

Точно пушечный залп в честь тех радостных мыслей, которые овладели им, куда-то прочь отодвинув заботу, раскатисто прокатился вдали гром, и Золотаренко увидел в небе, сквозь широкое окно, многоцветную дугу радуги. Она, опоясав Чигирин, исчезала где-то за зелеными лугами у тихого Тясмина.

«Добрая примета», — подумалось сразу. Точно угадав его мысль, Богун наклонился и, щекоча усом щеку, ласково сказал Золотаренку:

— Тебе путь стелется, Иван, — видишь, какая радуга… Радуйся!

Но ответить Богуну Золотаренко не успел.

Два сердюка у дверей в гетманские покои откинули пики. Высокая резная дверь отворилась. Нагнувшись, чтобы не зацепиться за притолоку, быстрыми шагами прошел на середину палаты генеральный бунчужный Василь Томиленко.

От нахлынувшего волнения сильно сжалось сердце; Золотаренко так и не расслышал, что говорил своим звонким голосом Томиленко, хотя стоял в каких-нибудь трех-четырех шагах от него.

Точно пылью, поднятой всадниками, запорошило хорошо знакомые лица полковников, и казалось — все они в эту минуту смотрят на него и глаза у них злые и строгие… Мелькнула мысль: можно ожидать недоброго.

Хотя все было решено, но кто знает, какое слово кинет Лукьян Мозыря или загадочно молчаливый Осип Глух? Захочет ли поднять за него свой пернач Мартын Пушкарь? А может, ночью успел побывать у гетмана Выговский?.. Хотя поутру он поздравлял и обнимал за плечи, но такая уж худая слава у генерального писаря: если в глаза тебе приязнен, знай — нагадил где-то тебе, рыжий лис.

За окнами зашумел дождь, сбивая пышный цвет с черемух. Радуга не исчезала. Золотаренко глубоко вздохнул и, повернув голову к дверям, встретился взглядом с Хмельницким, который в эту минуту входил в палату.

Перехватив ласковый, улыбчивый блеск гетманских глаз, он крепко закусил губу под русыми усами, чтобы сдержать радостную усмешку.

Вслед за Хмельницким к широкому столу, накрытому алым бархатом, прошли царские воеводы — Андрей Бутурлин да Ромодановский, думный дьяк Алмаз Иванов, генеральный судья Богданович-Зарудный, Силуян Мужиловский, только нынче утром прискакавший из своих Петривцев, генеральный скарбничий Иванич.

Василь Томиленко стал позади гетмана, держа над его головою бунчук.

Выговский, с охапкой пергаментных свитков под мышкой, остановился возле стола, как всегда ласковый, внимательный и все же слегка взволнованный. Это заметил Богун, подтолкнул локтем Золотаренка и шепнул:

— Видать, залил Хмель рыжему сала за шкуру…

Хмельницкий внимательно, неторопливым взглядом обвел знакомые лица. Из-под его косматых бровей пронзительно поблескивали глаза.

Полковники стояли полукругом, тесно, плечом к плечу.

На этот раз не спешили они по домам. В глазах у многих ловил он знакомый ему нетерпеливый, вопросительный огонек.

Слухов было много. По-разному истолковывали вести, привезенные посольством из Москвы. Кто веселился, на радостях не одну кварту меду опрокинул, кто, озираясь, язвительным словом поносил и хулил его, кто глаз закидывал туда, на запад, где еще просыхала после весенних ливней торная Варшавская дорога. Ей-ей, они и не представляют себе, полковники, как много знает гетман! И то, о чем неосторожно болтали после выпитой чарки, и то, на что только намекали в осторожной беседе, — все ему известно. Все, все!

«А знать не мешает», — подумал Хмельницкий, и уже мысли перенеслись к иному. Да! Этой минуты он ждал давно. Так ли просто все совершилось, чтобы, не взвесив в сердце своем каждого слова, которое дороже золота, начать об этом речь с полковниками?..

Но он знал также, что за стенами радной палаты, в самом Чигирине и во многих других городах и селах, на Низу, на Сечи, в заставах по всему пограничью, всюду, где есть живая душа, его действий ждут с тревогой и надеждой. Ждет вся Украина!

Хмельницкий видел, как в ожидании его слов прояснилось лицо Богуна, который из самой гущи боевой схватки прискакал на генеральную раду, как напряженно вытянул шею Суличич, как облизнул пересохшие губы Мартын Пушкарь, как косился исподлобья Федор Полуботок и рядом с ним покусывал тонкий ус всегда недовольный Филимон Сулима… Даже уловил за спиной отрывистое дыхание Василя Томиленка и краем глаза поймал настороженное лицо Выговского и припухшую рожу Тетери, который, видать, на радостях, что добыл в Москве грамоты на новые маетности, хорошо угостился медом…

И все они, кто стоял здесь, в радной палате, стены которой слыхали доброе и худое, сладкое и соленое, которые не раз видели его в тягости и одиночестве, все они — полковники, под чьими перначами стоит большое и отважное войско, — были в эту минуту перед ним как на ладони, со своими стремлениями, заботами, упованиями, надеждами и враждой.

«Погодите, — подумал Хмельницкий, — дайте срок… Кесарю — кесарево… А сейчас буду всех вас держать в кулаке, ни одного не отдам для злого дела в лапы иезуитской нечисти, будете отчизне-матери службу служить, хотите того или нет…»

В эту минуту Иван Богун посмотрел в глаза гетману. Несколько мгновении они глядели в глаза друг другу, уверенные, что думают об одном.

И действительно, так оно и было. И гетман и полковник Богун думали о том, что долго ждала Украина этого дня. Долго! Легко ли было достичь его даже в мыслях? А дойти? Дойти — живыми — через муки, пожары, кровь, нечеловеческую злобу, силой разрывая звенья иезуитских оков, ядовитую паутину, вытканную подлыми ткачами смерти в далеком Ватикане. Были бы теперь Кривонос, Морозенко, Небаба, Нечай, Тимофей… И еще тысячи тех, кто спит под курганами в широкой степи, на чужой земле, под стенами городов и крепостей, тысячи погибших на колу… А те, что и теперь пьют горькую полынную отраву в татарской и турецкой неволе?..

Тихо было в радной палате. Каждый с нетерпением ждал слов гетмана, и каждый понимал, почему он не торопится. Есаул Демьян Лисовец растворил окно. Свежая прохлада ворвалась в покои. Невидимая дождевая капля, занесенная ветром, оросила лоб Хмельницкого. На миг притушил ресницами блеск глаз.

Неподвижно замерли полковники: вот сейчас начнет речь гетман. Руки крепко сжимают перначи. Хмельницкий, взяв со стола булаву, поднял ее и сказал:

— Начинаю генеральную раду старшин. Прошу садиться.

Усаживались на скамьи, стоявшие вдоль стен палаты, неторопливо, устраивались поудобнее. За красным столом сели генеральная старшина и гости московские. Только гетман остался на ногах.

Сдерживая свой басовитый голос, он продолжал:

— Бог сподобил меня объявить ныне о великом походе, который начинаем совместно с войском московским, под высокою рукой царя Алексея Михайловича, против короля и шляхты Речи Посполитой. Отписал нам царь, что самолично пребывает сейчас при войске.

На минуту Хмельницкий замолчал, прислушиваясь к одобрительному шепоту полковников. Снова поднял булаву. Воцарилась тишина.

— От имени его величества царя Московского, — при этих словах рада встала, — я, верный подданный его, властью, данною мне им и всем войском нашим, созвал вас, панове полковники, чтобы вершить совет и спросить вас, готовы ли ваши полки, при оружии ли войска, нет ли недостачи в ядрах.

Хмельницкий сел за стол. Все уселись. Тогда первым поднялся Иван Богун. Звонко прозвучал его голос под дубовым резным потолком радной палаты:

— Мой полк, паны рада, и пан ясновельможный тетин, и паны воеводы царские, стоит оружный и готовый к битве. — Богун улыбнулся, блеснув из-под черных усов ровными зубами. — Да, по сути, мы уже ее ведем с жолнерами Потоцкого…

Вслед за Богуном поднялся Мартын Пушкарь, полковник полтавский, за ним Павло Тетеря — переяславский, за ним Павло Яненко — киевский, Иван Гулянецкий — миргородский, Павло Карпенко — каневский, Филон Горкуша — паволоцкий, Федор Полуботок — фастовский…

Полки были готовы. В сущности, гетман хорошо знал об этом, но хотел, чтобы каждый полковник сам объявил о том раде, сказал о том царским послам и воеводам.

— Паны рада, — сказал гетман, не подымаясь, — пошлем, не тратя времени, полки Черниговский и Нежинский с пушками на Оршу и Смоленск, на соединение со стрелецким войском. Одновременно, паны рада, послал я гонцов наших на Белую Русь с моими универсалами к тамошним посполитым, дабы поднимались на шляхту, открывали ворота городов и замков нашему войску. Думаю, паны рада, перечить мне в этом не станете.

— Хорошо сделал гетман, — отозвался Мартын Пушкарь. — Давно пора Белую Русь из-под панского ярма вызволять.

Черниговский полковник Семей Подобайло встал с места. Откинув со лба оселедец и закладывая его за ухо, оповестил:

— Паны рада, пан гетман! Из-под Гомеля прислал мне грамоту атаман Михась Огнивко, который третий месяц со своим отрядом в полторы тысячи воинов бьется с жолнерами Радзивилла. Просит в той грамоте Михась Огнивко дать ему оружия и челом бьет тебе, гетман, о том.

— Как видите, паны рада, грамоты на Белую Русь послав, мы поступили изрядно.

— Известное дело. Нас там ждут давно! — раздельно выговорил Выговский. — Но давать оружие, думаю, еще не время. Кто знает, что это за Огнивко?..

— Панов припекает, как видно, — перебил генерального писаря Богун.

— А как бы то оружие, которое дадим, не забрал у повстанцев Радзивилл да против нас не употребил его, — закончил Выговский.

Хмельницкий легонько прихлопнул по столу ладонью.

— Оружие Михасю Огнивку дадим! Не голыми же руками им с жолнерами биться. Как мыслишь, генеральный обозный?

Тимофей Носач сказал с места:

— Думаю, нужно дать.

— Как, паны рада?

— Дать! Дать! — послышалось со всех сторон в ответ на вопрос гетмана.

Выговский пожал плечом и заметил:

— Конечно, нужно дать оружие. Я тоже не перечу, паны рада, пан гетман.

— А видно, с большой охотой даешь, милостивый пан писарь! — пробасил Мартын Пушкарь.

— Людям, что поднимаются на Белой Руси, помочь непременно следует. Его царское величество государь Алексой Михайлович послал гуда свои грамоты и людей послал, — сказал с места Андрей Васильевич Бутурлин.

— Добро! Добро! — прозвучало в палате.

Некоторое время, пока Хмельницкий читал что-то по свитку пергамента, развернутому перед ним Выговским, в палате стояла тишина.

Подняв глаза от пергаментного списка, Хмельницкий встретился со взглядом Ивана Золотаренка. Золотаренко выдержал вопрошающий, строгий взгляд гетмана. Вспомнил вчерашние его слова: «Победы не одержишь — живым не возвращайся, не набег совершаем на шляхту, а войну отечественную начинаем. Запомни это крепко!» Казалось, и сейчас читал Золотаренко в глазах гетмана суровую правду этих слов.

— Панове рада, — начал Хмельницкий, — наказным гетманом над полками, которые выступают на соединение со стрелецким войском, мыслю, быть полковнику Ивану Золотаренку. Будет ли согласие ваше, панове рада?

— Добро! — услыхал Золотаренко веселый голос Ивана Богуна.

— Добро! — хрипло отозвался Пушкарь.

— Добро! — отчетливо проговорил Лукьян Мозыря.

— Добро!

— Добро!

— Добро!

Раздавались за спиной и рядом знакомые голоса. Тяжесть, которая давила, казалось, спала с плеч. Заходили мышцы на широкой груди под зеленым кунтушом. Лицо Золотаренка светилось радостью. Прикрыл длинными черными ресницами жаркие огоньки в глазах. Только чуть заметно вздрагивала синяя жилка на виске, выдавая волнение Золотареика.

— Если согласны, панове рада, то повелеваю тебе, наказной гетман Золотаренко, идти на Смоленск, не теряя времени. Белая Русь, братская нам земля, ждет своего освобождения, не будут белорусы домашней скотиной, как того хочет шляхта польская. Не будут! Жизни своей не пощадим, дабы вместе были Великая, Малая и Белая Русь! Тебе честь превеликая, полковник Золотаренко, плечом к плечу стоять в битвах с войском русским, которое уже выступило нам на помощь, дабы шляхетской неправде положить предел и иезуитскую моровую язву в прах стереть и по ветру развеять.

Золотаренко воспользовался минутным молчанием, хрипловато, взволнованно проговорил:

— Дозвольте, папы рада, дозволь, пан гетман, слово сказать.

Хмельницкий кивнул головой в знак согласия.

— Паны рада, ясновельможный паи гетман, паны воеводы, сознаю высокую честь, которою меня осчастливили. От имени казаков, что под моею булавой стоят, от имени своего клянусь стоять за веру и волю, как все мы эти шесть лет стояли против врага нашего лютого, шляхты польской, и не щадить ни жизни своей, ни сил своих ради победы.

Золотаренко перевел дыхание, добавил торжественно:

— Не обесславлю оружие наше казацкое, не посрамлю рода нашего и любую опасность встречу в готовности и с крепким рыцарским духом.

— Мужественные слова. Честные слова, — отозвался Хмельницкий. — Эти слова подтвердить должен оружием на поле битвы. Враг перед нами сильный и коварный. Это уже не Зборовская баталия и не Батогская битва. Все силы собрали паны сенаторы, и многие державы пришли к ним на помощь. Сам папа, поборник Иисусовой веры, заключил союз с защитником ислама, султаном турецким. Ну что ж, то не диво, — братаются и черти в аду!

Хохот сотряс стены палаты.

— Братанье это для разбоя, а не дли чести. Но никогда еще не была наша отчизна и таких счастливых обстоятельствах. не одни мы. Стоим плечом к плечу с братьями русскими, как родные дети одной державы, одного царя подданные, стоим ныне в твердости и силе, и отныне нашу силу никто и никогда не сломит.

Глаза Хмельницкого вспыхнули. Каждое слово звучало как выкованное добрым кузнецом из булатной стали. Разгорячась, ударил по пергаментному листу, лежавшему перед ним.

— Верные люди наши пишут нам из Речи Посполитой, что коронный гетман Станислав Потоцкий, литовский коронный гетман Януш Радзивилл, польный гетман Ланскоронский поклялись на мечах, присланных им из Рима папой Иннокентием, одержать над нами победу и всех нас — слышите ли, паны рада? — всех нас, — подчеркнул гетман, сверля глазами Тетерю, Выговского, Полуботка, — посадить на кол, с живых кожу содрать и испепелить весь край наш, возвратить его в прежнюю неволю, унию насадить повсюду, где только праведная душа христианская обретается. И даже более того — до самой Москвы дойти, Москвой овладеть и тем нанести нам сокрушительное поражение. Как изволите видеть, паны рада, припекло сенаторам, а с ними заодно предателям поры нашей, изменникам народа нашего; у иезуитов тоже затряслась печенка. Послали даже послов в Москву — навет царю на нас сделать. Да ничего не вышло из того. Великое посольство наше возвратилось и привезло нам жалованную грамоту на все статьи переяславские. А теперь уже и войско царское выступило нам на помощь. не одна Украина теперь. Русь могучая распростерла свои орлиные крылья. Трудно придется панам Речи Посполитой, весьма трудно! А мы с пути, избранного на веки вечные, не сойдем. Цель у нас одна — свобода и слава отчизны.

Взволнованный и утомленный (перед радой почти до света сидел с Бутурлиным и Ромодановским), Хмельницкий опустился на скамью.

Полковники и генеральная старшина один за другим высказывали свои соображения, как лучше действовать против войска Речи Посполитой. Рада приговорила: на юге собрать значительные силы, чтобы сдержать там все полки коронного войска. Для этого Уманскому полку в полном составе поступить под начало Богуна. Любой ценой не дать Потоцкому продвинуться вперед, а тем временем гетману во главе войска вместе с московскими стрельцами идти походом на Червонную Русь. Из Сечи казаков но забирать, пускай берегут Черный шлях и глаз с Перекопа не спускают. На Дон, к казакам, выслать посольство. А буде паны сенаторы Речи Посполитой своих послов пришлют, то оных впустить и задержать, пока не отпустят ляхи полковника Антона Ждановича, которого бесчестным образом еще с прошлого года держат в неволе. Сие неслыханно — так с послом поступать, ибо все страны, даже крымцы и турки и те неприкосновенность особы посла уважают.

В самом конце рады сказал слово воевода Андрей Васильевич Бутурлин.

— Его царское величество государь и самодержец всея Великия и Малыя Руси, — сказал Бутурлин, выступая вперед, — повелел сказать вам: все города и села державы нашей, весь народ русский, бояре и воеводы, все ратные люди, купечество и люди посадские, черносошная чернь и работные люди с вами отныне на веки вечные. Сам царь идет во главе войска, а что сие означает — вскорости поймет не только король Ян-Казимир, но и султан турецкий, да и при других королевских дворах над этим задумаются. Будьте, паны полковники, надежны. Так не станем мешкать. Победа не навстречу воину идет, а он ее скорым шагом приближает и добывает.

— Под дубовый потолок палаты могучей волной плеснуло:

— Слава!

— Слава!

— Слава! — произнес Хмельницкий, подымаясь, и обнял за плечи Бутурлина.

Василь Томиленко выглянул в дверь. Махнул рукой караульному сотнику. Через несколько минут у входа в гетманскую канцелярию загремели выстрелы. Звенели стекла. В палате весело переливались голоса. Били пушки. Это означало — генеральная рада старшин закончилась.

16

Зазвонили на колокольне собора.

Хмельницкий долго не мог заснуть. Потому ли, что табаку накурился или разговоров, советов, наветов — злого и доброго — наслушался, но голову словно кто-то ремнем сдавил. Ганна была в Субботове. В опочивальне, где-то в углу, под стулом, выбивался из сил сверчок. Луна заглянула в окно, высеребрила дорожку на ковре под ногами. Хмельницкий сидел в кресле, накинув на плечи кунтуш. Потянулся было за трубкой, но, вспомнив что-то, отдернул от нее руку, словно ожегся. Поднялся, осторожно ступая, выглянул за дверь. Джура Иванко спал на лавке, подмостив согнутый локоть под голову. Караульный казак в прихожей сделал шаг к гетману. Хмельницкий, прижав палец к губам, кивнул на джуру и вышел на крыльцо.

В высоком темном небе мерцали зеленоватые звезды. По правую руку ярко сиял Марс. Поглядел на него, и в памяти всплыла ночь под Желтыми Водами. «А ведь недавно это было», — подумал он, потирая ладонью грудь в том месте. где беспокойно билось сердце.

С надеждой (нечего теперь таиться) глядел он в ту ночь на Марс, вопрошая его в грозной немой тишине, чем осчастливит рассвет его войско, спавшее в окопах и наскоро поставленных шалашах. он сидел тогда на пригорке, и конь его, которого шляхетская пуля в тот же день убила в последовавшей битве, трогал его руку нежною, мягкою губой. Хмельницкий, вспомнив это, подумал, что после той ночи ни разу не обращал он свой взгляд на Марс, хотя нередко любовался звездным небом. Может быть, потому, что хорошо понял — небо не поможет победить врага. Далека теперь казалась та ночь перед битвой под Желтыми Водами. Мог ли кто-нибудь своим пророчеством открыть ему то, что произошло за эти годы?

…Незримая, плескала бархатными крыльями весна. Он радостно пил и пил чистый воздух, чувствуя, как усталость покидает его тело, как светлеет голова и завеса спадает с глаз.

Мысли обратились к иному. Давно нет вестей от Лаврина. Как там, в Бахчисарае? Удастся ли разведать все тайные замыслы хана и визиря? Впрочем, не слишком опасаясь ошибиться, он и сам может угадать, что задумал Ислам-Гирей. Самое главное — удержать его с ордой на этот год за Перекопом.

С низовиками тоже забот немало. Никак с Сечью не поладят. Хотелось бы, чтобы Капуста сговорился с ними. Кошевой шлет грамоты из Сечи: мол, рассобачились низовики, набеги на татарские улусы делают, того и гляди, как бы хан не послал какого-нибудь мурзу на Сечь. Жалуется кошевой — все новая и новая голота идет на Низ. И заводчиком всему Гуляй-День.

Хмельницкий покачал головой. Прошептал одними губами: «Голота». А эта голота твердо держала его руку зимой сорок восьмого года. С нею ведь под стены Сечи пришел. А не будь голоты, неизвестно, приняла ли бы его Сечь? А может, принявши, связала бы руки да к панам привадила?.. У голытьбы на Низу было тогда безопаснее и вернее. Но почему снова собирается она на Низу? Против кого злой умысел держит? Неужели кошевой Сечи правду говорил, что против Чигирина, то есть против самого гетмана, злое замыслили? Сказывал гонец из Сечи — больше всего зла от Гуляй-Дня. Так и назвал сорвиголовой, опасным гультяем… Когда гонец от кошевого Лыська прямо захлебывался злостью на Гуляй-Дня, гетман и словом не обмолвился, но Капусте приказал настрого: «Так ты, Лаврин, гляди! Усмири их там, на Низу, да и кошевому хвост накрути. А с Гуляй-Днем потолкуй. Старый знакомый. Увидишь на месте, если что — дай ему пернач».

И правда, старый знакомый. Хмельницкий должен был признаться самому себе: что-то влекло его к этому Гуляй-Дню, и в то же время шевелилось в сердце и другое, словно бы и недоброго ожидал от него.

Нужно наведаться в Киев. Подозрительно ведет себя там Сильвестр Коссов. Если известия о его переписке с архиепископом Гнезненским подтвердятся, иначе заговорит тогда с ним. Теперь и на него управа есть — патриарх Никон.

А вот проклятый иезуит сидит в подвале и пока еще ничего нового не сказал. Где-то рядом, за стеною, кто-то вершит свое злое дело. А кто? Даже Капуста и его дозорцы ничего не распутали. Не приведи господь, как бы чего худого не случилось с Малюгой. Его ждет новая далекая поездка. Пусть только в Бахчисарае управится.

Тревожит мысль: неужто Жданович ляхам душу продает? Не может быть того. Откуда Выговский взял, будто Радзивилл со Ждаповичем душа в душу? Нужно будет спросить. От Выговского мысль перешла к универсалам, ожидавшим его подписи… Вчера утром только бегло проглядел их. На маетности, на послушенство, на мыто… Господи, твоя воля! Опять новые подати нужно брать с поспольства, но пусть не надеются полковники и есаулы, лавники и радцы, что они отвертятся на этот раз. Еще сегодня прикажет он особым универсалом — брать с них чинш за мосты, перевозы, торги, ярмарки… А то как же! Не с одних гречкосеев шкуру драть! Война трудная, долгая, деньги понадобятся в большом числе. И сейчас уже нужны… Магистратским городам укажет платить за их привилегии. В войско цеховых работных людей не берут, пускай платят и за это.

С иноземными негоциантами еще будет много хлопот. Не успели оглядеться, как расплодилось их в Чигирине, Киеве, Переяславе… Откуда взялись в таком числе? Из каких только краев не явились! Из Голландии, Венеции, Австрии, Трансильвании. Даже польские купцы, пренебрегая опасностью, пробираются через кордоны. Нужно за этими делами проследить. Что покупают, что хотят продать — все это не мелочь.

Давно не был в Субботове. За хлопотами никак времени не выберешь. Ганна жаловалась: собирается Юрась просить у него дозволения ехать в Печерский монастырь, к Иосифу Тризне в науку. Какая там наука, он хорошо знает. От Тризны до иезуитского коллегиума — два шага… В казаки, а не в монастырь! Был бы Тимофей! Но нет Тимофея. Не забыть бы сказать есаулу Лучеику забрать мраморные глыбы из Петривцев у Мужиловского. Пора новую церковь ставить в Субботове, а то уж духовные отцы языками плетут: мол, денег на храм жалеет, скряга! А то, что своих триста тысяч злотых дал на державные нужды, это их не касается. Погодите, попы, еще от вас потребуем денежек! Не отвертится и Сильвестр Коссов…

Коссов, Коссов! Не твоих ли рук дело, что попы по церквам царева имени не поминают? Нужно будет написать митрополиту, припугнуть. Да чем этого дьявола припугнешь? Будь на то его воля, подержал бы своеумца в Чигиринском замке с месяц, — пускай бы он там наедине о делах господних да о судьбе паствы своей подумал. Господи!

Повеяло холодком. Должно быть, рассветет скоро. Верно, край неба уже зарозовел. Хмельницкий закашлялся. Караульные у крыльца забеспокоились:

— Может, воды, ваша ясновельможпость?

Только теперь он заметил казаков. Откашлялся, тяжело переводя дыхание, с присвистом спросил:

— Кого стережете, казаки?

Смущенно молчали. Погодя один робко попробовал пояснить:

— Вас, ваша ясновельможность.

— А от кого меня, добрый человек, стеречь? Ведь кругом свои… Полон Чигирин казаков.

— Как бы злоумышленник какой не наделал беды…

Второй казак добавил тверже:

— Э, пан гетман, ты у нас один, беречь тебя крепко нужно.

— Будем, казаки, вместе Украину оберегать, чтобы ляхи да татары ее не обидели.

— Теперь, когда Москва с нами, не обидят, пан гетман, — убежденно сказал казак.

— Москва с нами! — тихо повторил Хмельницкий, возвращаясь в покои. — С нами Москва, — сказал он уже громко, садясь к столу и устремив взгляд в окно, за которым, повитый предрассветным туманом, уже курился сад…

За завтраком есаул Лисовец, пряча в ладонь усмешку, сообщил:

— Ну и смеху было вчера, пан гетман! Как начали пушки бить да колокола зазвонили, посол Шебеши-бей со страху чуть не сказился…

— Так уж и сказился… — покачал головой Хмельницкий, попивая из фарфоровой чашки крепко заваренный турецкий кофе.

— Ей-право, пан гетман, крепко обеспокоился Шебеши-бей. Присылал сеймана своего справиться, отчего пушки бьют и колокола звонят.

— Объяснил?

— А как же, пан гетман!

— Успокоился? Хотя бы уж навеки!

Лисовец глянул, как бы проверяя, стоит сказать или нет, но решил: настроение у гетмана после рады хорошее, почему не рискнуть?

— Пан гетман, изволь милость свою явить. В Брацлавском воеводстве мельница бесхозяйная. Батько мой оттуда отписал, чтобы я тебе челом бил…

Хмельницкий посмотрел куда-то в окно, поверх головы Лисовца. В сердцах поставил на блюдечко фарфоровую чашку. Она раскололась пополам, и остатки кофе пролились на скатерть.

— Мало тебе одной мельницы? — скрипнул зубами.

Лисовец уже с опаской отступал боком к дверям.

…Богуну, который пришел прощаться, Хмельницкий жаловался:

— Вот так все, точно взбесились: мельницы, маетности, рудни, право чинш собирать, пошлины брать… чем лучше польской шляхты?

Богун не согласился:

— Что ты, гетман! Так уж и все? Я вот не прошу ни мельниц, ни руден, и Пушкарь не просит, и Золотаренко, и Гремич, и Томиленко, и Мужиловский, и Капуста…

— Потому что имеете, — хитро прищурил глаз Хмельницкий.

— Верно! — засмеялся искренне Богун.

— Так вот, о деле, — начал строго Хмельницкий. Пододвинул ближе развернутую карту. — Смотри.

Богун наклонился над картой. Рука гетмана твердо провела серебряною указкой прямую линию от Винницы к Умани, потом описала круг, остановилась. Богун следил внимательно.

— Понял?

— Понял, Богдан.

— Делай вид, что избегаешь принять бой. Пусти несколько сотен, чтоб шарпали с флангов коронного, пускай зайдут в спину, а сам затягивай в эти болотные низины, тут и в июне не просыхает. Я эти места хорошо знаю, когда-то татарам перцу в кумыс подсыпал там. А когда обнаглеет пан коронный, тогда мы с Шереметевым на голову ему свалимся. Пожалуй, придется ему опять у нас в плену побывать. Теперь уж не выпустим, хотя бы сто тысяч король давал за него…

— Бесчинствуют они, Богдан, — невесело заговорил вдруг Богун, — людей мучат неслыханно, жгут живьем…

— Неслыханно? — переспросил Хмельницкий. — Живьем, говоришь, жгут… Ты словно забыл, что в этом их ремесло… Игнатий Лойола издох давно, Скаргу тоже сатана прибрал, но пока иезуиты на свете живут, будут самые страшные муки и самые жестокие пытки. Истребить нужно всех до одного. Волк в сутане — вот кто такой иезуит. У них за каждым крестом смерть таится. Недаром на родине Лойолы, в Испании, родилась эта правдивая поговорка: «За крестом порой скрывается дьявол».

— Дьяволы! — проговорил одними губами Богун.

— Палачи! — глухо проговорил Хмельницкий. — не будет им от меня пощады, не будет. Пока жив буду, буду биться с ними…

— Лещинский прелестные письма рассылает, обещает от имени короля даровать старшине шляхетство, маетности, лишь бы от Москвы отступились.

— А ты веришь, что ли?

Богун побледнел, приподнялся.

— Богдан, неужто ты, пан гетман…

— Сиди, сиди, — Хмельницкий силой заставил его сесть. — Я верю тебе. Твою честь сам царь хвалил. Грамоту мне прислал о том. Вот она, читай.

Вынул из шкатулки, положил перед Богуном грамоту.

Богун внимательно прочитал.

— Снова Потоцкий подсылал ко мне какого-то шляхтича.

— А ты что же?

— Правую руку ему отрубил, которою он мне письмо вручал, и отправил к Потоцкому. Думал, больше не станет пробовать, — а они не гордые.

— Когда беда у ворот, где уж панам гордиться! Спесь мы с них сбили, что говорить. А теперь из кожи лезут, лишь бы опять на старое повернуть.

— Напрасно хлопочут.

— Напрасно. Что ж, Иван, поезжай, на тебя надежа великая. Будь осторожен, не погуби себя по-дурному, как Данило Нечай. Ты у нас, Иван, одни, — продолжал Хмельницкий, не давая Богуну слова выговорить, — рыцарь такой, которого весь народ почитает, о тебе кобзари думы складывают. Ехал я как-то из Субботова, встретил под самым Чигирином старого деда. Люди вокруг него столпились, дай, думаю, и я послушаю. А кобзарь пел вот что, запомни, Иван.

Хмельницкий откинулся на спинку кресла, прикрыл ладонью глаза и тихо начал говорить:

Летить вiтер, повiвае,

Бiжить шляхта, тiкае…

Та не од вiтpy шляхта тiкае,

Може, то бусурмени шляхту, як травицю, мнуть?

Нi, не бусурмени йдуть i не ix конi iржуть,

Бо ж козак полковник Богун — лицар в нас е,

Biн тую шляхту сам своею шаблею б’е без лiкy та й б’е…

Богун засмеялся.

— А ты не смейся, — сказал Хмельницкий. — Когда люди так поют, это великое дело. Ведь и про меня пели: «А чтоб того Хмеля первая пуля не минула…» Было такое, было, — опечалился Хмельницкий.

— И лучше тоже было! — заметил Богун. — Лучшего больше.

— На самом деле так думаешь?

— Так, гетман!

— И я так думаю, — откровенно признался Хмельницкий. — Подумаю об этом — и жить легче на свете.

Помолчав, заговорил о другом:

— Звал меня царь в Москву. Нужно было бы мне самому ехать, а не послов посылать. Москву повидать, самого царя; поговорить, как бы паны-ляхи нам не нашкодили, они на все способны. Но как мне теперь ехать?

— Тебе теперь здесь нужно быть. Думаю, царь не в обиде на тебя?

— Нет! Воеводы передавали — жалует меня, как слугу своего верного.

Уже стоя с Богуном на крыльце, Хмельницкий сказал:

— Гляди, полковник! Коронному войску пути на Киев и Чигирин заказаны. Ошибешься, не выстоишь — будешь в ответе. На милость мою в таком разе не надейся.

— Будь на меня надежен, гетман, — твердо и решительно ответил Богун.

Внизу, у крыльца, ожидали Золотаренко и Томиленко, пришедшие проводить Богуна. Немного поодаль стоял конвой Богуна, спешенный. Джура полковника держал за поводья оседланного коня. Придерживая Богуна за локоть, гетман подвел его к коню. Погладил крутую белую шею. Конь тихо заржал.

— Чует всадника, — обрадовался Хмельпицкий.

— Еще бы! — воскликнул Богун, — Дозволишь ехать?

— Счастья тебе, полковник! — Хмельницкий поцеловал Богуна в губы и почувствовал на своих плечах его сильные, дружеские руки.

Богун кивнул Золотарепку и Томиленку. Взял в руку поводья, легко вскочил в нседло и тронул бока жеребца звездочками серебряных шпор. Быстро вскочила на коней его свята.

Гетман, Томиленко и Золотаренко поднялись на крыльцо.

Проходя мимо есаула, распахнувшего дверь в покои, Хмельницкий пробасил:

— Мельницы захотелось…

Лисовец наклонил голову.

— Не изволь гневаться, пан гетман.

Но вскоре забылась и мельница, и многое другое за новыми заботами, наплывавшими со всех сторон.

…Так и промелькнул день во всех этих докучных делах. Под вечер Бутурлин с Носачом выехали в Белую Церковь осматривать крепость, Ромодановский в сопровождении Томиленка — в Чернигов.

Гетман рано лег спать. Наутро нужно было сделать смотр пушкам, какие отправлял с Золотаренком. К великому удивлению, заснул сразу, но проснулся среди ночи от страшной боли в зубах.

Джура Иванко грел песок в кожаном мешочке, прикладывал к щеке, советовал полоскать водкой; пересиливая боль, гетман пробовал пошутить:

— Разве водку можно так портить, Иванко?

— Эх, — махнул рукой Иванко, — не слушаете меня… Застудились, потому — вчера в одной рубахе на крыльце сидели. Где такое видано? Погодите, пожалуюсь пани гетмановой, — пригрозил он и стал уговаривать положить на больной зуб чесноку.

А зуб не давал покоя. Хоть на стену лезь. Ходил по опочивальне из угла в угол, держась рукой за щеку. Но от непрестанного хождения боль но переставала. Под утро совсем обессилел.

Прибежал есаул Лисовец, посоветовал кликнуть деда-знахаря:

— Всякую хворобу словом заговорит. В один миг исчезнет.

Хмельницкий согласился, махнул рукой:

— Зови.

Дед пришел вскоре. Старенький, с хитрыми глазками в красных прожилках, он усмехался всеми морщинами своего тощего личика и потирал руки, точно радовался, что такая беда стряслась с гетманом. Без страха подошел к Хмельницкому и сказал грубым голосом, который совсем не шел к его маленькой фигурке:

— Сядь, пан гетман, не крутись.

Хмельницкий подчинился. Но, когда дед полез рукой ему в рот, он оттолкнул его легонько, но этого было достаточно, чтобы знахарь отлетел чуть ли не в другой конец опочивальни.

Опасливо моргая, дед затараторил:

— Э, да ты не очень-то хворый, еще сила есть в руках. Тогда и заговор никакой тебя не возьмет, ни один ворожбит не поможет. Мне тут делать нечего. Веди меня, есаул. Веди. — И заковылял к выходу, не оглядываясь на гетмана.

— Принеси перцу, — приказал Хмельницкий есаулу.

В кварту водки, налитую Иванком, он всыпал полную треть перца, разболтал и выпил одним духом, так что жилы напряглись на шее.

— Вот и все. Прикажи коня седлать, — велел он есаулу и, погрозив пальцем джуре, засмеялся. — А ты говоришь, Иванко, чесноку на зуб положить!

Иванко потерся плечом о косяк. Теперь он уже не осмеливался укорять гетмана.

17

Ханский посол Шебеши-бей вышел на крыльцо. Послал сейчас Керима за ворота разведать у людей, что случилось. Мелькнула сначала мысль: может, это орда или, еще вернее, передовой отряд жолнеров Потоцкого в Чигирин ворвался, потому и поднялась стрельба и в колокола зазвонили?..

Сейман вскоре возвратился. Рассказал: стреляют из пушек и в колокола звонят потому, что генеральная рада старшин с воеводами русскими закончилась счастливо.

Шебеши-бей возвратился к себе. Наклонясь над низеньким столиком, ожидал его посольский писарь, венгерец Андраши Надь, держа наготове перо. Посол несколько минут молча шагал по мягкому ковру, не отрывая глаз от своих остроносых желтого сафьяна туфель. Пушечные залпы и перезвон колоколов помешали ему закончить послание к визирю Сеферу-Кази. Оборвалась нить важных мыслей, которую он плел так старательно.

Третью неделю сидит Шебеши-бей в Чигирине. А какая польза от этого? Слова и слова. Подует низовой ветер, и от них следа не останется. Хорошо вести переговоры, когда орда на подходе, когда десять тысяч ногайцев стоят на лугу за Тясмином. Чуть что не так — послал гонца в табор, ногайцы мало-мало позабавятся в окрестных селах. Так было. Теперь другое. На семь дней конного пути нигде не видать ни ногайцев, ни перекопских татар. Всюду пограничная стража, всюду сторожевые вышки. Как ехал сюда, примечал все зорким глазом. Стерегут казаки у вышек, чуть заметят отряд татарский — сразу знак подают. Запылает огонь на вышках, взовьются в небо клубы черного дыма. Мчатся отряды казацкие орде наперерез.

Когда-то Хмельницкий ханского посла дважды на день к себе приглашал. Теперь едва увидишь. Передал на руки писарю Выговскому. Тот ласков, ничего не скажешь. Внимательный, сладкий, как мед.

На то свои причины. Посол и генеральный писарь друг друга хорошо знают. Так-то!

Погладил Шебеши-бей безбородое лицо, кивнул головой писарю. Тот низко наклонился над столиком, крепко сжал гусиное перо; прислушиваясь к каждому слову посла, старательно писал:

«…Третью неделю сижу я, мой визирь, в Чигирине, а с гетманом еще переговоров не вел. Давал уже бакшиш тому, кому тобою велено, и жду важных вестей».

Шебеши-бей вздохнул. Замолчал. Менялись времена. Когда-то он сам брал бакшиш в Чигирине, а теперь вот что! Сердито приказал писарю:

— Пиши дальше. «Опасаюсь, как бы чего злого со мной не учинили. Мыслю — не отпустят меня, нока хан посла гетманского не отпустит. Хотя об этом открыто по говорят, по по всему вижу, что так. Коня, коего великий хан подарил гетману, меч и ковры отдал генеральному бунчужному. Коня хвалил, а насчет меча и ковров ничего не сказал. Из этого видно, что ханская милость к гетману оставлена без внимания. Московских людей здесь много. Все новые и новые приезжают. Хотя меня здесь содержат коштом гетмана, кормят, как надлежит высокородному послу, и слугам моим недостачи никакой нет, но все поступки неверных, как и слова их, — лживы…»

Шебеши-бей покачал головой. Тяжкая злоба давила сердце. Перед глазами плыли пятна. В прошлом году с ним бы так в Чигирине не разговаривали. А все Москва натворила. Московская Русь! Вот что! Нет, не быть ни Чингисхану, ни Батыю в раю. Не простит им аллах, что не уничтожили Русь, не вытоптали ее, как ковыль в степи…

Писарь ушел. Растаяли пушечные залпы над Чигирином. Замолкли колокола. В посольском доме как на кладбище. Сейманы в сенях собрались. Шепчутся, вздыхают. Прислушиваются, что делается за дверями посольских покоев. Шебеши-бей совсем осатанел. Того и гляди, как бы в гневе ногой в живот не ударил, если чем не угодишь. А как угодит!.? Неверные дерзко ведут себя. Прежде, бывало, посольскому слуге одно раздолье. Купцы без денег товар дают, да еще благодарят, что взял, покорно просят послу доброе словечко замолвить, пусть скажет, чем ому угодить… А теперь за ограду выглянуть и то небезопасно. На улице стоит стража казацкая с самопалами и пиками. В город ходить не советуют. Говорят: «Опасно. Народ на вас, басурманов, злобится. Могут порешить. Лучше у себя на подворье погуляйте. И вам хорошо, и нам спокойнее».

Шайтан их знает, может, и правду говорят. Хорошо советуют…

У посла Щебеши-бея свои заботы. Третий день, как пропал Мустафа, толмач посольский. Правда, знакомых у него в Чигирине сколько угодно. Возможно, сидит где-нибудь в надежном месте и добывает те сведения, какие особенно нужны сейчас Шебеши-бею. Так думал посол еще вчера. А нынче встревожился. Спросил посол у есаула Лисовца. Есаул ежедневно от имени гетмана о здравии папа посла справляется, спрашивает, не терпит ли пан посол какой недостачи или же, не приведи господь, не причинили ли ему какого вреда.

Есаул пообещал послу разыскать толмача.

Ночью Мустафа сам возвратился. Несмотря на позднее время, прошел в посольские покои. Шебеши-бей проснулся, почесывая волосатую грудь и зевая, слушал торопливую скороговорку Мустафы:

— Генеральный писарь и говорить со мной не захотел…

— Гяур! Падаль! — выругался Шебеши-бей. — Погоди! Я еще приведу тебя на аркане в Бахчисарай!

Мустафа глотнул прокисший воздух опочивальни. Оглянулся на всякий случай, придвинулся ближе к бею.

— Но поступил я, как твоею светлостью велено, передал через писарева слугу слова твои, и тогда он допустил меня к себе. Сказал писарь: как только урусы из Чигирина уедут, будет вести с тобой важную беседу, скажет такое, о чем хану знать будет весьма приятно. Еще писарь предупредил тебя, светлый бей, чтоб остерегался лихих людей. Многие грамоты твои, которые визирю посылаешь, гяуру Капусте становятся ведомы.

— Знал бы, кто доносчик, — ноздри вырвал бы, к галере приковал бы на всю жизнь!

Посол зашипел от злости. Ужалила догадка: а может, сам толмач Мустафа? Впился в него глазами. Вспышки колеблющегося пламени свечей ложились розовыми пятнами на лицо толмача.

— Дай срок, светлый бей, буду знать, кто предатель среди твоих слуг, — льстиво проговорил толмач, потупил глаза.

«Нет, не он, — утешил себя Шебеши-бей. — А может, сам писарь предает? Гяур двуликий!.. И это возможно!»

На рассвете гонец ханского посла Шебеши-бея отправился в дорогу. Сторожевой казак у ворот кликнул караульного сотника.

Мартын Терновой взял из рук сеймана пергаментный ниток. На шнурке привешена печать. Все в порядке. И печать и шнур. Одно не понравилось Терновому — лицо сеймана. Так бы и съездил по лоснящейся хитрой роже. Но этого делать не дозволено: татарин — посольский гонец, особа неприкосновенная. А то бы прикоснулся к нему…

С сожалением Мартын возвратил ему охранную грамоту.

Казак сердито толкнул ворота. Отворил.

— Езжай, чтоб тебе не доехать, — вслух пожелал он гонцу.

За Тясмином розовой полосой подымался рассвет. В долине, где под стенами замка сгрудились хаты, пели петухи.

18

Отсутствие Капусты в Чигирине было Выготскому на руку. Прежде всего, гетман не так раздраженно говорил с ним. Не худо было бы, если бы Капуста вовсе не возвратился… Генеральный писарь не раз думал о том за последние дни. Получалось одно: снова выжидать, и кто знает, как долго. Уловка с Цыбенком, которому пришлось провести в тюрьме несколько дней, привела к желательным последствиям. В какой тайне ни содержали того монаха, которого привезли из Винницы, все же удалось узнать его имя.

В то же время забеспокоились и в ватиканской нунциатуре в Варшаве.

Посланец Иоганна Торесса к коронному гетману Потоцкому привез малоутешительные известия. Отправясь в Винницу, Иеремия Гунцель больше не появлялся. Судя ни рассказу шляхтича Олекшича, монаха схватили казаки Богуна. Так полагал сам коронный. На этом нунций Иоганн Торрес не успокоился. Речь шла не о каком-нибудь заурядном монахе — особой Иеремии Гунцеля интересовался сам папа Иннокентий.

Негоциант Якоб Роккарт получил но этому случаю письмо из Варшавы. Роккарт (уже как пан Ястрембский) явился к Выговскому и настоял на том, чтобы писарь взялся за это дело. Выговскому браться не нужно было. Он все знал, но выжидал — стоит ли сразу сообщить о том, что он разведал?

Освободить Гунцеля или обезвредить его было в его собственных интересах. К этому стремились и в Варшаве.

Ястрембский, чтобы прекратить сомнения генерального писаря, не оставшиеся для него незамеченными, сказал:

— Если Гунцелю развяжут язык, вряд ли удастся тебе сохранить голову на плечах.

Выговский не стал возражать против этой сентенции.

— Имей в виду, пан, я знаю, где ваш Гунцель.

Ястрембский даже в кресле подскочил, ухватился цепкими пальцами за руку генерального писаря.

— Где?

— В тюрьме. Здесь, в Чигирине.

— Его нужно выручить.

— Это невозможно, — развел руками Выговский.

— Если он заговорит, будет плохо.

— Я понимаю. Но что поделать?! — с отчаянием воскликнул Выговский.

Ястрембский наклонился вплотную к генеральному писарю, словно здесь, в покоях, кто-нибудь мог их подслушать.

— Если освободить его невозможно, святая церковь приказывает: Иеремии Гунцель должен умереть.

Выговский отстранил рукой плечо Ястрембского и пытливо, как бы вспоминая что-то, посмотрел ему в глаза.

— Oн сам на такой шаг не решится, нужно ему помочь, — многозначительно сказал Ястрембский. — И это вы должны сделать, пан Выговский, — уже приказывал, а не просил он.

Выговский и Ястрембский пришли к соглашению. Нужны были деньги. В тог же вечер после этого разговора Выговский получил из рук Ястрембского несколько тысяч злотых.

Дальше все пошло легче даже, чем представлялось генеральному писарю.

Надсмотрщик тюрьмы, сотник Трохим Непийвода, любил деньги и не чуждался спиртного. Когда Цыбенко в корчме, куда он пригласил Ненийводу, заговорил с ним о том, что можно было бы получить грамоту на наследственное владение мельницей под Каневом, Непийвода понял — он нужен генеральному писарю. После пятой чарки беседа пошла легче.

А через два дня стража нашла на каменном полу мертвого Иеремию Гунцеля. Иезуит лежат навзничь, раскинув рукл, прикусив желтыми зубами посинелый, распухший язык.

Сторож кинулся к сотнику.

Непийвода больше всех ярился и угрожал отправить на виселицу всю стражу, которая дала возможность иезуиту отравиться. Событие было настолько значительное, что пришлось доложить о том гетману.

…Якоб Роккарт решил не задерживаться в Чигирине и отправился в Силезию, к себе на родину, как он говорил, через польские земли. Охранная грамота, на которой стояла подпись генерального писаря, обеспечивала неприкосновенность его особы.

С отъездом Роккарта у Выговского и вовсе отлегло от сердца. Теперь можно было спокойно дожидаться возвращения Капусты.

…С ханским послом Шебеши-беем генеральный писарь столковался. Когда он уговаривал бея не выступать в том году на помощь Речи Посполитой, он поступал так, конечно, не потому, что этого хотел и гетман. Выговским руководило иное. Сейчас войска много, орду побьют, а вот когда со шляхтой сцепятся, тогда можно будет и орду натравить, да еще воспользоваться своими связями с визирем, чтобы коронного и польного гетманов прибрать к рукам.

Шебеши-бей, слушая уговоры генерального писаря, не знал, верить или нет. Одно доподлинно понял ханский посол: писарь о своей выгоде заботится. Договорились на том, что посол отсоветует визирю выступать за Перекоп.

Генеральный писарь не замедлил известить гетмана, что удалось добиться согласия от Шебеши-бея.

Хмельницкий только хмыкнул в усы и промолчал. Но, видимо, был доволен писарем, раз согласился прийти к нему на ужин, который Выговский устраивал по случаю прибытия в Чигирин печерского архимандрита Иосифа Тризны.

19

…В узкое окно башни Мудрости видит Ислам-Гирей, могущественный хан крымский, как, посеребрив пенным узором гребни волн, катит свои бурные воды шумливая Чурук-су. Сюда, в башню, не долетает шум ее воли, но зато здесь слышна тревожная перекличка диких ветров, бешено кружащих над Бахчисараем. Гнутся под их натиском тройные белокурые березы на берегах Чурук-су, качаются кипарисы, и даже прозрачные родниковые воды священного бассейна Сары-гузель покрывает рябь. Отсюда, из башни, хану хорошо виден Бахчисарай — узкие улицы, широкие площади, белые стены мечетей, крутая тропинка, стремительно взбегающая и зубчатые горы, туда, к суровой крепости Чуфут-кале, где и глубоких пещерах, за железными решетками, ожидают его приговора невольники.

Жалобный вздох срывается с уст хана. Мало пленников осталось в Чуфут-кале; тает, как снег весной, ясырь: в подземельях дворца еще много свободного места для бочек с золотом и серебром; множится неповиновение среди мурз и беев; худыми словами обзывают его высокую особу в улусах… А все почему? Ислам-Гирей знает, где кроется корень зла. Недаром он взошел на башиго Мудрости, чтобы наедине побеседовать с аллахом.

Сквозь узкое окно башни, которое направлено на восток, смотрит Ислам-Гирей на широкий шлях, бегущий к Дикому Полю. Оттуда пришла беда. Ее нужно было перехватить за Перекопом, а теперь, того и гляди, явится сама под стены Бахчисарая.

Гнев затуманивает глаза хана, ему чудится на шляху враг — сам шайтан, казацкий гетман, гяур Хмель. Теперь не прикажешь приковать его за ногу к пушке и кормить собачьей печенкой или же вспороть кожу на ступнях ног, насыпать под нее мелко нарезанного конского волоса, зашить и отпустить его босиком… Пусть ковыляет…

Ислам-Гирей понимает — эти времена прошли. Ни аллах, ни визирь хана, хитрый и ловкий Сефер-Кази, ни даже диван султанский — никто не даст совета, как поступить, чтобы одолеть гяура Хмельницкого, вытоптать копытами орды весь край его, захватить большой ясырь, умилостивить молодого султана красивыми полонянками, взять щедрый бакшиш у польского короля, а самого Хмельницкого, привязав к конскому хвосту, приволочь в Бахчисарай и собственноручно выколоть ему глаза…

Куда ушли те времена, когда хан Ислам-Гирей с радостью глядел из окна башни Мудрости на Черный шлях? Еще прошлою весной об эту пору видел он, как гнали по этому шляху тысячи пленников, везли на телегах богатую добычу, гнали табуны добрых коней. Пустынно теперь на шляху, загадочно тихо. Тихо и тревожно даже здесь, в башне. А в сердце хана, кажется, аллах действительно поселил ласточку, и, должно быть, оттого, что ей тесно там, она то и дело трепещет крылышками. Выпустить бы ее оттуда. А как? А может, никакой ласточки нет и все это выдумка хитрого турка Рейс-эффенди? Может, и вправду позвать врача-флорентинца, как советует турок? Может, приказать трубить поход, стать табором за Перекопом, послать орду на города и села неверных? Может быть, тогда и ласточка сама вылетит из сердца?.. Но Коран учит — ничто не совершается в мире без воли аллаха. Такова, видно, воля аллаха, чтобы печаль раскинула вокруг Бахчисарая свою черную тень, чтобы недоволен им был великий султан, чтобы мало было пленников в пещерах Чуфут-кале, чтобы хитрил визирь, чтобы не повиновались мурзы и — самое страшное — чтобы гяур Хмель поддался Москве и чтобы даже на башне Мудрости ни одного мудрою мыслью не осенил аллах голову Ислам-Гирея.

Покуда хан беседовал с самим аллахом на башне Мудрости, корил и поносил себя за то, что подчинился течению событий, в тронной палате собрался ханский диван во главе с визирем Сефером-Кази.

Чинно и важно сидели советники хана. Никто не удивлялся, что так рано созвали их аскеры. Случалось подобное и раньше, перед великими и внезапными походами орды. По теперь диван знал — не о походе речь пойдет. Ханский посол в Чигирине Шебеши-бей снова прислал важные вести. Полки Хмельницкого под началом Золотаренка выступили уже под Смоленск, полковник Богун стоит с большим отрядом на юге, между Бугом и Днестром, а сам Хмельницкий во главе великого войска движется на Умань, и туда на помощь ему идут московские стрелецкие полки. Еще отписал Шебеши-бей, что проведал он через верных людей: Хмельницкий твердо решил — если только орда выступит на Перекоп, он преградит ей дорогу сечевым войском, которое из Хортицы никуда не уходит, а на Низу голытьба собирается в полк, и из Чигирина велено Сечи — дать им оружие и челны.

Нерадостные вести сообщает Шебеши-бей. Разводят руками ханские советники. Хлопают себя по жирным коленям, причмокивают языками. Главный казначей Карач-мурза, точно творя намаз, раскачивается из стороны в сторону. Он, может быть, лучше, чем любой из ханского дивана, знает, какая беда надвинулась на Бахчисарай. Оскудела ханская казна. Третьи упоминки не выслали еще в Стамбул. Великий визирь султана Муртаза-паша в страшном гневе на хана. Купец Рейс-эффенди сказывал: в Стамбуле поговаривают, не пора ли отдохнуть Ислам-Гирею…

Казначей Карач-мурза кривит губы. Он знает, какой это отдых! Камень на шею или нож в сердце. Но откуда возьмешь эти упоминки? У ляхов в карманах ветер свистит, мультянский воевода кормит обещаниями, сам просит денег взаймы. Трансильванский посол Франц Редей хвалился, что скоро будут деньги: мол, сам папа римский пришлет… Да хотя бы шайтан прислал, лишь бы деньги… Была надежда на то, что этой весной орда опять возьмет ясырь на Украине, но гяур Хмельницкий все смешал. Сейчас придет хан, будет требовать — денег, денег, денег… Карач-мурза пожимает плечами. Где он возьмет денег? Его дело — считать, а не добывать.

Каплан-мурза только щеки поглаживает. Не нужно терять время. Нужно выступать за Перекоп. За зиму отоспались татары в улусах, лошади отдохнули, можно за восемь дней быть под Чигирином. На Черном шляху зазеленела уже трава. Можно обойти стороной Сечь, миновать низовиков, рассыпаться мелкими отрядами, затопить ими все дороги, жечь села, города, грабить повсюду… Пускай только турки из Азова выступят, а янычары из Белгорода.

Одноглазый Бекташ-бей скалит зубы и размахивает полами шелкового халата. Его правда была, когда советовал в сорок восьмом году гяура Хмельницкого связать и сжечь на костре, а не заключать с ним союз.

А какая потеря от того союза? Сефер-Кази не согласен. Ведь запорожцы не нападают на ханство. Соблюдают слово гетмана.

— Силы набрались, — стоит на своем Бекташ-бей, — вот теперь покажут нам свою силу.

Сефер-Кази отмалчивается. Что он понимает, этот Бекташ-бей? Шесть лет драли друг другу чубы ляхи и казаки, и от этой войны ханство получило немалую выгоду. Перегрызали друг другу глотку, а о Крыме забыли. Разве не мудро советовал все эти шесть лет визирь Сефер-Кази? Но и он, мудрый визирь, не мог предвидеть шага, какой совершил гетман Хмельницкий три месяца назад. Теперь идти за Перекоп опасно. Нужно держать сторону ляхов в этой войне, но не мешает немного обождать. Еще нет грамот из Стамбула, молчит великий визирь султанский. А то, что прибыли в Бахчисарай послы мультянский, трансильванский и польский, а вчера явился из Чигирина Лаврии Капуста? Посол московский, стольник Федор Ладыженский, вскоре прибудет; озабочен будто бы только судьбой захваченных в плен урусов. Но разве ради такой мелочи пустился он в далекую дорогу? И Сефер-Кази решает; не спешить. Нетерпение хана имеет свою причину. Хан опасается, как бы в Стамбуле не укрепились в мысли, — что он — виновник происшедшего на юге. Если там укрепятся в такой мысли, не бывать Ислам-Гирею ханом крымским. Но и в этом случае Сефер-Кази останется визирем. Преемник Ислам-Гирея, Магомет-Гирей, недаром называет его, Сефера-Кази, своим учителем.

Хан повелел собрать диван для большого совета. Сефер-Казн не возражал. он знает наперед, что хан будет при всем диване обвинять его. Он знает — именно для этого приказал хан позвать турецкого купца Рейс-эффенди, так же как знает и то, что Рейс-эффенди не только по торговым делам прибыл в Бахчисарай: ведомо Сеферу-Кази — Рейс-эффенди в великом почете у Магомета-Кепрели, а Магомет-Кепрели не нынче-завтра станет великим визирем турецкого султана Мохаммеда IV; знает Сефер-Кази хорошо и о том, что генеральный писарь Выговский мечтает стать гетманом и вырвать булаву из рук Хмельницкого, а чтобы вырвать ее из гетманских рук, придется сократить жизнь Хмельницкому.

Да, многое знает Сефер-Кази. Его глаза далеко видят, а уши хорошо слышат; лишь один раз за шесть лет с тех пор, как он стал визирем, Сеферу-Кази изменили глаза: того, что произошло в Переяславе, он не предвидел. Вот почему Сефер-Кази сегодня не так уверен, как всегда, когда собирается весь диван.

…Тяжелые шаги слышны за дверями. Невидимые аскеры откидывают бархатную завесу. Низко, до самой земли, склоняют головы мурзы и беи, только Сефер-Кази смотрит на дверь. Но это еще не хан. Это только его телохранитель, негр Самбу. Сверкая белками глаз, он картавой скороговоркой оповещает:

— Великий хан спустился с башни Мудрости и прошел в сераль к своей старшей жене.

Сефер-Кази глотает усмешку. хан хочет, чтобы диван знал — он спокоен и знает, как поступить. Не напрасно пробыл он все утро на башне Мудрости. Аллах осенил его мудрыми мыслями, и он поспешил к своей старшей жене, чтобы доверить ей советы аллаха. На башне Мудрости к нему возвратилось утраченное вчера равновесие. Хан хочет, чтобы так думал диван. Но если так думают Карач-мурза или Каплан-мурза, то не так думает Сефер-Кази.

И когда спустя некоторое время хан Ислам-Гирей входит в тронную палату и садится на вышитые золотом подушки под голубым балдахином, на один миг хану кажется, что к нему действительно возвратилось утраченное спокойствие. Что нет никаких забот. Все совершается по прежним законам. Диван покорно выслушивает мудрые слова хана. Аскеры на быстроногих конях развезут ханский фирман. Медногорлые трубы в улусах затрубят поход. Подымут ногайскую, бузулукскую, буджакскую, перекопскую орды. Сизой пылью покроется на сотни миль весенняя степь, С двумя, тремя конями выступит в поход каждый его гвардеец. Пятьдесят тысяч луков, пятьдесят тысяч сабель закаленной дамасской стали! Далекий поход, счастливый поход, обильный ясырь… Завеса огня над вражеской землей. Запах горелого щекочет ноздри Ислам-Гирея. Вот они идут торным Черным шляхом, тысячи тысяч пленников. Спешит в Бахчисарай сам визирь султанский из Стамбула— встречать победителя Ислам-Гирея. Так было в сорок восьмом году, так было в сорок девятом, так было в пятидесятом и в пятьдесят первом… Так могло быть и в нынешнем, 1654 году, если бы не Рада в Переяславе. Кто надоумил Хмельницкого? Ведь самим аллахом начертано — быть гяуру Хмелю вечным данником хана крымского.

Невидящим взором смотрит хан в широкое венецианское окно поверх склоненного ниц мудрого своего дивана. Сердце терзают гнетущая тоска, ядовитые предчувствия, неутолимая жажда мести и лютая злоба. Но как поступить?

Ждет мудрого слова диван. Кажется, вот-вот лопнет багрово-сизая кожа на круглом затылке у казначея Карач-мурзы. Слишком много накрал, видно, Карач-мурза. Тяжело, с присвистом, дышит Каплан-мурза. Молчит и почтительно смотрит на хана Сефер-Кази. А что сейчас творится в покоях его брата Магомет-Гирея? Зачем к нему ходит Рейс-эффенди? Какие речи ведут они за игрой в кости? Почему молчит об этом визирь, который все видит и все слышит? Почему? Тысячи «почему»! Кто виноват, что Скала Могущества, как зовут во многих державах его ханство, заколебалась? Кто? Впрочем, хан знает кто. За далеким маревом Дикого Поля он хорошо видит тот город и ту землю, куда с давних пор мечтает прийти навеки победителем, испепелить ее, разорить, прибить свой щит на каждых воротах московского Кремля, посадить в нем своего мурзу — и пусть тогда сам султан Мохаммед IV, этот сопляк, лопнет от зависти со всем своим диваном.

Хап раскачивается на подушках и потирает руки. Душевное равновесие возвращается к нему не скоро. В сущности, его нет, есть только деланное спокойствие. Ни Карач — мурза, ни Каплан-мурза, ни хитрый турок Рейс-эффенди, соглядатай Магомета-Кепрели, султанский пес, ни даже Сефер-Кази не должны знать того, чем встревожена душа хана.

Легонько хлопнув в ладоши, выдавив на крепко сжатых губах некое подобие улыбки, хан говорит:

— Мудрым советникам нашим, прославленным рыцарям ханства нашего, верным данникам великого султана нашего, несравненного Мохаммеда Четвертого (это уже нарочно, дли Рейс-эффенди) от всего сердца нашего приносим мы привет и желаем здоровья и долголетия.

Мелькают перед глазами хана белые пухлые руки, прижимаются чинно ко лбу, к губам, к сердцу… Все совершается установленным порядком. Несокрушима сила хана, и могущество его неодолимо. Сверкает полумесяц на голубом потолке тронной палаты, как и прежде, в былые годы. Аскеры с обнаженными мечами стоят у дверей. Кричат муэдзины на минаретах. Шестеро послов из чужеземных держав прибыли к хану Ислам-Гирею по важным делам. Все, кажется, так же, как и прежде, и все не так.

Можно обмануть беев и мурз, можно держать в покорности орду в дальних и ближних улусах, есть чем отвести глаза Стамбулу, но не обмануть хану гетмана Хмельницкого, как не обмануть и Московского царя. Это хан знает так же хорошо, как и визирь. Хотя и делает вид, будто верит и силу и мудрость ханского слова, но ловит Ислам-Гирей беглую усмешку под редкими усами, колючие искорки в глазах Сефера-Кази.

Щекочет ноздри запах благовоний, брошенных сейманами на жаровни. Весеннее солнце заглядывает под голубой балдахин, где на подушках, поджав под себя ноги, сидит Ислам-Гирей.

— Мы призвали вас, мудрые советники, — говорит он после долгого молчания, — чтобы держать совет, как поступить нам с послами земель Мультянской и Трансильванской, — хан умышленно начинает издалека, это также бросается в глаза Сеферу-Кази, — Московской и Польской, а также с послом от гетмана Хмельницкого. Ведомо вам, что Хмельницкий отложился от своего законного монарха, короля Речи Посполитой Яна-Казимира, и перешел с городами и улусами своими в подданство царя Московского, а теперь идет войной вместе с ним на короля Речи Посполитой. Король Ян-Казимир просит нас помочь ордой и обещает ясырь великий и упоминки; о том просят также послы трансильванский и мультянский. С послом Хмельницкого мы ещё не говорили. Посол московский, ведомо нам, будет хлопотать о том, чтобы мы возвратили всех урусов-пленников, взятых нами на приграничных землях Путивльского и Севского воеводств, а также купцов-урусов, забранных нами в Кафе и Гезлеве. Как посоветуете вы поступить нам?

Минуту, как полагается, длится молчание. Затем Каплан-мурза, старейший годами среди мурз, говорит своим хриплым голосом:

— Что сказал тебе аллах, мудрый хан, когда ты беседовал с ним в башне Мудрости?

— Аллах сказал, — молитвенно закатывая глаза, говорит Ислам-Гирей, — обождать.

Хан зорко смотрит на свой диван, испытующе на визиря, стараясь угадать, какое впечатление произвели его слова. По некоторым признакам он видит, что визирь не ожидал от него именно этого слова.

— Аллах посоветовал, — продолжает Ислам-Гирей, — выслушать всех послов-чужеземцев, отправить грамоту нашему великому султану в Стамбул, просить его совета. Как скажет султан наш, великий, храбрый Мохаммед Четвертый, так и надлежит нам поступить.

Дымится кофе в медных кофейниках. Щекочет ноздри аромат благовоний, тлеющих в жаровнях. Весеннее солнце заглядывает под голубой балдахин, где на подушках сидит Ислам-Гирей.

Слова хана — неожиданность для Сефера-Кази. Это хорошо видит хан. От его зоркого взгляда не ускользает чуть приметное пожатие плечами, вздрагивание сплетенных на животе пальцев, хотя бесцветные глаза Сефера-Казн неподвижны и не отрываются от ханского лица.

«Плохая игра», — думает визирь.

— Пленных поляков кормить хорошо, — приказывает вдруг хан, — снять с них колодки и цепи. Вечером позвать ко мне посла короля трансильванского, буду говорить с ним, а на обед завтра пригласи посла гетмана Хмельницкого.

Визирь только руками развел, поморгал глазами: неизреченна, мол, мудрость ханская. Карач-мурза осторожно причмокивал языком. Рейс-эффенди икал, а Каплан-мурза надувал губы и поглаживал круглые, как у женщины, коленки. Продолжалось молчание. Одну, две, три минуты… В склянке часок, стоявших на низеньком столике, шелестел песок. Его осталось немного в верхней половине. Скатятся в нижнюю золотистые песчинки — подымутся мурзы, беи и визирь. Совет закончен. Но хан резко переворачивает склянку, снова верхняя половина ее полна песку. Сефер-Кази перебирает пальцами на животе. Лицо хана наливается кровью.

— Кто уверял меня, что Хмельницкий не поддастся Москве? Что данником нашим быть ему вечно?

Тихо. Жесткий голос хана тонет в углах, его вбирают стены, покрытые коврами и лазоревым адамашком.

— Кто ручался головой, что Хмельницкому никогда не подняться? Что он без орды не стоит медного гроша?

Голос хана прерывается и дрожит. Тяжело переводит дыхание Карач-мурза. Почтительно вздыхает Рейс-эффенди. Каплан-мурза хитро, не без удовольствия, щурит глаза на визиря. А визирь Сефир-Кази смотрит на полог балдахина, на котором выткан золотом лев. Визирю кажется, что лев кивает ему головой, как бы успокаивая: «Ничего, не горюй, обойдется. Разве впервой тебе выслушивать гневные слова хана? А время развеет гнев, и что он без тебя, хан? Ведь я видал и слыхал не такое еще!» И визирь молчит. Молчать и выжидать надлежит в такие минуты, когда хан разъяренным возвращается из башни Мудрости.

— А кто утверждал, — язвительно спрашивает хан, — что Москва не будет воевать с Ляхистаном, чтобы оказать помощь Хмельницкому? Что я скажу великому султану? Великому визирю?

Хан снова переворачивает песочные часы, и снова визирь пожимает плечами. Из опочивальни доносится плеск фонтанов Сары-гузель, покачиваются под окнами кипарисы.

— Я жду! — глаза Ислам-Гирея пронзают сморщенное лицо Сефера-Кази.

Нужно говорить. Молчать больше не следует. Даже лев на пологе перестал кивать мохнатой головой, точно приготовился слушать, какими словами развеет визирь ханский гнев.

— Мудрый хан, жемчужина в короне султана, алмаз игры Магометовой, звезда славы ислама, гроза короля ляхов и царя Московского, молния разума и скала мужества…

— Какой бакшиш дали тебе Хмельницкий, Потоцкий, мой брат Магомет-Гирей, чтобы ты лгал мне? — Широко разинув рот, хан привстал на колени и яростно размахивал перед собой кулаками. — К чему эта болтовня: жемчужина, алмаз… Я прикажу отнять у тебя твои жемчуга и алмазы, рассечь тебе грудь и твое мерзкое сердце кинуть псам. Ты, ты, и только ты погубил мое царство! Это ты виновен, что гяур Хмелышцкий передался Москве, ты виновен, что гультяи Хмельницкого побили ногайских татар и ширинского князя взяли в плен, ты виновен, что султан и великий визирь недовольны мною и хотят брата моего Магомета посадить на ханский престол…

…Ислам-Гирей говорил уже такое, чего и не следовало бы, но удержаться не мог. Во всех бедах он готов был видеть только одного виновника. Но и эта вспышка ханского гнева не смутила Сефера-Кази. Разве что Каплан-мурза да Карач-мурза побледнели. Когда хан так заговорил о своем брате Магомете, дело бараньего хвоста не стоит. Если на престол сядет Магомет-Гирей, не быть в почете Карач-мурзе и Каплан-мурзе… Рейс-эффенди сочувственно потряс бородкой. Ему что! Уедет в Стамбул. Все равно невольников в Крыму мало. Власть хана эфемерна. Хорошо, что в крепостях Арабат, Перекоп. Еникале, Гезлев, Кафа стоят султанские гарнизоны. Ханских султанов и аскеров туда не пускают. А этой весной султанские янычары стали на постой в Инкермане, Мангупе, в Балаклаве и Судаке. Недаром Кафу называют теперь Малым Стамбулом. Хану Ислам-Гирею остался один Бахчисарай да степные улусы. Просит хан у Рейс-эффенди денег, обещает ясырь великий… А где этот ясырь? Вот, может быть, ляхи действительно привезут упоминки. Тогда и в сундук Рейс-эффенди кое что попадет. Он прислушивается к тому, что говорит визирь, и решает: утренний совет визиря — посидеть еще в Бахчисарае — пожалуй, неплох. Ведь и для Сефера-Кази тоже выгода будет.

— Великий хан, — сыпал скороговоркой Сефер-Кази, — гнев твой напрасен. Фортуна повернулась к нам спиной ненадолго. Почему ты разуверился в могуществе своем? Напрасно! Взгляни, сколько послов при твоем дворе: московский и польский, мультянский и трансильванский. Хмельницкий не какого-нибудь посла прислал, а свою правую руку — Лаврина Капусту, что значит немало… Голову мою легко отрубить, довольно одного твоего слова, моя голова тебе принадлежит, это известно, а враги только о том и хлопочут, чтобы у тебя меньше было верных слуг. Ты вспомни, под Зборовом мой совет был хорош, и под Берестечком тоже выиграли мы, а если под Батогом не посчастливилось, это злые духи нам портили… Ты подумай, Хмель теперь не тот, казаки не те… С ними воевать — не то что пять лет назад. Великий визирь султана советует оттянуть время. Совет мудрый. Пускай ляхи с московитами хорошенько перегрызутся. Шведское королевство еще вмешается, валахи и угры столкнутся лбами… А тогда наше время настанет. Пройдет весна, лошади наши попасутся как следует, люди проголодаются, на порожний желудок легче биться, триста тысяч будет под твоим бунчуком. Возьмем богатый ясырь, дань большую и от Москвы и от ляхов, а Хмельницкого я на аркане в Бахчисарай приведу, в этом головой ручаюсь.

Ислам-Гирей скрипнул зубами… Тут визирь кивнул головой в сторону Рейс-эффенди.

— Наш гость и сторонник твой Рейс-эффенди денег нам даст в долг. Зачем ясырь и пленников отдавать неверным купцам? Все ему отдадим, а он пусть перепродает…

Ислам-Гирей кивнул головой в знак согласия. Улыбнулся Рейс-эффенди.

— Подожди, купец, несравненных красавиц получишь от меня для своего гарема. На Украине женщины невиданной красоты и в работе выносливей доброго вола. Днем от них прибыль в хозяйстве, а ночью радость…

Хан рассмеялся мелким смешком. Гроза миновала. Каплан-мурза перевел дыхание. Сефер-Кази подмигнул льву. Карач-мурза потирал ладони. Что ни говори, а у визиря непустая голова на плечах, хорошая голова. Только Бекташ-бей недовольно жмурился.

Ислам-Гирей отпустил всех, велел остаться одному визирю. Тщетно евнух Селим, затаив дыхание, простоял битый час на коленях, прижав заросшее седым волосом ухо к отдушнику в кальянной. Визирь говорил тихо, а хан молчал.

У дверей опочивальни с обнаженными мечами стояли на страже аскеры.

Над восточными воротами дворца, в своих покоях, брат хана Магомет-Гирей играл в кости с турецким купцом Рейс-эффенди и врачом-флорентинцем Юлианом Габелетто. Скаля волчьи клыки, он ловко сгребал золотые талеры. Слушал, наклонив голову набок, льстивые слова о своей храбрости, о благосклонности к нему султанского визиря. А когда Рейс-эффенди замолчал, Магомет начал расхваливать своего брата Ислам-Гирея. Рейс-эффенди заморгал белесыми ресницами. Магомет-Гирей ткнул его кулаком под ребра, захохотал. Отбросив осторожность, Рейс-эффенди сказал:

— Станешь ханом — не забудь: я тебе слуга верный…

Магомет-Гирей перестал смеяться. Поглядел куда-то поверх головы турка. Вскочил на ноги, мигом очутился у двери, резко толкнул ее. За дверью никого не было.

Юлиан Габелетто одобрительно заметил:

— Осторожность никогда не помешает. В Европе считают ее признаком ума, а не трусости.

Магомет-Гирей сел на ковер. Благодарно поглядел на флорентинца. Рейс-эффенди перебирал пухлыми пальцами захватанные кости. Габелетто рассказывал:

— В Европе давно хотят знать о крымском ханстве. При дворе императора Фердинанда Третьего имперские вельможи расспрашивали о принце Магомет-Гирее…

У Магомет-Гирея напряглась кожа на скулах. Рейс-эффенди отодвинул кости. Сгреб рукой золотые талеры. Юлиан Габелетто подбросил на ладони желтую игральную кость, сказал доверительно.

— Мой учитель рассказывал мне, каким образом при французском дворе укоротили жизнь герцогу Орлеанскому, который был еще большим любителем игры в кости, чем хан Ислам-Гирей. Кости смочили смертельным ядом. Оп, испаряясь, действовал медленно, но губительно. Довольно было принцу трижды сыграть в кости, как он заболел и вскоре скончался.

Рейс-эффенди разинул рот. Магомет-Гирей дико поглядел на флорентинца, перевел взгляд на турка. Тот перебирал золотые талеры, покашливал. Магомет снова взглянул на Габелетто. Продолговатое лицо флорентинца было почтительно, и только Магомет-Гирея ужо не привлекало золото. Он отодвинул от себя кости и поднялся. Ислам-Гирей каждое утро зовет его играть в кости. Хан любит, когда он ему проигрывает. А что, если поступить так, как рассказывал флорентинец? Может быть, сам аллах говорил сейчас его устами. У Магомет-Гирея дрожат руки. В голове заманчивая мысль: всего каких-нибудь три дня — и Ислам-Гирей отправится к аллаху… Глянул испытующе на врача и купца. Они вскочили на ноги, начали откланиваться.

20

…Над скалами Чуфут-кале клубились грозовые тучи. В восточных воротах дворца заиграли трубачи. хан Ислам-Гирей сидел на расшитой золотом подушке. Желтые пальцы его сплелись на круглом животе. Хан знал — это сейчас прошел в ворота посол Лаврин Капуста. В другое время не трубами встречали бы гетманского посла. Почему гетман прислал в Бахчисарай именно Капусту? Почему не Выговского или Яненка? Недобрые предчувствия шевелились в сердце хана, но старался утешить себя тем, что сто тысяч сабель не шутка, Когда о землю грянут четыреста тысяч копыт, она может сотрястись.

…Чигиринский городовой атаман, гетманский посол Лаврин Капуста, сидит перед крымским ханом по-татарски. Между ним и ханом стоит низенький, с перламутровыми инкрустациями столик, на нем в серебряных тарелках лежат посыпанные сахаром, нарезанные кружками апельсины, а в серебряных кубках пенится кумыс. Голубой кунтуш с откидными рукавами, шитыми золотом, плотно облегает плечи посла. У него приятное, улыбающееся лицо, внимательные глаза, тонкие, подкрученные кверху кончиками усы, выбритые до синевы щеки и загорелый, изборожденный глубокими морщинами лоб. Свободно говорит он по-татарски. Толмачу нечего делать. Посол опускает веки, слушая быструю речь хана, а когда сам говорит, смотрит Ислам-Гирею прямо в глаза, точно он не слуга проклятого гяура, а посол могущественного короля или императора. Визирь Сефер-Кази сидит сбоку, скрестив на груди руки. Он смотрит, наблюдает, выжидает удобной для себя минуты.

Уже выпит кумыс, съедены апельсины, уже сейманы внесли на серебряных подносах кальяны. Вскоре пора обедать. Поодаль, на скамье, приготовлены вода для рук в серебряных мисках и чистые утиральники. Грозовая туча скатилась с вершин Чуфут-кале, и в ханской палате потемнело.

Лаврин Капуста разглядывает хмурое, недоброе лицо хана. Любопытно, что-то ты теперь запоешь? Куда девалась твоя спесь? Нет, не тот нрав теперь у тебя, какой ты выказывал под Зборовом и Берестечком. Не данник ханский, а посол, особа неприкосновенная, сидит перед тобой. Только пальцем тронь — беды не оберешься. Погоди, еще год-два — и не такого хлебнешь. Гетман в Чигирине словно угадал, с чего начнутся переговоры в Бахчисарае. Так оно и сталось. Сначала хитрости визиря. Намеки на бакшиш. Потом змеиное шипение льстивого Карач-мурзы, многозначительные намеки евнуха Селима, полная загадочных слов беседа с турецким купцом Рейс-эффенди. А в пещерах Чуфут-кале, цепями прикованные к стенам, покрытые мокрицами, на гнилой соломе который уже год изнывают в муках тысячи пленников. В шкатулке у посла на пергаментном списке две тысячи имен. Гетман приказал добиваться твердо — пленников возвратить. Да, да, было время, когда твоя ханская воля и нам была законом. Недаром Данило Нечай кричал о том в Чигирине: «За кого хан, тот и пан!» Укорял гетмана. Недалеко заглядывал покойник. А Хмель и тогда сказал: «Не будет больше так». Сдержал свои слова. Доказал. Теперь можно сидеть перед ханом, скрестив ноги, попивать кумыс, заедать подсахаренным апельсином, соглашаться или возражать, в крайнем случае промолчать, но не просить.

Ислам-Гирей, как бы угадывая мысли Лаврина Капусты, начинает издалека.

— Кто не знает его братском приязни к Хмельницкому? Ведь это он в сорок восьмом году подал ему руку помощи. Он приказал Тугай-бею выступить с перекопской ордой под Желтые Воды. А кто под Зборовом стоял плечом к плечу с казаками? Кто под Берестечко пришел с ордой численностью в сто пятьдесят тысяч? Разве этого мало, чтобы убедиться в благосклонности хана к казакам и их гетману?

«И всякий раз ты предавал, — хочется послу прервать хана, — всякий раз показывал ляхам спину или заключал с ними какое-нибудь соглашение, продавал нас за добрый бакшиш». Но Лаврин Капуста молчит. Пускай говорит Ислам-Гирей. Кто слабее, тот разговорчивее. Мякиной слов свое беспокойство не присыплешь. Подует ветер, сметет мякину, сразу откроет твою слабость.

Нет! Не ожидал он такого от Хмельницкого! Ислам-Гирей опечален. Слова его скорей жалоба, чем укоризна владетельного хапа.

— Почему Хмельницкий Московскому царю поддался? Москва — наш давний враг. Этой Радой в Переяславе многие цари и короли будут недовольны. Негоже поступил гетман. Неосмотрительно. Не лучше ли будет снова примириться с королем Яном-Казимиром? Король подтвердит Зборовский трактат. Будет двадцать тысяч реестровых казаков. Шляхта допустит в сейм представителей казачества. Это только гультяям да черни Москва по нраву. Их слушать — одна беда. Еще не поздно гетману Хмельницкому опомниться. Султан тоже в обиде на гетмана. Как мог поступить так, не спросясь у великого султана? Королевство шведское — о том хану доподлинно известно — тоже недовольно поступком гетмана. А польские паны, сенаторы и король Ян-Казимир вовек не успокоятся, пока снова не возвратят себе Украину. А уж тогда гетман пусть не засылает послов к хану просить о помощи. Было время — жили мирно, как братья. Лучше бы вместе с гетманом пошли Москву воевать. С нами в одном стане будут и султан, и король Речи Посполитой, и римский император, и господари валашский с мультянским, да еще князь трансильванский — Ракоций… А если не опомнится гетман, беду на себя накличет великую. Не отвратят ее ни царь Московский, ни московские стрельцы.

Ислам-Гирей замолкает, обиженно отдуваясь. Сверлит мысль: «Перед кем рассыпал жемчуг слов своих? Кого уговаривал? А разве можно иначе?»

Сефер-Кази почтительно замечает:

— Пан посол убедился в добрых намерениях светлейшего хана. Пан посол видит — великий хан заботится о выгоде казаков и гетмана, а черносошную чернь гетман всегда сможет усмирить с помощью орды. У нас договор с гетманом на мир и дружбу, а он Москве поддался. Как такое понять?

— Так, как оно есть на деле, — тихо ответил Лаврип Капуста. — Мы войной на ваши земли не идем. А прибыл я сюда, к тебе, твоя светлость, чтобы от имени гетмана Хмельницкого сказать: дошли до него, гетмана, слухи, что ты, светлейший хан, со всею ордой собираешься воевать Московское царство. Гетман повелел мне сказать от его имени: ежели ты, светлейший хан, сам пойдешь или кого-нибудь с войском своим пошлешь походом на царство Московское, то этим нарушишь свой договор с гетманом и Войском Запорожским. Гетман и Войско встретят орду твою за Перекопом, а также пошлют своих людей по Днепру в Черное море. Да с другой стороны донские казаки пойдут на Крым. Вряд ли удастся тебе, светлейший хан, свое царство сберечь и себя самого, а не то что Москвой овладеть.

Так и хотелось крикнуть страже, приказать аскерам хватить дерзкого гетманского посла, кинуть его в темное подземелье Чуфут-кале, угостить раскаленным железом. Как бы заговорил тогда дерзкий посол?.. Но в Чигирине у гетмана, как аманат, сидел ханский посол Шебеши-бей, Только пальцем тронь гетманского посла — и не жить на свете Шебеши-бею. Впрочем, хан не пожалел бы и собственного посла, если бы знал, что этим добьется своего, Ислам-Гирей, сдерживая гнев, глухо проговорил:

— Сперва гетман с Войском Запорожским вошел в дружбу с нами, а теперь поддался царю Московскому; и меня о том не спросил и султана не спросил.

— Почто было спрашивать? Разве ты, светлейший хан, спрашиваешь у гетмана, с кем дружбу вести, а с кем войну? Разве ты, заключая договор с Яном-Казимиром за нашей спиной под Зборовом и Берестечком, спрашивал совета у гетмана нашего?

Капуста ласково улыбнулся. Коснулся губами кубка. От кумыса несло кобыльим потом, но Капуста даже не поморщился. Кончиком языка облизал смоченные кумысом губы. Показал — напиток ему нравится.

— Как же это ваш гетман и все вы, старшина казацкая, забыли мою дружбу и помощь?

— Какая же, светлейший хан, твоя дружба и помощь? Приходил ты к нам на помощь против польского короля, как договорился с гетманом нашим, и только ясырем обильным попользовался — казацким да польским. Набрал себе со своими людьми вдоволь, на галеры султанские отправил больше десяти тысяч пленников, в одной Кафе продал дивчат да женок христианских три тысячи, детей малолетних больше тысячи продал в Чуфут-кале грекам, а нас предал и помощи никакой не подал. А теперь снова обещаешь польскому королю идти воевать Москву через наши земли. А мы войны с тобой, светлейший хан, не хотим. Ты наш край не трогай — и тебе и подданным твоим тоже будет тогда покойно.

— Это я, не зная еще о подданстве вашем царю Московскому, дал другу моему, королю Яну-Казимиру, слово, что окажу помощь ему против войска Московского. А коли так, коли против меня гетман с казаками злого умысла не держат, то я помогать королю не пойду. А только послал, блюдя свое слово, гонцов с моим фирманом к ачаковцам, белгородцам, ногайцам, которые вдоль Днепра кочуют, чтобы они шли на московские города промышлять, на помощь Ляхистану. Иначе быть по может, я слово дал королю Яну-Казимиру и ломать его не стану, чтобы король не попрекал меня. Не я иду на помощь королю, а орды, мне подвластные.

— Что ты, что орды твои, тебе подвластные, — дело одно. Напрасно повелел так, светлейший хан. Но с теми татарами мы сами управимся, как управились с чамбулами ширинского князя. И ты за то не будь на нас в обнде и не попрекай тогда, если им худо придется…

Ислам-Гирей опустил веки. Молча проглотил обиду. Легонько хлопнул в ладоши. Невидимые руки откинули завесу над двсрью. Сейманы в белых туфлях внесли на серебряных подносах кушанья. Бараний желудок, начиненный рубленым кобыльим мясом, обложенный кореньями шафрана, дымился на блюде. В мисках лоснился рисовый плов, посыпанные инбирем и шафраном лепешки лежали в высоких серебряных вазах. В знак особого уважения перед Капустой поставили графин венгерского вина, графин питьевого меда и высокую бутылку с горелкой. Сейманы поднесли миски с водой. Тщательно вытирали полотенцем омоченные в воде пальцы рук. Хан закрыл глаза ладонями. Шевелились жирные губы, вздрагивала реденькая бородка — хан читал молитву перед трапезой. Сефер-Кази тоже прикрыл глаза рукой; растопырив пальцы, следил за послом.

Визирь знал — даже солнце, которое светит так ослепительно, неминуемо ежедневно опускается за синий окоем… А что сказать про Ислам-Гирея? Если его фортуна давно закатилась, затмилась в потоке великих событий. Кто-кто, а Сефер-Кази знает — в Стамбуле Ислам-Гиреем недовольны. Рейс-эффенди не станет зря болтать. Рейс-эффенди — приближенное лицо у мудрого Магомета Кепрели. А Магомету Кепрели не нынче-завтра сулил аллах стать великим визирем султана. Разве не надлежит подумать об этом Сеферу-Кази? Чем больше запутается Ислам-Гирей в делах с гяуром Хмельницким и Московским царем, тем лучше для визиря Сефера-Казн. Султанский диван хочет охотиться на двух зайцев и убить их одним выстрелом. Затянуть петлю на шее Хмельницкого и надеть колодки на ноги Яну-Казимиру, а тогда их обоих толкнуть на Москву. Султан Мохаммед IV мечтает стать таким завоевателем, как его давний предшественник Сулейман Великолепный.

Пусть желтеет от злости Ислам-Гирей. Пусть скрывает улыбку гяур Капуста. Пусть Хмельницкий тешит себя том, что собрал силу и может кичиться перед крымской ордой. Жир течет по пальцам визиря. Расшатанные зубы не в силах пережевать даже мягкие куски баранины. Но это не мешает: ее, обильно нашпигованную чесноком и кореньями, можно проглотить не пережевывая. Это легче, чем ежедневно глотать обиды от дерзкого и безрассудного хана.

От плова Лаврину Капусте тошно. Еще тошнее от грязных пальцев хана, которыми он копается в миске, вылавливая жирные куски мяса. Но каждым движением Капуста подчеркивает — плов ему по праву, кумыс вкусен, лучшего напитка нечего и желать; чтобы доказать это, он не пьет ни вина, ни меда, ни горелки… Безопаснее пить кумыс из того же кувшина, из которого пьют хан и его визирь!..

Трапеза тянется долго. Слуги вносят и выносят кушанья. Грозовой ливень хлещет за окнами. В ханской палате душно, как в бане. Кажется, все уже сказано для одной аудиенции, но хан еще не хочет отпустить посла. Уже выпит турецкий кофе, и снова хрустят засахаренные апельсины на желтых зубах хана. Терпение визиря обрывается. Он громко сопит, опускается на плечо похожая на желтую тыкву голова. Под ресницами поблескивают хитрые глаза — не поймешь, задремал или только делает вид, что спит.

Капуста сидит прямо на подушке. Смотрит хану в глаза, следит за визирем, снова пьет кофе и грызет соленый поджаренный миндаль. Капуста почтительно молчит. От того, кто заговорит первым, зависит многое. Но сейчас гетманский посол не должен говорить. В этом Капуста убежден. Кто заговорит первым, тот слабее. Вот сейчас, думает хан, самое время вступить в беседу визирю. Но Сефер-Кази сопит и молчит. Хан сверлит его взглядом, почесывает полную грудь и, пренебрегая осторожностью, говорит:

— Почто гетман Московскому царю поддался? Пусть бросает царя и идет под руку султана. Тогда вместе с султаном будет воевать и короля и царя.

Лаврин Капуста улыбается одними глазами.

— Как можно? Мы присягу принесли в Переяславе на вечное подданство. Кто ее нарушит, тот изменник и предатель. Мы своего слова не ломаем никогда…

Не понять — не в насмешку ли сказаны послом последние слова? Хан надувает губы и, не скрывая злобы, шипит:

— Я этого гетману не прощу. Считал своим братом родным, а теперь вырву из сердца братскую любовь к нему, растопчу ордой край ваш. Сами еще на коленях будете просить, да поздно будет. Поздно!

— Не грозись. не пристало так говорить с послом. Как бы тебе вреда не было за такие слова, — Лаврин Капуста отодвигает блюдо с жареным миндалем. — Султан тебя, светлейший хан, за такие поступки милостью не пожалует…

Сефер-Кази перестает сопеть. Гяур заговорил про султана. Нет ли у неверных тайного договора со Стамбулом?

…Тем и заканчиваются переговоры хана с гетманским послом — без добрых последствий. Снова в ханском сердце трепещет беспокойными крыльями ласточка. Напрасно евнух Селим спрашивает, какою розой из ханского гарема развеселить мудрого повелителя. Не радуется хан и тому, что брат его Магомет-Гирей трижды подряд проигрывает ему в кости. Неизвестно чем недовольный, отсылает он брата. И, пряча глаза, торопливо уходит от брата Магомет-Гирей. Напрасно приведенный среди ночи врач-флорентинец Юлиан Габелетто советует пить настой из катран-травы и натирать грудь желчью гиены, напрасно блуждает глазами визирь, обещая усмирить дерзкого шакала Хмеля если не бакшишем, то иным способом… Все напрасно, потому что существует только один способ развеселить хана — поднять орду и идти за Перекоп… Но кто защитит ханство, если с Дона и Днепра казаки на сотнях стругов и чаек придут в Крым? Султан помощи не окажет, пока воюет с Венецией. Султану, может быть, и выгодно, чтобы Ляхи-стан пошарпали, — не пошлет тогда Ян-Казимир солдат венецианцам. А главное — боится хан казаков Хмеля. Боится…

Много звезд в весеннем небе, много забот у Ислам-Гирея этой весной — и все из-за этой дьявольской Рады в Переяславе… Может быть, нужно было после Берестечка не в Крым возвращаться, а сжечь и Киев, и Чигирин, и этот Переяслав. Сказывал Сефер-Кази — в Переяславе родился Хмельницкий. Да испепелит молниями аллах этот дьявольский город, в котором раздался первый вздох гяура Хмеля!

Можно в отчаянии кусать пальцы, плевать на дамасские ковры — подарок гетмана Хмельницкого, — но Чигирин далеко, Москва еще дальше, и, должно быть, не хочет Магомет, пророк пророков, видеть под бунчуками Ислам-Гирея Астраханское и Казанское царства…

21

Гудят в эту ночь над Бахчисараем сквозные ветра. Не спится Ислам-Гирею, Взволнованному воображению представляется, что это не ветра гудят, а шакалы справляют свадьбу на его могиле.

Нет в эту ночь хану ни покоя, ни утехи. Посреди ночи Ислам-Гирей вскакивает на ноги. Приказывает караульному аскеру позвать начальника личной стражи Бекташ-бея. И когда Бекташ-бей, жмуря свой единственный глаз на яркий свет ханской опочивальни, предстает пред лицо хана, Ислам-Гирей, кутаясь в широкий на заячьем меху халат, приказывает ему:

— Завтра всех невольников из земли гяура Хмельницкого провести мимо дома, где живет посол Капуста. Чтобы впереди и позади толпы невольников били в тулумбасы, трубили на трубах сейманы, чтобы все мои подданные швыряли в невольников сором и плевали им в лица. Пусть радуется гетманский посол. Пусть видит, какая судьба постигнет вскоре всех неверных и самого Хмельницкого…

Бекташ-бей низко склоняет голову перед высокою мудростью хана. Давно пора так поступить! С неверными аспидами одна речь — петля на шею и нож в спину. Бекташ-бей озирается. Делает шаг к хану: у него важные известия про козни визиря Сефера-Кази. Напрасно хан оказывает ему свою милость и ласку без меры. Черные мысли у визиря. Тайные переговоры у него с Магомет-Гирсем. Дважды ездил он беседовать с послом Капустой. От польского посла взял большой бакшиш, а хану о том не сказал. Трансильванский посол Франц Редей подарил визирю двадцать локтей кармазина. Но о том визирь тоже не сказал хану. Замолкает Бекташ-бей.

— Следи внимательно за собакой Сефером, — говорит, помолчав, хан, — не спускай с него своего глаза. Подожди, будет еще он качаться на виселице, а ты, верный слуга мой Бекташ-бей, станешь моей десницей, великим визирем ханства нашего. Ступай и делай, как повелели мы. Аллах керим!

— Аллах керим! — отвечает Бекташ-бей и пятится к выходу.

— Аллах керим! — шепчет хан, опускаясь на подушки.

…Прислушивается, как шумит ветер среди кипарисов и тополей, брат ханский Магомет-Гирей. Подтянув к животу острые колени, он лежит, одетый, на кошме и чутко ловит каждый шум за стенами, подозрительный скрип дверей. В руке крепко зажат острый кривой нож. Никому не верит Магомет-Гирей, даже визирю Сеферу-Кази, который сообщает ему о всех намерениях брата Ислама, он тоже не верит. Семь лет ожидает Магомет-Гирей своей счастливой пятницы. Семь лет нет ему покоя. Только когда он пьет воду, набранную из водоемов Сары-гузель в собственный шлем, он спокоен. Четырех псов, лучших друзей своих, утратил он, когда они полакомились шербетом, присланным ему в подарок ханом. Девятерых верных ему аскеров убрал ненавистный Бекташ-бей. Только благодаря своей необычной осторожности выжил он в эти страшные годы.

Теперь сердце подсказывает ему — близок срок. Недаром турок Рейс-эффенди недвусмысленно намекал, что теперь ждать осталось недолго. Два, а то и три раза в день Магомет-Гирей играет в кости со своим светлым братом Исламом. Он неизменно проигрывает брату, и тот с удовольствием ощупывает пальцами лоснящиеся пожелтелые, кости. Не однажды вспоминает Магомет-Гирей врача-флорентинца. «Хорошо бы за один прием спровадить в ад Ислама, Бекташ-бея, Каплан-мурзу и непременно Сефера-Кази», — думает Магомет-Гирей. Когда он станет владетелем ханства крымского, Сефер-Кази не будет визирем, нет!

Скорее бы настала эта желанная пятница, его праздник, которого он ждет уже семь лет! О, тогда он докажет султану и всем царствам, какой сильный хан в Крыму! Все орды поднимет он в поход. он поставит на колени всех неверных за Перекопом. Чигирин и Киев, Москва и Новгород, Варшава и Краков станут его улусами. Сотни тысяч невольников потащатся Черным шляхом в его царство. над Кафой и Гезлевом, над Арабатом и Перекопом, над Еникале и Балаклавой воздвигает он свои бунчуки. Но пока что пусть гяур Хмельницкий через своего посла Капусту узнает, что Магомет-Гирей, ставши ханом Крыма, будет ему союзником против его врагов…

…То ли от заманчивых мыслей, то ли от толстой кошмы Магомет-Гирею становится жарко. Даже блохи всполошились и безжалостно кусают его. Вдруг возникает страшная мысль: а может, и блохи отравлены? Нужно будет спросить флорентинца: можно ли отравить блох и таким образом лишить жизни человека? И вот уже Магомет-Гирей лихорадит. Он знает: если брат Ислам-Гирей не отравит его до той поры, как расцветет любисток, если с ним не случится, по воле того же Ислама, несчастья на соколиной охоте, которая должна состояться на будущей неделе, — быть в крымском царстве новому хану, и зваться будет он Магомет-Гирей, новый, могущественный, мудрый и храбрый хан Крыма, алмаз в короне великого султана турецкого…

22

Посол гетмана Хмельницкого, чигиринский городовой атаман Лаврин Капуста, видел, как вели по кривой, похожей на татарскую саблю улице Бахчисарая невольников.

Окруженные со всех сторон сейманами в шишаках и панцирях, они шли, босые, волоча за собою цепи, взбивая ступнями ног тучи пыли, и над их головами плыл тоскливый, зловещий звон железа, раздиравший сердце послу.

Лаврин Капуста, сжав губы, стоял у открытого окна посольского дома и внимательно следил за всем происходящим на улице.

Как и повелел хан, татары и татарчата швыряли в невольников мусором, засыпали им глаза пылью, дергали за руки, рвали лохмотья, свисавшие с их плеч.

Капуста торопливо прошел к ограде, отворил калитку и вышел на улицу. С умыслом или случайно, но толпу невольников остановили. Посольские казаки высыпали за ограду. Стали за плечами атамана. Писарь Демко попросил:

— Дозволь, атаман, за сабли возьмемся!

Горячий шепот казаков заставил Капусту оглянуться, и в его глазах казаки не увидели одобрения их замыслу.

Сейманы с пиками в руках теснее окружили невольников.

Главный надсмотрщик Чуфут-кале, чернобородый, в заячьем малахае Умар-ага, стоял впереди толпы и скалил от удовольствия своя крысиные зубы.

Как и приказал Бекташ-бей, он остановил толпу невольников перед посольским домом. Пусть потешат гетманского посла.

За эти короткие минуты Лаврин Капуста своим пристальным, внимательным взглядом охватил десятки измученных лиц. Дважды обвел глазами толпу, точно искал кого-то среди невольников или хотел пересчитать их, и, решительно наклонясь вперед, ровным шагом пошел к ним.

Умар-ага обеспокоился. Это не было предусмотрено.

Пожалуй, нужно было двигаться дальше. Но уже было поздно. Сняв шапку и низко поклонившись, Лаврин Капуста сказал громким голосом:

— Добрый день, земляки!

Невольники уже с первой минуты, как увидали казаков и Капусту, поняли, что перед ними посольство с Украины, и в сердце каждого пленника затеплилась надежда: может, посольство вызволит из пекла басурманского?.. Не отрывая глаз от Капусты, в котором сразу угадали атамана, они, перебивая друг друга, зашумели:

— Доброго здоровья, пан атаман!

— Взгляни на муки наши!

— Уж не вызволять ли нас прибыл с казаками? — послышался голос.

Невольник, спрашивавший о том, стоял перед Капустой, придерживая правой рукой цепь, соединявшую скованные ноги с руками.

Кто-то жалобно выкрикнул из толпы:

— Видишь, что с нами ироды натворили?

Умар-ага поспешил к высокому послу. Чуть ли не в ноги поклонился. Прижал руки к сердцу. Сочувственно мотал плоской башкой. Уговаривал посла отойти: с пленными говорить не дозволено. Но Капуста даже не взглянул на него, точно и не слыхал его слов.

Едкая злоба сжимало горло. Дрожали кулаки — он засунул их за пояс.

— Братья, — сказал Капуста, овладев собою, — казаки! Примите от края родного, от Войска нашего Запорожского, от гетмана Хмельницкого земной поклон. — И он снова поклонился невольникам в пояс.

Сейманы и Умар-ага, ошеломленные, переглядывались. Где такое видано? Хотя и гяур неверный, и всяких чудес может натворить, но разве это не посмешище — рабам в цепях, точно мурзам или самому хану, низко кланяться?

— Братья, — повторил Капуста, и голос его окреп, — знаю, горько вам в неволе басурманской. Знаем о том хорошо, и гетман о вас помнит, как и весь наш край.

Умар-ага решил — теперь довольно. Приказал сейманам трогаться. Плети засвистали над головами пленных. Капуста повернул к Умар-аге негодующее лицо и властно крикнул по-татарски:

— Стой, собака! Но видишь, я с невольниками разговариваю?

Казаки, стоявшие позади Капусты, грозно надвинулись на Умар-агу, хватаясь за сабли. Тот в испуге отступил и крикнул сейманам, чтобы обождали.

— Казаки! Видите, не хотят проклятые басурманы, чтобы я с вами говорил. Так пусть же будет вам ведомо, что в этом году, в месяце январе, восьмого дня, в городе Переяславе состоялись Великая Рада, и она приговорила, чтобы Украина поддалась под высокую руку царя Московского, соединилась навеки с Москвой. И теперь войско московское нам на помощь выступило. Гордо держите головы, братья! Мы вызволим вас! Есть у меня на то наказ гетмана.

И казалось, уже не невольники стояли, закованные в цепи, теснясь друг к другу плечами, а вольные казаки. Утреннюю тишину ханской столицы раскололо могучее и грозное:

— Слава гетману Хмелю! Матери Москве слава!

— Слава вам, казаки! Слава вам, мученики за свободу края нашего! — горячо проговорил Капуста.

Сейманы расступились, точно ветром отмело их от невольников. Посольские казаки и пленники пожимали друг другу руки, обнимались. Спешили пленники узнать: что на Украине? Не знает ли кто про близких людей? Уже нашлись и добрые знакомые, и такие, что могли живое слово домой, родным, передать.

Умар-ага умолял посла — пусть прикажет казакам отойти от пленных. Беда может статься. Пусть велит своим казакам идти на посольский двор. Проведает хан об этом — гневаться будет на Умар-агу и на посла великого гневен будет…

— Да ты же их нарочно привел сюда, собака! — закричал Капуста, откинув всякую осторожность, какая полагалась но чину посольскому. Пообещал: — Попадешь к нам в Чигирин — там поговорю с тобой…

А пленные узнали от казаков, что перед ними Лаврин Капуста. Иные только глядели на атамана, а иные просили не дать им кончить жизнь в неволе.

— Буду с ханом говорить — и о вас, казаки, не забуду! — решительно пообещал Капуста. — Вызволим вас, казаки.

…И он не забыл. Тщетно визирь Сефер-Кази руками разводил.

— Немыслимо так поступать. Невольники — военная добыча. Может, только за большой выкуп дозволит хан отпустить их.

Капуста на этот раз был тверд. Никакого выкупа! Ни одного золотого! Но если хан не отпустит пленников из Чуфут-Кале, числом тысяча пятьдесят четыре человека, то неизвестно, какая судьба постигнет ширинского князя Келембет-Гамзу и три тысячи взятых в плен татар. Визирь может это сказать хану, и чем скорее решится дело с невольниками, тем лучше будет для ширинского князя. Что-то похожее на улыбку промелькнуло на тонких губах Капусты.

Сефер-Кази был совершенно ошеломлен. Теперь и хан поймет, что, думая обидеть посла Хмельницкого, он обидел только себя.

Хан о том, чтобы отпустить невольников, и слушать из хотел. Неистовствовал, грозил испепелить всю Украину, бросить в каменные подвалы Чуфут-кале даже самого Капусту. Не посмотрит на то, что он посол, лицо неприкосновенное. Но когда в тот же день Лаврин Капуста, сидя перед ним, снова завел речь о пленных, повторив, какое число их нужно освободить, хан заговорил ласково:

— Кто-то налгал мурзе Капусте. Откуда тысяча пленных? Если сотня наберется, и то хорошо. Мы гетмана Хмельницкого считаем своим возлюбленным братом, для него ничего не пожалеем. Мы можем повелеть, чтобы отпустили сотню невольников.

— Не сотню, твоя светлость, — не сдавался Капуста, — а тысячу пятьдесят четыре невольника. Весьма опечален будет ясновельможный гетман, если твоя светлость не удовлетворит его братской просьбы.

— Просьба нашего возлюбленного брата, гетмана Хмельницкого, для нас закон, — льстиво проговорил Ислам-Гирей. — Но где их взять в таком числе, невольников? Может, когда новый поход будет, тогда мы сможем и три тысячи христиан подарить нашему возлюбленному брату гетману Хмельницкому…

Ислам-Гирей облизал жирные губы. Глянул с торжеством на Капусту. Колол недобрым взглядом.

— Светлый хан ошибается, если думает, что новый поход принесет ему богатую добычу, — возразил Капуста. — А что касается пленных, то число их в Чуфут-кале нам доподлинно известно. Ясновельможный гетман, желая тебе, великий хан, счастья и многих лет царствования, велел сказать: если не удовлетворишь просьбу его, то беда может статься с твоим князем Келембет-Гамзой.

Ислам-Гирей вскипел:

— Как смеешь такое мне говорить? Прикажу своим аскерам, чтобы и тебя в Чуфут-кале заперли! Забыл, кто перед тобою сидит?

— Передо много хан Ислам-Гирей, алмаз в султанской короне, мудрый рыцарь с львиным сердцем и орлиными глазами, — спокойно ответил Капуста, и хан не мог понять, сказано это с уважением или с язвительной насмешкой.

Сефер-Кази спрятал глаза под густыми нависшими бровями.

Хан с трудом перевел дыхание. Была причина захлебываться от злости. Этой ночью бежал из Бахчисарая Магомет-Гирей. Должно быть, гяур знает и об этом позоре. Но пересилил свой гнев. Выдавил нечто похожее на улыбку. Коснулся пальцами в перстнях плеча Капусты. Это означало ханскую милость и прощение за дерзость.

— Мы подумаем, — пообещал Ислам-Гирей.

— Тогда и про отпуск ширинского князя будем договариваться, твоя светлость, — не уступал Капуста.

Хан закрыл глаза. Он не мог видеть перед собой этого гяура. Ноздри ханского носа вздрагивали.

Сефер-Кази, чтобы потушить неизбежную ссору, заговорил о другом:

— Слыхали мы, что Сечь Запорожская челны готовит, табуны лошадей у венгерцев скупает. Обеспокоены этим наши улусы под Перекопом. Не может ли объяснить это эффенди Капуста?

— От нашего войска вам беды не ждать, — ответил Капуста, — можете быть спокойны. Но если только орда окажет помощь королю Речи Посполитой, тогда согласие наше нарушится по вашей вине.

Переговоры но дали ничего утешительного обеим сторонам и на другой день. Капуста понял — хан и визирь оттягивают время, чего-то выжидают. Исчез из Бахчисарая Рейс-эффенди. Ждали из Кафы посла короля Речи Посполитой, шляхтича Яскульского. Тут-то Лаврин Капуста и захворал. Пригласил его визирь на обед. Вынужден был отказаться. Визирь посоветовал писарю посольскому Опанасу Дейку позвать и Капусте врача-флорентинца Габелетто, Если у пана Капусты лихорадка, вылечит сразу. Писарь так и сделал.

Флорентинец дважды ходил к Капусте. Болезнь у посла оказалась такая, что за одно посещение ее не излечить.

На третий день посол Капуста выздоровел. Был на аудиенции у визиря Сефера-Кази. Благодарил за хороший совет. Сказал:

— Вот бы такого лекаря нам в Чигирин! Откуда такой в Бахчисарае взялся?

Визирь от пояснения уклонился.

— Бахчисарай — прославленная столица, много знающих и умелых людей сюда стремится.

— И то правда, — согласился Капуста.

На этот раз визирь не стал препираться насчет числа невольников.

Было условлено обменять невольников в Казикермене. Туда же привезут ширинского князя и такое же число пленных татар.

Капуста ждал: визирь потребует отпустить всех пленных татар, — но Сефер-Кази и словом об этом не обмолвился. Далее визирь перешел к более важному. Великий хан подписал договор с королем Яном-Казимиром еще перед Батогской битвой, теперь нарушить его не может, поскольку клялся на святом Коране, а потому гетман орду пропустит. Орда не причинит никакого зла. С миром пройдет по Черному шляху в коронные земли Речи Посполитой. Более того — хан будет убеждать короля, чтобы тот милостиво отнесся к гетману, чтобы пожаловал его и не обижал и все провинности ему простил; только нужно, чтобы гетман от Москвы отступился, и тогда сам султан будет доволен и признает гетмана князем земель русских. Нужно только от царя Московского отступиться.

— На то не надейтесь, — решительно сказал Капуста. — Измены нам не предлагай, великий визирь. Разве, если я скажу тебе: оставьте султана турецкого и покоритесь царю Московскому, — будешь ли согласен ты это выслушать?

Визирь хитро усмехнулся.

— Выслушать можно все. А гетман худо поступил, что с нами не посоветовался до перехода в новое подданство. Ты посмотри, пан посол, — доверительно понизил голос Сефер-Кази, — кого только из чужеземных послов нет ныне в Бахчисарае. Все уговаривают нашего хана идти на Москву.

— А наш гетман не советует хану делать этого. А если ты будешь советовать твоему хану так поступить, — открыто сказал Капуста, — за это тебя в султанском диване тоже не погладят по голове. Не знаю, что с тобой, великий визирь, тогда станется. Мыслю, что если такое случится, то, приехав вторично в Бахчисарай, буду лишен удовольствия видеть тебя, Сефер-Кази, визирем хана.

— А не случится ли так, что в Чигирине будут новый гетман и новый городовой атаман?

Визирь вскинул свои масленые глазки на Капусту, Замолчал.

Капуста покачал головой, как бы удивляясь бессмысленности вопроса визиря. Ответил твердо:

— На такое и не надейся. Такого не будет. Скорее будут в Бахчисарае новый хан и новый визирь.

Беседа с визирем походила на поединок. Только не сабли в руках были у Капусты и ханского визиря, а другое оружие, гораздо опаснее и сложнее.

Визирь нащупывал: есть ли дорожка, по которой можно проскользнуть в сердце Чигирина? Не одни ли здесь слова о твердом и нерушимом союзе с Москвой? Нельзя ли сбить Капусту? Большую победу одержит тогда визирь. Когда Капуста заговорил про султанский диван, Сефер-Кази понял: посол знает то, о чем ему и знать не следовало. Теперь визирю стало ясно, почему так уверенно держится Капуста.

Не дождавшись, когда визирь снова заговорит, Лаврин Капуста сказал:

— Если хан Ислам-Гирей будет помогать королю Яну-Казимиру, то это все равно, как если он окажет помощь Венеции, то есть будет воевать Ислам-Гирей против своего покровителя, великого султана, — вот что случится.

Конечно, для Капусты не было тайной, что вскоре сам султан прикажет крымскому хану двинуться на Украину и на Московское царство, но никто не мог возражать, что именно и этот год он так поступить не может, потому что война за остров Крит отвлекла все внимание Стамбула. Вот почему Хмельницкий считал необходимым решительно и твердо предостеречь хана Ислам-Гирея от похода за Перекоп. События поставили хана между двух огней, и огонь, разожженный Чигирином, уже подымался грозным багряным парусом над белыми стенами бахчисарайского дворца Ислам-Гирея.

Удержав хана с ордой за Перекопом, Хмельницкий развязывал себе этим руки на юге, лишал на некоторое время Речь Посполитую союзников, а население южных городов и сел Украины избавлял от страшной опасности плена и вечной неволи в чужих краях.

Во время этой последней беседы с ханским визирем Лаврин Капуста понял, что орда за Перекоп не выступит. А если даже хан будет добиваться этого, утратив окончательно осторожность и здравый смысл, все равно не увидать ему этого нового похода…

После беседы с визирем задерживаться долее в Бахчисарае не было смысла. хан подписал грамоту на обмен в Казикермене невольников и назначил прощальную аудиенцию Капусте. Причина этой поспешности и скорого решения вопроса об обмене невольниками тоже была известна Капусте.

В Бахчисарае уже сидел посол Речи Посполитой Яскульский и уже дважды встречался с визирем. Ожидали только отъезда Капусты, тогда хан сразу примет посла короля Яна-Казимира.

Пока что польский посол остановился как частное лицо, в миссии монсиньора Дионисия Корба.

Сто золотых развязали язык евнуху ханского гарема Селиму. У монсиньора Дионисия Корба шляхтич Яскульский встречался с флорентинским врачом Юлианом Габелетто. Туда приходили мурза Бекташ, визирь Сефер-Кази, калга Кази-Гирей, Калимент-мурза и молдавский посол Строескул. Со слов того же Селима Капусте стало известно, что в Бахчисарай прибыл грек, игумен Даниил, с Оливковой горы.

Селим заглядывал своими красными глазками в глаза Лаврину Капусте, точно хотел узнать, как его сообщения подействовали на посла. не испортили ли ему настроение? А как же, не понравилось все это послу гяура Хмельницкого! Еще бы! Не на добро его гетману слетелось это воронье в Бахчисарай!

Селим не торопился покинуть покои посла. И Капуста понял: к сотне золотых придется подсыпать еще несколько талеров. Так и сделал, и Селим, пожелав, чтобы посол жил сто лет, и чтобы стол в его дому всегда ломился от доброй еды, и чтобы для женщин он всегда был розой, которую хочется прижать к сердцу, — исчез за дверью.

…Трубили трубы у главных ворот ханского дворца. Реял на теплом ветру бунчук из белых конских хвостов, поднятый над башней. Хан Ислам-Гирей отпускал посла гетмана Хмельницкого из Бахчисарая.

При отпуске посла присутствовал весь диван. Стояли, храня чинное молчание, калга Казы-Гирей и нурадин Адиль-Гирей, Карач-мурза, Ширин-бей, Бекташ-мурза.

Стоя по правую руку хана, улыбался Лаврину Капусте ласково, как доброму приятелю, визирь Сефер-Кази.

Ислам-Гирей и златошитом халате небесного цвета, в бобровой шапке с павлиньими перьями, не глядя на Капусту, говорил:

— Мы отпускаем тебя, посол брата нашего возлюбленного гетмана Хмельницкого, с неизменной лаской нашей и миром.

Капуста на эти слова поклонился. Поклонился посольский писарь Опанас Демко. Поклонился сотник Терличный. Они стояли по обе руки Лаврина Капусты и следили, чтобы чин отпуска не был нарушен.

Хан ждал — сейчас Капуста преклонит колено и поцелует ему руку.

Этого не произошло. Хан, рассерженный, повернулся к послу спиной.

Сефер-Кази засуетился. Лаврин Капуста кланяться ханской спине не стал. Насчет целования руки еще гетман в Чигирине наказывал: «Такого не делай. Пускай ему, собаке и предателю, шакалы руки целуют. Заруби себе: приложишься к руке — это будет означать, что не ты целуешь поганую руку, а вся Украина. А за что? За ясырь, за муки и слезы невольников, за братьев наших, замученных на галерах?»

Эти слова ожили в памяти Лаврина Капусты. И, тоже поворотясь спиной к хану, он, сопровождаемый визирем и нурадином Адилъ-Гиреем, вышел.

…Замолкли трубы. Лаврин Капуста, поддерживаемый под локоть визирем, что означало великое уважение дивана к особе посла, опустился на мягкие подушки кареты. Казацкий конвой выстроился позади. Посол махнул рукой. Сотник Терличный приказал:

— Трогай!

Когда карета проезжала мимо высокого каменного дома за низенькой белою стеной, писарь Демко, сидевший рядом с Капустой, указал ему на дом:

— Тут.

Капуста приподнял занавеску и внимательно поглядел в оконце.

Перед домом, греясь на солнце, стояло несколько человек, и среди них Капуста увидел высокую фигуру Юлиана Габелетто в широкополой черной шляпе.

— Неплохой дом у монсиньора Корба, — сказал Капуста и опустил занавеску.

Проехав еще с полмили в карете, Капуста пересел на коня. В седле было привольнее. Он с удовольствием вдыхал воздух, напоенный запахом далекого моря. Как будто ветра, перелетев через скалы Чуфут-кале. принесли сюда, на утоптанный шлях, соленую морскую влагу.

Вот они, стены проклятого Чуфут-кале… Между отвесными скалами, над обрывами и пропастями змеей ползла кверху дорожка в крепость. Казаки тоже смотрели туда. Притихли. Капуста вспомнил изможденные лица невольников, увидел перед собою полные злобы глаза Ислам-Гирея, насмешливую улыбку Сефера-Кази.

— Счастья тебе, Малюга! — прошептал Капуста, тронув коня шпорами.

Казацкие кони перешли на галоп. Свистел ветер в ушах. Позванивали стремена. Капуста дернул поводья. Казаки остались позади. В эти минуты странная беспечность нахлынула на Капусту. Словно не было на свете ни Бахчисарая с Ислам-Гиресм и его лукавым визирем, ни Варшавы с надменною и злобною шляхтой, ни далекого, но всегда опасного Ватикана с его змеиными полчищами иезуитов, или, как называет их презрительно гетман, «вызувитов»; были, казалось, только степь и торный шлях, рассекающий ее дикую целину, и небо над головой, и шелково-нежный южный ветер. Вот и все.

Сам улыбнулся этим своим мыслям.

Земля, по которой так весело перебирал копытами ого буланый конь, покоряясь властной руке всадника, была напоена кровью побратимов, сестер, матерей, детей, многих тысяч мучеников ого родины. По этому пути прошли они туда, в волчье логовище крымских ханов, на невольничьи рынки, на муки и вечные страдания. Сколько таких, что уже никогда не увидят свою родную землю! Да разве возможно было, чтобы эта странная и приятная беспечность длилась больше, чем короткую минуту?

Подкрепляя эти горькие, нерадостные мысли, догоняла Капусту песня, которую сильными голосами пели казаки:

Зашурилася Вкраiна, що нiгде прожити,

Гей, витоптала орда кiньми маленькii дiти,

Ой, маленьких витоптала, великих забрала,

Назад руки постягала, пiд хана погнала…

Погнала под хана! Это бесспорно! Но теперь не погонит! Нет! Для того и была Рада в Переяславе, чтобы край родной и люди его жили в спокойствии и безопасности. Чтобы не сиротами по свету бродили. И мелькнула мысль: недаром укоренилось название этого торного пути, по которому скачет он сейчас с казаками, — Кара-Ислах по-татарски, и недаром казаки прозвали его Черный польский шлях.

От Перекопа тянется он через Ташлык, мимо холмов Косоватой, на Кильтень, Олъшанку, от этих речек к реке Синюха, а дальше на Торговицы, через Умань, на Львов, Жовкву, Люблин, Маркушев, Пулаву, Козище — в Варшаву.

Варшава на западе давала начало этому черному пути, в Бахчисарае был его конец.

Варшава — Бахчисарай.

Черный — Польский шлях.

Кара-Ислах.

Капуста отпустил поводья. Конь перешел на рысь. Затопотали совсем близко кони казаков. Справа от дороги забелели обмазанные известкой стены татарского улуса. Шлях круто сворачивал на восток. На пригорке, у дороги, уставясь бельмами глаз на Капусту, как бы присела отдохнуть каменная баба.

Капуста мельком подумал: «Сколько людей прошло мимо нее!» Он подъехал ближе..

Время источило камень. Но, должно быть, немало времени понадобилось для того, чтобы на могучем туловище бабы появились эти морщины. Уж не Батый ли посадил ее здесь? Когда-то она была свидетелем его возвышения, она увидела и его бесславный конец. Может быть, станет она свидетелем гибели страшного, своевольного крымского ханства и увидит еще когда-нибудь людей, которые, проходя мимо нее, и не подумают, что здесь змеей извивался Кара-Ислах, Черный Польский шлях. И ради того, чтобы не стало Черного шляха, мук и страданий, не напрасно просидел он две недели в логове Ислам-Гирея.

Конечно, опрометчиво было бы утверждать, что сам по себе исчезнет этот шлях, что сеятели легко перепашут его, засеют и заколосятся на этой земле, напоенной кровью, буйные хлеба.

Еще суждено услыхать каменной бабе и звон стали, и пушечный гром, и крики орды: «Алла!», и грозное запорожское: «Слава!»

Но достигнет победы отчизна! Измученная и разоренная. но непокоренная и непокоримая. Соединясь с русскими братьями, она уже вступила на новый путь, светлый и солнечный.

Далеко в степи осталась каменная баба.

Попутный ветер, казалось, подгонял всадников.

Мысли Лаврина Капусты были теперь далеко от Бахчисарая. В мыслях Варшава. Хорошо видел перед собою папского нунция Торреса, кичливого Потоцкого, хитроумного иезуита канцлера Лещинского и гордую физиономию короля Яна-Казимира.

Гетман был прав, утверждая, что отсутствие в Варшаве верных людей усложняет дело. Что ж, в Бахчисарае Капуста позаботился и об этом.

23

Пчела прожужжала над ухом, ударилась о стекло и упала на подоконник брюшком кверху, беспомощно задрыгав лапками.

Генеральный обозный Тимофей Носач, кряхтя, поднялся со стула и небрежным движением руки смахнул пчелу за окно.

— И без тебя тут в голове звенит, — сказал вслух Носач и, почесав затылок, снова опустился на стул, наклонился над развернутой на столе грамотой.

Хорошо гетману приказывать: «Дай двадцать тысяч пудов железа — и все!» А как их добудешь?

Хмельницкий уже третью неделю был в отъезде, а в Чигирин из-под Фастова, где он расположился со своей старшиной и русскими воеводами, ежедневно скакали гонцы с его грамотами и державцы с неотложными поручениями.

Все было бы ничего, если бы не проклятое железо. Повеление гетмана затрагивало и самого Носача. Выходило, что прежние надежды на некоторую прибыль с двух руден возле Унечи напрасны.

Кряхтеть и вздыхать можно сколько угодно, дела этим не поправишь.

За окнами протопотали кони, послышались знакомые голоса. Носач разгладил усы, поднялся и пошел навстречу гостям. Встретил на пороге Иванича, Выговского и Гармаша.

Когда уселись, Носач внимательно оглядел каждого А спросил:

— Будем совет держать?

Выговский поднял на него свои зеленоватые глаза, тронул ровно подстриженными ногтями усы и согласно кивнул головой.

Иванич потянул к себе гетманскую грамоту.

— Она?

— Эге ж!

Носач вздохнул, покосился на Гармаша. Тот заерзал на месте. Положил перед собой люльку и любезно улыбнулся.

«Посмеешься ты сейчас у меня!» — подумал Носач и начал:

— Повелел гетман, чтобы все рудни, все домницы, все железо, какое уже изготовлено, считать приписанным к гетманской булаве, понеже упомянутое потребно для войсковых нужд.

То, что сказал генеральный обозный, не было новостью ни для Иванича, ни для Выговского. Гармаш тоже знал о гетманском универсале. Выслушал сообщение Носача спокойно. Что касается его, он не волновался. Железо из его руден, какое было готово, он уже успел продать шведскому негоцианту Адаму Виниусу, прибывшему в Чигорин. А теперь Виниус, как сказал Гармашу Выговский, предлагает это железо на продажу, как свое собственное, по двойной цене. «Понятно, Выговскому тут кое-что набежит, — с горечью подумал Гармаш, — да и не кое-что, а изрядно». Но пес с ним, лишь бы ему самому, Гармашу, ущерба не было. Тем более что не для совещания только вызвали его в генеральную старшину. И Гармаш держался как бы сторонкой во всем этом деле, проявляя должную заинтересованность, но никоим образом не показывая своего отношения ко всему тому, что должно было произойти в. канцелярии генерального обозного на его глазах.

Он сидел, слушал и молчал.

Генеральный скарбничий Иванич начал издалека:

— Руден у нас мало, а железа нужно много. Кроме того, что из Москвы везут, нам своего надлежит добыть в большом числе. Война не на один год. Покупать железо нам не с руки. Деньги лучше расходовать на готовое оружие. А ядра, пули, пики работать должны из своего железа. Числится в крае сорок руден, каждая может дать триста пудов в год, то есть все вместо двенадцать тысяч пудов железа.

— Все должны дать двадцать тысяч пудов, — перебил Носач, — гетман отписал, чтобы с каждой править пятьсот пудов в год.

Иванич развел руками. Поглядел на Выговского. Выговский покрутил ус, рассудил:

— Двенадцать тысяч пудов готового железа можно хоть сегодня приобрести у шведского мануфактурщика Адама Виниуса. — Помолчал, выжидая, что скажет Носач, не дождавшись, продолжал: — Не мы купим — продаст другим: ляхам, или угорцам, или молдаванам.

— Если мы выпустим это железо, — заметил Носач.

— А как не выпустить? — удивился Выговский. — Адам Виниус — иноземный негоциант, подданный свойской королевы, железо его собственное, что хочет, то с ним и делает. Если начнем прижимать чужеземных негоциантов, они того не потерпят, торговать с нами никто не захочет.

— Железо не шелк, не перец, — стоял на своем Носач.

— Забрать у него не заберешь, — твердо поддержал Выговского Иванич. — Только купить можно.

— А какую цену просит оный Виниус?

— Я о том еще не говорил с ним. Да и не мне о таких вещах с ним договариваться. Думаю, уполномочим на это дело пана Гармаша. Пускай все это идет приватным путем.

У Гармаша бровни поползли кверху. «Вот тебе на! Продал Виниусу, а теперь буду покупать у него свое же?»

— Понятно, пан Гармаш купит это железо коштом канцелярии генерального обозного.

Брови Гармаша опустились на свои места. Подстриженная под горшок голова почтительно склонилась ниже и так застыла.

Носач вздохнул. Две рудни, нелегко доставшиеся, выскользнули из рук. А что, если дать их на откуп этому Гармашу? Как бы изучая возможность такой развязки, он смерил испытующим взглядом Гармаша и решил: «С этим договорюсь. А начнет крутить — его же скручу в бараний рог». Подумал и твердо сказал:

— Добро, пан генеральный писарь, думаю, купить железо у Адама Виниуса можно, только тут придется раскошелиться и генеральной казне.

Иванич только хмыкнул: мол, ничего не поделаешь.

— А что до остального…

— Что до остального, — нетерпеливо перебил Носача Выговский, — нужно разослать державцев по тем местам, где рудни числятся, и установить, на что годны те рудни и домницы.

— Времени на это, знаешь, сколько понадобится? Не годится так. Гетман нам головы поснимает. Тянуть так не годится, — не согласился Носач. Но другого решения не предложил.

— Двенадцать тысяч, считай, уже у нас в кармане, — горячо возразил Выговский. — Их сейчас же пустить в работу. из такого количества, знаешь, сколько будет пуль и ядер? А там и остальное приплывет.

Гармаш украдкой кинул взгляд на генеральных старшин. Компания неплохая. С ними не прогадаешь, скорее будешь с хорошей прибылью. Эта мысль ободрила его, но он ничем не выказал своего удовлетворения.

— Так что, пан Гармаш, договаривайся с этим свейским мануфактурщиком, забирай железо и немедленно отправляй его в Козелец на завод. Договорись с ним нынче же и меня оповести сразу.

— Слушаю папа генерального обозного, — почтительно проговорил Гармаш, подымаясь и кланяясь Носачу.

«Ловкий купец!» — про себя похвалил Гармаша Носач, тоже подумав: «С этим не прогадаешь».

С Виниусом дело уладили скоро. Проклятый негоциант, не моргнув глазом, заломил тройную цену против той, какую взял с него сам Гармаш. Но о недавно купленном железе говорил как о своем собственном, хотя оно и до сих пор лежало на складах у Гармаша. Но и Гармаш был вылеплен не из воска. Как полагается, поторговался. Свойский негоциант стоял на своем крепко. Ударили по рукам. Распили скляницу оковытой. Остались довольны друг другом и каждый самим собой.

В тот же вечор Адам Виниус имел приватную беседу с генеральным писарем, поблагодарил его за благосклонность к своей особе, сказал между прочим:

— На престол шведский вступил герцог Карл-Густав. Королева Христина отошла от государственных дел. Господин канцлер Аксель Оксеншерна, как мне доподлинно известно, весьма почитает вас, пан канцлер. Потом велел мне сказать вам шведский посол в Москве: есть слух, что король Карл-Густав имеет намерение послать своего посла к гетману Хмельницкому. Хотели бы знать ваше мнение.

Выговский уставил глаза на негоцианта. Адам Виниус, казалось, уже забыл, о чем говорил. Взял с полки куманец, начал расхваливать:

— Какая прекрасная вещь!

— Буду рад, если пан Виниус возьмет ее себе на память. — Выговский был хозяин любезный.

— Пан канцлер настоящий родовитый шляхтич, — почтительно и в то же время восторженно проговорил Виниус. — Почитаю за великую честь засвидетельствовать пану канцлеру свое почтение и высокое уважение. Льщу себя надеждой еще увидеть пана канцлера.

— С великим удовольствием, всегда к вашим услугам, пан Виниус.

Выговский протянул руку Виниусу. Виниус горячо пожал ее. Ловко достал из кармана шкатулочку, нажал пальцем на золотой шпенек и положил на стол перед писарем.

— Буду безмерно рад, если эта диадема украсит голову пани супруги канцлера.

Выговский вторично поклонился негоцианту и прикрыл диадему листом пергамента.

…Стоя у окна, Выговский следил, как, по-журавлиному шагая, Виниус шел по двору к воротам, где ожидал его возок.

— Пан канцлер… — мечтательно проговорил Выговский, улыбнулся и поднес ладонь к губам. Когда отнял ее, губы были крепко сжаты, точно стер рукою мелькнувшую усмешку.

…На следующий день после того, как Гармаш успел побывать у Носача, Выговский сказал ему:

— Поезжай, пан Гармаш, в Веприк. Слыхал, в каком почете теперь рудни у пана гетмана? То-то! Там, в Корытной, гетманский приятель, какой-то холоп Пивторакожуха. Рудознатец, сказывают, добрый. Ты его на Веприк забери. Грамоту на то дам тебе. А также возьмешь грамоту на пригон посполитых. Получишь от гетманской канцелярии фундуш на закладку новой рудни. И помни: рудня не моя, твоя рудня. Понял?

— Как не понять, — даже обиделся Гармаш, — дело известное!

— Много знаешь. Это худо. Может, память тебе проветрить?

— Тебе, пан генеральный, от того выгоды никакой.

— Сколько взял с Виниуса? — спросил вдруг Выговский.

Гармаш откинулся на спинку стула.

— Господь с тобой!

— А злотые с тобой! — насмешливо проговорил Выговский. — Ну? Я жду!

— Тысячу злотых, — тихо ответил Гармаш. — Это он сам сказал тебе, пан писарь?

— Ты сказал, — засмеялся Выговский. — Хвалю за проворство. Оставь себе все.

Гармаша это не обрадовало. Щедрость эта обозначала, что вскоре придется дать больше.

— С Носачом поладили?

— Да!

— Что-то ты нынче, пан Гармаш, скуп на слова.

— Я не только деньги берегу, — хмуро пошутил Гармаш.

— Погоди, вот московские гости понаедут, будет у тебя новое кумпанство… Теперь одного царя люди. Придется потесниться. Может, и твои собственные рудни отберут.

Гармаш зорко поглядел на Выговского, стараясь отгадать, куда клонит генеральный писарь. Выговский больше не сказал ничего, и, вздыхая, Гармаш со злою решимостью заключил:

— Хорошо, что царь один, а карману лучше, когда врозь.

— Только карману? — спросил Выговский, не отводя пронзительного взгляда от круглого лица Гармаша.

— Я о прочем не знаю, — уклонился тот опасливо.

Выговский ударил кулаком но столу.

— Брешешь! Знаешь. Больше, чем тебе положено знать, знаешь, пан негоциант!

— Не кричи, — взмолился Гармаш, протягивая руки к Выговскому, — могут услыхать! — он кивнул на дверь и замер в ожидании: что еще скажет Выговский?

— Поедешь в Веприк. Наладь все, как сказано тебе раньше. Ни о чем не беспокойся. Я ночью выезжаю в ставку гетмана. Капуста собственной персоной прибыл из Бахчисарая, — как бы припомнив, добавил он вдруг.

— Пора бы Капусту пошинковать, — жалобно посоветовал Гармаш.

— Еще не пора. Хозяин из тебя никудышный. Кто капусту в июне шинкует!

— Тебе лучше знать, — согласился Гармаш.

На том разошлись.

Поутру, когда Выговский еще был в постели, прибежал есаул Цыбенко.

— Пан генеральный, к гетману кличут!

Выговский опустил на ковер жилистые ноги. Лязгнули зубы. Заорал на Цыбенка:

— Сапоги! Штаны! Кунтуш!

Как же это он сам сюда прискакал? По какому делу? Никак не мог натянуть сапоги. Цыбенко стоял у порога, Выговский налитым кровью глазом приметил его угодливую физиономию, взвизгнул:

— Пошел вон!

Конь мигом пронес его по улице. Когда вошел в канцелярию, там уже были Носач, Иванич и игумен Черниговского кафедрального собора Зосима. Поздоровался с гетманом по чину, как положено, стал у стола, за которым сидел Хмельницкий. Гетман кивнул головой, сказал приветливо:

— Садись, писарь.

Выговский послушно опустился на лавку рядом с Иваничем. Мелькнула мысль: «А где же Капуста?» Скрипнула боковая дверь: щуря глаза на яркий солнечный свет, заливавший канцелярию, вошел Лаврин Капуста. Направился прямо к скамье, где сидели Выговский и Иванич. Пожал им руки и сел рядам с Выгодским. Выговский покосился на Капусту и спросил:

— Как ездилось?

— Хорошо, — коротко ответил Капуста.

Гетман взглянул в их сторону. Выговский прислушался к тому, что говорит игумен.

Отирая потный лоб большим пестрым платком, Зосима жаловался:

— Черниговский полковник Семен Подобайло своевольничает.

— Он теперь, отец игумен, но своевольничает, а воюет шляхту польскую, — заметил недовольно Хмельницкий.

Зосима затряс своей черной длинной бородой, оставил без ответа гетманские слова, для порядка помолчал и возобновил жалобы:

— Повелел оный Подобайло Семен, чтобы все железо из руден нашей святой обители забрать для войска и наперед всякое железо, кое будет сработано на руднях наших, в войско забирать. На имущество дома божьего руку наложил. Где такое видано?

Игумен Зосима с негодованием развел руками, оглядел по очереди сидевших перед ним Выговского, Капусту, Носача, словно ожидал от них поддержки. Не дождавшись, снова обратился к Хмельницкому:

— Тебе, гетман, челом бью. Не о своей корысти забочусь. Для блага обители святой все сие чиню. Уповаю на тебя одного, на защитника веры нашей: смири своеумца, запрети бесчинства его, богопротивные и бессмысленные, за кои в аду гореть ему и ответ перед святым Зосимой, покровителем обители нашей, на том свете держать придется.

Хмельницкий наклонил голову. С трудом перевел дыхание. Приехал вершить важные дела. А тут игумен вороном налетел, вцепился когтями, долбит и долбит словами своими лживыми. Послать бы его туда, где раки зимуют. Да негоже так поступать. Худое слово скажешь — крик пойдет по всем церквам и монастырям. Чего доброго, митрополит отлучит от церкви. Теперь только дай Коссову за что ухватиться… Заговорил как можно ласковее:

— Пан-отец, Подобайло поступал так, ибо мой универсал на то выдан.

Зосима удивленно поднял глаза на гетмана, хотя хорошо знал, чью волю осуществляет полковник Подобайло.

— Мой универсал, пан-отец, — повторил Хмельницкий. — Железо нам в великом числе потребно. Ты, пан-отец, в обиде не будешь, за железо тебе заплатят злотыми, сколько скажешь.

— Не мое железо, рудни не мои, божьи, — пробормотал игумен.

— Богу деньги наши не нужны, — сказал Хмельницкий, — выходит, и платить некому.

Игумен заерзал на месте, точно кто-то под него раскаленные угли подкинул.

— Молебен служил я, пан гетман, о даровании тебе победы над ляхами! — не то с сожалением, не то с упреком проговорил игумен.

— За молебен спасибо тебе, — наклонил голову Хмельницкий, — а о руднях не заботься. Твои были, твоими и останутся. Но только уж на время войны железо войску давать придется. Вам в божьем доме к чему железо? Кресты ведь у всех монахов есть?

Игумен побагровел. Дернул на груди золотой крест. Недобро блеснул глазами.

— Решетки вокруг наших святых, покоящихся на кладбище монастырском, делать нужно, ворота давно истлели, в келиях послушников железные двери нужно сделать…

— А разве они бежать собираются, послушники твои?

— Не шути, пан гетман, — возвысил голос игумен.

— Я не шучу, — процедил сквозь зубы Хмельницкий. — Для войны, которую ведем теперь вместе с народом русским против гонителей веры вашей православной, коварных латинян, всем жертвую. — Голос гетмана зазвенел. — Всем, отче игумен, и железом не токмо монастырским, а будо понадобится, повелю колокола на пушки перелить.

Игумен в испуге вскочил с места.

— Грех, грех! — поспешно заговорил оп.

— Мой грех, я и искуплю его перед богом. А ты своего греха не искупишь, ежели супротив латинян не пойдешь войной, Неужто хочешь, чтобы в твою обитель униаты пришли?

— Что ты, пан гетман! — Игумен протестующе замахал рукой, схватился за крест.

— Деньги за железо обители уплатить немедля, — приказал Хмельницкий Иваничу.

Зосима, пряча глаза под бровями, пробормотал благословение Хмельницкому, ткнул крест ему в губы, не убирал руки, словно ждал, что гетман приложится к ней.

Хмельницкий руки ему не поцеловал.

Быстрыми шагами, подметая пол длинной рясой, игумен вышел из канцелярии.

— Голова раскалывается, — пожаловался Хмельницкий, садясь в кресло и опершись локтями о край стола.

— Отдохнул бы, — благожелательно посоветовал Выговский, — С попами этими хлопот но оберешься.

— Со всеми вами хлопот не оберешься, — тихо сказал Хмельницкий. — Немедля составь универсал, — заговорил он, — на руднях, какие принадлежат монастырям Киево-Печерскому, Софиевскому, Новгород-Северскому, все железо сдать войску. Все!

— Слушаю, — угодливо ответил Выговский.

Хмельницкий помолчал, глядя поверх головы Выговского на стену, где на ковре висели лук и стрелы — прошлогодний подарок хана Ислам-Гирея, сказал:

— Собирайся в дорогу, пан писарь.

Выговский побледнел. Задрожали пальцы, державшиеся за край скатерти. Голос его прозвучал глухо, когда он, не удержавшись, спросил;

— Куда?

— В Казикермен, менять ширинского князя и полоненных татар на наших невольников. Капуста договорился.

У Выговского отлегло от сердца.

Хмельницкий кивнул головой Носачу:

— Зови сюда людей торговых.

Носач поспешно кинулся к дверям.

Торговые люди с опаской переступили порог гетманской канцелярии. По какому делу званы, никто не знал. Но каждый знал — кончится деньгами. Хмельницкий, пересиливая боль в голове, улыбнулся им, вышел навстречу, пожал каждому руку, радушно указал место на скамье.

— Потревожил вас, хозяев? В обиде не будьте, такое время… Сам не сплю, другим не даю.

Набил трубку табаком. Выговский высек огонь. Поднес гетману трут.

— Павло Остронос? — спросил Хмельницкий купца в синем кафтане, взяв трубку в зубы.

— Я, пан ясновельможный гетман.

Названный вскочил на ноги, хотел поклониться низко, но Хмельницкий легонько толкнул его в плечо, и он упал на скамью, ударясь головой о стену. Все засмеялись. Хмельницкий повернулся спиной к торговым людям, пошел к столу, и пока шел, лицо его сморщилось от невыносимой боли. Сел в кресло и, потирая лоб ладонью, начал:

— Позвал я вас, паны добродии Остронос, Веремиенко и Баран, по весьма важному делу. Деньги у вас водятся. — Купцы беспокойно задвигались. — Погодите, отбирать не стану, — успокоил их гетман. — Деньги ваши, а не мои. Я ведь не Потоцкий и не хан крымский. Забочусь о вашей выгоде. Для того и позвал вас. Слушайте же. От Мозыря до Остра лежат болота рудные, нетронутые, ляхи поубегали, никто ту руду не берет, железо пропадает. А нам оно потребно во многом числе. Война идет с армией, которая вся в латах, и шишаках, в кольчугах, при пушках и ядрах. Не только луками да стрелами вооружены. Вот и говорю — беритесь за настоящее дело. Гребите руду из болота, даю вам дозволение, ставьте рудни, варите железо, только не крохкое, как ты давал в прошлом году, Веремиенко (купец опустил глаза, понурился), а хорошее, гибкое, чтобы можно было из него крепкие ядра отливать, такие, чтоб крепостные стены пробивали, чтобы пули из него пронзали, как мечи дамасские. Ратного чинша брать с вас не стану. Но только все железо сдавать на войсковые нужды. Продавать его куда-нибудь в чужие руки под страхом смерти запрещаю.

Выговский подумал: «Хорошо, что Гармаш уже выехал». То же подумал и Носач, облегченно вздохнув.

Купцы молчали. Хмельницкий не торопил их. Курил люльку и ждал.

Первым, откашливаясь, поднялся Веремиенко.

— Мы люди простые. Денег у нас немного. Больше языками о том болтают.

— Я их не считал, ваши деньги, у меня другая забота, — сказал Хмельницкий, — и считать их не собираюсь. Ты пойми — последний бой нужно дать шляхте польской. А не одолеем ее — тебе и детям твоим, внукам и правнукам быть быдлом, схизматами, гнить на галерах турецких. Твои же денежки поплывут в карманы Потоцкому и иже с ним. Ты о том подумай!

Яков Баран уже порывался сказать слово, вскочил как ужаленный.

— Ясновельможный гетман, да мы с дорогой душой! Прикажи дозволение дать. Поставим рудни. Железо дадим. Повели работных людей нам дать. Все сделаем ради края родного и веры нашей.

— Дело говоришь! — похвалил Хмельницкий.

Купец схватился за грудь.

— Господи, да для того, чтобы шляхту перебить, жизни не пощадим!

— Почем за пуд канцелярия платить будет? — осторожно спросил Остронос.

— По семь грошей, — твердо сказал Хмельницкий, пуская дым под потолок.

— Господи! — охнул Яков Баран и опустился на лавку, не понимая, правда это или шутка.

— По семь грошей за пуд, — повторил Хмельницкий. — Вот поспрошайте пана Лаврина Капусту, пусть расскажет, как в Бахчисарае невольники мучаются. А ведь то братья ваши, души христианские! Вызволить их нужно. А может, кто из вас под Шаргород поедет? До сих пор там торчат на кольях двести казаков наших, замученных коронным гетманом Станиславом Потоцким. Ради великого дела нашего и по пять грошей платить за пуд железа можно было бы.

Яков Баран поторопился сказать:

— Согласны, твоя ясновельможность.

— Добро, — согласился Хмельпицкий. — Ступайте и начинайте. Носач вам все грамоты даст. Будет в чем вам обида — сразу ко мне.

Выпроводил купцов за порог, легонько подталкивая в плечи.

24

Начав еще в конце марта свой поход на Брацлавщину, коронный гетман Стаивслав Потоцкий собрал под своею булавой немалое войско. В нем было двенадцать конных и четыре пеших полка, отряд рейтаров, присланный бранденбургским курфюрстом, сотня пушек с достаточным запасом ядер и пороха.

С большим отрядом выступил на помощь каменецкий староста Потоцкий-младший. И если посольство Яскульского увенчается согласием Ислам-Гирея, то под бунчуком коронного гетмана будет еще стотысячная орда. С такими силами Хмельницкому не совладать, хотя, как стало известно коронному гетману, на помощь Хмельницкому пришло московское войско под началом воеводы Василия Борисовича Шереметева.

А намерение у коронного гетмана было одно: смести со своего пути заслоны — полки Богуна и Глуха, которые выслал ему павстречу Хмельницкий, — не распыляя сил на осаду крепостей и городов, разгромить объединенные силы казаков и московитов и ударить в спину войску, двигающемуся на Белую Русь и Литву.

Когда коронный гетман прочитал в королевском письме, привезенном ему под Шаргород, что «война начинается не с таким противником, который только в поле меряется силой, но с таким, который укрепляется в городах и замках, трудно добываемых, и нужно его предупредить, чтобы вся Украина не очутилась в его руках», — он засмеялся. Ян-Казимир проявляет чрезмерную осторожность, Слово чести, в этом году будет положен конец всем напастям, нахлынувшим на Речь Посполитую. С этими разбойниками Богуном и Глухом он рассчитается еще до пасхи. Но прошла и пасха, а до расчета оставалось еще далеко. Это уже начал понимать и сам коронный гетман, а не только его региментари. Даже спесивый генерал Шемберг наливался кровью, когда заходила речь про Богуна. Что с того, что Богун оставил Винницу? Кроме торгашей и бабья, в городе никого не было. Что с того, что жолнеры сожгли Шаргород? Еще пятьсот посполитых посадили на кол по всему гетманскому шляху между Меджибожем и Шаргородом? Войска у Богуна не стало меньше.

Взятые казаки давали лживые сведения. По их словам, выходило, что у Богуна то сорок тысяч казаков, то пятьдесят, а то всего-навсего десять тысяч.

На помощь коронному гетману пришло двенадцать молдавских хоругвей под булавой полковника Войцеховского. Этот отряд совершил нападение на Ильинцы, но там войска казацкого не застал. По слухам, казаки без боя отошли на Вербиче, а часть их — на Рахны. Тогда коронный гетман, будучи уверен, что Богун где-то там, приказал двигаться на Вербиче, а часть конницы послал на Рахны.

Войско прошло через вымершие, безлюдные Кальник, Дашев, Городок. Сожгли церкви. Повесили двух попов и на всякий случай забрали, точно татары, в ясырь две сотни женщин, погнали их под надзором валахов на Каменец.

Тем временем оказалось, что Богуна нет ни в Рахнах, ни в Вербиче. После того как Олекшич возвратился с отрубленными пальцами вместо ответа, всякое упоминание о Богуне вызывало еще большую злобу у коронного гетмана. Он, раздувая свои седые длинные усы, багровел и, притопывая сапогом, терял прославленное свое спокойствие.

— Быдло! Хлоп! Здрайца! Погоди, я еще до тебя доберусь. на коленях будешь у меня милости просить.

Но до Богуна он так и не мог добраться. Уже прошла дождливая весна. Майские погожие дни запахли травой. Забелела ромашка во ржи. Но во всех селах, где случалось проходить коронному войску, было пусто, и от этих опустелых хат, от печных труб, над которыми не вился дым, от распахнутых настежь дверей и окон веяло каким-то страшным предостережением, и не только жолнеры, но даже сам коронный гетман со своими регимеитарями утрачивали покой и сон.

Потоцкий теперь понял: он со своим войском не застал Богуна врасплох. Не он, коронный гетман, навязывает ему бои, напротив того, Богун водит его, опытного воина, за нос, выматывает у него терпение, постепенно выбивает лучших солдат и заставляет войско расходовать по-пустому ядра и порох. В этом коронный гетман уже узнавал ненавистную ему руку чигиринского сотника Хмеля, которого он никогда не называл гетманом и не терпел, если кто-нибудь из региментарей так называл Хмельницкого.

Да, рука проклятого схизматика чувствовалась во всем. И то, что посполитые покидали свои села, что казаки оказывали сопротивление с разбором, по своему усмотрению, не подчиняясь воле коронного гетмана, — все это окончательно лишило Потоцкого терпения.

Рассвирепевший коронный гетман ворвался с передовым отрядом гусаров в Немиров, своею рукой рубил хлопов. Жолнеры устлали улицы Немирова трупами мещан, не успевших отойти с казаками.

Остановясь на отдых в селе Клетном, коронный гетман созвал своих регпментарей на военный совет. На нем он, к великой досаде, должен был признать, что сквозь казацкие заслоны Богуна пробиться невозможно и что армия вскоре может очутиться в печальном положении.

А генерал Шемберг, отбросив всякую почтительность к коронному, дерзко перебил его, сказав, что, если рейтарам тотчас не уплатят жалованье, они покинут войско и возвратятся в свой Бранденбург. У коронного при этих словах глаза полезли на лоб. Неслыханная дерзость немца была для него как гром с ясного неба. он ударил кулаком по барабану, на котором лежала перед ним разостланная военная карта, и заорал:

— Убирайтесь со своими вонючими рейтарами!

По спустя несколько минут, успокоившись, коронный гетман должен был просить извинения у Шемберга и из собственного кармана выплатить генералу тысячу злотых. Однако военный совет решил дать бой Богуну под Уманью, вынудить его принять этот бой и разгромить наголову, но перед тем попробовать еще раз написать ему письмо, чтобы он отступился от Хмельницкого и поддался королю. Письмо решили отправить с каким-нибудь посполитым, ибо никто из шляхтичей за такое поручение после Олекшича не хотел браться.

Военный совет происходил в среду, на субботу коронный гетман назначил смотр войску.

В хоругвях поручики и ротмистры говорили солдатам, что поход вскоре будет окончен. Богун подчинится королю, а казаки сложат оружие под стенами Умани. В Умани жолнерам выдадут жалованье, да и город Умань сам по себе очень богат. Там много товаров в купеческих складах, у мещан есть и золото, и серебро, и ценные вещи, и коронный гетман отдаст город жолнерам на три дня, а за три дня можно не только набить себе брюхо добрым вином и мясом, но и навьючить копя чем-нибудь получше, уж не говоря о том, что для развлечения найдутся и красивые девушки, которых в Умани много.

Жолнеры повеселели. Принялись чистить оружие, приводить себя в порядок перед смотром.

Настала суббота. Войско выстроилось в поле под Клетным. Коронный гетман, которого сопровождали каменецкий староста Петр Потоцкий, генерал Шомберг, полковник Войцеховский, правитель королевской канцелярии Пясецкий, полковник Рушиц, генерал Криштоф Зондерман, мчал вдоль стройных шеренг, держа в руке золоченую булаву, За ним двое гусарских ротмистров везли бунчуки, а на бунчуками — королевский малиново-белый штандарт с золотым крестом на древке.

Гусары стояли шеренгами. Солнце играло на стальных крыльях за их спинами. Сквозь щели в опущенных забралах блестели глаза. Драгуны в красных венгерках, небрежно накинутых на плечо, держали обнаженные сабли, а рядом с драгунами в латах и шишаках, с аркебузами и мушкетами, казалось, вросли в землю саженного роста рейтары Шемберга. В несколько рядов тянулись пушки, за ними стояли телеги с ядрами, с бочками пороха. А дальше, под значками, толпились коронная пехота и отряды молдавских воинов.

Затрубили трубачи. Потоцкий сдержал коня. За его спиной замерли региментари. Коронный гетман почувствовал, как у него сладко снимается сердце. Это была нрекрасная минута. Кто может одолеть такое войско? Он повернулся к правителю королевской канцелярии Ремигиану Пясецкому и сказал:

— Прошу вашу светлость сообщить ясновельможному королю, что моя армия свой долг перед Речью Посполитой выполнит. Я поставлю на колени здрайцу Хмельницкого, пан Езус тому свидетель. Меч, который мне даровал его святейшество папа Иннокентий, не будет посрамлен.

У Ремигиана Пясецкого, привезшего королевское письмо, было еще устное поручение канцлера Лещинского: всеми возможными способами повлиять на коронного гетмана, чтобы тот все сделал, дабы пробиться сквозь все преграды на помощь королевскому войску и выйти в тыл московским стрельцам, которые со дня на день могли появиться под стенами Смоленска.

Убедившись, что войско коронного гетмана, в сущности, уже третий месяц топчется на одном место, Ромигиан Пясецкий встревожился не на шутку. Поэтому он всячески поддерживал решение штурмовать Умань и разжигал в шляхетском сердце старого гетмана несколько угасшую бодрость.

— Кто может помешать, пан коронный гетман, — льстиво начал Пясецкий, — осуществить ваши непреклонные намерения? Для такой силы и орда излишня.

Напоминание об орде смутило Потоцкого. Он-то хорошо знал, что орда была бы не лишней. Но и здесь проклятый Хмель воткнул ему нож в спину. Теперь уже было ясно: орда не придет до будущей весны. В лучшем случае она могла появиться зимой. Но топтаться между Винницей и Уманью все лето и всю осень — это был не только позор для него, это грозило потерей всего войска, которое с таким трудом удалось собрать после батогского поражения.

Правитель королевской канцелярии также знал, что отсутствие орды не может не повредить осуществлению замыслов Потоцкого. Но до сих пор от Яскульского, который сидел в Бахчисарае, утешительных вестей не было. Между тем уже и в Варшаве знали, что Хмельницкий запугал Ислам-Гирея, а еще дошел слух, что проклятый хан заболел, а визирь хитрит, и в Стамбуле тоже хитрят; и вступление на шведский престол Карла-Густава, давно зарящегося на польскую корону, двойная игра подканцлера Радзеевского, заигрывания Радзивилла с Карлом-Густавом — все это, вместе взятое, создавало далеко не радостное настроение.

И не от хорошей жизни пришлось старику Пясецкому пуститься в длительное и не совсем безопасное путешествие из Варшавы в ставку коронного гетмана.

По окончании смотра войска коронный гетман приказал выкатить жолнерам двадцать бочек вина, выдать из его запаса баранов и быков и пригласил региментарей к себе в шатер на обед.

Ночью Ремигиан Пясецкий распрощался с коронным гетманом и выехал назад, в Варшаву. Прощаясь с ним, коронный гетман был несколько не в духе и не удержался, чтобы не пожаловаться на канцлера, на его лисьи хитрости, на то, что он оговаривает коронного гетмана перед королем, а между тем святая матерь божья видит, как он, гетман, печется о благе короля и Речи Посполитой, Пусть бы коронный канцлер наблюдал за порядком в королевских землях. Что там творится! Хлопы убили злодейски его сына. он вынужден был приказать сжечь дотла это логово изменников и бунтовщиков, эту Марковецкую гмину. Но что из того? Хлопы ведь лишили его единственного наследника. И разве не рука схизмата Хмеля повинна в этом злодеянии? Бывало ли когда-нибудь такое в королевстве до этого Хмеля?

Ремигиан Пясецкий сочувственно обнял за плечи коронного гетмана. Кто не поймет его отцовского горя? И король и королева Мария-Луиза были глубоко опечалены, узнав о таком несчастии, и весьма хвалили действия драгунов пана коронного в Марковецкой гмине. Но сына не вернешь, это правда! Тем более суров должен быть к схизматикам пан коронный. Жечь, уничтожать, разорять, никого не жалея. Выбить из Умани Богуна, прорваться на Киев. Тем временем прибавится войско трансильванского князя Ракоция и мультянского господаря. Шведы не сегодня-завтра вцепятся в спину московитам на севере.

…До самого утра не мог заснуть коронный гетман, Едва зарозовел край неба, он приказал трубить поход.

25

Богун выхватил саблю и, по оглядываясь, дал коню шпоры. За спиной он услыхал топот тысяч копыт и совсем близко восторженный возглас:

— Сам полковник ведет нас, гляди!

Это был переломный момент битвы. Рядом с Богуном скакал, держа бунчук в руке, Нечипор Галайда. Час назад гусары зарубили бунчужного Грушу, но Галайда спае бунчук полка, и Богун приказал ему быть бунчужным, Галайда знал: весь полк, все казаки завидуют ему, — и крепко сжимая в левой руке бунчук, весело реявший на ветру, стискивал в правой руке обнаженную саблю. На какую-то долю минуты он оглянулся, точно желая проверить, скачут ли позади казаки, увидал тысячи всадников в красных и зеленых кунтушах и тут же услышал гневный оклик полковника:

— У казака глаза не на затылке!

Галайда быстро повернул голову, хотел что-то сказать, но не до слов было.

Гусары скакали уже совсем близко. Богун повел конницу им вбок, и они, одетые в тяжелые латы, со стальными крыльями за спиной, не успели поворотить, как Богун первый с криком «Слава!» врезался в их железные ряды.

В этот миг пушки оглушительно ударили с шанцев.

Казаки с чеканами в руках кинулись на латников, Бешено ржали кони. Ругань и проклятия, стоны и крики о помощи, звон стали и топот тысяч копыт — все смешалось в одном водовороте. Окруженный сотней своей охраны, в самой гуще гусаров рубился Богун, и все казаки видели высоко над тем местом белый бунчук, который подымал левой рукой Нечипор Галайда, правою рукой отбиваясь саблей от жолнеров.

Всюду мелькал красный кунтуш Богуна и черная смушковая шапка с длинным шлыком. Ни кирасы, ни панцыря не было на нем, только голову коня прикрывало сетчатое забрало. Немного времени нужно было, чтобы гусары узнали — казаков на них повел сам Иван Богун. И одно это имя — Богун — уже неслось над полем битвы и долетело до шатра коронного гетмана Потоцкого, который затопал ногами, крича, чтобы живым или мертвым привели сюда, в его шатер, изменника Богуна.

Но ни живым, ни мертвым взять Богуна никто не мог. Захваченные врасплох гусары, неся потери от пушек Глуха, под стремительным ударом богунцев начали отходить. Уже никто из них не осмеливался нападать на Богуна. От того места, где только появлялся белый бунчук, бежали как от самого сатаны. Но Богун, разгорячась, появлялся всюду, где собирались гусары. Уже шли на помощь им драгуны. Как крылья, вились над их головами синие венгерки. Ударили на помогу польские пушки. Тяжело бежали с мушкетами наперевес рейтары и раз за разом стреляли в казаков.

Галайда вдруг почувствовал, что ничего не видит. Вытер рукой глаза. На руке была кровь. Должно быть, гусар, сбитый им с седла, резанул своей длинной саблей по лбу. Но нужно было держать бунчук высоко над головою полковника. На его счастье, Богун в этот миг глянул в его сторону. Крикнул сотнику Берлу:

— Перевяжи ему голову! — а сам выхватил из рук Галайды бунчук и закричал: — Вперед, казаки!

Берло наскоро обвязал шелковой китайкой голову Галайды, и Богун возвратил ему бунчук. Снова над красными кунтушами казаков зареял белый бунчук.

Теперь, когда вражеские ряды покатились назад, когда рейтары уже не могли остановить казацкую конницу и стало понятно, что полякам не удастся взять Сухую балку и выйти на Уманский шлях, Богун придержал коня и поворотил к опушке леса, где под древним дубом стоял ого шатер. Галайда поехал следом за ним, тяжело переводя дыхание.

— Можешь теперь оглянуться! — крикнул ему Богун и засмеялся.

Внезанио над полем битвы зазвучали польские трубы, Богун мигом поворотил коня и с силой натянул поводья.

От неприятельских рядов прямо на казаков скакал всадник с белым платком на острие сабли.

Шагах в пятидесяти от казацкой лавы он остановился и закричал в трубу, прижатую ко рту:

— Пан региментарь Сигизмунд Рущиц вызывает на поединок полковника Богуна!

Богун с улыбкой поглядывал на Осипа Глуха и есаулов, съезжавшихся к ному. Нечипор, затаив дыхание, ждал, что будет дальше. Глух тронул Богуна за плечо, и Галайда услыхал, как он сказал:

— Не нужно, Иван. — Богун не ответил, и Глух горячо заговорил: — Рисковать сейчас опасно. Они что-то злое замыслили, иезуиты. Гетман, как узнает, что ты на поединок выходил, гневен будет.

— Осип, — возразил, сверкнув глазами, Богун, — паны-ляхи скажут, что Богун трус, не меня одного обесславят, а все войско наше.

И прежде чем Глух успел что-нибудь сказать, Богун крикнул Берлу:

— Сотник Берло, передай шляхтичу — пусть выезжает его региментарь. Слушай, Осип, — обратился он к Глуху, — на всякий случай прикажи казакам остерегаться. Особливо у пушек нужно усилить охрану. А за меня не беспокойся. Я этого Рущица знаю, наслышан о его рыцарстве. Шляхетский забияка. Саблей владеет хорошо. Что ты опечалился, Осип? Неужто разуверился в моей сабле?

— Не делай глупостей, — упрямо стоял на своем Глух.

— Теперь поздно, — сказал Богун. — Вон видишь, едет.

Когда Сигизмуид Рущиц сказал коронному гетману, что вызовет на поединок Богуна, Потоцкий поначалу отмахнулся рукой:

— С хлопом на поединок! Его бы плетями отстегать!

Но Рущиц настаивал:

— Ваша милость, я но могу видеть, как этот хвастун кичится своей саблей. Мне, рыцарю Речи Посполитой, смотреть на это сложа руки — позор. Прошу вашего дозволения, ваша милость.

Минуту коронный гетман колебался. Но мысль о том, что за время поединка, даже если Рущицу и не посчастливится победить, войско отдохнет и можно будет ударить на казаков с новою силой, заставила гетмана согласиться.

Капеллан войска, преподобный патер Кальчинский, присутствовавший при этом, благословил Рущица, который преклонил перед ним колено.

— Свенты Езус и матка бозка да будут с тобой, рыцарь! Отсеки голову змию, врагу веры нашей католической!

Потоцкий обнял Рущица и поцеловал. Шепнул на ухо.

— Если что не так, дашь знать платком — вмешаются рейтары и пушки откроют огонь. Я обо всем позаботился. Господь тебя благослови. Ступай, Рущиц.

Региментари и все войско одобрительными возгласами провожали Сигизмунда Рущица, когда он, гордо покачиваясь в украшенном серебряными гвоздями седле, проезжал между рядами гусаров на своем сером в яблоках аргамаке.

Широкий в плечах, рослый, в шапке с павлиньими перьями, в дорогом кунтуше зеленого брюссельского сукна, обтянутом золотым поясом, держа в руке обнаженную саблю, которою он добыл на поединках больше сорока побед, полковник Рущиц раздувал от удовольствия рыжеватые усы, закрученные вверх, и глядел прямо перед собой на утоптанное копытами поле, где по обеим сторонам опасливо толпились жолнеры и казаки.

В тот миг, когда на противоположном конце поля он увидел всадника в красном кунтуше на белом коне и понял, что это Иван Богун, он невольно потрогал себя за грудь, как бы проверяя, есть ли на нем панцирь из тонкой дамасской стали. Убедившись, что панцирь на нем, он изобразил на губах нечто похожее на дерзкую улыбку, по сердце его забилось тревожно, и если бы сейчас пан коронный приказал ему воротиться, он, не задумываясь ни на минуту, погнал бы коня назад.

Коронный гетман вышел из шатра, встал на бочку и взял из рук слуги подзорную трубу.

Богуи сидел в седле, не вынимая сабли из ножен, и ждал шляхтича. В эту минуту, видя перед собой врага, который не спеша приближался к нему, ловя слова казаков, стоявших позади, он думал о жене, вспомнил, что вот уже третья неделя идет, как не видал ее.

В Умани его застала радостная весть о том, что Марта родила дочь. Казак, прискакавший с известием, сообщил это смущенно, как бы виновато. Все в полку знали — Богун ждет сына-казака. Но, услыхав про дочь, полковник, на удивление гонцу, не опечалился, а очень обрадовался и сел писать ответное письмо жене, приказав гонцу скакать на хутор Глубокий, под Каневом, где жила у тетки Марта.

Вспомнилось и то, каких усилий стоило уговорить Марту выехать из Умани. Если бы не Хмельницкий, она, конечно, ни за что не послушалась бы его.

…Всадник был уже совсем близко. Богун кинул быстрый взгляд в сторону казаков, которые сгрудились с обнаженными саблями, готовые в любую минуту в случае какой-нибудь хитрости со стороны шляхты прийти на помощь своему полковнику.

Голосом, не признающим никаких возражений, он строго приказал:

— Сабли в ножны! — И отвернулся, зная, что никто не осмелится нарушить его приказ.

Как бы подтверждая эту уверенность, послышался рассыпчатый лязг.

Осип Глух, послав гонцов к пушкам и выставив несколько сотен за овражки, лежавшие вокруг расположения казацкой конницы, чтобы предупредить возможную хитрость коронного войска, с есаулами и сотниками подъехал ближе к месту поединка.

Сжимая в руке древко бунчука, Нечипор Галайда стоял среди казаков. Рядом с ним прерывисто дышал Семен Лазнев.

— Съехались, — услыхал Галайда над ухом взволнованный голос Лазнева и тихо ответил:

— Да!

Несколько пядей утоптанной земли разделяло коней Богуна и Рущица. Шляхтич, скрывая внезапную тревогу, коснулся шапки кончиком сабли и манерно, с деланной веселостью сказал:

— Имею честь засвидетельствовать свое уважение, региментаръ войска его милости короля Речи Посполитой, полковник Сигизмунд Рущиц.

В напряженной тишине, мигом легшей на поле, где, затаив дыхание, стояли совсем недалеко друг от друга казаки и жолнеры, прозвучал зычный голос Богуна:

— Полковник его милости гетмана всея Украины и Войска Запорожского Зиновия-Богдана Хмельницкого Иван Богун к вашим услугам.

И в тот же миг Нечипор Галайда увидел, как шляхтич осадил коня, круто рванув его поводьями вправо, а Богун выхватил саблю из ножен и, очутившись по левую руку от шляхтича, занес над ним свою саблю.

Звон крепкой стали разнесся над полем. Всадники разминулись, объехали друг друга и снова стремительно сошлись, и снова зазвенела сталь.

Через минуту казаки и жолнеры уже увидели, как, оседая на задние ноги, кони храпят и стараются укусить друг друга, а всадники рассыпают молниеносные удары.

Богун понял после первого удара, что перед ним сильный противник. Спустя минуту, умышленно черкнув саблей по груди, он уже знал, что под кунтушом у региментаря кольчуга.

Коронный гетман приник глазом к подзорной трубе и, притопывая ногой, шептал:

— Матка бозка, матка бозка, помоги рыцарю!

Капеллан Кальчинский на глазах у всего войска пал на колени и, простирая руки к небу, молил о победе для полковника Рущица.

Полковник Рущиц на миг почувствовал свой перевес. Почему бы иначе Богун уклонялся от встречи лоб в лоб, а все подставлял бока и отдергивал своего разгоряченного коня? Рущиц стал наседать. Уже дважды его сабля почти касалась шеи Богуна, но каждый раз могучий удар отбивал ее с такой силой, что казалось — рука и локте переломится. Втягивая голову в плечи, он собрался нанести Богуну смертельный удар, которым славился по всему королевству. Немногим удавалось спастись от такого удара. Дав шпоры коню и взяв повод на себя, он поднял коня на дыбы, молниеносно перебросил саблю из правой руки в левую и со всей силой обрушил ее на шею Богуна.

Но в тот миг, когда Нечипор Галайда готов был броситься на помощь Богуну, понимая одновременно, что уже поздно, потому что сейчас, как видно, Богун, порубанный, повалится с седла, и мысль эта, войдя острой болью в сознание Галайды, заставила его зажмуриться, — он услыхал радостный крик: «Слава!» — и открыл глаза.

Галайда не видел, как сабля Рущица просвистела в воздухе, потому что полковник Богун мгновенно очутился под конем и Рущиц едва не вылетел из седла, а в следующий миг Богун уже был в седле и могучим безошибочным ударом опустил саблю на голову Рущица.

Региментарь дико закричал и, путаясь ногой в стремени, сполз с коня, который бешено закружился на месте и жалобно заржал.

— Слава!

— Слава полковнику Богуну! — кричали казаки.

— Слава! Смерть панам-ляхам!

Жолнеры поспешно отступали к своим окопам. Конь региментаря потащил за собой бездыханное тело своего господина. На утоптанной траве остались сабля, шапка с собольей опушкой. Быстро чернела лужа крови.

Богун утер потный лоб рукой и, не вкладывая саблю в ножны, поворотил к казацкому табору.

…Ночью бой разгорелся снова. Коронный гетман в ярости требовал, чтобы до зари жолнеры любой ценой выбили казаков из окопов, оседлали Уманский шлях и ворвались бы с рассветом в Умань.

Не жалея ядер, непрестанно били польские пушки. Трижды при свете факелов рейтары лезли на шанцы. Спешившись, рядами шли гусары. Но казаки держались твердо. Богун и Глух ходили между окопами, подбадривая воинов. И по рядам катился радостный шепот, подымавший дух:

— Богун тут! Полковник с нами!

И то и дело в темноте раздавался его веселый голос:

— Я тут, казаки! Держитесь! На рассвете гетман будет с русским войском.

Во время короткой передышки, когда жолнеры откатились, Богун с тревогой сказал Глуху:

— Если гонец до зари не вернется, мы не выдержим. Пленный сказал — у Потоцкого тут двенадцать полков, сотня пушек.

— Выстоим, Иван! Должны! — убежденно сказал Осип Глух, посасывая люльку.

— Иначе не можно, — согласился Богун. — Но подумай, сколько раненых у нас! Я приказал всех на возы уложить и отвезти в лес. На всякий случай. Им там безопаснее будет. Ведь ляхи не щадят ни раненых, ни женщин, ни детей.

26

Коронный гетман Станислав Потоцкий, завернувшись в меховой плащ, не спал. Мошкара кружилась над костром и гибла в огне. Трижды Потоцкий посылал взять «языка», но посланные не возвратились. Одно из двух: или они перекинулись к казакам, или их самих взяли «языками». До сих пор он не знал, сколько войска перед ним. Пойманный днем посполитый, битый плетьми и припеченный раскаленным железом, сказал, что казаков только три тысячи. Матка бозка! Разве такое возможно? Брехал, здрайца, еретик поганый! Пленный давно уже застыл, покачиваясь на ветви дуба, а коронный гетман все не мог забыть его упрямого лица и глаз, полных ненависти. Вот такой, должно быть, вонзил нож в сердце его Владеку. Хотя, как говорили, это был не схизмат, а католик. Но разве хлопы не все одинаковы? Разве вера разделяет этих скотов?

…Нечипор Галайда, Семен Лазнев и Охрим Безуглый, еще с вечера посланные с грамотой Богуна к гетману, вручили ее передовому заслону в селе Песковатом. Грамоту принял Мартын Терновой. Перекинулись несколькими словами и разъехались. Теперь, уже на обратном пути, Нечипор вспомнил — на прощание даже руку не пожали друг другу, так торопились. Терновой, взяв грамоту, поскакал, как бешеный, к гетману.

Ночная тишина и звездное небо навевали на Нечипора какое-то давно уже не знакомое спокойствие. Лазнев и Безуглый ехали позади, молча, зорко поглядывая по сторонам.

У речки остановились. Здесь где-то была плотина. Но плотины не было. Галайда выругался громко:

— Расчувствовался, матери его ковинька, — и вот тебе!

Казаки почесывали в затылке. За спиной у них подозрительно зашуршало. А через миг послышались крики.

— Хлопцы, вплавь! — крикнул Галайда.

Казаки мигом кинулись в воду.

Загремели выстрелы; чуть выше по воде от того места, где стоял Галайда, тоже послышался плеск. Видно, жолнеры шли наперерез. Галайда решил отвлечь внимание на себя и выстрелил из пистоля. В тот же миг на него накинулись жолнеры. Яростно отбиваясь саблей, он отходил вдоль берега. Понимая, что спасения не будет, изо всех сил крикнул:

— Охрим, передай все полковнику!

Тотчас Галайда почувствовал, что земля качнулась под ним и он летит в бездну.

…Когда открыл глаза, увидал над собой седоусого шляхтича, — подбоченясь, тот покрикивал на жолнеров:

— А припеките ему пятки железом, пся крев! Очнулся хлоп! Сейчас и заговорит. Подымите его!

Двое жолнеров схватили Галайду за руки и поставили перед шляхтичем.

— На колени, пся крев! — заорал другой пан, с багровым лицом.

— Пан Шемберг, не надо волноваться. Хмельницкий, здрайца, отучил это быдло, как следует почитать шляхетное панство. Но мы их еще научим.

— Быдло! — люто погрозил кулаком тот, кого седоусый назвал паном Шембергом, — Перед тобою, — указал он на седоусого, — сам его милость коронный гетман Речи Посполитой пан Станислав Потоцкий.

Но и без этого пояснения Нечипор Галайда понял, перед кем он стоит. От острой боли в связанных за спиною руках затуманило глаза. Он пошатнулся, а Шемберг довольно захохотал.

— Видите, ваша милость, как струсил, когда узнал, кто перед ним! Что ни говорите, а один ваш взгляд побуждает хлопов к покорности.

Но Галайда уже овладел собою. Пристально смотрел он на Потоцкого, точно хотел получше разглядеть того, кто столько мук и страдании принес на Украину.

— Давайте сюда и другого! — приказал жолнерам Потоцкий, и Галайда содрогнулся, увидав через минуту окровавленное лицо Семена Лазнева.

— Поставить их рядом! — приказал Потоцкий.

Лазнев толкнул локтем Галайду и тихо проговорил:

— Охрим пробился.

Услыхав эти слова, Галайда облегченно вздохнул.

— О чем они говорят? — грозно спросил Потоцкий поручика, стоявшего по правую руку от него.

— Про какого-то Охрима, ваша милость. их было трое, тот, видно, и есть Охрим, он убежал. Думаю, ваша милость, они ехали к Богуну с какими-то важными сообщениями.

— Пся крев, пан поручик! Думаю здесь я, а не вы. Спрашивайте их, откуда, куда, по какому делу они ехали, — и я подарю им жизнь.

Поручик открыл было рот, по Нечипор Галайда предупредил ого.

— Я понимаю по-польски, — сказал он. — Мы ничего вам не скажем.

Тяжелый удар плети упал на плечо Галайды.

Поручик замахнулся вторично.

— Как отвечаешь пану коронному гетману, быдло? Должен называть пана «ваша ясновельможность».

Потоцкий нетерпеливо махнул рукой.

— Слушайте, хлопы, — начал он, — я подарю вам жизнь, если вы скажете, откуда и с какими вестями скакали вы в табор Богуна.

— Мы ничего не будем говорить, — глухо проговорил Галайда, а Семен Лазнев, не то в насмешку, не то чтобы смягчить коронного гетмана, добавил:

— Ваша ясновельможность.

Ты что, не украинец? — спросил озабоченно поручик Крицкий и наклонился почтительно к уху коронного гетмана.

— Я донской казак, — гордо ответил Семен Лазнев.

— У Хмельницкого донские казаки? — спросил, подойдя к Лазневу, поручик.

— Есть и такие, — ответил Лазнев.

— Много?

— А сколько нужно.

— Быдло! — крикнул поручик. — Я спрашиваю тебя: много?

— Сколько нужно, — повторил Лазнев.

— Скажи ему, — указал пальцем коронный гетман на Лазнева, — пусть он будет откровенен, расскажет всю правду — и мы с почетом отпустим его. С донскими казаками мы не воюем. Если расскажет всю правду, я прикажу дать ему коня, оружие, и пускай едет на свой Дон.

Поручик хотел перевести, но Потоцкий продолжил:

— А если он будет упираться, его ждет смерть на колу. Спроси его, знает ли он, что такое смерть на колу. Ведь это наш, польский способ воспитания еретиков, — засмеялся коронный гетман.

Поручик Крицкий перевел все Лазневу. Галайда глядел прямо перед собой, и Потоцкий, встретясь с ним взглядом, отвернулся.

— Брат брата не продает, — твердо сказал Лазнев и ближе прижался плечом к плечу Галайды.

Поручик замахнулся кулаком на Лазнева, но коронный гетман остановил его:

— Погоди. Это еще успеем. Послушай, — обернулся Потоцкий к Галайде, — почему ты не отвечаешь?

— Я принес присягу нашему гетману, как, скажем, вы, пан, вашему королю, — ответил Нечипор.

— Как ты смеешь, хлоп, схизмата Хмельницкого равнять с королем Речи Посполитой?! — вскипел Потоцкий.

— Ваша правда, — согласился Галайда, — не ровня твой король нашему гетману.

Снова плеть обожгла ему лицо, и затуманило глаза.

А дальше началось уже другое. Все, казалось, происходило в каком-то тумане. Смрад горящего тела заползал в горло. Но ни Галайда, ни Лазнев не проронили ни слова. Капеллан Кальчинский заклинал их крестом, творил молитвы над ними, жолнеры жгли пятки железом, били плетьми по лицу, топтали ногами живот, а казаки молчали, точно тела их были из железа, и никакая сила не могла заставить их заговорить.

Время шло. До рассвета оставалось немного. Потоцкий неистовствовал, Шемберг требовал сжечь хлопов на костре перед всем войском.

— Еще успеется, — сказал Потоцкий, — они еще у меня заговорят.

— Матерь божья надоумит их, — с надеждой проговорил капеллан.

Потоцкий взглянул на него с презрением. он стоял над замученными, но еще живыми казаками и, глядя на их искаженные нечеловеческой болью лица, на крепко сжатые окровавленные губы, почувствовал, что ни слова от них не добьется.

А Нечипор Галайда не видел ни Потоцкого, ни капеллана с крестом в руках. Его несла куда-то тяжелая свинцовая волна и колыхала на себе, и где-то рядом звучал голос Марии. Он увидел ее лицо, ее руки, протянутые к нему, почти ухватился за них, но волна подбросила выше — и уже не стало Марии, перед ним стоял Хмельницкий, сочувственно кивал головой и тихо приговаривал: «Терпи, казаче, терпи для края родного…» И снова волна качнула его, отшвырнула прочь от гетмана, и стоял уже полковник Богун с саблей в руке, что-то кричал Нечипору, но он не слышал, словно кто-то набил ему в уши земли. И снова волна подняла его и швырнула куда-то глубоко, точпо в темный колодец.

И не слыхал Галайда, не слыхал Лазнев, как затрубили тревогу польские трубы.

Коронный гетман выбежал из шатра. За ним выбежали Шемберг, капеллан, поручик, жолнеры. В лагере стоял страшный крик. Послышались испуганные возгласы:

— Казаки заходят в спину!

— Бегите, милостивый пап!

Бежал, придерживая саблю, полковник Войцеховский.

Потоцкий схватил его за шиворот, встряхнул и прохрипел:

— Что сталось?

— Войско Хмельницкого… Московские стрельцы… Заходят в спину…

— Пушки повернуть! — крикнул Потоцкий, но никто уже его не слушал.

Шемберг кинулся к шатрам рейтаров. Ржали лошади, метались без всадников, Охрана коронного гетмана наспех строилась вокруг шатра, Потоцкий вскочил на коня и врезался в гущу жолнеров.

— Остановитесь, солдаты! — вопил он. — Именем короля приказываю!..

Но его призывы были тщетны. Над шатрами, над телегами и окопами, как крик отчаяния, звучало;

— Хмельницкий идет!..

— Стрельцы московские!

Солнце всходило над степью. Багрянели облачка у самого края неба. Легкий ветерок пролетел над лесом, взвихрил молодую листву, освежил разгоряченное быстрой ездой лицо Хмельницкого. Он остановил коня у обочины дороги, по которой скакали казаки и стрельцы. Воевода Василий Борисович Шереметев стал рядом с гетманом. Есаулы и генеральная старшина окружили их. Где-то впереди непрерывно били пушки. Грянуло громово:

— Слава! Слава-а-а!

Хмельницкий указал рукой в ту сторону и проговорил:

— Передовые полки вступили в бой!

— Поедем туда, — сказал Шереметев.

— Поехали.

Хмельницкий тронул шпорами бока коня и, обгоняя ряды войска, окруженный есаулами и конвоем чигиринцев, поехал с Шереметевым в сторону битвы.

Позади них, обнажив саблю, скакал Мартын Терновой. Ему тоже хотелось кричать «Слава!», хотелось обнять каждого стрельца, каждого казака, и ему казалось, даже больше того — он был уверен, что у каждого, кто скакал в этих рядах по этой дороге, было в груди то же невыразимо теплое и светлое чувство.

…И снова тяжелая волна подкинула Галайду, а потом щедрый дождь обмывал с него пыль, лился потоками на лицо, мешал раскрыть глаза, а когда он нечеловеческим напряжением заставил себя сделать это — увидел над собой опустившегося на одно колено гетмана Хмельницкого, а обок — полковника Богуна, Глуха и, что больше всего его удивило, Мартына Тернового.

— Семей Лазнев где? — прохрипел Нечипор и снова рухнул в бездну.

Он уже не слыхал, как гетман сказал Шереметеву:

— Оружия не положу, пока огнем не выжгу иезуитов из земли нашей.

Только к вечеру, остановив свое войско на отдых под Яструбовом, коронный гетман Станислав Потоцкий увидел воочию всю глубину бедствия, постигшего его хоругви.

Семь тысяч лучших воинов остались порубанными и пострелянными на поле битвы. Десятки пушек достались казакам. А сколько в плену шляхетных офицеров! Он опустил голову на руки и застонал. Пухлая ладонь легла ему на темя, и тонкий голос капеллана прозвучал над ним:

— Не убивайся, сын мой, не падай духом, рыцарь. на тебя уповает Речь Посполитая, сам святейший папа дарует тебе свою милость.

Потоцкому захотелось крикнуть проклятому капеллану: «Давай сюда, иезуит, своего папу! Сюда его, в этот ад!» — но, смиряя злобу, он преклонил колено и, приняв благословение капеллана, тихо произнес, как клятву:

— Я им не прощу этого.

— Огнем и мечом! — проговорил иезуит.

— Огнем и мечом! — повторил за ним Потоцкий.

…И уже позднее, закутавшись с головой в овчину, которою его накрыли слуги, никак не в состоянии согреться, хотя на дворе стояла теплынь, он понял: замысел, который он лелеял так долго и упорно, развеян в прах. Хмельницкий сохранил себе на юге свободные руки. Теперь нечего было и сомневаться, что в самом недолгой времени схизмат Хмель со своими московитами окажется под стенами Львова.

Хотел того или не хотел коронный гетман, но он должен был признать справедливость мнения канцлера Лещинского: Речь Посполитая войну на две стороны, — на Белой Руси и Литве с Москвой и на Украине с Хмельницким — вести не может. Если нечего и надеяться на соглашение с самим Хмельницким, если нужно оставить мысль о возможности перехода Богуна под королевскую руку, — а теперь это было неоспоримо, — то нужно искать кого-то другого, за кем пойдут казаки. «Но кого же?» — прошептал под кожухом коронный гетман. Пришел на мысль Выговский. Но сразу же возникло резкое и непреоборимое возражение — за Выговским казаки теперь не пойдут. Его, как вполне основательно полагал тот же канцлер, нужно держать для более подходящего случая.

Перед глазами коронного гетмана возникли лица пленных казаков. «Жаль, не успели посадить их на колья. Но они и так, должно быть, издохнут», — утешил себя Потоцкий.

С ненавистью и отчаянием глядел, раздумывая, гетман: какую реляцию писать теперь королю? Великая армия, которую он так тщательно готовил, собирал и холил, в течение двух месяцев благодаря хитрости полковников Хмельницкого ничего не добилась. Нельзя было и думать о том, чтобы в ближайшее время двинуть ее на казаков.

С боку на бок вертелся и вздыхал до самого утра великий региментарь Речи Посполитой пан Станислав Потоцкий, не находя спасительного выхода, который помог бы рассеять тяжелую тревогу и смыть позорное пятно с его шляхетской чести.

Вопреки желанию, он должен был признать и другое, еще более обидное и страшное, чем предсказания канцлера Лещинского: Хмельницкий победил его, и теперь это видела вся земля казацкая, все польское королевство.

Не приходилось думать и о том, что этой зимой его огромные владения на Брацлавщине, Винничине, Белоцерковщине снова будут покорны и послушны, что снова будут его державцы и арендаторы собирать чинш на потребу его милости.

Хотелось встать и приказать жолнерам жечь эти села, города, вытоптать нивы, чтобы над всей схизматской землей бушевали огонь и смерть.

Загоняя лошадей, меняя их на привалах, где стояло польское войско, поручик Леон Крицкий мчался что есть духу в Варшаву с письмом коронного гетмана на имя его милости короля Яна-Казимира.

С каждой оставшейся позади верстой крепнул его дух, и бегство из-под Умани, участником которого он был, начинало приобретать совершенно иной вид. Оно теперь казалось ему рыцарскою победой польских региментарей над схизматами, и, вовсе изгнав из памяти недавний отчаянный страх, он в меджибожской корчме уже хвастливо повествовал в кучке шляхтичей, как своею рукой спровадил в пекло больше десятка схизматиков и как сам Хмельницкий с московским воеводой едва живыми выбрались, а отряды Богуна начисто изрублены, так что нечего сомневаться, что шляхта вскоре возвратится в свои наследственные маетки.

Шляхтичи стучали кулаками по столу, били посуду и подбрасывали до потолка опьяневшего поручика, так что он дважды ударился головой о балки, но и это не привело его в память и не отразилось на его рассказах о баталии под Уманью.

Опьяневшего поручика шляхтичи едва усадили на коня, а чтобы он, помилуй бог, не потерялся в дороге, привязали его к седлу и приказали слуге оберегать его милость храброго рыцаря, которого, как были твердо уверены шляхтичи, в Варшаве ожидает благодарность от самого короля за добрую весть, которую он привезет.

А наутро, вскоре после отчаянного бегства хоругвей коронного гетмана, Хмельницкий, Шереметев, Богун и Глух сидели в шатре Богуна. На рушниках, разостланных на ковре, лежала в оловянных тарелках жареная баранина и стоял мед в скляницах.

— До осени Потоцкий не полезет, — сказал Хмельницкий, отодвигая от себя кружку. — Будет зализывать, как побитый пес, свои раны. Может быть, к зиме появится. Но что бы там ни случилось дальше, сейчас мы одержали победу. Королю и шляхте придется сражаться на две стороны.

…Когда вышли из шатра, запыхавшийся казак, прискакавший из Чигирина, подал грамоту Хмельницкому и одним духом выпалил:

— Твоей ясновельможности в собственные руки от пана Лаврина Капусты.

Хмельницкий поспешно разорвал шнурок и развернул грамоту. Наскоро пробежал глазами и, засовывая грамоту в карман, громко проговорил, улыбаясь:

— В Бахчисарае отдал душу аллаху наш возлюбленный брат, хан Ислам-Гирей Третий.

— Сподобил-таки его аллах! — весело воскликнул Богун.

— Теперь, может, самый раз и на Крым ударить, — осторожно заметил Глух.

— Еще рано, — ответил Хмельницкий Глуху, — рано, Осип. Король и иезуиты из кожи лезут, лишь бы мы с ханом да турками сцепились. Им от того великая бы корысть была.

…В ольшанике, перед шатром, перекликались казаки. Гетман, воевода и полковники стояли на опушке, и их все видели. В долине раздавалась песня, скрипели телеги, ржали кони. Хмельницкий, прикрыв глаза ладонью, вглядывался в курящийся пылью шлях.

— В Крыму будет новый хан, а в свойском королевстве теперь новый король Карл-Густав Десятый. Сие означает новые заботы — сказал воевода Шереметев.

Хмельницкий взглянул на Шереметева.

— Новым ханом будет Магомет-Гирей. И в этом году он не придет на помощь королю, потому что это невыгодно турецкому султану Мохаммеду. А свейский король Карлус запустит свои когти туда, где плохо лежит, то есть в Речь Посполитую.

— Север нашего царства давно его манит, — заметил Шереметев.

— Дали бы нам сюда того Карлу! — пробормотал Глух.

— Возможно, еще померяемся с ним саблями, — многозначительно проговорил Хмельницкий. — А что касательно нашего края, то и Карл, и Ян-Казимир, и султан Мохаммед, и новый хан одного жаждут — ярмо надеть нам на шею. Этого не должны мы забывать.

Шереметев внимательно поглядел на Хмельницкого и согласно кивнул головой.

— А вот теперь нелишне, пан воевода, послать гонцов на Дон, Как мыслишь? Зашевелятся казаки — туркам беспокойство.

— Доброе дело, гетман! Посылай! — сказал Василий Борисович Шереметев.

27

Ветер дул третий день, он летел через Золотой Рог, вдоль Галаты, кружил над улицами Перы и с бешеною силой ударялся о красные кирпичные стены султанского дворца. Над Стамбулом носились тучи песка, пыли вперемешку с рыбьими косточками, соломой, тряпьем, сухими листьями бананов, кожурой апельсинов и прочим сором, который годами накапливался на грязных рыночных площадях, у морских причалов, в зловонных кривых переулках и глубоких канавах, бороздивших улицы и площади турецкой столицы.

Об эту пору в Стамбуле, если бы все на сем свете совершалось по желанию великого султана Мохаммеда IV, должно было греть солнце и небо над Айя-Софией должно было чаровать взор чистой бирюзой.

…Кричали муэдзины на минаретах. Черные жирные коршуны кружили над мечетями. Голопузые, грязные ребятишки ползали в пыли под стенами султанского дворца, копошились у ног безмолвных янычаров, оберегавших покой и безопасность великого султана.

Но не было покоя для Мохаммеда IV и его дивана. Уже два дня весь мудрый диван, кабинет султанских министров. во главе с великим визирем Муртаза-пашой, держал совет в султанском дворце.

Султан восседал на троне слоновой кости, оправленной в золото, по-будничному одетый в широкий лазоревого шелка кафтан. Из-под высокой белой чалмы пронизывал взглядом визиря и министров, молча выслушивал их приторные речи, за которыми угадывалось худо скрываемое желание остаться в стороне. Разве болеют они о том, чтобы величие Оттоманской империи, блеск ее, завоеванный предшественниками султана, не затмились? Каждый на своем посту считал себя султаном, и каждый больше заботится о собственной мошне, чем о том, чтобы множить славу и сокровища повелителя Высокой Порты.

Но в то же время султан понимал (хотя легче от этого не было), что обойтись без своих пашей он не может, пускай и нельзя на них положиться.

Великий визирь Муртаза-паша перебирал желтыми, высохшими пальцами белую козлиную бородку и голосом евнуха (если бы не шестеро его сыновей, в этом нельзя было бы усомниться) разливал шербет своих уговоров, которые в конечном счете сводились к одному: нужно выждать.

Весть, привезенная султанским наместником в Силистрии Сиауш-пашой, была причиной того, что великий визирь от имени султана повелел собрать весь мудрый диван и объявил, что совет должен вестись в присутствии самого султана.

Еще более неприятные вести, чем Сиауш-паша, привез наместник белгородский Сулейман-ага, который только этим утром прибыл по вызову великого визиря в Стамбул. Безбровое, изъеденное оспой лицо наместника с широким, мясистым ртом и приплюснутым носом то и дело неспокойно дергалось, пока он слушал, какие злые времена могут настать для Высокой Порты, если не удастся разрушить тот дьявольский союз, который заключил в Переяславе гетман Хмельницкий с царем Московским.

Азовский наместник Гассан-паша, слушая утомительно длинную трескотню визиря, шаркал ногами, точно хотел вскочить, перебить великого визиря и сказать нечто важное. Но он молчал. Азовский наместник только теперь из слов визиря понял, что, может быть, еще этим летом ему опять придется выдержать яростный натиск донских казаков с их запорожскими союзниками, и кто знает, чем кончится для него эта баталия…

Министр иностранных дел Магомет-Кепрели и командующий султанским флотом адмирал Бекташ-ага еще не сказали своего слова. Бек-мурза, под рукой у которого стояло восемьдесят тысяч янычаров, опора могущества и жемчужина славы султана, вообще не собирался говорить. Он знал одно; когда прикажет султан и войско двинется на необозримые богатые земли русских, следом за теми, кто будет вершить тяжкое, неблагодарное дело битвы, придут его янычары, и тогда тысячи неверных почувствуют на собственной грязной шкуре всю силу и мощь повелителя Великой Порты.

Решив, что он достаточно припугнул мудрый диван сложностью создавшегося положения, внзнрь Муртаза-паша перешел к основному.

— Где та сила, которая осмелилась бы задержать могучее движение Высокой Порты? Кто осмелится преградить путь великому султану Мохаммеду IV?

Султан сжал поручни трона цепкими пальцами в драгоценных перстнях. Только вчера то же самое говорил ему в присутствии визиря английский посол сэр Арчибальд Джемс, заверяя султана, что у королевства британского нет никаких сомнений относительно законных прав султана на земли по Дону и Днепру, вплоть до самых стен Москвы, а что касается царств Астраханского и Казанского, то права на них не смогут оспаривать даже самые ловкие крючкотворы из венского кабинета императора Фердинанда III. И султан, как бы молод он ни был, и визирь хорошо поняли, для чего упомянул сэр Арчибальд Джемс имя императора и его столицу Вену. Это означало — королевство британское считает, что интересы султанской империи должны быть направлены не в сторону Западной Европы, если юго-восток Европы сам просится под скипетр султана. Так и сказал посол:

— Было бы неосмотрительно и даже преступно в отношении своих преемников не осчастливить своим владычеством эти земли, которые принесут славу и богатство их завоевателю.

Хорошо, что визирь заговорил об этом. А то и султану уже наскучили его застращивания. Но сейчас Мохаммед понял, куда клонит хитрый визирь. Пусть не думают разжиревшие на сытных должностях наместники его, что за них станет трудиться один султан, а они будут только лакомиться хорошею добычей и умножать число полонянок в своих гаремах. В прошлую пятницу главный евнух Хосров-хан рассказывал: у Сиауш-паши четыреста жен.

С каких это пор паша позволяет себе иметь больше жен, чем сам султан?

— Мудрые советники, верные слуги великого султана! — при этих словах лицо великого визиря приняло торжественное выражение и недобрые, хитрые глаза скрылись под синими веками. — Сам аллах указал пути нашей империи, которые простираются на юг и на восток от нас. Великий султан Мохаммед Четвертый, да пребудут его светлая слава, храбрость и мудрость вечны в веках, стоит одною ногой в Азии, а другою в Европе. Эрзерум и Азов лежат под пятами нашего повелителя. Если великий султан сделает шаг вперед, то под одною священною пятой его будет Московское царство, под другою — все владения Кавказа, ханства Казахское, Бухарское, Хива, дагестанские земли, страна неисчислимых сокровищ — Иран. Войне с Венецией придет конец. И тогда мы двинемся туда, куда указует нам перстом сам аллах, и нас поведет туда наш мудрый султан.

Диван внимательно выслушал неторопливую речь визиря. Султан спесиво развалился на троне. Пусть послушают дерзкие наместники и советники, каковы его намерения! По блеску в глазах Сиауш-паши и Сулейман-аги, по настороженному лицу адмирала Бекташ-аги и жадно открытому рту Бек-мурзы султан понял, как метко были направлены слова визиря.

У мудрого султана мудрый визирь! К этому выводу он приходил уже не раз. Хосров-хан нашептывает про большие подарки, какие получает визирь от иноземных послов, — это, видимо, правда. Но кто же заменит ему Муртаза-пашу, если султан прикажет повесить его на воротах Галаты?

Однако кто еще так недавно уверял его, будто гяур Хмельницкий вместе со своими полками неверных только и мечтает поддаться под власть Высокой Порты? Гнев стискивает пальцы султана. Кто ручался головой, что не позже этой весны запорожские казаки вместе с татарами пойдут воевать Москву? А этот гяур Хмельницкий прилюдно кричал, что турецкий султан зовет его с войском в свое подданство, а он того не хочет и людям своего края не советует.

Хватаясь руками за грудь, султан подымается с трона, и Муртаза-паша и весь диван падают на колени, опустив глаза долу, сложив руки, как на молитве, ладонь к ладони.

— Где собака Осман-паша? Где Наир-бей? Почему нет здесь его жирной рожи? Ведь это он дважды ездил к гяуру Хмельницкому, он уверял меня, что казаки поступят так, как повелит им Высокая Порта. А ты, визирь, поддакивал ему.

Лежит ниц перед султаном мудрый диван, дальновидности и уму которого удивляется весь мир. Еще крепче прижимается лбом к ковру Муртаза-паша. Пусть изольется весь гнев. Пусть султан выкричится. Все равно без совета визиря не обойтись ему ни сегодня, ни завтра. Мудрый Коран учит: чем больше гневается твой повелитель, тем послушнее будь, покоряйся ему сегодня, и завтра он станет шариком воска в твоих руках.

— Псы цепные! Жирные свиньи! Хвосты вонючих гиен! Цари и короли выполняют мою волю, а вы не могли привести к покорности безродного мужика! Где ваша отвага? Где разум ваш?

Сиауш-паша осмелился перебить султана:

— Великий султан, но ведь наилучшую армию в мире, войско польского короля, разбил гетман Хмельницкий под Батогом…

Это возражение окончательно вывело из себя султана, и он ткнул острым носком туфли Сиауш-пашу в лысину.

— Трус! Я прикажу четвертовать тебя на площади перед Айя-Софией!

Но Сиауш-паша хорошо знал, что если бы и было действительно такое желание у султана, он не осмелится на это. За спиной у наместника Силистрии стояло сто тысяч воинов, и разве сможет султан быстро найти себе другого наместника, который бы так исправно и в таком числе присылал в его казну сундуки с талерами, злотыми, гульденами… Это понимает и султан. Гнев, вспыхнувший внезапно, так же внезапно утих.

— Мы отпускаем, — проговорил надменно султан, — наш диван, и пусть он вершит свой мудрый совет, дабы после утренней молитвы, когда мы отойдем от трапезы, оповестил нас.

Не осмеливаясь взглянуть в глаза султану, пятился к дверям султанский диван. Последним вышел Муртаза-паша.

Но еще до наступления следующего дня в опочивальню султана был призван великий визирь. Султан возлежал на подушках над развернутой картой. Делая вид, что не смеет взглянуть в глаза султану, Муртаза-паша низко поклонился, смиренно прижимая руки к сердцу, ждал.

— Садись, — мирно сказал султан, указывая рукой место напротив себя.

Муртаза-паша поспешно опустился на подушку.

— Я не могу ждать до утра, — властно сказал султан. — Что ты надумал?

— Обрати мудрый взгляд проницательных очей своих, — заговорил Муртаза-паша, указывая пальцем на карту. — Три дороги ведут нас к такому могуществу, что ни великие предшественники твои и никто из твоих преемников не достигнет того, что добудешь ты!

— Но Вену мы не взяли… — пробормотал султан. — Нужно взять Вену, притащить на аркане императора Фердинанда…

— Что значит один император? Из него и галерного раба не сделаешь, — сморщился Муртаза-паша. — А ты получишь сотни тысяч новых рабов, обширные земли за морями и реками. Взгляни, мой мудрый султан, — палец Муртаза-паши пополз по карте, — три дороги ведут тебя к величию; следуя ими, мы уничтожим Московское царство, раздавим, как блоху, Хмельницкого с его казаками. Вот они, эти дороги: через Молдавию и Валахию на Украину, через Крым, через Украину в самое сердце Московского царства; из устья Дона, от Азова, на русскую реку Волгу; за нею царства Астраханское, Казанское, ханство Казахское, Бухара, Хива, Иран…

Ноздри мясистого носа султана вздрагивали.

— Говори дальше.

Муртаза-паша чуть приметно усмехнулся.

— Война Московского царства с Речью Посполитою, мой повелитель, нам на руку.

— Если бы Хмельницкий не был с ними…

— Мой султан, — горячо заговорил Муртаза-паша, — не стану говорить тебе утешительные слова, переход Хмельницкого в подданство Москве — великий ущерб для нашей империи, но я приложу все силы и средства, чтобы разрушить этот союз. И сделано это будет тогда, когда меньше всего будут ждать этого наши враги. На востоке руки у нас развязаны, мой повелитель, англичане, французы, австрийцы не станут чинить нам препятствий.

— Они думают, что мы забудем тогда про запад… — засмеялся султан, и визирь Муртаза-паша тоже улыбнулся, обнажив мелкие черные зубы.

— Но, осуществив наши замыслы на востоке, мы придем на запад с той стороны, откуда нас не ожидают.

Султан отодвинул карту. Красно-зеленые стекла высоких окон бросали радужный отсвет на пушистые белые ковры, устилавшие опочивальню. Люстры на золотых цепях свисали с позолоченного потолка, и вечернее солнце переливалось алмазами в хрустальных подвесках.

— Осман-паша поедет и Чигирин, — тихо проговорил визирь, точно всего несколько часов назад не слыхал гневных слов султана.

Султан только повел бровями.

— Лживый пес! — презрительно заметил он.

— Ваше величество, — официально заговорил визирь, — у Осман-паши среди полковников Хмельницкого много друзей. Мы пошлем его в Польшу, а оттуда в Стокгольм, а из Стокгольма в Чигирин.

Султан, не возражая, слушал внимательно, обняв руками колено.

— Быть по сему! — пробормотал он погодя.

Отпустив визиря, султан приказал позвать главного евнуха Хосров-хана. Опустившись к ногам султана, Хосров-хан ждал, когда султан прикажет говорить. Но, смежив веки, султан лежал на спине и хранил загадочное молчание, всегда тревожившее евнуха. Беспокойно блуждая глазами по опочивальне, он, казалось, старался увидеть причину мрачной задумчивости султана. Ведь султан не спросил, по обыкновению, как чувствует себя изумруд его гарема египтянка Фаталия, которая после новолуния станет его женой.

Хосров-хан не дождался этого вопроса. Вместо того услыхал процеженное сквозь зубы:

— Что сказали тебе звезды прошлою ночью?

Хосров-хан молитвенно сложил руки.

— Мудрый султан, надежда аллаха, я смотрел на звезды и прочитал в них хорошее предзнаменование для твоего могущества. Звезды вещают тебе долгую и счастливую жизнь, и сад любви твоей будет обогащен новыми цветами, а храброе войско твое — новыми победами.

— А о чем говорил Муртаза-паша с Сиауш-пашой? — спросил султан, по-прежнему не открывая глаз.

Хосров-хан оглянулся с опасной.

— Не осмелюсь передать тебе, мой повелитель… слова их оскорбительны…

— Говори! — крикнул султан. — Говори, иначе я прикажу отрубить тебе уши, и тогда ты навеки лишишься этой последней радости, жалкий лжец…

Нечто похожее на лютую ненависть блеснуло в карих глазах Хосров-хана.

— Слушаю и повинуюсь твоей мудрой силе, которой нет равной на свете.

— Говори!

— Муртаза-паша сказал Сиауш-паше о твоей священной особе недостойные слова…

— Какие?

— Он сказал, что у тебя лисье сердце и змеиный язык… и ты никогда ничем не бываешь доволен.

— Ты хорошо слышал? — грозно спросил султан, открывая глаза и садясь на подушки.

— Я лежал в тайнике под столом, о мудрый повелитель, и каждое слово долетало до моих ушей…

— Что сказал Сиауш-паша? — допытывался султан.

Сиауш-паша согласился с визирем, но в палату вошел Бек-мурза, и они прекратили разговор.

— Ты лжешь! — вскипел султан. — Ты все это выдумал, чтобы прислужиться мне и опорочить моего визиря… Ты не можешь простить мне, что по воле моего покойного отца, султана Ибрагима, тебя лишили радостей любви… Собака!

Султан, однако, знал — Хосров-хан говорит правду.

Это-было такою же правдой, как и то, что звезда могущества и величия империи Османов безостановочно и неумолимо катится к закату и никто не может дать совет Мохаммеду IV, как остановить ее роковой путь.

Тридцать восемь лет правил великою империей его славный предок Осман, по имени которого и было названо тогда великое государство турецкое. Государства и народы, сотни племен были покорны во времена Османа.

Пала Византия, растоптанная ногами Османовых янычаров. Над православною Софией в Константинополе, который султан повелел в 1475 году наименовать Стамбулом, вместо креста неверных пламенел полумесяц червонного золота, знак веры аллаха.

Но ничто не вечно под солнцем. Кто сказал эти слова? Мохаммед IV не может припомнить имя этого проклятого мудреца, хотя именно его считает виновником всех своих несчастий.

Тщетно Хосров-хан пытается разогнать морщины на лбу повелителя, расхваливая красоту новых жен султана.

— Ступай прочь, собака!

Поцеловав подошву султанской туфли, Хосров-хан выползает из опочивальни. На мраморной доске камина — подарок Людовика XIV — часы в золотой оправе отсчитывают бег минут, которые не приносят ни радости, ни утешения Мохаммеду.

Султан язвительно улыбается самому себе. Будь жив мудрый пророк Магомет, и он растерялся бы! Было время, когда неверным под страхом смерти запрещалось входить во дворец владык Османской империи. А теперь они идут сюда под видом советников и друзей. Кто мог подумать, что безродный украинский гетман отвергнет священную волю султана! Теперь придется, идя походом на запад и восток, воевать с его полками.

Хорошо, что сократили жизнь Ислам-Гирею и посадили на ханский престол в Бахчисарае Магомет-Гирея. Подозрительно, почему Муртаза-паша всегда выгораживал Ислам-Гирея. Нужно доподлинно разведать, сколько золота переслал ему Ислам-Гирей…

А может быть, проклятое ханство задумало отложиться? Недаром в последнее время Ислам-Гирей начал принимать иноземных послов, посылать в чужие края своих мурз…

Мохаммеду всюду мерещатся заговоры. не сидят покорно его братья. Каждому не терпится стать султаном высокой Порты. Нужно сбавить спеси наместникам. Усмирить беев и мурз. Нужно разрушить союз гяуров, заключенный в Переяславе. Нужно пригрозить польскому королю новым походом орды, если он немедленно не заплатит дань. Нужно послать в Азов еще янычаров и построить еще сто галер. Для этого необходимы новые тысячи невольников.

Давно уже звездная ночь распростерла свои черные крылья над Стамбулом. Замолкли крики в кабаках Перы. Утих плач полонянок на невольничьем рынке в Галате.

Спал, уткнувшись носом в подушку, английский посол в Стамбуле сэр Арчибальд Джемс.

Храпел под лазоревым балдахином в своей опочивальне Мохаммед IV, властитель многих земель и народов.

Лежал на спине в своей жесткой постели Хосров-паша, в тысячный раз изыскивая способ отомстить Мохаммеду, сыну султана Ибрагима, который захватил в плен его, наследного иранского принца, приказал оскопить и сделал евнухом султанского дворца.

Спустя несколько дней, как приговорил мудрый диван, Мохаммед IV разослал фирман в свои крымские крепости — в Перекоп, Арабат, Еникале, Гезлев, Кафу, Кази-кермен, Соколиный Замок, Мангуп, Инкерман, Балаклаву, Судак и в устье Дона, в Азов, — чтобы паши и беи зорко следили за событиями на юго-востоке, держали войско в готовности и не дали стругам донских или запорожских казаков проплыть в Черное море.

А как поступить с Хмельницким и украинскими казаками? Диван приговорил, и султан Мохаммед IV повелел: надлежит всяческим способом показать Хмельницкому милость и дружбу великого султана. Послать ему в подарок арабского коня из конюшен султана, пистоль — изделие дамасских оружейников, золоченый лук со стрелами и седло работы султанских шорников.

Сказать Хмельницкому на словах, что султан ему благосклонный покровитель, а буде какая беда Хмельницкому или обида от кого-нибудь станется, пускай тотчас же шлет своего высокого посла султану и идет под его высокую руку.

А что Хмельницкий с казаками под руку царя Московского поддался, султан не верит, чтобы сделано это было со злым умыслом, во вред султану и его империи, ибо если бы султан так думал, то послал бы свое повеление Ислам-Гирею идти с ордой на города и села казацкие и все выжечь и вытоптать. А султан Мохаммед IV настрого запретил хану крымскому, под страхом опалы, а то и смерти, причинять вред Хмельницкому, ибо твердо уверен султан — победив Речь Посполитую, Хмельницкий еще подумает, чью руку ему держать и на кого обращать свои упования.

Если же гяур Хмельницкий будет спрашивать посла Осман-пашу, вольно ли ходить казацким стругам со всяким товаром в Черное море, на то пускай наш посол скажет так: «У нас война теперь, и султан не желает, чтобы в Черном море появлялись чужие люди, потому что теперь вместе с казаками могут прийти их союзники, а язык у них один и вера одна, и различить их никак не можно». При этом наш посол должен еще сказать: «Вот у гетмана есть свой дом, так захочет ли гетман Хмельницкий, чтобы в его собственный дом заглядывали люди, которых он не знает, и вели бы себя там как хозяева? Черное море — собственный дом нашего великого султана, куда иноземцев допускать никак нельзя; скорее султан начнет войну, чем допустит чужие корабли по Черному морю ходить».

…Имперскому резиденту, господину Бегановскому, визирь Муртаза-паша дал понять, что султан сможет говорить с послом Речи Посполитой, и в тот же день чаушу, которого посылали в Бахчисарай, был вручен фирман на имя хана крымского Магомет-Гирея, в котором между прочим писалось:

«Именем великого султана Мохаммеда IV, перед лицом которого хан не что иное, как прах и подножье стоп его, строго запрещаю тебе промышлять в землях польского короля; если же ты, хан, нарушишь волю султана, то не только лишен будешь ханства, но и жизнью своею поплатишься…»

В начале мая появился в Стамбуле легат папы Иннокентия X, иезуит Фабрицио Капп. В католическом монастыре состоялась тайная встреча великого визиря Муртаза-паши с иезуитом.

Великий муфтий Мустафа от лица аллаха отпустил визирю тяжкий грех, который тот совершил, переступив порог обители неверных. Конечно, он и не подозревал, что легат Фабрицио Капп на полный благочестивого страха вопрос патера Вероны: «Как можно, ваше преосвященство, в святые стены нашего монастыря допустить злейшего врага веры Иисусовой, на совести которого тысячи замученных христиан?» — ответил такими словами: «Отче! Во все времена правоверные в случае нужды обращались к помощи неверных. Естественное дело — совершаемое насилие отражать всеми способами. Если можно прибегать к помощи слонов, коней, верблюдов, ослов и даже змей, как же не пользоваться людьми, хотя и языческой веры, особенно если они из врагов на время становятся друзьями или — еще прямее — наемниками по договору…»

Фабрицио Капп и Муртаза-паша после трехчасовой беседы расстались весьма довольные друг другом.

Не теряя времени, папский легат покинул Стамбул.

Сидя на палубе трехмачтового неаполитанского корабля «Нептун», подставляя жарким солнечным лучам свою лысую голову, легат беспечно любовался широким морским простором. Уже теперь ои предвкушал, как будет доволен его святейшество пана сообщением легата об успехе переговоров с султанским визирем.

Легкий трамонтан[17] гнал пенистые волны, и они мягко колыхали корабль. В удобном, плетенном из камыша кресле покачивался его преподобие Фабрицио Капп. Нашарив в глубоком кармане сутаны узенький свиток, он вспомнил, что это письмо, которое высокочтимая флорентинская синьора Строцци, супруга неаполитанского посланника, просила передать ее сыну в Неаполь.

Вынув его из кармана, легат не мог лишить себя удовольствия прочитать чужое письмо.

Между строками, в которых шла речь о монотонной и тоскливой жизни в султанской столице, особенно порадовали легата такие слова: «Решила рабыню для тебя пока не покупать. Те, каких продают сейчас на невольничьем рынке, мне не нравятся. Вскоре здесь будет на продажу очень много русских невольников, тогда я приобрету для тебя нескольких россиянок. Говорят, что цена на них. в этом году будет 80–100 дукатов, или же 100 ливров; это значительно дешевле, чем в прошлом году, должно быть потому, что их сюда привезут в большом числе. Рабыни-россиянки отличаются силой, приятностью и красотой. Ты будешь весьма доволен моим подарком».

Фабрицио Капп спрятал письмо синьоры Строцци в карман. Зевнул. Погладил себя по животу. Пора было обедать.

28

Рудня Веприк расположилась на отлогом берегу тихой Гнилопяти. По правую руку от нее на много миль на запад тянулись рудные болота, а по левую — густые леса, и которых росли могучие дубы, широколистые клены, суровые грабы, раскидистые липы и озерцами среди берестов и вязов белели березы.

На другом берегу Гнилопяти, прямо перед рудней, до самого края неба топорщилась пеньками поросшая зеленым бархатным мохом земля. Старые люди еще помнили на этих местах лесную чащу. Но с той поры, как под болотом нашли руду, лес вырубили, и много туров, диких коз, медведей и оленей было истреблено, а остальные перекочевали в дебри Полесья.

Рудный двор Веприка был обширен. Еще в те времена, когда принадлежал он шляхтичу Кублицкому, здесь была поставлена каменная ограда с воротами и высокий частокол с четырьмя башнями, на которых дозорные сторожили дороги в Остер и Могилев.

На рудне стояли постоем жолнеры, — рудня хотя и числилась за паном Кублицким, но находилась во владениях пана Жолкевского. А коронный гетман пан Жолкевский при короле Сигизмунде получил эти земли в награду за свою службу королю и Речи Посполитой.

Приехав осмотреть дарованную ему землю, он вначале остался весьма недоволен: лесов, лугов, речек и озер у него хватало и в других его маетках в самом королевстве. Но спустя некоторое время пан коронный гетман должен был признать, что недовольство его было несправедливо и преждевременно. Его же посполитый Пивторакожуха на этой дикой и, казалось, никому не нужной земле нашел сказочные сокровища. Прямо под гнилым, илистым грунтом, но глубже, чем на пядь, а то и на полпяди, лежала руда. Ковыряй ее сколько угодно, вываривай в ямах и делай железо. А кому, как не коронному гетману пану Жолкевскому, было известно, в каком количестве потребно Речи Посполитой и ее полкам железо, которое приходилось за большие деньги покупать у шведских негоциантов, в Силезии и в иных местах для вооружения войска и для прочего употребления в обширном хозяйстве Речи Посполитой!

Управитель одного из маетков коронного гетмана, шляхтич Кублицкий, решил взять у пана коронного фундуш на Веприк и поставил там поначалу небольшой заводик, представлявший собою печь с одним мехом при мельнице на один постав. Распоряжался на заводике тот же Пивторакожуха, добрый рудознатец, оружейник и вообще человек толковый, — он не раз уже своим умением угождал пану коронному гетману. Вскорости, когда Пивторакожуха подучил других посполитых, как добывать железо из руды, когда вместо одной построили в Веприке несколько руден, а на Гнилопяти поставили уже четыре мельницы с большими заплотами, коронный гетман забрал Пнвторакожуха и, как поговаривали в Веприке, променял его на собаку.

В плавильнях в Веприке железа становилось все больше и больше. Из этого железа здесь же, в Веприке, стали работать сошники, лемехи, ножи для плугов, шины для повозок, для челнов и даже огнива. А впоследствии, когда уже научились выпаривать железо твердое, некрошащееся, коронный гетман повелел своему откупщику делать ядра, пули, мечи и пики.

Шло время. Богател пан Кублицкий. Уже построил в Остре для себя хороший дом и при нем склады. Товар свой вывозил на продажу в Краков и далее. Немалую выгоду получал от Веприка и сам пан коронный гетман, который присылал своих управителей и даже несколько раз наведывался туда сам своей высокой особой, подозревая не без оснований, что откупщик Кублицкий обманывает его.

Несколько раз Кублицкий, вместо того чтобы отсылать ядра и пули в королевство, продавал все татарским купцам, а потом этими ядрами орда стреляла по жолнерам пана коронного гетмана Жолковского. Но деньги от татар он получил немалые и даже не обсчитал папа коронного.

Когда в сорок восьмом году Хмельницкий поднял весь край на войну с Речью Посполитой и начал выгонять польскую шляхту с Украины, пришлось и пану Кублицкому бежать из Веприка. Кузнецы и дымари, доменщики и рудокопы, лесорубы и угольщики взялись за мечи и пики, перебили гарнизон в Веирике и пошли к Хмелю в войско.

Долгое время в Веприке было запустение. На берегах Гнилопяти начали появляться туры и козы. Частокол зарос бурьяном. На рудном дворе жило несколько стариков — родичи тех, кто пошел по зову Хмельницкого в войско.

Демид Пивторакожуха еще мальчиком ездил с отцом в Веприк. Не раз отец рассказывал ему, какие неисчислимые сокровища таятся в берегах Гнилопяти. Прибыв в Чигирин и явившись в гетманскую канцелярию, как велел ему гетман в Переяславе, он получил у генерального обозного Носача грамоту на восстановление рудни в Корытном, в двух милях от Веприка, а когда спросил про Веприк, то узнал, что он принадлежит, по гетманскому универсалу, генеральному писарю пану Ивану Выговсиому.

В Корытном стояла водяная мельница на три постава. Одно колесо двигало два меха одного горна, другое — два меха второго горна, а третье двигало кузнечный молот. На тульских мануфактурах уже ставили домницы, и Демид Пивторакожуха принялся переоборудовать рудню в Корытном.

Согласно грамоте, из Козельца прислали несколько десятков посполитых. Они могли рубить лес, из которого выжигали уголь, угольщики, тоже посполитые, могли и вымывать руду, и выкапывать ее из илистого грунта, но дымарского умения им недоставало. Потому что хороший дымарь должен уметь вываривать руду надлежащим способом, чтобы железо получалось твердое и некрохкое. Кузнецы оказались в Корытном добрые, они и прежде работали на руднях.

Едва Пивторакожуха устроился на новом месте, как в начале лета появился купец Степан Гармаш с грамотой от гетманской канцелярии и забрал его в Веприк.

В Веприке Пивторакожуха уже застал много рудницких людей. Здесь, на рудном дворе, было разбросано десятка три хат. Лучшую Гармаш приказал отдать Пивтора-кожуху. Даже сам пришел взглянуть, как устроился рудознатец. Погладил по голове Василька, ущипнул за щеку Александру. С Демидом говорил как с ровней. Выпил на новоселье принесенную с собой горелку, пообещал положить хорошую плату, по какую именно — не сказал, и потащил с собой Демида на болото смотреть грунт.

Пнвторакожуха захватил с собой рожон — длинную палку с железным наконечником. Ковырял болото — на дно лежала железная руда. Гармаш то и дело всплескивал руками.

От радости чуть не прыгал. Спрашивал все: сколько этой руды можно добыть за год, сколько железа можно выпарить из нее?

Довольный уехал Гармаш из Веприка, пообещав в скором времени вернуться и привезти еще работных людей. Вскоре из Межигорья привезли огнестойкий камень для новой домницы. Тогда на рудне и появился Григорий Окунь.

Сотник Скорупа, когда гетманские державцы потребовали отпустить несколько человек посполитых для работы на рудне, рассудил так: «Пошлю Окуня — избавлюсь от разбойника, это первое, а второе — кривой, и работы с него кот наплакал». Вот и очутился Окунь в Веприке.

…Погожие дни шумели ветрами над долиной Гнилопяти. По временам над Веприком проходили грозовые дожди. На заливных лугах поднялись буйные травы. Рубили лес. Свозили его на рудный двор. Днем и ночью густой дым вился над рудией. Много угля нужно было выжечь. Еще до солнца поднимались рудокопы. Ехали на болота, выламывали заступами руду, сваливали ее на телеги, везли на рудню.

Распоряжался всем Федор Медведь. Невысокого роста человечек, в широкой синей чумарке, в желтых чеботах, с сучковатой палкой в руке, он шнырял всюду, ощупывал руками глыбы руды, считал стволы сваленных деревьев, заглядывал в хаты, где жили рудокопы и дымари, и, подергивая нависшие усы над лягушачьим ртом, сидел по вечерам на крылечке своей хаты, поглядывал на поросший травою шлях из Веприка на запад, точно кого-то высматривал.

Демид Пивторакожуха, голый по пояс, стоял перед домницей и любовался ею. Она поднялась над землей, крепкая и даже, как ему казалось, стройная.

Окружив домницу, с удивлением смотрели на нее рудницкие люди. Управитель Медведь, заглядывая снизу в глаза Пивторакожуха, притопывал ногой. Если с другими рудницкими людьми он разговаривал отрывистою бранью, то и дело замахиваясь на них своею сучковатою палкой, то с Демидом он обращался почтительно, памятуя наказ Гармаша и сам понимая, что в рудном деле Демид Пивторакожуха — голова. Вот и теперь он снова убедился в этом. Вместо стареньких построек, стоявших на рудном дворе, поднялась над землей домница. Угольщики уже насыпали на под угля, накидали промытой от дерна и земли руды, другие слова насыпали поверх руды угля и еще накидали руды. От домницы тянуло жаром. Хотя солнце припекало в спину, по жар от домницы был ощутительнее.

Окунь швырнул последнюю лопату угля и сплетенными пальцами оперся на рукоятку. Ему понравился Демид Пивторакожуха. Привлекали в нем его сила, улыбка на лице, зоркие, хорошие глаза и быстрый ум. Но то, что управитель так увивался вокруг Демида, заставляло Окуня, как и прочих рудницких людей, настораживаться. Возможно, и Пивторакожуха этот с Гармашом и купеческим управителем одна компания.

Вот и сейчас. Медведь стоит возле него, грозит палкой рудницким людям, чтобы расступились, точно он один такую кучу угля выжег, такие горы руды приволок на себе сюда и сам построил домницу.

Окунь кинул лопату и принялся набивать люльку пересохшей травой.

Демид Пивторакожуха взглянул на него, быстро достал из кармана кисет и молча протянул Окуню.

— Спасибо тебе, — проговорил Окунь. Набив табаком люльку и выбив огонь, закурил и глубоко затянулся. Возвращая кисет Демиду, сказал: — Панский тютюн.

Управитель покосился на кривого рудника.

Демид засмеялся.

— Погоди, брат, вот наварим железа вдоволь и у панов-шляхтичей весь табак заберем, тогда все будут курить добрый тютюн.

— Ежели его себе пан Гармаш не заберет, — заметил Окунь.

Медведь кашлянул и отстранил локтем Окуня. В другое время за такие слова быть бы харцызяке битым на конюшне, а теперь лучше промолчать. Хорошо запомнился Медведю брат Окуня. Долго еще будет помнить он этого разбойника. А Пивторакожуха, видать, из такого же теста.

— А впрочем, чорт с ними со всеми, лишь бы железа было вдосталь.

В тот день, как из домницы взяли первые ковши железа, Пивторакожуха позвал к себе в хату Окуня, кузнеца Гулого и дымарей Возного да Шаповаленка.

Александра поставила на стол жареное мясо, вареные яйца, водку, нарезала хлеба, села с гостями. Василько за хатой, у открытого окна, мастерил себе саблю, то и дело вскакивал на подоконник, звал:

— Мама, погляди…

— Добрая сабля! — хвалил Демид. — Добрая, Василько!

— Смотри, пальцы не попорти, — беспокоилась Александра.

Шаповаленко, на прошлой неделе ездивший в Остер, рассказывал:

— Потоцкий со своими жолнерами еле живой утек. Сказывал казак на ярмарке — столько побили богунцы жолнеров, что ащ три дня их закапывали… А еще сказывают — наши уже под Смоленском станом стоят, обложили Старый Быхов, Могилев взяли.

Окунь слушал внимательно. Не выдержал, перебил Шаповаленка:

— Доброе дело! Вот так бы, не останавливаясь, гнать панов аж за Вислу. Да еще и польским посполитым помогу дать, Нехай они своих панов потрясут.

— Многого захотел! — воскликнул Возный. — Ты смотри с такими словами! Услышит пан управитель — прикажет на конюшие отстегать.

— Не прикажет, не бойся. Он тут один, а нас много. Разве не заступитесь за меня, братцы? — Окунь отодвинул от себя оловянную кружку, уставился единственным своим глазом на Демида.

Неизвестно, чем именно, но чем-то напоминал Демиду Окунь Степана Чуйкова, тульского кузнеца. Он дружески положил руку на плечо Окуню.

— Не тужи. Мы за тебя, ты за нас. Одной матери дети.

— А я думал — ты больше за них, — кивнул головой Окунь на окно.

— Ошибся, — засмеялся Демид.

— И верно, — согласился Окунь. Заговорил взволнованно: — Они к тебе ластятся, как парубок до дивчины. А почему? Пожалуй, ты сам, Демид, догадываешься. Вишь, какую домницу им отгрохал…

— Не только потому, Григорий, — пояснил Демид, — Известно им, что сам гетман обо мне знает. По его приказу прибыл я сюда. Грамоту мне дал. Коли что но так, боятся — гетману челом буду бить на них.

— А гетман за тебя или за Гармаша? — спросил вдруг Окунь.

Демид задумчиво поглядел в окно. Если бы о том спросил его Окунь, скажем, в Туле, он, не колеблясь, ответил бы: «Гетман за меня будет». Но теперь решиться на такой ответ не мог.

— А за кого же царь? За богатых, а не за бедных, — вдруг, раскрасневшись и поджимая губы, сказала Александра. — А гетман как царь, известно…

Демид удивленно поглядел на жену. Окунь даже ладонью по столу хлопнул.

— Разумное слово сказала, хозяйка! Разумны и правдивы слова твои!

А через неделю после этой беседы, возвращаясь ввечеру домой, Демид увидел, как перед хатой управителя остановилась открытая повозка и сам управитель помогал Гармашу выйти из нее.

Когда Гармаш уже стоял на ступеньках, из повозки вылез, поддерживаемый за локоть, еще какой-то пан в широкополой черной шляпе. Поглядев на его лицо, Демид даже присвистнул. Господи! Да неужто это тот самый иноземец, который звал его в свейское королевство? Сомнений быть не могло.

На крыльцо рядом с приземистым Гармашом стоял, разминая ноги, в куцем кафтане, со шляпой в руке негоциант Адам Виниус.

На следующий день Гармаш, Виниус и Медведь долго ходили по рудному полю, переезжали в челноке на другой берег, побродили по лесу и возвратились к обеду.

В доме управителя накрывали на стол. Расставили заморские вина, привезенные Гармашом. На блюдах лоснились от жира жареные утки, цыплята, колбаса. Жена управителя Гафийка, черноволосая, полногрудая женщина, которую Гармаш называл цыганкой, сама подавала шляхетным гостям, Виниус не сводил глаз с широкой спины хозяйки. Она не то случайно, не то умышленно, проходя мимо него, касалась его локтем.

Гармаш хитро щурил глаз на хозяйку, на Виниуса. Думал свое: «Ты глазами попасешься, а цыганочка-то моя!» И сразу пришла в голову другая мысль. Виниус, еще когда они ходили по полю, сказал; «Железо, которое добудешь здесь, господин негоциант, могу купить все сразу, деньги плачу вперед. Пускай лежит у тебя, после заберу». Любопытно — куда заберет? Но спросить не успел. Помешал управитель.

Виниус ел, пил, хвалил кушанья. Хозяйка была довольна. Медведь подливал панам водки, вина, кланялся в пояс, просил есть, пить. Нюхом чувствовал — совершается важное дело, кое-что перепадет и ему.

Когда пообедали и все были уже в добром подпитии, Гармаш попробовал закинуть словечко: зачем, мол, пану Виниусу железо, куда его повезет, если он уже собирается возвращаться в Москву?

Виниус не ответил. Стал расхваливать здешние края. Все поглядывал на хозяйку. Вынул из кармана золотой перстень с изумрудом, надел ей на палец. Хозяйка в ноги поклонилась.

— Целуй руку пану, — зашипел Медведь, — целуй скорее руку, дуреха!

— Зачем руку? — Виниус вскочил, пошатываясь, приподнял за локти хозяйку и впился в ее розовые пухлые губы.

— Закрой глаза! — крикнул Гармаш Медведю.

— Великая честь, великая честь нам выпала… — скороговоркой зачастил управитель, пятясь зачем-то к порогу и кидая недобрые взгляды на жену, которая, прижав ладони к щекам, села на лавку рядом с Виниусом.

Гармаш вылез из-за стола, осторожно пронес свое брюхо к порогу, взял за локоть Медведя.

— Покажи сад.

Тот поплелся впереди. Украдкой оглядывался на дом.

— Иди, иди, — недовольно приговаривал Гармаш, — И тебе еще останется.

В саду, под вишнями, Гармаш, тяжело отдуваясь, опустился на траву.

Медведь заторопился:

— Принесу пану ряденце…

— Обойдусь! Садись сюда, — указал Гармаш рукой возле себя.

Медведь вздохнул и подчинился.

— Ну как тут разбойники? — лениво спросил Гармаш и зажмурился.

— Известно как. Куда волк смотрит? В лес…

— Ты мне присловьями не отвечай, — рассердился Гармаш, — дело говори! Сколько железа выварили?

— Тысяч с пять пудов уже будет.

— Державцы из Чигирина не приезжали?

— Нет, пан.

Гармаш задумался. Управитель украдкой поглядывал на хату, белевшую среди кустов жасмина.

— Это железо складывай в старые магазеи. Понял? А как приедут державцы из Чигирина, не показывай. Понял?

— Понял, — ответил Медведь.

— То-то же! — Гармаш зевнул, перекрестил рот.

Шмель кружился над его головой. Медведь проворно вскочил, принялся отгонять шмеля.

— Ишь пакостный!

Гармаш искоса поглядел на Медведя, заметил:

— Ты тут будь покоен. Это не Седнев. Гетман сюда не приедет. А пан генеральный писарь не разбойников руку держит, а нашу. Вот то-то и оно!

Медведь закивал головой. Хотел что-то сказать.

— Помолчи. Наше дело верное теперь. Потеряли на товаре. Все забрал для войска гетман — сукна кармазинные, коленкор голландский, все забрал и заплатил копейки. А на железе воротим потерянное. Значит, гляди. Понял?

— Понял, пан!

— То то же!

— Может, в постель ляжете? — спросил Медведь.

— Думаю, теперь уже можно, — рассмеялся мелким смешком Гармаш.

Медведь помог ему подняться. Заковылял следом. Подойди к крыльцу, увидали на ступеньках Гафийку. Она щелкала тыквенные семечки и гладила кошку. Медведь сердито отпихнул кошку ногой, что-то прошипел и прошел мимо. Из дома доносился оглушительный храп Виниуса.

Гармаш остановился возле хозяйки.

— Что, балуешься? — спросил не то с укором, не то одобрительно.

— Как изволите видеть, пан, — ответила непринужденно хозяйка.

— Прибьет тебя когда-нибудь твой Федько, — предсказал Гармаш, — Как думаешь, Гафийка?

— Думаю, нет, пан Гармаш, вы же ему запретите такое злодейство.

Хозяйка засмеялась, Гармаш помолчал и сказал уже с порога:

— И то запрещу. Знаешь, цыганка, что делаешь. А все-таки гляди мне…

— А как же! — ответила Гафийка и снова принялась лузгать семечки, прислушиваясь к тому, что делалось в доме.

…Гармаш еще нежился в постели, когда в горницу к нему вошел одетый и выбритый Адам Виниус.

— Отдыхаю, — оправдывался Гармаш. — В Чигирине нет времени. Сами видели, сколько у нас забот.

Виниус сел на стул рядом с кроватью. Ничего не ответил на слова Гармаша, сразу завел про вчерашнее:

— Так вот, пан Гармаш, железа у вас здесь уже пять тысяч пудов. Маловато, но я все возьму.

«Это уж Медведь разболтал», — подумал Гармаш.

— Что ж, снова продадите обозной канцелярии? — спросил не без ехидства Гармаш.

— Есть покупатель получше, — ответил Виниус. — Большие деньги заработаете, пан Гармаш, и генеральный писарь выгоду получит.

Гармаш замер. Сердце часто забилось. Во рту пересохло. Виниус даже не глядел на него. Говорил куда-то в окно, из которого веяло утренней прохладой.

— Покупатель щедрый, тороватый.

— О вас сказать этого не могу, — откровенно ответил Гармаш, приподымаясь на подушках и удобнее подмащивая их себе под локти.

— Пан Гармаш! Я слов на ветер не бросаю. У меня слово — талер, или гульден, или злотый…

Гармаш молчал, заинтересованный и несколько смущенный.

— Может, паны-ляхи захотят купить железо наше? — спросил он осторожно.

— Нет, пан Гармаш! Нет! Вскоре сюда придут войска короля шведского…

Гармаш подскочил в постели и опустил на коврик волосатые ноги. Разинув рот, слушал Виниуса.

— Полагаю, мои слова будут в надежном секрете, пан Гармаш, Вам доверяю их как человеку, достойному высокого доверия. Речь Посполитая будет под скипетром Карла-Густава. Ян-Казимир королем не будет. Шведские войска придут сюда. Отсюда они двинутся на Москву и одновременно ударят на Москву с севера. Московское царство станет провинцией короля Карла-Густава Десятого. Если вы желаете сохранить ваши деньги, вы должны теперь все взвесить. Я вижу, вы человек разумный и благородный, с голытьбой вам не по пути. Когда сюда придут солдаты Карла-Густава, им потребуется железо. Не из Стокгольма же возить с собой ядра и пули!

Гармаш вздохнул и принялся натягивать штаны. Вот так всегда случалось с ним. То иезуиты, то гамбургский негоциант Вальтер Функе, то генеральный писарь, а теперь этот Виниус. Но, уже надев сапоги, подумал: «А что я потерял? Кем был в сорок восьмом году, а кем стал теперь?» Осторожно опускаясь на краешек стула перед Виниусом, тихо проговорил:

— Дело хлопотное, сразу и не сообразишь. — Хотя уже сообразил, а так только, чтобы набить себе цену, врал.

Виниус потер руки, ладонь о ладонь.

— А я вас, пан, и не тороплю.

— Эх, пан Виниус, — пожаловался Гармаш, — наше дело опасное. Сами видите — теперь война; сорвешься — и прощайся с головой.

— Коммерция — тоже война! — Виниус засмеялся. — Не думал, пан, что вы трус.

— Не дать гетманской канцелярии железа не могу, — растягивая слова, заговорил Гармаш, — тут придется схитрить.

— А это уж ваша забита, — заметил Виниус.

И… Степан Гармаш с головой нырнул в эту новую заботу. Да так нырнул, что и не удивился, когда уже днем, оказавшись с Виниусом возле новой домницы, увидел, что Виниус знает Пивторакожуха.

Демид ответил на приветствие чужеземца, сделав вид, что не узнает его. Но когда Виниус тронул Демида за плечо, сказав: «Это ты есть Один кожух с половиной? Вот где пришлось увидеться!» — тот ответил:

— Я и есть Демид Пнвторакожуха.

Адам Виниус молча смотрел на Демида. Сам не знал почему, но встреча с рудознатцем встревожила его. Больше того — он склонен был видеть в этом дурную примету.

Демид, заложив руки за кожаный фартук, стоял возле домницы и, казалось, ожидал, что еще скажет чужеземец: догадывался, каким ветром занесло его сюда! Но Виниус ничего не сказал, пошел дальше, и следом за ним заторопились Гармаш и Медведь.

После обеда Виниус начал вдруг торопить Гармаша и обратный путь. То говорил утром — побудет в Веприке дня три, а тут захотел немедля ехать. В другой раз Гармаш стал бы уговаривать, но теперь, погруженный в заботы, каких прибавил Внниус, согласился. Управителю велено было поступать в отношении готового железа, как прежде, жалованье рудницким людям выдавать исправно. Медведь взмолился:

— А на что им деньги? Рыбу ловят, хлеб сеют, овощи имеют. Мы же с них ни очкового, ни рогатого, никакого другого чинша не берем. В Остре один карп стоит десять грошей, а тут даром ловят сколько вздумается…

Гармаш подумал и сказал:

— А ты лучше жалованье давай им, а за карпов и прочее чинши правь.

На том и порешили. Платить поденно по пятнадцати грошей. Только Демиду Пивторакожуха пятьдесят грошей на день.

…Подъехал рыдван. Виниус, не глядя ни на Медведя, ни на Гафийку, уселся. Гармаш ласково сказал управителю:

— Так ты гляди же, пан добродий!

Кряхтя, полез вслед за Виниусом. Уже из рыдвана глянул на Гафийку. Она с усмешкой, исподлобья смотрела на Виниуса и Гармаша. Гармаш ткнул возчика Онисима кулаком в спину. Лошади тронулись. За рыдваном взвилась пыль. Медведь долго стоял у ворот.

Над Веприком высоко в небе кружили коршуны. Испуганно закудахтала во дворе у Пивторакожуха наседка. Александра с тревогой поглядела на небо, для безопасности загнала наседку с цыплятами в сени. Василько, приоткрыв рот, спал на лавке. В хате пахло травой и лампадным маслом. В красном углу под иконой тускло мерцал огонек. Было тихо и покойно.

«А где-то страшная война идет», — подумала Саня, и печаль охватила ее сердце.

29

Ставка короля Речи Посполитой Яна-Казимира расположилась в Гродне, в замке подканцлера Любомирского. Король желал быть ближе к месту совершающихся важных событий. А по прибытии печальных вестей от коронного гетмана Станислава Потоцкого он решил, что здесь, на Белой Руси и в Литве, его присутствие будет много значить и, одержав победу над Москвой и Хмельницким, он легко приберет тогда к рукам схизматиков на юге.

Сюда, в Гродно, заранее предупрежденные, прибыли со своей свитой литовский коронный гетман Януш Радзивилл, польный литовский гетман Винцент Корвин-Гонсевский и коронный гетман Ланскоронский.

Появление в Гродне названных высоких региментарей Речи Посполитой говорило о том, что здесь должен состояться важный военный совет.

В сумрачных покоях дворца стало шумно. Звенели шпоры офицеров королевской свиты. Тяжело топали ботфортами караульные гвардейцы. Суетилась челядь. Вход в королевские покои охраняли швейцарцы в латах.

На древних каменных стенах замка день и ночь сторожили дозорные, а на главной башне, над караульней, реял но ветру личный малиново-белый штандарт короля с золотым орлом на древке.

Сюда, в Гродно, прибыл и папский нунций Иоганн Торрес. и с ним Ян-Казимир провел наедине несколько часов. После этой беседы нунций сказал Янушу Радзивиллу:

— В сердце нашего короля утвердилась уверенность в предначертанной ему небом высокой миссии — искоренить племя схизматиков. Святая церковь с ним.

Януш Радзивилл думал об этом иначе. Несколько дней назад он через доверенное лицо получил письмо из Стокгольма, от бывшего подканцлера Радзеевского, в котором сообщалось, что на шведский престол вступил Карл-Густав Х; если Януш Радзивилл хочет сохранить при себе гетманскую булаву, он знает, что для этого надлежит делать…

На пограничье уже шли бои с московским войском. Казаки Хмельницкого без боя взяли несколько десятков сел и обложили Старый Быхов.

Совет в Гродне мало что мог изменить, если Карл-Густав и не покинул мысли взять под свой скипетр и Речь Посполитую. Во всяком случае, действия Радзеевского имели дальний прицел. Но кто бы ни был королем Речи Посполитой — Карл-Густав или Ян-Казимир, — Хмельницкого нужно было уничтожить, Московское царство разгромить, Смоленск не отдавать и раз навсегда подавить казаков, чтобы своим внукам-правнукам завещали никогда не подымать руку на шляхетное панство могущественной Речи Посполитой.

Однако на всякий случай не мешало еще раз попытаться уговорить Хмельницкого отложиться от Москвы. Посему предложение канцлера Лещинского — послать письмо Хмельницкому — пришлось по нраву Янушу Радзивиллу, и он задумал употребить для этой цели полковника Антона Ждановича, которого держали в Шкловском замке как пленника.

А когда стало известно, что в Варшаву прибыл посол турецкого султана Осман-паша, Ян-Казимир повелел канцлеру Лещинскому привезти его в Гродно.

Посол должен был убедиться, что король своею особой возглавил посполитое рушение. Сие означало: все вооруженные силы королевства ныне соединены под королевскою булавой. Налицо теперь полное согласие короля с сенаторами. И вовсе ни к чему глупая шутка: «Сколько панков, столько гетманков», — какою при многих дворах оскорбляют достоинство Речи Посполитой, державы от моря до моря. Теперь не было уже разлада между великими региментарями. На время похода король своим указом лишил сейм права «не позвалям», которым можно было опротестовать, лишить силы и отклонить любой приказ короля, пренебрегая его монаршею волей.

Обо всем этом коронный канцлер Лещинский подробно рассказал высокому турецкому послу Осман-паше по дороге из Варшавы в Гродно. он не скрыл от посла и того, что теперь на Литве и в Белой Руси собрано много пушек и шестьдесят пять хоругвей, общим числом в сто пятьдесят тысяч жолнеров, а на юге, под булавой Потоцкого, тоже стоят значительные силы. Турок охотно согласился на поездку в Гродно. Поскольку миссия его была конфиденциальной, турок договорился с канцлером, что при въезде посла в королевскую резиденцию пушечного салюта не будет, так же как и почетного караула, какой полагался по чину во время прибытия высокого посла, да еще от такого могущественного властителя, как султан Турции.

Карете надлежало подъехать к боковому входу, где посла должны были встретить королевский маршалок Тикоцинский и литовский коронный гетман Януш Радзивилл. Этого достаточно, чтобы сохранить чин и подчеркнуть уважение к высокой особе посла.

Посол и канцлер договорились в Варшаве также и о том, что султанский фирман королю посол не вручает сейму, а прочтет его только королю, в присутствии великих регимеитарей, по-турецки. Затем все перескажет по-польски толмач.

В дороге Осман-паша больше слушал, чем говорил. Его завет был — пусть болтает языком тот, кто считается хозяином. Чем молчаливее и чем скупее будет на слова посол, тем загадочнее в глазах канцлера предстанет его особа.

Канцлер говорил, а посол слушал и зорко поглядывал вокруг. От его внимания не укрылись многочисленные отряды гусар, рейтаров, драгун, двигавшиеся на восток.

Внимательно присматривался он к пушкам, которые встретили уже под самым Гродиом. Пушек было немало. Посол успел насчитать до девяноста… Все они были новенькие. А рядом по целине бесконечной лентой тянулись телеги с ядрами.

Осман-паша так увлекся своими наблюдениями, что и не заметил, как замолчал канцлер. Тот с удовольствием подумал про себя: численность войска поразила Осман-пашу. Осман-паша дружески улыбнулся канцлеру и почему-то вспомнил Овидия.

— Мудрые слова Овидия навеяла мне на мысль весна: «Будем есть, пить, любить», — сказал посол.

— В любви — наслаждение, но слава — в ратных подвигах. Некогда сказал об этом несравненный Хафиз, — откликнулся канцлер. — Когда думаешь о другом, можно вспомнить и Хафиза и Овидия. Это не вредит делу.

Канцлер и посол хорошо понимали друг друга.

Солнце садилось, когда карета, окруженная конвоем королевских драгун, въехала по висячему мосту в гродненский замок. Занавески на окнах кареты были спущены, и посол не видел, как замерли жолнеры, держа перед собой мушкеты.

Но не о почестях думал в эти минуты посол.

…Далее все происходило, как и предполагалось. Осман-паша неторопливо прижимал руку ко лбу, к губам, к сердцу. Януш Радзивилл склонял голову в почтительном поклоне, маршалок Тикоцинский поддерживал высокого посла под локоть так осторожно, точно локоть был из фарфора. Светильники на стенах освещали дорогу. Шаги тонули в мягких, пушистых персидских коврах. У входа в королевские покои послу поднесли золотую миску с водой. Он омочил кончики пальцев. Сам маршалок протянул полотенце. Посол точно так же чуть прикоснулся к нему.

Толмач Селим раскрыл черную, в золотых инкрустациях, шкатулку. Осман-паша вынул из нее пергаментный свиток — султанский фирман. В этот миг дверь растворилась, и посол, прижав правую руку ко лбу, а левой рукой прижимая к сердцу фирман, перешагнул порог.

Закат еще сиял за окнами дворца розовым цветом яблонь, но в золотых канделябрах мерцали свечи и в глубине камина, за спиной короля, пылал огонь.

Ян-Казимир сидел в высоком кресле. он был в простом мундире своего драгунского полка — в голубом камзоле — и в накинутой поверх него горностаевой мантии.

Сокращалось расстояние между ним и послом, и менялись лица присутствующих. Все — и любезные улыбки, и внимательный взгляд, и тихая речь — имело целью подчеркнуть: посол — дорогой и уважаемый гость, его принимают с открытой душой.

Осман-паша, казалось, переломился в талии, очутившись перед самим королем. Мелькнула мысль: возможно, Ян-Казимир не заслуживает такого почета от посла турецкого султана, но от этого Высокая Порта не обеднеет. Еще неизвестно, чем окончится новое посполитое рушение… Пусть пока будет так…

Король спросил, здоров ли его светлый и мудрый брат Мохаммед IV, и остался весьма доволен ответом, что здравие султана превосходно и мудрость его неисчерпаема. Затем Осман-паша развернул пергаментный свиток. Король сидел. Радзивилл, Гонсевский, Ланскоронский, Лещинский и Тикоцинский стояли. Толмач замер на ковре, преклонив колено.

Осман-паша торжественно читал фирман:

«…Султан Мохаммед Четвертый — его величеству, своему светлому брату, королю Речи Посполитой, Яну-Казимиру Ваза. Я, султан Мохаммед Четвертый, брат солнца и луны, внук и наместник божий, владетель царства Македонского, Вавилонского, Великого и Малого Египта и многих иных земель, подвластных мне и священному дому моему, царь над царями и властитель над властителями, в великих провинциях моих надежда и радость мусульман, неотступный охранитель гроба Иисуса Христа, посылаю тебе, возлюбленный брат мой, своего высокого посла, верного слугу моего Осман-пашу, в словах которого будут моя мысль и моя воля, и ты можешь ему довериться, как мне самому. Твои грамоты читаны мною с уважением и вниманием. Ты на западе, я на востоке должны пребывать на веки вечные в могуществе и силе. Пускай прославленная мудрость твоя и отвага, известная всему рыцарству на свете, станут тебе проводниками. Рука моя к тебе простерта и готова пожать твою руку».

Закончив чтение султанского фирмана, Осман-паша опустил веки и стоял так, покуда толмач не повторил фирман слово в слово по-польски.

Король взял фирман из рук Осман-паши и передал его канцлеру. Поднялся. Это был знак — аудиенция окончена. Осман-паша пятился к дверям. Коронные гетманы, маршалок и канцлер, кланяясь, наступали на него. Казалось, посол боится показать им спину…

Тою же ночью Осман-паша имел доверительную беседу с королем. При этой беседе, происходившей уже без толмача, присутствовали нунций Торрес и канцлер Лещинский.

Король завернулся в широкий плащ. Хотя в камине пылал огонь, его знобило. От стен покоев несло сыростью. Толстый Осман-паша едва умещался в низеньком кресле. Склонив голову набок, прижав правую руку к сердцу, он внимательно слушал неторопливую речь короля. Безбородое круглое лицо турка, кроме внимания, ничего но выражало.

Король говорил подробно. Вспоминалось и давнее и близкое. Взаимные обещания вечного мира, общие обиды, испытанные от Москвы, дерзость запорожских казаков, неблагодарность бунтовщика Хмельницкого, который, как доподлинно известно, обещал вырезать всех татар в Крыму и сбросить с мечети Айя-София святой полумесяц.

Теперь, когда король собрал многочисленную, до зубов вооруженную армию, когда многие королевские дворы будут ему помогать, пора и Высокой Порте начать действовать.

Ян-Казимир пожал плечами и замолк. Лукавый Осман-паша только раздражал. Будь на то его воля, не разговаривал бы с турком… Но, чтобы усмирить схизмата Хмеля, можно перенести и нечто большее, чем переговоры с Осман-пашой…

Заговорил канцлер:

— Теперь нам нужно обоюдно откинуть былые несогласия и раздоры. Русский медведь вылез из берлоги. Сегодня он движется на запад, но завтра он поползет на восток… То, чего не успели сделать Батый и Чингисхан, чего не удалось осуществить тевтонским рыцарям, могут достичь король Речи Посполитой и султан Турции. Теперь самое время усмирить зверя, накинуть цепь ему на шею. Всему свету известны мудрость и твердая воля великого султана Мохаммеда Четвертого. Нужно, чтобы он отдал приказ Бахчисараю выступить против Хмельницкого. Хан Ислам-Гирей вел двойную игру. За это он поплатился жизнью, погибнув от руки того же Хмельницкого. Это теперь доподлинно известно. От великого визиря зависит, чтобы новый крымский хан Магомет-Гирей стал союзником Речи Посполитой и врагом Москвы и Хмеля.

Лещинский перевел дыхание. Вспышки огня в камине осветили худощавое лицо канцлера, почти утонувшее в белом жабо. Черный парик опускался на плечи длинными, давно не чесанными прядями.

Ян-Казимир закрыл глаза. Не хотелось видеть ни турка, ни канцлера. В эту минуту ему все опротивело. Послать бы к дьяволу в пекло, в геенну огненную турка, татар, Лещинского с его путаными переговорами, бешеным вихрем ворваться в украинские земли и жечь, вешать и сажать на кол, испепелить всю землю схизматиков, чтобы трава не росла на ней и сто лет спустя…

Король скрипнул зубами. Турок встрепенулся, посмотрел удивленно. Лещинский только переглянулся с нунцием и снова заговорил. Голос у канцлера был скучный и скрипучий. Ян-Казимир, тяжело вздохнув, подумал: «Под такую речь хорошо спится. Может, и Осман-паша спит?»

Осман-паша не спал.

Масленые глазки посла беспокойно перебегали с каменного лица нунция на долговязую фигуру канцлера. Турок понимал одно — сейчас его время. Он слушает и молчит. Иногда для респекта можно согласиться, кивнуть головой. Но пока ничего не нужно обещать. Так повелел великий визирь. Такова воля султана.

Ляхистан в затруднении. Ватикан изнывает в тревоге. Теперь Венеция должна уступить. Обстоятельства складываются в пользу Оттоманской империи. Хмельницкий вместо с Москвой завязли в этой войне надолго. Теперь им не до Высокой Порты. Зато Высокой Порте до них. Обстоятельства складываются в пользу Турции. Война за Крит будет закончена успешно. «Русский медведь будет биться с польским туром, — говорил в Стамбуле визирь, — мудрый султан Мохаммед IV будет выжидать». Неверные попали в большие затруднения. Пусть вывертываются сами, Это уже не что-нибудь, если сам римский папа прислал своего посла к султану. Но Осман-паша прибыл в Речь Посполитую, ставку короля, как посланец доброй воли, представитель великого султана. Он должен слушать внимательно, почтительно. И он слушает и даже сочувствует.

Пусть они говорят долго. Чем дольше и чем больше, тем для него лучше. Если собеседник многоречив, это значит — под ногами у него почва колеблется, он старается словами прикрыть свое убожество. И потому Осман-паша умеет хорошо слушать. Это тоже много значит в переговорах. Все имеет свой конец — учит Коран. Источник, как бы ни был он глубок, имеет свое дно, а на пути дня всегда стоит ночь. Поэтому нет сомнения, что канцлер закончит свои жалобы и советы. Эта надежда наполняет Осман-пашу терпением. Осман-паша знает, что сказать, когда канцлер закончит, — всего несколько слов, но они будут весить больше, чем десять тысяч слов болтливого канцлера.

Наконец наступает его очередь.

— Султан повелел сказать своему светлому брату — крымская орда будет на стороне Речи Посполитой. Тридцать тысяч янычаров стали гарнизоном в Хотине. По слову султана они выступят. Султанский флот готов выйти в море.

Осман-паша увидел — лица собеседников повеселели. Скрывая усмешку, он продолжает:

— Великий султан сказанное мною осуществит в том случае, если Речь Посполитая именем короля признает навечно принадлежность Каменца-на-Днестре Оттоманской Порте. Речь Посполитая именем короля признает сто пятьдесят тысяч пленников, взятых в ясырь в прошлых войнах в королевстве польским, собственностью султана. Речь Посполитая именем короля признает султана единственным защитником гроба Иисуса Христа и отказывается на вечные времена принимать участие в крестовых походах. Речь Посполитая не будет больше поддерживать Венецию в войне за Крит.

Осман-паша поднял голову. Теперь он хотел видеть лица короля, канцлера и нунция. В палате настала тревожная тишина. Только, как отзвук далеких выстрелов, потрескивали дрова в камине. Король вопросительно взглянул на нунция Торреса. Тот опустил веки. У Лещинского дергался правый глаз. Канцлер чувствовал, как стынут ноги в ботфортах, подбитых мехом.

В эту минуту слово короля могло превратить в ничто все, во имя чего столетиями вела войну Речь Посполитая. Лещинский больше, чем кто-либо иной, знал: заключить союз с турецким султаном на таких позорных условиях — это прежде всего обречь на провал посполитое рушение. Первою поднимет голос вся чернь от Люблина до Кракова. Чернь первая отшатнется: чего доброго, будет держать руку Хмельницкого.

Молчание затягивалось. Наконец Ян-Казимир решительно поднялся и, протянув руку к настенному зеркалу, в котором он видел себя во весь рост, проговорил резко по-французски:

— Nous sommes d’accord![18]

Лещинский побледнел. Но прежде чем он успел эти слова перевести по-турецки, он услыхал спокойный ответ турка, также по-французски:

— Votre Majeste! Je vous remercie infiniment![19]

Низко склонив голову, как полагалось по чину перед королем Речи Посполитой, Осман-паша видел в этот миг перед собой одобрительную улыбку на устах великого визиря. Кто осмелится сказать теперь, что Осман-паша не лучший дипломат у великого султана! Мысль его унеслась далеко от Гродна. Перед глазами возникли белоснежный дворец, стройные минареты и скованные попарно, нога к ноге, пленники — поляки и украинцы, которые рубят скалы, изнывают, прикованные до конца жизни, на галерах, роют, как кроты, землю… Нет, никогда не видать им воли… Это он, Осман-паша, решил сегодня их судьбу навеки.

И может быть, не за горами тот день, когда и канцлер, и нунций, и даже сам король будут, как псы на цепи, заглядывать в глаза ему, Осман-паше…

Как бы отгоняя от себя эти приятные видения, посол султана пожимает плечами и еще ниже склоняет голову перед королем, крепко прижимая руку к сердцу, и с жирных губ посла сползают сладкие, как шербет, слона:

— Вечна дружба держав наших, как вечен Коран, и нерушимо слово султана, как нерушима мудрость Магомета. Изменник Хмельницкий будет целовать сапоги вашего величества.

И уже то, что говорит Осман-паше канцлер Лещинский, посол не слушает. С варшавскими переговорами покончено, теперь пора направляться в Стокгольм. Там придется попотеть. Карл-Густав не Ян-Казимир, но, хвала аллаху, вряд ли он рад тому, что царство Московское взяло под свою руку Украину и снова находится в силе и могуществе. И разве не хотелось бы тому Карлусу видеть Речь Посполитую под своим скипетром?..

КНИГА СЕДЬМАЯ

1

Земля горела под ногами кварцяного войска на Белой Руси и в Литве. От Вильны до Смоленска зарева пожаров стояли над шляхетскими усадьбами. Тревожно звонили колокола в костелах. Шляхта поспешно покидала насиженные гнезда. Над дорогами день и ночь стояли тучи пыли. С горечью глядели паны из своих карет и рыдванов на золотые волны пшеницы, катившиеся от края до края неба, на густые вишневые и яблоневые сады. За спиной уже слышен был нарастающий гул пушечных выстрелов. Оглядывались со страхом, крестились и торопили слуг, чтобы скорее гнали лошадей, а то, не дай бог, еще настигнут казаки, или стрельцы, или, того хуже, собственная чернь выскочит из ближнего овражка с кольями и косами…

…Литовская шляхта бежала за Вислу. Искала пристанища в Варшаве или Кракове, на коронных землях.

Коронный гетман литовский, князь Януш Радзивилл, возвратись из Гродна после военного совета у короля, не знал ни дня покоя.

С каждой неделей вести были все хуже.

Теперь уже нечего было надеяться на помощь гетмана Потоцкого. Он сам, пся крев, старый гуляка и болтун, как побитый пес, зализывал раны после уманского поражения.

Кто-кто, а Януш Радзивилл хорошо знал — раньше, чем будущей весной, Потоцкий и с места не сдвинется. Дай бог, если татары весной пойдут ордой на Украину…

Лазутчики, разосланные Радзивиллом, принесли печальные вести. Выслушав их сообщения о численности казацкого и стрелецкого войска, Януш Радзивилл решил отказаться от прежнего своего намерения — встретить врага в чистом поле и там его разгромить. Гораздо вернее, рассуждал коронный гетман, отсиживаться в крепостях. Таким путем можно задержать врага хотя бы до осени, заставить его топтаться на месте, а тем временем снова ударит Потоцкий.

Наибольшую надежду Радзивилл возлагал на крепости и замки в Могилеве, Иовом и Старом Быхове, Орше, Мстиславле, Друе, Рославле, Дорогобуже.

Про Смоленск и говорить не приходилось. Туда в помощь воеводе Филиппу Обуховичу литовский коронный гетман послал генерала Корфа с пятью тысячами рейтаров и двадцатью пушками.

В Смоленск приезжал сам архиепископ, примас Гнезненский. Служил мессу в Варварииском костеле, сооруженном еще королем Сигизмундом в память победы над московитами.

Януш Радзивилл, как протестант, мог бы не присутствовать на этом архиепископском служении. Но он стоял среди высокой шляхты и внимательно слушал примаса. Архиепископ Гнезненский богом заклинал католиков, все войско шляхетское не щадить жизни ради достижения победы над еретиками. Под высокими мрачными сводами Варваринского костела гулко раздавались грознью слова примаса:

— Многоглавый дракон движется на наши святые земли. Хочет он испепелить костелы, истребить всех людей католического вероисповедания, отдать наших жен и дочерей на поругание казакам и черни Хмельницкого. Не дадим же, дети мои, черной схизматской ночи затмить светлый день святой веры католической!

И шляхтичи и шляхтянки, в исступлении падая на колени (Радзивилл тоже преклонил колено), со слезами на глазах вопили:

— Не дадим!

— Не позволим!

— Нex бендзе похвалена матка бозка![20]

— Нex жие Жечь Посполита от можа до можа![21]

— На Москву! — воскликнул воевода Обухович, обнажив меч и потрясая им над головой.

— На Киев! — завопил генерал Корф, наливаясь кровью.

— Доминус вобискум![22] — торжественно повторял примас, возведя очи к высоким сводам костела.

…В тот же день жолнеры разбили на рынке несколько лавок, принадлежавших православным купцам, подожгли православную церковь на Замке, престарелого игумена Покровской обители отца Мелентия облили дегтем, вываляли в перьях, и накинув на шею петлю, водили по городу, принуждая его бить поклоны перед костелами и креститься по-католически.

Двоим полякам, которые не стерпели такого надругательства над духовною особой и пытались пристыдить жолнеров, отрубили головы. К концу дня жолнеры начали жечь все дома, принадлежащие православным.

Януш Радзивилл и польный гетман Винцент Корвин-Гонсевский со своими гусарами выехали из Смоленска ночью, провожая архиепископа, примаса Гпезненского, который спешил в Гродпо, к королю.

Не теряя времени, Януш Радзивилл решил стать лагерем на речке Шкловке, имея за спиной неприступную Шкловскую крепость, сооруженную несколько лет назад славными фортификаторами — немцами и шведами. Шестьдесят пушек, пятьдесят пищалей и фальконетов, два полка латников, полк панцирных гусар и, наконец, глубокий ров шириной в сто сорок локтей, наполненный водой, защищали этот «железный орешек», как назвал крепость коронный гетман.

Януш Радзивилл мог бы быть спокоен, если бы не проклятая голытьба, которая изнутри начала творить свои злые дела. Будь то одни белорусы, жолнеры управились бы с ними. Но вместе с белорусской чернью бунтовала чернь литовская и польская. Едва пошел слух, что идет русское и казацкое войско, как чернь зашевелилась. Села, из которых ушли военные гарнизоны, загудели, как ульи.

Януш Радзивилл дал суровый приказ — беспощадно карать бунтовщиков, рубить головы и обезглавленные тела выставлять на площадях и дорогах, а ватажка бунтовщиков, хлопа Михася Огнивка, взять живым и привести в ставку коронного гетмана. Чтобы ускорить поимку своевольца, князь Радзивилл велел объявить жителям в городах и селах: тому, кто приведет живого бунтовщика, будет пожалована тысяча злотых.

Вскоре коронному гетману пришлось цену за голову Михася Огнивка повысить до двух тысяч злотых.

Однако Огнивко оставался на свободе.

Шел слух, что этот Огнивко находился в городе Могилеве, в толпе, именно тогда, когда польский комиссар читал грамоту коронного гетмана, и что, выслушав чтение, Михась Огнивко крикнул:

— Напрасно надеетесь! Вот я, тут, а меня все одно не возьмете, палачи!

Жолнеры кинулись в толпу, но Огнивко точно сквозь землю провалился. Не нашли!

Радзивилл, узнав о том, ударил кулаком по столу, приказал село Буду, откуда был родом схизматик Огнивко, сровнять с землей, а всех жителей вместе с попом посадить на колья вокруг церкви.

На третью ночь, когда будичане помирали на кольях, а гетманские жолнеры пьянствовали на радостях в маетке будичанского пана Гурского, появился Михась Огнивко со своими казаками.

Держа в руках факел, Михась Огнивко неторопливо ходил от кола к колу. Озаренный горячим смолистым пламенем, он останавливался перед каждым замученным и земно кланялся ему, как бы прося прощения за то, что явился причиной этих лютых мук. Кто еще не умер, глядел в глаза Огнивку. Точно с креста, снимали мученика с кола, и он отдавал дух на земле, не в силах даже застонать, хотя адские муки сжигали тело.

Увидал Михась и свою мать. Сестра уже была мертва. Михась стал перед матерью на колени, припал почернелыми от горя, сухими губами к синей, жилистой маленькой руке.

Наконец ротмистр Зацвилиховский, шляхтич Гурский, его жена и дочь получили возможность своими глазами увидеть бродягу и разбойника, злодея и палача, как писал о нем в грамоте Радзивилл.

Он стоял перед ними и смотрел им в глаза, точно хотел понять: как эти люди, у которых такие же руки и лица, как у него и его побратимов, у которых тоже есть матери и дети, сестры и братья, могли совершить такое злое насилие и надругательство?

Шелестели нежной листвой белокорые березки на майдане. Заря поднималась над Будой, и солнце заливало своим жарким сиянием обгорелые дома, развалины церковки, тела ста пятнадцати мучеников, снятых с кольев.

Будичанский пан Гурский, казалось, впервые увидел этого Огнивка. Знал, что есть на селе парубок Михась. Зиал, что сила в руках у него железная; когда-то на охоте спас самого канцлера Лещинского, который соизволил собственною особой прибыть в гости к пану Гурскому.

Раненый медведь напал на пана канцлера. Слуги и гайдуки разбежались. А хлоп Михась грудью встретил медведя. Разорвал ему пасть, вонзил нож в сердце и одолел, спас папа канцлера. Получил за это хлоп пятьдесят злотых. Мокрый от страха, вспоминал теперь пан Гурский, что те пятьдесят злотых, по его приказу, отобрал управитель у Михася в уплату за рогатое, которое задолжал отец Огнивка, хотя за этот же долг да еще за недоимку мостового сбора уже давно у Михасева отца увели волов.

И кто мог подумать, что этот хлоп станет предводителем бунтовщиков? Кто мог допустить, что белорусы, смирные и тихие, зажгутся примером украинской черни? И хочется пану Гурскому раствориться в воздухе, полном горького, едкого чада, хочется крепко-накрепко зажмуриться и думать, что это только страшный сон. К чему было до смерти забивать на конюшне старого Панаса Огнивка за обидные слова, сказанные управителю Ковальскому? Ведь вот Ковальский теперь в Могилеве, а он, пан Гурский, здесь. Понимает Гурский — быть ему в ответе за то, что выгнал селян из хат за неуплату чинша, заставил их зимой жить в лесных землянках. Напрасно поверил он грамотам коронного гетмана, призывавшего шляхту спокойно сидеть в своих маетках, ибо им, мол, обеспечены спокойствие и безопасность…

Дрожит от страха ротмистр Зацвилиховский. Он хорошо понимает, что ни шишак на голове, ни стальные латы — изделие данцигских оружейников — не спасут ему жизнь. Глаза его бегают, как мыши, и зеленое лицо окаменело.

Дрожат руки у жолнеров.

Когда мучили посполитых, насиловали дивчат, сажали на кол старую Параску Огнивко, руки были крепки и злы. А теперь?..

У жолнера Яся Гавронского из далекого польского села Гальковки, что в Краковском воеводстве, в мыслях сейчас его мать и сестра. Не может Ясь Гавронский отвести глаз своих от сурового лица Михася Огнивка. Зря болтали, будто он слеп на один глаз, без носа, что у него клейма на лбу и щеках. Вот он, статный, в белой рубахе, заправленной в широкие штаны, кое-где запятнанные кровью, на высокий лоб спадает русый чуб, острым крылом своим почти закрывая нос. Даже веснушки на носу Огнивка разглядел Ясь Гавронский.

«Кого же убил или замучил он, Огнивко? — невольно спрашивает себя Ясь Гавронский. — Почему на него охотятся жолнеры? Почему коронный гетман обещал за голову его две тысячи злотых? Разве он приходил в Краковское воеводство и сжег Гальковку, которая принадлежит пану каштеляпу Любовицкому? Или, может, он мать Яся или его сестричку Зофию обидел?» И от этих мыслей хочется Ясю упасть на колени и закричать, вымолить себе прощение. Но Ясь Гавронский понимает — не будет прощения!

— Выродки!

Это сказано тихо, очень тихо, но и жолнеры, и ротмистр, и пан Гурский услыхали эти слова. И они поняли — это конец. Понял и Ясь Гавронский. Не увидит он больше ни Гальковки, ни матери, ни сестры, ни невесты своей… Он упал на колени и закрыл лицо руками. А ротмистр Зацвилиховский, брызгая слюной и заикаясь, пробормотал:

— Прошу у пана атамана позволения отойти в сторону… справить естественную потребность…

Потерпи, — тихо проговорил Огнивко, — на том свете у них позволения спросишь.. — Он указал рукой на тела замученных.

…Спустя несколько дней к воротам Оратовского замка, где остановился ненадолго коронный гетман Януш Радзивилл, подъехала телега, накрытая сверху рогожей. Возчик в мужицкой одежде, в широкополом соломенном брыле соскочил проворно с передка и скрылся в кустах. Из караульни выбежали латники, кинулись к телеге, со-рвали рогожу и онемели. У поручика Гурского отнялся язык. В телеге рядом с ротмистром Зацвилиховским лежал его отец.

Между пальцами у мертвого ротмистра торчала грамотка. Дрожащими руками поручик взял грамотку и развернул ее. Буквы прыгали перед глазами. Рука повисла, как перебитая, и грамотка упала на землю. Жолнер проворно поднял се и подал поручику. Шатаясь, поручик направился к замку. Жолнеры подхватили лошадей и погнали к воротам.

Желтый от злости, коронный гетман Радзивилл в несчетный раз уже перечитывал эти несколько строк, под которыми стояло имя хлопа, осмелившегося на такую неслыханную дерзость — лишить жизни шляхетного и высокородного рыцаря Речи Посполитой, любимца коронного гетмана ротмистра Зацвилиховского и его личного друга пана Гурского. Изменник нагло писал, что то же ожидает и коронного гетмана, и всю шляхту, которая разоряет Белую Русь, глумится над ее народом.

— Какая дерзость, поручик! — вскипел Радзивилл, обращаясь к побледневшему Гурскому. — Мужик пишет о какой-то Белой Руси, точно здесь не наша коронная земля!

…В тот же день, сообщая королю в Гродно о том, что Дорогобуж сдался войску царя Алексея, Януш Радзивилл, откинув гордость, должен был признать, что «чернь к нам весьма враждебна. Повсюду уже начала сдаваться на царское имя. Она, эта чернь своевольная, возбуждаемая прелестными письмами царя Московского и гетмана Хмельницкого, причиняет нам теперь больше вреда, чем сама Москва. Можно думать, что зло это распространится и дальше, и если не принять сейчас всех мер, то будет здесь, на Литве, нечто подобное казацкой войне, уже седьмой год свирепствующей на Украине».

Уже когда Радзивилл отправил в Гродно с грамотой поручика Гурского, нарочно избранного для этого (пусть сам расскажет канцлеру и королю, что творится на Литве), пришла новая печальная весть. Казаки Золотаренка взяли штурмом крепость Белую, а Невель сдался стрелецкому войску.

Генерал Корф, который написал об этом из Смоленска, сообщил еще и такое, что заставило коронного гетмана скомкать в руке пергаментную грамоту и швырнуть ее себе под ноги: передовые стрелецкие отряды вышли на речку Колодную.

У князя Радзивилла потемнело в глазах. Ему показалось, что за окнами замка не погожий июньский день, а хмурый осенний вечор.

Переяславский трактат давал себя знать. Стрелецкое войско на берегах Колодной!

Радзивилл вызвал коменданта замка, шведа Пуффендорфа, и приказал готовиться к отъезду. Польному гетману Винценту Гонсевскому Радзивилл отписал, чтобы он, не тратя времени, послал три полка драгун на Шкловку.

Ночью, прислушиваясь к каждому шороху за окнами, под которыми глухо звучали тяжелые шаги латников личной охраны коронного гетмана, Радзивилл писал письмо в Стокгольм бывшему подканцлеру Радзеевскому. В письме этом не было никаких заверений. Радзивилл ничего не просил и ничего не обещал. Он только сообщал о том, что маеток пана Радзеевского неподалеку от Вильны охраняют жолнеры Радзивилла и, несмотря на повеление правителя королевской канцелярии пана Ремигиана Пясецкого о реквизиции маетка в пользу королевской казны в связи с изгнанием Радзеевского, маеток остается и останется, подчеркнул Радзивилл, неприкосновенным.

Небрежно присыпав письмо песком, Радзивилл задумался. Умостив ноги в меховых туфлях на низенькой скамеечке, он скрестил руки на груди и утонул в высоком мягком кресле. Его удлиненная тень преломлялась на стене комнаты. Желтое пламя свечей отражалось мерцающими огоньками в глубоко запавших глазах. Он покусывал губы, и от этого чуть вздрагивала ровно подстриженная бородка. Фыркая мясистым носом, он представлял себе, как обрадуется Радзеевский, получив от него письмо. Не приходилось сомневаться, что новый шведский король Карл будет своевременно извещен об этом Радзеевским и не замедлит оказать свою милость Радзивиллу.

Невольно всплыли в памяти дерзкие слова из письма проклятого Огнивка. Вот из-за таких и нет покоя в королевстве. Белая Русь! Гляди, что выдумал, скотина! Тот схизматик Хмель задумал отделить от королевства Украину, а тут народились уже новые хмелята! Но он, Радзивилл, не Потоцкий. Он не болтун! Он человек твердой руки и непреклонной воли. Кто же о том не знает! Не унией будет он усмирять чернь, а железом и огнем. Хотя бы пришлось все сокровища свои на это потратить, не остановится. Сам обнищает, но всю эту своевольную чернь искоренит.

У Радзивилла занемели ноги. Он начал растирать колени руками. «Мне всего сорок шесть лет, — думал коронный гетман. — В этом возрасте все эти хвори то в ногах, то в груди преждевременны. Может быть, причиной излишнее употребление вина? Сейчас бы только жить и жить». Не без гордости подумал он о своих владениях: села, города, леса и поемные луга, винные и пивные заводы, своя собственная армия, гусары, драгуны, панцирное войско, швейцарские латники, иноземные инженеры-фортификаторы, даже собственные художники из Флоренции и Голландских штатов.

В лесах литовского гетмана тысячи селян выжигали поташ. В степях и лугах, принадлежавших ему, селяне раскапывали высокие курганы, могилы многих тысяч воинов, и добывали селитру.

Смолу и деготь из белорусских лесов Радзивилла, как и пряжу из конопли и льна, немецкие, фландрские, шведские и армянские купцы вывозили возами и сплавляли в лодках по рекам.

В наследственном владении коронного гетмана было свыше восьмисот пятидесяти сел со всеми правами — владения и собственности, — с дворами, огородами, садами, хмельниками, житницами, соборами и православными церквами. Все это давало возможность папу коронному содержать множество слуг, несколько замков, два дворца — в Кракове и Варшаве, которым мог позавидовать сам король Речи Посполитой Ян-Казимир.

Само собой разумеется, вместе с этими селами в руках коронного гетмана литовского были все люди, тяглые и нетяглые, с работами, подводами, с медовыми данями и всяческими десятинами, с пасеками, винами, с корчмами, со сборами за право содержать шинки, с мельницами и помолами, с прудами, большими и малыми, с озерами и рыбными ловами, с колодцами, реками, лесами, рощами, с землями пахаными и непахаными, с полями, сеножатями, заливными лугами — со всякими пожитками и доходами…

Вспоминая все это, Януш Радзивилл не мог не улыбаться довольно, забывай на миг все заботы и тревоги.

Ей-богу, сам король завидует ему, не говоря уже про Станислава Потоцкого и прочих князей и воевод Речи Посполитой. Был когда-то у него соперник — князь Иеремия Вишневецкий. Украинская чернь своего дерзостью, бунтами и изменами укоротила жизнь этому рыцарю Речи Посполитой. Он один в старые добрые времена, когда еще и мысли не было про Хмеля с хмелятами, мог соперничать богатством с Радзивиллом.

По вот царь Московский взял под свою руку Хмеля и всю Украину. Зашевелилась чернь на Белой Руси. Вопреки желанию, Радзпвиллу приходилось думать об этом. Теперь его владения оказались под угрозой. Что значит этот хлоп Огнивко, будь он один? Но за Москвой и Хмелем пошли селяне со всего этого края, который давно считали покоренным и неспособным на враждебные действия против шляхты.

Какой-то мужик, скот, выдумал Белую Русь! Чернь называет народом! В этих словах нетрудно распознать дух Хмеля. В бунтах и пожарах, омрачивших еще недавно такой спокойный горизонт в землях, подвластных булаве коронного гетмана литовского, нетрудно угадать руку Хмельницкого. Пора эту руку отрубить.

Мысль о том, что войско московское вышло на берега Колодной, все больше тревожит Радзивилла.

С Колодной хорошо виден Смоленск…

Радзивилл как ужаленный вскакивает на ноги.

…Чуть свет Януш Радзивилл покинул замок, держа путь на Шклов. В его владениях Шклов считался жемчужиной. Валы, стены, башни и пушки Шкловской крепости славились своею неприступностью на всю Речь Посполитую.

Опытный фортификатор, немец Геткан, побывав в Шклове, только руками разводил в удивлении и многозначительно восклицал то и дело:

— Oh! Das ist kolossal![23]

Кодак, которым так хвастал покойник Конецпольский, был ничто в сравнении со Шкловом.

В крепости Радзивилл держал большой гарнизон из наемных солдат, были тут и шведы, и французы, и немцы, и англичане, и татарский отряд из Буджакской орды, не говоря уже о трех хоругвях родовитой шляхты, закованной в блестящие латы, с мушкетами и саблями, чеканами и пистолями.

Пороха, ядер, пуль было столько, что их, пожалуй, хватило бы для войска всей Речи Посполитой.

И все же Радзивилл приказал, чтобы два полка драгун, рейтаров и отряд панцирной пехоты, стоявшие постоем под Вильной, выступили на Шклов.

Оп обогнал их на марше.

Сверкали на солнце латы и шишаки. В кольчугах рейтаров, казалось, живыми ручейками переливалось серебро. Кони драгун, все одной масти, ласкали взор. Когда войско увидало карету и свиту коронного гетмана Радзивилла, грянули барабаны, затрубили трубы…

Двадцать одним выстрелом встретили пушки Шкловской крепости прибытие Япуша Радзивилла.

Католические монахи-доминиканцы в белых сутанах, опоясанные кроваво-красными поясами, во главе со своим приором, преподобным отцом Климентием Скоповским, встретили карету Радзивилла за воротами.

Выйдя из кареты, коронный гетман на глазах у воевод, войска, шляхты и мещан, столпившихся на крепостных валах, преклонил колена перед приором и, приняв его благословение, поцеловал ему руку.

Доминиканцы, под перезвон колоколов всех городских костелов, тут же отслужили молебен о даровании победы великому гетману литовскому над мятежными казаками и их покровителями — русскими людьми — и над царем Московским.

Чтобы не тратить времени, Януш Радзивилл сразу же по прибытии призвал к себе своих региментарей.

Они не замедлили явиться. Тут был комендант Шилова, кварцяный полковник Шпачипский, грузный, тяжелый на подъем шляхтич в голубом кунтуше, с глазами навыкат и пожелтевшими от табака усами. Рядом с ним сидели на покрытой ковром скамье полковник Залесский, капитан рейтаров Оскар Руммлер, полковник артиллерии швед Франц Вейде, драгунский полковник Михальский и ротмистр Иероним Ястрембский, который уже два дня ожидал коронного гетмана в Шклове.

Выслушав донесение Шпачипского в готовности крепости, Радзивилл, не скрывая удовлетворения, улыбнулся и не то вопросительно, не то утвердительно сказал:

— Повоюем, панове, як бога кохам!

Оскар Руммлер, оскалив желтые, лошадиные зубы, засмеялся; смех его походил на кваканье лягушки.

Франц Вейде только потянулся. Зазвенели шпоры на его ботфортах.

Полковник Михальский подкрутил свои остренькие усики и, багровея, поспешно сказал:

— Клянусь своей саблей — шайкам Хмельницкого и московским стрельцам не миновать позора.

Ротмистр Ястрембский покачал головой, одернул на груди кунтуш и заметил:

— Если ваша ясновельможность дозволит, я сообщу высоким регимептарям важные новости.

— Покорно прошу пана ротмистра, — учтиво согласился Радзивилл, и регимеитари при этих словах гетмана переглянулись, поняв, что кварцяный ротмистр важная птица.

С каждым словом ротмистра региментари становились все внимательнее, а полковник Михальский понял, что его похвальба была по меньшей мере неуместна.

Голос Ястрембского звучал тихо, но твердо. Он неторопливо пересчитывал полки, которые выступили на Белую Русь и Литву. Перечислил поименно полковников казацких и стрелецких. Сказал о том, что сам царь Алексей Михайлович стал лагерем под Смоленском, а наказной гетман Иван Золотаренко стоит со своими главными силами, насчитывающими около двадцати тысяч сабель, пятьдесят пушек, осадные гуляй-городки, в семи милях от Шклова и что в лесах по берегам Шкловки стали низовые казаки под началом какого-то хлопа, который возомнил себя новым Кривоносом.

При упоминании о Кривоносе Франц Вейде скрипнул зубами. Он до сих пор еще не мог пошевелить правой рукой из-за сабли этого еретика, который вырубил чуть ли не всю гвардию Вейде, забрал все пушки под Немировом, а самого Вейде отпустил, как чужеземца, на честное слово, взяв с него обещание, что тот не будет больше воевать на Украине.

Ястрембсний продолжал, по-прежнему не повышая своего скрипучего голоса, точно читал проповедь монахам-иезуитам, а не беседовал с коронными региментарями. Из его слов региментари узнали еще, что у самого Хмельницкого теперь под булавой десять полков, общим числом в сто двадцать тысяч казаков. Сколько стрельцов и пушек у московитов, доподлинно разведать еще не удалось, но с этими вестями верные люди не замешкаются…

— Итак, — сказал несколько громче Ястрембский, укоризненно обращаясь к нолковпику Михальскому, — говорить о поражении врага несколько преждевременно.

— Пан ротмистр прав, — заметил Радзивилл.

— Но откуда так подробно знает обо всем этом пан ротмистр? — спросил Шпачинский и, поймав предостерегающий взгляд Радзивилла, поспешно добавил: — Прошу прощения у пана ротмистра.

Ястрембский устало подпер голову рукой, и некое подобие улыбки искривило его тонкие губы.

Помолчав немного, Ястрембский снова поклонился коронному гетману и заговорил:

— Известно, что Хмельницкий приказал Золотаренку дать оружие местному изменнику, ватажку взбунтовавшейся черни, какому-то Огнивку… Нельзя допустить этого. Шайку этого Огнивка следовало бы, панове, давно уничтожить… Я знаю, что на это есть мудрая и твердая воля пана великого коронного гетмана ясновельможного пана Радзивилла, — обратился уже к региментарям ротмистр, предупредив этим замечанием вспышку гнева у Радзивилла, который нервно постукивал пальцами по столу, недовольный, очевидно, тем, что кварцяный ротмистр осмелился укорять его.

…Сосредоточенные и молчаливые покинули региментари коронного гетмана, выслушав его приказы. У Радзивилла остался Ястрембский.

По его совету Радзивилл приказал привести к себе киевского полковника Антона Ждановича, которого держал заложником уже пятый месяц.

В случае нужды Радзивилл мог быть учтивым и услужливым до чрезвычайности, больше, чем любой благороднейший придворный кавалер и куртизан Сен-Жерменского дворца в Париже. Но обмануть Ждановича было не так легко.

Киевский полковник, желтый от долгого сидения и мрачных подземельях Шкловской крепости, пощипывал свои седоватые усы и внимательно слушал литовского гетмана.

Радзивилл говорил со Ждановичем как военный с военным. Ему крайне неприятно, что в Варшаве так неучтиво обошлись с паном Ждановичем. Будь на то его воля, он уже давно бы отпустил его с миром к его ясновельможности пану гетману Хмельницкому. Он но станет скрывать от полковника, что некоторые сенаторы, да и сам канцлер, намеревались лишить жизни гетманского посла, но он, коронный гетман литовский грудью встал на защиту его неприкосновенности. Разве такое слыхано? Занести руку на жизнь посла! На такие выходки способен только Станислав Потоцкий, но не он, Януш Радзивилл.

Жданович молча слушал литовского гетмана: видно, что-то переменилось к худшему для ляхов, если так любезно и сладко обходится с ним Януш Радзивилл, Киевский полковник почувствовал в словах Радзивилла именно ту слабость, которую враг хочет прикрыть ливнем ничего не стоящих слов.

Жданович расправил плечи, зевнул и начал попыхивать трубкой.

Наконец Радзивилл надменно сказал:

— Я отпускаю пана полковника на свой риск. Пан полковник может ехать в Чигирин. Прошу на словах передать ясновельможному гетману Хмельницкому, что я на него войной не иду. Когда Потоцкий шел походом на войско гетмана, я не дал ему ни одного своего жолнера. Прошу, чтобы пан гетман принял это во внимание. Я воюю не с гетманом, а с московитами. Московский царь пошел на нас войной, и я вынужден дать ему отпор. А что касается Украины, то пан полковник может нисколько не сомневаться в том, что я добрый друг народу вашему, слово чести!

Жданович усмехнулся. «Добрый друг! Как же! Разве не ты сжег Киев в пятьдесят первом году? Разве не ты обратил в развалины десятки сел и городов? Разве не ты приказал бить плетьми на Печерском майдане православных монахов, а младенцев православных топить в крестильных купелях?..»

— Полковник! — воскликнул Радзивилл, прижимая руки к сердцу. — Доверяю вам великую тайну: передайте ясновельможному пану Хмельницкому, что, если он отзовет отсюда свое войско, ему навсегда будет обеспечена поддержка короля шведского Карла-Густава. Смею вас заверить, это значит больше, чем московский царь и султан турецкий.

Радзивилл замолчал, пытаясь угадать, какое впечатление произвели на полковника Ждановича последние его слова. Но Жданович тоже молчал, только попыхивал трубкой. Густые клубы табачного дыма скрывали его лицо.

— Хорошо, пан коронный гетман, — сказал Жданович погодя, — но прошу вашу милость обо всем этом отписать в грамоте.

— Все отписано, кроме последнего, — сказал Радзивилл и пояснил поспешно: — Воля шведского короля стали мне известна, когда грамота была уже написана.

— Но, ваша милость, это можно дописать, — тихо возразил Жданович.

— Не в моем обычае, пан полковник, возвращаться к уже законченному делу, — учтиво улыбнулся Радзивилл.

Жданович пожал плечами.

— Когда я могу оставить Шклов?

— Хотелось бы, чтобы пан полковник был моим гостем, но я понимаю тоску папа полковника по родине…

Радзивилл искоса глянул на полковника, любуясь игрой алмазного перстня на своем пальце.

…В тот же вечер Антон Жданович покинул Шклов и в сопровождении своего слуги, казака Дениса Хомека, пустился в путь.

Януш Радзивилл был уверен, что слова его и грамота, переданные Хмельницкому, сделают свое дело. По совету Ястрембского он еще ранее послал такое же письмо и полковнику Золотаренку.

2

По всей Белой Руси, по литовским селам и городам читали прелестные письма царя Московского и универсалы гетмана Богдана Хмельницкого. Казалось, ветер с востока приносил на своих могучих крыльях эти желтые листы пергамента. В Минске, с паперти православного собора, давно уже закрытого по повелению коронного гетмана Радзивилла, чернец Авраамий читал универсал Хмельницкого кучке мужчин и женщин, которые беспокойно озирались, но все же слушали:

«… не жечь божии церкви, аки антихрист, иду с войском своим на Белую Русь, а вызволять вас, казаков и чернь, мещан и шляхту, которая от бога нашего не отступилась, из-под ярма ляшского, от насилия иезуитов, кои и издевательствах своих над вами, беззащитными, как волки хищные над овцами, меры не знают и всячески ругаются над вами, в крови вашей купаясь… Взгляните на нас, казаков и чернь, как мы панов-ляхов выгнали. Царь Московский, наш отец и покровитель, высокую руку нам простер и стал на защиту нашу, дабы неправду и кривду искоренить на наших православных землях…»

— Истина!

— Господи, святая правда!

— Скорей бы приходили сюда!

— Навстречу им нужно выходить!

…А в Мстиславе, под самым носом у кварцяного войска, кузнец Якуб Загоруйко, не получив плату за новые рессоры, приделанные к карете пана коменданта замка, кричал:

— Погодите, придет царь Московский, придут стрельцы, они вам зальют сала за шкуру, покажут, где раки зимуют…

Кузнеца Загоруйко схватили жолнеры, повели в каменицу на допрос. Пытали, стараясь выведать, откуда и почему такие воровские слова говорил, кто научил его, кто однодумец…

Кузнец Якуб Загоруйко плевал кровью и отвечал:

— Не замордуете, весь народ все одно не уничтожите. А московские люди придут сюда, увидите! Отзовутся вам мои муки, проды!

Пан польный гетман Винцент Корвин-Гопсевский приказал отрубить кузнецу руки и ноги и выставить его на площади перед костелом, цеховых работных людей бить палками у позорного столба, каждому дать по сто палок, чтобы прочим неповадно было такие воровские слова говорить про панов-ляхов.

В Полоцке мещане и цеховые люди взорвали пороховой погреб, связали кварцяиых жолнеров и полковников, кинули их в подземелье замка, а ворота открыли русскому войску.

На полоцких православных церквах впервые за двадцать лет зазвонили колокола.

В Рославле какие-то неведомые люди сожгли дворец польного гетмана литовского, пытались пустить красного петуха под крыши монастыря. Жолнерам поймать никого не удалось, но каждого десятого православного мещанина казнили смертью.

У Михася Огнивка уже не сто и не двести воинов, а добрых семь сотен. Все верхами, у всех сабли, много мушкетов. Жаль, пушек нет. Но не теряли надежды — будут и пушки, И до Огнивка и его воинов долетали прелестные письма и универсалы. Сердца полнились радостью. Вот оно наконец!

Ходили хлопцы Огнивка за реку Шкловку, набрели на казаков. Приняли их там, как братьев родных. Угощали, расспрашивали, потом повели к наказному гетману Золотаренку.

В темноте ночи жолнеры Радзивилла не слышали и не видели, как через Шкловку, там, где топкие болота разостлали свои мшистый ковер, переправил наказной гетман Иван Золотареико в помощь Огнивку казаков, оружие, лошадей да пуль и пороха несколько бочек. Наказным сотником с казаками поехал Омелько Трапезопдский.

Михась Огнивко тоже обрил голову, оставил только длинный оселедец, свисавший ему на лоб. От Омелька Трапезондского такого наслышался, что сердце и душа немели от удивления.

За три мили от Шкловской крепости, в непроходимой чаще, где только медвежьи берлоги да волчьи ямы были, стало табором войско Огнивка. Начали готовиться вместе с казаками к великому делу. Тем временем много народу — хлопцев, дивчат, монахов — разослал Огпивко с царскими грамотами и универсалами гетмана Хмельницкого по городам и селам. Даже в Вильну пошли казаки с грамотами.

Омелько Трапезондский свою думу думал. Сердцем тянулся к новым побратимам. Видел на своем веку старый казак горе и нищету, видел беду страшную, а такого еще не видал. Горше басурманской неволи была жизнь на Белой Руси. Шесть дней на пана работали, седьмой бы на себя, да панские гайдуки гнали днем в костел, а ночью говорили: «Праздник прошел. Живей, быдло, за работу!» Не видели в селах щепотки соли, рождались и умирали, так и не узнав вкуса сахара.

На охоте паны вместо гончих собак гоняли за зайцами посполитых, бесчестили каждую девушку, выходившую замуж, пользуясь «правом первой ночи».

— Эх, Белая Русь, Белая Русь, черное твое житье! — приговаривал Омелько Трапезондский, слушая печальные рассказы Огнивка и его побратимов, и обещал: — Ну, погодите, припечем Радзивилла, а тогда поведу я вас, хлопцы, к нашим низовикам, поверстаем вас в казаки, сделаем вольными…

Радовались словам Омелька. Михась Огнивко звездными июньскими ночами, когда и лист не шелохнет на дереве, играл на жалейке печальную песню, и старому казаку, да и всем низовикам, хорошо слышны были в этой песне собственные боль и тревога. Расстилалась перед глазами бескрайная степь, текли реки, гудели пороги на Днепре, цвели вишневые сады, белели среди них хатки, качали матери детей своих, берегли казаки рубеж от орды, от жолнеров. Плакала и тужила жалейка в устах Михася Огнивка. Давно погасли костры. Притаились в кустах дозорные. Семизвездный Воз клонился дышлом на запад, туда, где были валы Шкловской крепости, будто указывал логово лютого врага.

Омелько Трапезондский загрустил. Скорой бы гонец от Гуляй-Дня прибыл! Чесались руки, не терпелось за саблю взяться. Никому иному, только Огнивку доверил Омелько великую тайну. Попадет Радзивилл в ловушку, попадет!

…Не спалось ночью великому коронному гетману Радзивиллу. В сопровождении полковника Франца Вейде вышел гетман проверить караулы.

Долго стоял в башне над главными воротами. Внизу, в глубоком рву, наполненном текучей водой, отражались, как в зеркале, мерцающими огоньками звезды.

Из памяти литовского гетмана не выходили утешительные слова Яскульского: поспешая из Бахчисарая в Гродно, к королю, хвалился, что выступления татарской орды ждать недолго. Главное — одержать хотя бы одну значительную победу над московитами и казаками. Тогда новый хан Магомет-Гирей не замедлит появиться с ордой за Перекопом, и горе тогда Хмельницкому, горе всему югу!

О том, что татары и турки примирятся с московско-украинским союзом, и речи не могло быть.

Довольный своей миссией, Яскульский хвалил нового хана и многозначительно намекал, что недолго ждать чуда…

Яскульский выехал вместе с Ястрембским в одной карете. Пришлось, для бережения от дерзкой белорусской черни, отрядить с ними сотню драгун.

Хорошее дело, если по своим же коронным шляхам не можешь ехать по государственному делу без охраны!

Радзивилл горько усмехнулся.

Июньская ночь раскинула свой звездный полог над загадочно притихшей степью. Радзивиллу казалось, что оттуда легкий, шелковисто-ласкающий ветерок принес горький запах дыма казацких костров… В самом деле, до казацкого табора отсюда рукой подать… Не будь с правой стороны стрелецкого войска, коронный гетман не стал бы терять время. Не грамоту послал бы тогда с гонцом Ивану Золотаренку, а пулю в сердце или нож в спину!

Франц Вейде кашлянул, как бы желая напомнить о своем присутствии. Чтобы развлечь вдруг затосковавшего коронного гетмана, сказал:

— Ваша ясновельможность, врач-итальянец, которого нам оставил здесь пан посол Яскульский, очень интересный человек… Он не только лечит раны, но и хорошо читает людскую судьбу по звездам…

Франц Вейде знал — коронный гетман увлекается астрологией. Сам Вейде верил только сабле и золоту. Злотых пан коронный давал ему маловато, а сабля у Вейде была своя. Будь у него столько золота, сколько у Радзивилла, он бы и минуты не тратил на этих вралей ворожбитов, на сатанинскую свору шептунов и шептух, обманщиков, которые забивают головы ротозеям россказнями про вещие знамения неба. Но, может быть, именно оттого, что у князя Радзивилла много золота, он и развлекается с этими мошенниками.

Прошло несколько минут напряженного молчания, прежде чем Радзивилл приказал Францу Вейде позвать сюда этого врача-итальянца.

Жолнер, посланный за врачом, вскоре возвратился с человеком, который легкими шагами подошел к коронному гетману и полковнику, снял шляпу и низко поклонился, отставив вбок правую ногу, как это делают настоящие благородные кавалеры из чужих краев.

— К услугам вашей ясновельможности, врач и кавалер Юлиан Габелетто.

Радзивилл прислушивался к польской речи врача: нетрудно было заметить, что чужеземец владел ею не очень хорошо.

Франц Вейде тронул врача за плечо и сказал:

— Взгляни на звезды, колдун, и расскажи пану коронному гетману, что они вещают.

Итальянец еще раз поклонился и виновато улыбнулся.

— Это очень неожиданно. Но если на то воля ясновельможного сеньора…

— Да, — процедил сквозь зубы Радзивилл, заворачиваясь в плащ и подходя ближе к амбразуре.

Юлиан Габелетто стал рядом с Радзивнллом, поднял голову к высокому звездному небу.

Внизу раздавались тяжелые шаги часовых. Чуть слышно плескалась вода в крепостном рву. Из неподвижной степи легкий ветерок донес запах полыни. Юлиан Габелетто поднял руку, указав на запад, и тихо заговорил:

— Я вижу добрый знак, ваша ясновельможность. Марс неподвижным глазом своим глядит на Меркурия. Созвездие Скорпиона в серебряном кольце. Врагам не достичь победы. Серебряное кольцо — то суть ваши солдаты. Но вот эти три звезды… они несколько беспокоят меня…

Юлиан Габелетто замолк, как бы смущенный.

— Говори дальше, — глухо произнес Радзивилл, затаив дыхание.

— Три звезды — это царь Московский, гетман Хмельницкий и…

Дальше, дальше! — подбодрил Радзивилл.

— И король Ян-Казимир.

Радзивилл с удивлением взглянул на итальянца. Франц Вейде раскрыл рот, собираясь послать сто чертей в печенку дураку лекарю. Хорошую компанию нашел проклятый болтун для короля Яна-Казимира!

Но Юлиан Габелетто не смутился и не испугался. Наоборот, голос его, казалось, окреп, и, снова приняв таинственный вид, итальянец сказал:

— Простите меня, ваша светлость, но звезды показывают, что упомянутым трем особам одинаково нежелательна ваша победа.

Юлиан Габелетто поклонялся Радзивиллу и отошел от амбразуры, почтительно склонив голову.

У Радзивилла задергалось веко на левом глазу. А ведь верно! Этот астролог прав. Кто не знает, что проклятый Ян-Казимир, этот повеса, а не король, завидует ему, князю Радзивиллу? Он готов руку протянуть еретикам — царю Московскому и гетману Хмельницкому, — лишь бы им удалось сжить со свету Радзивилла. Как бельмо на глазу у этих Ваза, незадачливых королей, благородный род владетельных Радзивиллов.

— Вейде! — говорит коронный гетман. — С нынешнего дня пану Габелетто быть неотлучно при моей особе.

Юлиан Габелетто еще ниже склоняет голову перед коронным гетманом литовским.

— Слушаю ясновельможного пана гетмана, — поспешно откликается Вейде.

3

Возвращаясь из-под Охматова в Чигирин, где ужо ожидал его Тохтамыш-ага, посол нового крымского хана Магомет-Гирея, Хмельницкий не раз останавливал свой усталый взгляд на белоголовых хлопчиках, точно воробьи сновавших у дороги. Глядел на малышей, думал радостно: «Вот им суждена иная доля. Может быть, проживут без раздора и войны. Без издевательств и обид. Шляхта польская, басурманские орды не будут им страшны. — Но тут же подумал: — Чтобы это осуществилось, предстоит еще биться, не щадя жизни, не год и не два. Теперь, когда с Москвой соединились, своей цели достигнем».

Хмельницкий задумался, вздохнул. Мысли его обратились к иному. Когда въезжали в Белую Церковь, в памяти снова возник далекий день той рады, на которой он услыхал от казаков страшное и презрительное слово: «Позор!»

Это была ему награда за тог проклятый Белоцерковский договор. Хорошая награда! Едко улыбнулся сам себе: заслужил такую после Берестечка. Что иное могли кричать казаки на раде?

У собора Хмельницкий приказал остановиться. Вышел из кареты, острым глазом сразу отыскал среди кладбищенских надгробий серый камень. Снял шапку, неторопливо подошел к нему. Томиленко с казаками шагали позади.

Наклонясь над камнем, Хмельницкий прочитал вслух:

«Здесь похоронен казак Федор Свечка, который служил матери-отчизне, жизни своей ради свободы ее лишился…»

Будто из-под земли поднялся и стал перед глазами Хмельницкого Свечка. Внимательный, добрый взгляд, ясный, чистый лоб…

Высоко в небе светит солнце. Манит далекая лазурь. Осокори у соборной ограды таинственно шумят зеленой листвой, не увидит этого и не услышит уже никогда Федор Свечка — ни голубого неба, ни стройных осокорей, ни шума листвы…

Хмельницкий горько вздохнул. Сказал с грустью:

— Спи спокойно, Федор Свечка!

Четверка лошадей, быстро перебирая коваными копытами, легко мчала гетманскую карету; есаул Лученко и двое казаков едва поспевали за ней.

По обеим сторонам дороги плыли навстречу белые хатки в тени вишневых садов. Перед хатами по тынам вился хмель и выглядывали на дорогу оранжевые подсолнухи. Из овражков, с лугов приятно веяло прохладой.

Было воскресенье. Гетманская карета, прогрохотав колесами по высокой гребле, весело покатилась под гору, въезжая в Байгород.

У церкви, на поросшем травой майдане, дивчата в цветах и лентах, молодицы в парчовых очинках, плисовых безрукавках и широких пестрых юбках стояли, взявшись за руки. Видно, только что кончилась служба. Дьячок запирал церковь.

Дед Лытка набивал люльку и жмурился на яркое солнце уже слабыми глазами. «Какого еще беса несут эти хватские кони?» — подумал дед, безуспешно пытаясь добыть огонь из трута сбитым огнивом.

Хмельницкий приказал остановить лошадей. Джура Иванко, сидевший напротив гетмана, проворно откинул подножку, по Хмельницкий, точно за спиной не было пятидесяти с лишним лет, легко спрыгнул на землю.

Его узнали. Дивчата загомонили;

— Гетман!

— Ей-богу, гетман!

Дед Лытка уронил люльку. Забыл на ступеньках кисет. Растолкал дивчат, остановился перед Хмельницким, окаменел.

— Здравствуй, казак! — поздоровался гетман, протягивая руку.

Затряслась белая Лыткина бородка, ноги подкосились, вот-вот на колени упадет. Да неужто это Хмель? И, сам не зная, что говорит, недоверчиво спросил:

— Ты гетман Хмель?

— Как будто я! — со смехом ответил Хмельницкий. — Что руки не подаешь? Уж не сердит ли на меня? Может, я обидел тебя когда-нибудь?

— Нет, пан гетман, нет, твоя ясновельможность! — Лытка обеими руками схватил руку гетмана. — О том только и думал, как бы перед смертью тебя повидать! — признался, не выпуская гетманову руку. — Такого о тебе наслышан…

— Какого? — спросил весело Хмельницкий.

— И злого и доброго, — заговорил уже смелее дед, озираясь на толпу, выраставшую вокруг него и гетмана. — Но ты не гневайся, — успокаивал он гетмана, — сладкого слижут, а горького выплюнут. Вот и хорошо, что ты не сладкий и не горький…

— А какой же? — спросил Хмельницкий.

— Терпкий, как терновник, — выпалил Лытка, отпускай руку Хмельницкого.

Запыхавшись, вынырнул из толпы войт Товстонос. На оловянной тарелке, устланной вышитым рушником, поднес с поклоном гетману круглый хлеб и соль.

Хмельницкий принял. Прикоснулся губами к хлебу. Передал джуре.

— Как поживаете, побратимы?

Не ожидая ответа, сказал:

— Живите покойно. Этим летом жолперы сюда не придут. Разгромили мы их под Уманью.

— А мы уже беспокоились, — вмешался Лытка. — Хотели на помощь тебе, гетман, идти.

— Ты уж отдыхай, казак.

У Лытки даже голова закружилась. Господи! Вот уже второй раз перед всем миром называет его гетман казаком. Разве так обращался к нему кто-нибудь из панов?

— Как село зовется, войт?

— Бангород, ясновельможный пап, — ответил, кланяясь в пояс, Товстонос.

Не знал, что же дальше делать: то ли приглашать гетмана к себе на обед, то ли велеть в колокола ударить?

— Байгород, говоришь? — Хмельницкий повел бровью. — А Явдоха Терновая где?

— В своей хате, видать, ваша милость.

— Только что из церкви ушла, — отозвался кто-то из толпы.

— Повидать бы ее хотел, — сказал Хмельницкий.

— Сейчас велю покликать, — засуетился войт.

— Не надо, мы сами к ней пойдем.

— Да оно далеченько, — забеспокоился Товстонос. — Пригорки да овражки, не с руки будет вашей милости… Способнее каретой доехать…

— А ну, пошли пешком.

Хмельницкий весело махнул рукой, приглашая всех за собою, и зашагал в своих сафьяновых сапогах вдоль пыльной улицы. Детвора бежала рядом, заскакивала вперед, дивчата, взявшись за руки, шли позади. Дед Лытка, отпихивая плечом Товстоноса, все норовил шагать с гетманом в ногу. Показывал на сожженные усадьбы:

— Татары и ляхи память по себе оставили.

Появился откуда-то Логвин Ракитный. Шагал, как аист на своих длинных ногах, Войт поглядывал на него подозрительно. Не приведи господи, еще пожалуется гетману. На всякий случай, чтобы избежать зла, ткнул ему в руку свой кисет. Подумал: «Курн, ирод! Пес с тобой». Но Логвин кисет возвратил — не до тютюна было сейчас. Ловил глазами каждую морщинку на гетманском лпце.

Хмельницкий расстегнул кунтуш. Снял бархатную шапку, отороченную собольим мехом, и надвинул на голову хлопчику, что крутился под ногами. Голова хлопчика потонула в шапке.

— Как звать? — спросил Хмельницкий, наклонясь над хлопчиком.

— Микола, — смело ответил хлопчик.

Хмельницкий положил ему руку на плечо.

Хлопчик вдруг смешался, вырвался и побежал. На шапке сверкало павлинье перо. Миколку тесной стеной окружила детвора.

В сердце Хмельницкого теплой волной шевельнулась зависть к Миколке.

— Ишь казакует, — засмеялся Лытка.

— Как бы шапку не попортил, — забеспокоился Товстонос.

А у Лытки сердце зашлось. То билось бешено, то замирало. Обязательно нужно ему с гетманом потолковать, но слова не шли с языка. Куда девались? То, бывало, долгими ночами вел с ним разговоры до самого рассвета, а теперь, когда выпало счастье идти с ним плечо к плечу, не хватало слов.

Ветер приятно освежил голову Хмельницкому. Сдержанный гомон голосов доносился сзади. Он оглянулся. Все село шло за ним. Дивчата, бабы, мужчины. Мелькнула мысль: «Вот это войско! Разве пойдут так за Потоцким или за Радзивиллом?» Усмехнулся, подмигнул Лытке, ткнул кулаком в бок Товстоноса. Радость наполняла сердце, пенилась через край.

Явдоха Терновая еще издали увидела толпу. Хлопцы, присланные Товстоносом, говорили, перебивая друг друга:

— Бабуся, сам гетман к вам идет!

— В шапке с пером, чеботы красные, шпоры звенят…

— А сабля так и сверкает…

— Кунтуш из такого кармазина, что у панов не бывает…

Явдоха Терновая слушала детский щебет. Глядела на дорогу. Вот он, гетман. Сразу узнала. Шагает легко. И Лытка с ним рядом. Улыбка скользнула по губам Явдохи. И сразу слезы набежали, затрепетали на ресницах. Хмельницкий был уже близко. Поклонился, как матери, и спросил:

— Как поживаешь, пани-матка? Ну-ка, покажи дворец твой…

…Сидел в землянке, в красном углу, под иконой. Над головой потрескивала лампада. Дед Лытка примостился на пороге. Явдоха поставила перед гетманом крынку молока, налила кружку, нарезала хлеб ломтями. Хмельницкий выпил с удовольствием. Вытер усы. Обвел глазами чистые степы землянки.

— Живешь как казачка, — заговорил он погодя. — Сын твой хорошо воюет. Шляхту выгоним навсегда — лучше тогда заживете, люди, — это он сказал уже не только Явдохе, а Лытке и Товстоносу, который стоял, прислонясь плечом к косяку, Ракитному, усевшемуся прямо на пол, Миколе, выглядывавшему из-под гетманской шапки.

Байгородцы толпились во дворе. Разве всем в землянке у Явдохи уместиться! Есаул Лученко времени зря не тратил, — рассказывая кареглазой молодице про Чигирин и Киев, незаметно пожимал ей руку.

— А осилим шляхту и басурманов? — спросил Лытка и сам испугался: можно ли такое спрашивать у гетмана? Не прогневается ли на него?

Хмельницкий внимательно поглядел на деда. Ответил твердо:

— Осилим. Москва нашу руку держит. Под Смоленском войско стрелецкое стоит. Многие города и села на Белой Руси уже поддались нам. Непременно побьем шляхту. Пускай себе сидят на Висле, а сюда не суются. Нам чужого не нужно, но и нашего не тронь.

— А татары? — не успокаивался Лытка. — Лишь бы татары сюда не пришли…

— Не пустим их, дед, не пустим. Крепко надейся на мои слова.

Явдоха подлила в кружку молока. Сказала тихим голосом:

— Не пускай их, басурманов, сюда, гетман. Только начали жить по-людски, а придут они — снова горе и слезы, смерть одна… — Кивнула головой на Миколку, он все еще стоял в гетманской шапке. — Отец и мать у него басурманы в ясырь угнали, сиротой остался. не пускай, гетман, татар и ляхов, не пускай сюда.

Тихо стало в землянке. Хмельницкий допил молоко. Поднялся. Сказал горячо:

— Не пущу! Ни ляхов, ни басурманов. Будьте в надежде на меня, люди!

…И через три дня, слушая у себя, в посольской палате, ханского посла Тохтамыш-агу, не забывал этих слов: «Но пускай их, басурманов, в край наш». А того, чтобы пришла хищная орда грабить и разорять край, мучить людей, угонять в полон тысячи и тысячи невольников, жаждали и король Речи Посполитой, и король шведский, и венецианский дож. Иезуитское отродье прямо из кожи лезло, лишь бы скорей орда появилась на Украине. Знали, псы, — это будет нож в спину Хмельницкому. Но Хмельницкий знал также, что орде решиться на подобный шаг именно теперь тоже нелегко. Новый хан должен на первых порах остерегаться. Проиграет битву — и прощай ханство.

Хмельницкий знал от своих людей, что в Бахчисарае посол короля Речи Посполитой панок Яскульский подговаривал Магомет-Гирея не мешкая послать войско на помощь королю, против казаков. Яскульский льстил новому хану, называл его Батыем. От имени короля обещал: когда они одержат победу над Хмельницким и Москвой, возьмет себе Магомет-Гирей царства Астраханское и Казанское. Более того — король не будет возражать, если орда придет в Москву и Киев.

Хмельницкому стало известно: Яскульский настаивал на том, чтобы хан разделил свою орду на две части: одну выслал на помощь Радзивиллу, а другую — Потоцкому.

Поражение, понесенное ширинским князем, несколько охладило беев и мурз. Магомет-Гирей без дозволения Стамбула и пальцем боится шевельнуть.

Все это предвидел Хмельницкий и раньше, а после уманской победы над Потоцким он мог держаться еще тверже.

Сейчас, когда Порта была занята войной с Венецией, возобновление морских походов донских и запорожских казаков было для нее большой угрозой. Опасаясь этого, Порта приказала хану медлить, тянуть время. Хмельницкий и это знал. Оттого, сколько льстивых слов ни ткал Тох-тамыш-ага, что бы ни говорил, Хмельницкий только улыбался, подливая послу в хрустальный кубок доброй мальвазии.

Силуян Мужиловский, как только посол замолчал, чтобы перевести дыхание, облил Тохтамыш-агу любезной улыбкой, показав ровные белые зубы, и сказал, по привычке наклоняя голову к левому плечу:

— Если и вправду мудрый диван хана Магомет-Гирея пребывает к нашему краю и к гетману нашему по-прежнему благосклонным, почему же визирь Сефер-Кази обещал послу Яскульскому двинуть орду против нас и Москвы? Ведомо хану и дивану, что мы договор с крымским царством соблюдаем и никакого нарушения его не допускаем.

Тохтамыш-ага блеснул раскосыми глазами.

— Султан велел хану идти войной на Московское царство, а не на гетмана.

Хмельницкий удивленно поднял брови. Посол заговорил так впервые. Шебеши-бей, сидевший в Чигирине три месяца, о том и не заикался.

— Как же вам идти войной на Московское царство, — спросил Хмельницкий, не выпуская трубки изо рта, — если мы под рукой царя Московского?

— А вы дома сидите, — хитро усмехнулся Тохтамыш-ага, — от ляхов обороняйтесь, а мы свое будем делать.

Хмельницкий заглянул в бегающие глаза посла. Положил на стол трубку. Сказал коротко:

— Того не будет. Пойдете войной на Москву — все равно с нами воевать начнете. На Сечи стоят мои отряды, и в Кодаке стоят. И еще будут полки, сколько понадобится. Встретят вас за Перекопом. Знайте о том.

Мужиловский с беспокойством поглядел на Хмельницкого: «К чему такая откровенность?» Но Хмельницкий не обратил внимания на предостерегающий взгляд полковника.

— С тем отпускаем мы тебя, пан посол, дабы ты все это передал нашему брату хану Магомет-Гпрею. Если вам наша дружба горька, то слаще ее вы все равно не найдете. Мы давний договор с вами рушить не станем, если вы первые его не порушите. А коли порушите, — Хмельницкий повысил голос, легонько ударил рукой по столу, — коли порушите, то вините потом себя, и только себя.

— Много земель разгневали вы тем, что поддались под руку царя Московского, — сказал резко Тохтамыш-ага.

— Мы ничьего гнева не боимся, — ответил Хмелъницкий, — кроме божьего да царского. А царей чужеземных гнев нам не страшен. Если же хан, польстившись на деньги, которые ему паны-ляхи обещают, хочет договор с нами нарушить…

Тохтамыш-ага протестующе замахал перед собой руками.

— Хан одного хочет, — чтобы ты, ясновельможный гетман, от Москвы отступился. — Ханский посол прижал руки к сердцу. — Зачем тебе с нею союз заключать? Султан на тебя в гневе, король польский в гневе, император римский в гневе, — Тохтамыщ-ага загибал пальцы на правой руке, — князь Ракоций прямо ногами топочет, так зол на тебя, воевода Стефан к хану послов присылал, что будет его поддерживать, если пойдет светлый хан войной на тебя.

Тохтамыш-ага начал загибать пальцы на левой руке.

— Король шведский Карлус тоже отписал в Стамбул, что пошлет своих солдат воевать тебя, ежели от Москвы не отступишься…

Хмельницкий с нескрываемым ехидством спросил:

— А что ж ты еще не посчитал папу римского, венецианского дожа, курфюрста саксонского, французского короля…

Хохотнул коротко. Вытер ладонью лоб. Поднял глаза на Тохтамыш-агу. Тот не выдержал злого блеска его глаз. Смешался. Подумал про себя: «Гяур! Настоящий гяур!»

— Скажи, посол, хану: надежда наша на царя Московского, и от Москвы мы не отступимся, пока у нас душа в теле. И дети наши того не сделают, и так же будут поступать дети детей наших, и никогда на свете такой измены не произойдет, потому что в союзе нашем, который мы в Переяславе заключили навеки, на который присягу дали всем народом, — жизнь наша!

Хмельницкий поднялся, давая понять, что переговоры окончены.

Встал Тохтамыш-ага.

Стоял, опершись руками о край стола, Силуян Мужиловский.

У Хмельницкого дергалась бровь. «Довольно попил я стыда из вашего кубка мира. Теперь не те времена! Не те!» Чуть не сказал вслух: «Теперь уже не тот пан, за кого хан!» Заместо того сказал твердо:

— И еще, пан высокий посол, передай нашему возлюбленному брату хану Магомет-Гирею: ежели задумал он порушить договор с нами и пойти войной на нас, то пусть знает — будем биться с ним, как с лютым недругом, на земле и на водах, сколько бог даст помощи, силы и разума.

Перевел дыхание и повторил:

— Так и скажи, пан посол: биться будем на земле и на водах.

Тохтамыпг-ага понял хорошо, почему повторил Хмельницкий эти слова про землю и воды. Появление на Черном море казацких стругов, чаек и челнов было бы нестерпимо не только для хана, но и для султана. А чего не хотел Мохаммед IV, султан турецкий, о том и помыслить не смел хан крымский Магомет-Гирей. Гяур Хмельницкий хорошо знал, куда метит.

…Возвращаясь из Чигирина, Тохтамыш-ага обогнал на Черном шляху, близ Трахтемирова, большие отряды конницы. Пришлось послу свернуть с дороги в степь, пока не подскакал к нему какой-то сотник и но расспросил, кто таков и по какому делу. Узнав, что это посол ханский, пригласил к полковнику Мартыну Пушкарю.

Мартын Пушкарь встретил посла перед своим шатром. Тохтамыш-ага спросил:

— Войско казацкое для чего на юг, в Дикое Поле, выступило?

Мартын Пушкарь раздул светлые усы, прищурил хитрый глаз.

— В Дикое Поле не идем, а стали тут табором. Травы много, надо коней покормить.

Не поверил полтавскому полковнику Тохтамыш-ага. Еще больше утвердился в своем подозрении, когда через милю снова встретил в степи казацкую конницу, да еще с телегами и пушками.

За десять злотых разговорчивый казак охотно рассказал слуге посольскому, ловкому аскеру Мустафе, что это полк Ивана Богуна на юг идет.

Еще более опечаленный поехал дальше Тохтамыш-ага.

Не знал посол татарского хана, что, по приказанию гетмана, Винницкий и Полтавский полки вышли на Черный шлях, постояли в степи и вернулись на свои квартиры. Мартын Пушкарь плевался, жалуясь Богуну:

— Чтоб тому aгe ковылять на одной ноге! Из-за него, проклятого, пыли наглотались так, что три дня придется грелкой кишки промывать.

— Зато припугнули, — смеялся Богуи.

Не знал также Тохтамыш-ага, что за то время, пока он сидел в Чигирине, добиваясь, чтобы Хмельницкий отступился от Москвы и нарушил переяславскую присягу, на Дон, в Черкасск, прибыло гетманское посольство — полковник Лукьян Сухиня и сотник Мартын Терновой с товарищами.

Немедля созван был войсковой круг, и читана была на нем грамота гетмана Хмельницкого. А в ней сообщалось, что он, гетман, с войском стал навечно под высокую руку царя Алексея Михайловича и призывает Войско Донское зорко беречь южные рубежи, потому что хан татарский с ордой — крымской и ногайской — собирается на Дон, а оттуда на московские города, как раз о ту пору, когда на Руси начнутся жнива, то есть в августе месяце.

Гетман призывал донцов этот поход пресечь и Крыму подняться не дать — отрядить, самое меньшее, тридцать стругов под берега Крыма и стать на Черном морс, следя за каждым движением орды.

Атаман донского казачества, давний побратим Хмельницкого Старов, вышел на середину круга, поклонился на все четыре стороны, послам гетмана земной поклон отвесил особо, сказал:

— Будем, как и прежде, казачество запорожское своими братьями считать. Обещаем, едва только орда подымется, идти на нее по морю стругами, а по степи конно!

— Добро!

— Добро! Согласны! — одобрительно кричал в один голос круг казацкий.

В Чигирин весть о решении донского круга пришла, когда Тохтамыш-ага уже сидел в Бахчисарае, а гетман Хмельницкий выехал в Киев.

Туда гонцы повезли грамоту с ответом донских казаков.

В Киеве узнал Хмельницкий о великих победах, одержанных на Белой Руси и в Литве.

Войско наказного гетмана Ивана Золотаренко взяло приступом крепости Чечерск, Пропойск, Новый Быхов.

Полк Семена Подобайла обложил Старый Быхов.

В грамоте Хмельницкому, уведомляя об этом, наказной гетман Иван Золотаренко отписывал: «А еще прислал нам литовский Януш Радзивилл свою грамоту, чтобы мы с войском твоей ясновельможности отступились от войска московского. Грамоту отослал я князю Трубецкому, дабы оную показал князь его величеству царю Алексею Михайловичу, который о ту пору стал табором на Девичьей горе, под самым Смоленском».

Хитрит пан Радзивилл! Только сегодня Антон Жданович вручил Радзивиллову грамоту и ему. Вот она лежит на столе, Хмельницкий задерживается взглядом на желтом листе пергамента, и ноздри его тонкого, прочерченного красными прожилками носа чуть заметно вздрагивают. Не то засмеется сейчас, не то скажет гневное слово. Читал дальше, узнавая в косых буквах твердую Золотаренкову руку: «А еще твоей милости, пан гетман, знать надлежит, что из Шклова прибыл к нему чернец от Неуловимого и известил нас, что Радзивилл собирается с великим войском идти на помощь осажденному Смоленску, и потому положили мы того Януша Радзивилла стеречь зело, и злым его замыслам воспротивиться, и, буде помощь божия, побить…»

Слова о Неуловимом запомнились. Перед глазами возникло продолговатое смуглое лицо Малюги. Проницательный взгляд. Ясный ум. Сказал громко:

— Рыцарь! Рыцарь!

4

…А повый день принес множество новых забот.

Хмельницкий сидел перед митрополитом Сильвестром Коссовым. Нагнув голову, митрополит глядел на него сурово и недоброжелательно.

В распахнутые окна ветер приносил запахи черемухи, задумчивый шелест листьев. Не хотелось видеть ни Коссова, ин архимандрита печерского Тризну, усевшегося поодаль в кресле.

Сильвестр Коссов хитрил. Ты, мол, один нам повелитель и владыка, а бояре нас не уважают. Вот в Киеве на наши вотчинные земли зарятся, замыслили отлучить их от наших владений. Брешут — будто крепость учнут строить.

— Крепость здесь весьма потребна. Тебе же спокойнее будет. Разве мало тебе земли, пан-отец? — перебил Хмельницкий жестким голосом нескончаемую митрополитову речь и тут же пожалел, потому что Коссову только того и нужно было.

— Не почитаешь, гетман, святую церковь! Смирения перед богом нет у тебя. Гордыня до добра тебя не доведет!

Угрожающе поднял руку, сверлил воздух скрюченным пальцем.

— О земле заботишься премного, а мирянами пренебрегаешь. Не знаешь, как им трудно приходится, — сказал, не утерпев, Хмельницкий.

Коссов даже подскочил в кресле, завопил:

— Пан гетман! Не гневи меня… — Схватился за грудь, захлебнулся сухим кашлем.

Хмельницкий подумал: «А, чтоб ты лопнул!» Но Коссов вытер платком, обшитым по краям брюссельскими кружевами, побелевшие губы, тяжело перевел дыхание, продолжал:

— По твоему повелению у игумена черниговского Зосимы железо забрали, колокола с монастырских звонниц сняли… Это суть деяния антихристовы. За это ад и лютые муки в аду… За это перед самим ликом спасителя стоять тебе в ответе.

Коссов перекрестился.

Хмельницкий расправил плечи, откинулся на высокую, обитую кожей спинку кресла, засмеялся.

— Не стращай, пан-отец! Сказал уже Зосиме — грех на себя беру. От слов своих не отрекаюсь. — Разгладил усы и спросил вдруг: — Зачем с варшавскими иезуитами переписываешься?

— Бога побойся! — замахал руками Коссов.

— И тебе его бояться надлежит, понеже ты ему, как сам говоришь, первый слуга в краю нашем. Грамоты, писанные твоею рукой, у меня… Мой тебе совет: оставь надежду на иезуитское отродье, ежели хочешь дожить свои век на митрополичьем престоле.

— Не ты меня на него сажал! — закричал Коссов.

Тризна закрыл лицо руками, как бы подчеркивая — сколь ужасно слышать такое!

Хмельницкий смерил его презрительным взглядом.

— Не прячь глаза, пан архимандрит. — Обратился к Коссову, — Твоя правда, не я тебя на престол митрополичий сажал, но, пан-отец, спихнуть тебя с него смогу, ты мне поверь.

На миг Коссов даже онемел от ярости. Тризна вскочил на ноги.

Забыв об апостольских увещеваниях своих, брызгая слюной, Коссов закричал;

— Боярам московским продался, короля Яна-Казимира предал, с султаном союз заключил, к татарскому хану в Крым на поклон ездил, с католичкой ложе делил и с нею же в православной церкви венчался!..

Безумными глазами глядел на Хмельницкого, взвизгнул, точно кто-то прижег его:

— Кто ты еси? Антихрист! Изменник! Хлоп! Геенна огненная тебя ждет! Мука лютая и позор в веках…

Коссов изошел злобой и затих, упал в кресло, обессиленный… Страшился, зная нрав Хмельницкого. Ждал — сейчас за саблю схватится. Уловил подслеповатыми глазами— не было при гетмане сабли.

Но Хмельницкий не шевельнулся. Сидел в кресле, точно не ему в лицо кинул митрополит обидные слова, не его оскорбил только что… Сам себе удивлялся. Знал: будь это год или два назад — схватил бы этого старца за бороду, кинул себе под ноги, заставил бы на коленях молить о прощении. Но теперь было другое время. Теперь испытывал спокойствие, которого прежде не хватало. Была уверенность, которой ждал и жаждал. Оскорбление из митрополичьих уст не затронуло его, не поразило в сердце. Понял в эту минуту: спокойствие, уверенность и равновесие пришли после январского дня в Переяславе.

У архимандрита Тризны тряслись руки. В глубине души он последними словами поносил митрополита за чрезмерную злобность и неосмотрительность. Но немало удивлен был Тризна, а тем более сам Коссов, услыхав тихие, спокойные слова Хмельницкого, в которых звучали насмешка и презрение:

— Напомню вам, святые отцы, слова мудрые: обида теряет свою силу, если ее презирают, и вселяет веру в себя, если из-за нее гневаются.

Смерил холодными глазами Коссова и Тризну и сказал отчетливо:

— Я презираю вас, паны шляхтичи. Презираю.

Поднялся, сделал шаг к креслу Коссова, Тот поднял руку, как бы желая защититься.

— Не бойся, — засмеялся Хмельницкий, — руки пачкать не стану. Говоришь, продался? Нет! Народ наш, славный и мужественный, с русским братом воссоединил, дабы едины были мы на веки вечные. Знаю, тебе это не по нраву, не с руки. От присяги Москве ты не случайно откручивался. Спишь и видишь унию. Не будет так. Не будет! А что королем и султаном меня коришь, о том ведай: ради счастья края нашего, ради воли его, если понадобится, и и с сатаной из одного кубка пить стану… Думал, в тебе хоть кроха веры есть. Нету!.. Не пан-отец ты, Коссов, а пан шляхтич и вероотступник. Той же кости, что и Ерема Вишневецкий. Казалось бы, одному богу молимся с тобой, а разное просим у него для людей. Ты ярма людям просишь, а я — воли! Пути у нас разные.

Хмельницкий замолчал. Стоял над Коссовым, высокий, широкоплечий, глядел на митрополита сверху вниз, точно раздумывая, что предпринять, и, как бы одолев искушение, сказал погодя:

— Мое повеление тебе — с ляхами да иезуитами игрушки брось. Обожжешься. Своим епископам да игуменам головы не смущай. Супротив войска да людей русских паутину не тки. А иначе будешь поступать — вини себя и своих советников в белых сутанах. На том прощай.

Повернулся и пошел к дверям неторопливым шагом, рассыпая звон серебряных шпор, приминая коваными каблуками красных сафьяновых сапог драгоценный персидский ковер.

Не оборачиваясь, хлопнул дверью.

Жалобно зазвенело венецианское стекло в высоких окнах митрополичьих покоев.

— Антихрист! Истинно антихрист! Боже, ниспошли смерть лютую на голову его, адские муки на весь род, сократи век ему!

Одним духом выговорил все это Коссов, молитвенно вознеся руки к голубому потолку, с которого на золотых цепях свисала люстра дутого стекла.

— Аминь! — прохрипел Тризна, осеняя себя крестом.

…Хмельницкий прямо сидел в седле. Иноходец высоко выносил копыта, рубил подковами утоптанный шлях. На некотором расстоянии от гетмана ехали казаки. Люди останавливались, присматривались и узнавали гетмана. А он ехал не торопясь. После воздуха митрополичьих покоев, насыщенного запахами сухих трав и ладана, хотелось подышать степным низовцем, чтобы выветрился поповский дух, чтобы чернорясникамн и не пахло…

Не поехал в магистратский дом, где ожидали его к обеду полковники Яненко и Мужиловский, а свернул на Подол.

У Софийских ворот стояла толпа селян в серых свитках. Увидав Хмельницкого и узнав его, посполитые поснимали шапки. Он тоже снял шапку, поклонился. Баба в пестром очинке всплеснула руками, охнула счастливо:

— Господи, гетман нам кланяются…

Мужики засмеялись.

— К митрополиту в гости? — спросил их Хмельницкий, чуть придержав коня.

Откликнулся низенький, прижимая вытертую шапку к груди:

— Сказывают, вечерню сам святой отец его преосвященство править будет…

Чуть не сорвалось с языка: «Лучше в шинок ступайте. Зачем брехуна слушать…» Дал коню шпоры и погнал в галоп, подальше от греха.

На Подоле ветер плеснул в лицо запахом рыбы, шумом и гомоном взбаламученного людского моря, криками торговцев, перезвоном железа — у самой дороги голые по пояс кузнецы вызванивали по наковальням пудовыми молотами, точно в цурки-палки играли. Горны обдавали жаром. Летели над головами искры.

Хмельницкий отпустил поводья и, окруженный свитой, поехал вдоль берега. Народ расступался, неторопливо давая дорогу. Есаулу Лученку то и дело приходилось покрикивать:

— Берегись!

Хмельницкий зорким глазом схватывал людскую толпу, коз и лошадей, стада овец за загородками, ряды рундуков, дивчат и баб возле них, высокие, снежно-белые чалмы и пестрые халаты восточных купцов, проворных цыган, вертящихся в толпе, и дальше, за шумным, волнующимся морем людей, на синих водах Днепра, длинные челны и струги.

Краснорожий парубок с коробом через плечо орал как недорезанный:

— Пампушки с чесноком! Кушайте, добрые люди, угощайтесь! На грош — одна, пара — три гроша!

Какой-то дядько в черной смушковой шапке, сбитой набекрень, погрозил ему кулаком.

— Я тебе дам — три гроша пара. В носу зачешется!

Баба в вышитой безрукавке приговаривала монотонно, как молитву:

— Вареники с вишнями, вареники с вишнями, еще и в сметане… Берите, люди добрые, берите, рыцари…

И, перекрывая ее монотонный голос, доносился басовитый возглас:

— Учу, как из мушкета первым выстрелом иезуиту в самое его гадючье сердце попадать!

Перед доской, на которой был намалеван лысый монах-иезуит, стоял коренастый человек с мушкетом в руке, а вокруг него толпились казаки и мещане.

— Кресты из святой земли! Наденешь на шею — все хворобы, все беды пропадут, как сои дурной! — обещал монах в убогой скуфейке, размахивая связкой крестиков над головой.

— Благовония, какими сама королева свейская умащается! Берите, дивчата, дешево отдам! — зазывал торговец в долгополой чумарке, рябой, с плоским лицом.

Ржали лошади. Ревели волы. Лаяли у возов привязанные к колесам собаки. Пригибаясь до земли под тяжестью связанных веревкой мешков, шагали, кряхтя, носильщики, прокладывая себе дорогу в толпе бранью и проклятьями.

Среди арб и телег поблескивали на солнце новенькие, выкрашенные в красный и синий цвет, панские колымаги и рыдваны на высоких колесах. Пани в кунтушиках с меховыми отворотами, подбирая юбки, отделанные понизу шелком, мелко стучали сапожками.

Хмельницкий вздохнул и выехал из этого пекла. Задержался взглядом на синей дали, где светло-зеленая степь сливалась с небом. Где-то там, на западных землях, шли в это время бои, брали приступом крепости казаки, гремели пушки, падали со стен обваренные смолой воины… Где-то там размахивал булавой Золотаренко…

А всего неделю назад и он сам обок с воеводой Шереметевым под Уманью гнал разгоряченного коня, стоял, склонясь, над замученными Галайдой и Лазневым в шатре Станислава Потоцкого. Но жизнь шла своим чередом, люди жили своим делом, своей заботой, и хотя было в этом нечто не совсем понятное ему, даже как бы обидное, но в то же время возникала радость: «Когда бы еще так могло быть? Вот она, та самая уверенность, вера в свои силы, вера в себя, вера в свободу края родного! Это все теперь почувствовали — и чернь, и казаки, и шляхта православная… Переяслав это дал! А вот митрополиту Сильвестру Коссову и всем иже с ним такое не по сердцу».

Уже поворотил коня, собираясь ехать назад, по задержался, увидав над приземистой хаткой с двумя подслеповатыми слюдяными оконцами доску с надписью: «Путник! Войди сюда и отряси заботу с души своей». А чуть пониже тою же рукой было начертано по-латыни: «Hiс habitat felicitas» («Здесь живет счастье»). Хмельницкий улыбнулся. Долго не раздумывая, слез с коня, кинул поводья казаку и сказал Лученку:

— А ну-ка, есаул, зайдем да поглядим, где счастье живет…

На миг подумал: вот как просто! А сколько людей мучаются, страдают и умирают, так и не увидав этого счастья! А оно вон где, здесь, на Подоле, у них под боком живет!

Нагнув голову, едва протиснул свои широкие плечи в узенькую дверь. Толкнул ее ногой. В корчме было чадно. В углу на помосте сидели музыканты. Скрипка, бубен и цимбалы. За прилавком хозяйка расставляла на подносе чарки, медведики, куманцы, графины. Пахло жареной колбасой, чесноком, защекотало в носу от запаха питьевого меда.

Сел с Лученком за стол. Шапку положил рядом на скамью. «Без нее не так быстро узнают», — сказал сам себе. На них и в самом деле не обращали внимания. Дивчина с нитками монист и дукатов на шее, в вышитой сорочке, оправленной в исподницу, протопала сапожками к столу и, поклонясь, певуче спросила, что панам угодно. Получив ответ, не замедлила поставить перед Хмельницким и есаулом куманец меду и две чарки.

Лучепко озирался по сторонам. В корчме было несколько казаков, пели они неразборчиво, нестройными голосами. Немного подальше, у стены, сидели двое эфиопов в чалмах, а за ними с десяток селян; рядом с музыкантами двое монахов что-то рассказывали друг другу, стуча себя в грудь. Лученку такое общество не очень пришлось по душе. Другое дело, кабы один был, а то…

Хмельницкий попивал медок. Расстегнул кунтуш, рубаху. Оперся локтями о стол, прислушался к гомону. Невольно подумал: вот зашел он сюда, сразу видно — не простой человек, вроде бы пан, а никто и внимания не обратил. Однако Хмельницкий ошибся.

К столу подошел старичок. Седые усы закрывали ему рот и подбородок. На нем был зеленый выцветший кунтуш, а сбоку, на красном поясе, висела кривая татарская сабля в украшенных инкрустациями ножнах.

Хмельницкий подвинулся на лавке. Сказал радушно:

— Садись, казак!

Старик охотно сел. Толкнул локтем Хмельницкого. Блеснул глазами из-под насупленных бровей, удивился:

— А узнал казака, пан гетман!

Лученко покосился на старика.

Хмельницкий тихо спросил:

— А кто ж тебе сказал, что я гетман?

Старый задвигался, замахал руками, обиделся:

— Да разве мне память затуманило? Вот ты меня забыл, да и откуда тебе всех помнить, много нас у тебя… А чтобы я не узнал тебя?.. Что ты!

— Ты не шуми так, дед, — попросил Хмельницкий. — А то…

Старичок догадался. Подмигнул хитро:

— Не хочешь, чтобы люди узнали… Нехай!

— Еще меду, дивчина! — крикнул Лученко, угадав желание гетмана.

Хмельницкий налил из поставленного на стол куманца меду в кружку, пододвинул деду. Тот взял ее цепкими пальцами, глянул довольно на гетмана.

— Я тебя под Пилявою видал…

— Давно это было…

— Известно, не месяц назад. Мне уже тогда шестой десяток кончался.

— Теперь сколько?

— А я не считал. Нехай моя баба считает, то ее забота.

— Что ж, выпьем? — предложил Хмельницкий.

— Выпьем, — согласился старый. — Твое здоровье! Будем!

— Будем! — ответил Хмельницкий.

И в памяти сразу возник январский день, майдан, полный народом, и тот громовой отклик от самого сердца: «Будем!»

— И я в Переяславе был, — сообщил старичок. — Ты меня не видал, а я тебя видел. Ты вроде бы малость похудел, но это лучше — нам с тобой в наши годы сало только помеха.

Господи, да это тот самый дед! Вспомнил. Ведь это он глядел ему прямо в глаза, каждое слово ловил. Стоял перед красным помостом с батожком в руках, опираясь не него… И, обрадовавшись, Хмельницкий сказал о том деду:

— Э, да у тебя, я вижу, память добрая!

Дед так и подскочил на скамье.

Лученко цедил медок, поглядывал по сторонам.

— А на Икве тогда хорошо ляхам припекли! Покойник Кривонос дал-таки им перцу! Да и ты тогда на коне скакал красиво! Как ветер! Куда там!

— Много лет утекло.

— Известно. А мы тогда, пан гетман, сомневались в тебе. Куда наклонишься? До короля, а не то до басурманского султана… А напрасно сомневались. Ты надежды оправдал наши. За то и любим тебя, хоть и на руку крут, и панам потакаешь… Потакаешь! Э, ты не перечь, не гневи на правду. Она глаза колет, а кто тебе скажет ее, как не я? Никто не скажет, — уверенно проговорил старик.

— Тебя как величать, казак?

— Ты от слов моих не беги. От правды, гетман, не сбежишь. Она все равно нагонит. А звать меня Онисим Многогрешный.

— Много, видать, грешил род твой, — пошутил Хмельницкий.

— Не считал тех грехов. Не к святым в реестр собираюсь…

Дед замолчал, налил гетману и себе меду. Мигнул глазом на Лученка.

— Что ж этот казак, стережет тебя?.. — Поспешно добавил: — Стереги, стереги, сынок. — Налил и ему меду в кружку. — Хорошо береги. Такого гетмана у нас не было, — невесело покачал головой, — да и вряд ли будет скоро!

— Без таких казаков, как ты, какой я гетман? — сказал Хмельницкий. — Выпьем, Онисим Многогрешный, за твое здоровье.

— А я за твое выпью. Будем!

— Будем!

Ударили цимбалы, застонала скрипка, бубен рассыпал мелкий дребезг. Двое казаков пошли вприсядку.

— Эх, — махнул на них дед рукой, — разве так танцуют! — Нагнулся к плечу Хмельницкого, заговорил: — А я к тебе в Чигирин собирался. Челом бить на пана нашего, твоего полковника Силуяна Мужиловского. Чинши начал править такие, что скоро от Киселя или там от Потоцкого не отличишь.

У Хмельницкого задергалась бровь. Крепко стиснул пальцами край стола.

— Народ стонет, неладное говорит… Того и гляди, как бы хуже не стало. У него правитель Скорупа — ну чисто сатана, горше ляха. А ведь, скажи на милость, — в одной церкви молимся, да и поп с этим управителем одним ладаном дышит… Сказано, видит пастырь овцу свою…

Многогрешный заметил, что Хмельницкий опечалился, тронул пальцем за локоть:

— Ты к сердцу не принимай, а полковнику прикажи, чтобы так не поступал. Люди недаром приговаривают: «Пану поклонись, а подпанка берегись…» Да, видать, не только он, а и другие из старшины спешат золотом карманы набить.

— Ироды! — кинул тихо Хмельницкий. — Ступай, дед, к себе. Будь за меня надежен. Скажи людям: осилим панов-ляхов, татар за Перекоп не пустим — другая жизнь пойдет.

— Оно конечно, — обрадовался Многогрешный, — да и теперь погляди: хотя бы спим в селах спокойно, ни ляхов, ни татар не боимся. Первое лето у нас нынче такое. А все почему? Москва за нас грудью стала.

— Знают о том люди? — радостно спросил Хмельннц-А кий.

— А как же? Тем только в беде и утешаются…

— Пора мне идти, казак. — Гетман сунул руку в карман, но Многогрешный ухватил за локоть обеими руками.

— Нет, нет, и не подумай! На всю жизнь обидишь! Мне слово твое нужно, рука твоя, а не золото… Пес с ним! Оно нашему брату казаку добра не приносит.

— Твоя воля, — согласился Хмельницкий, — а доведется в Чигирин попасть, будешь гостем дорогим.

— Пожалуй, уж на том свете встретимся, — ответил печально дед. — Да чур ей, курносой! Там, где мы, смерти нет, а где смерть, там нас нету!

…Еще долго стоял Онисим Многогрешный возле корчмы под вывеской «Здесь живет счастье» и глядел вслед Хмельницкому, — покачиваясь в седле, тот подымался в гору.

Воротясь в корчму, Многогрешный засмеялся и весело-крикнул:

— Эй, казаки-гуляки! Знаете ли вы, с кем я мед попивал за этим столом? С самим гетманом Хмелем!

— А ведь я так сразу и подумал! — хлопнул себя рукой по лбу казак, перестав плясать. — Сам Хмель. Эх ты, старикан, чего не сказал? Мне он до зарезу нужен!

— Всем нам он нужен, — довольный, утешил казака Многогрешный и попросил шинкарку: — А налей-ка мне, молодичка, водочки…

5

Онисим Многогрешный не выходил из памяти. Когда сели обедать — гетман, Мужиловский и Павло Яненко, — никто не понимал, почему Хмельницкий так мрачен и молчалив.

Мужиловский решил — с Коссовым, должно быть, крепко поссорился.

А Хмельницкий поглядывал на него недобро. Ковырял ножом жареную рыбу и пофыркивал.

Польскую шляхту хотят превзойти! Опомниться не успеют, как своя чернь начнет им красного петуха под крышу пускать. Такой раздор только на руку лютым врагам. Того и ждут, когда перессоримся между собой».

Когда Силуян Мужиловский заговорил про трансильванского посла в Бахчисарае Франца Редея, Хмельницкий шнырнул вилку на пол, ударил кулаком по столу так, что подпрыгнули хрустальные бокалы.

Яненко и Мужиловский побледнели. Какая муха укусила?..

— Хуже панов Конецпольских… Аспиды! Ты что на меня глаза выпучил, Силуян? Почто чернь свою поборами замучил? У тебя там Скорупа, изувер и кат. Зачем держишь пса такого? Народ стонет!

Мужиловский потупил глаза, сказал спокойно:

— Мыслю — у нас нынче побольше забота есть, чем заигрывание с чернью. Коварные замыслы свойского короля более достойны внимания нашего.

— А ты без той черни короля свейского в зад только поцеловать сможешь! Что мы без черни? Кто край защитил? Кто первую в мире армию польскую на колени поставил? Скажешь — запорожцы? Знаю. Но сколько их было? Пять тысяч, а в войске пашем теперь числится больше ста тысяч. Чернь! Чернь! Куда ты годен без нее!

Мужиловский обиженно поджал губы, спрятал глаза за стеклами очков, которые нацепил на горбатый нос. Яненко молчал.

Неудачный вышел обед. Разошлись по своим покоям.

Когда смерклось, приехал Лаврин Капуста. Он всегда появлялся нежданно-негаданно, с таинственными вестями и с таким же таинственным видом.

Павло Яненко недолюбливал чигиринского атамана. Верил тем, кто шепотом рассказывал: Капуста о каждом из старшины что-нибудь худое знает; гетману на ухо нашепчет, а потом сам отойдет в сторонку, только руки потирает и глаза свои пронзительные уставит в угол, будто он ни при чем.

Мужиловский хотя и не любил Капусту, но этого не выдавал. Напротив того, особенно горячо жал руку, обнимался и, если долго не видались, советовался.

Лаврин Капуста и на этот раз объявился перед глазами Павла Яненка точно из-под земли.

— Что невесел, полковник? — спросил, садясь в кресло перед Яненком. — Жданович в Киеве не останется, пернач киевский у тебя гетман не отберет.

У Яненка даже глаза на лоб полезли. Сатана! Как угадал, проклятый, беспокойную мысль, которая не оставляла его? Может, и вправду колдун? Смерил недобрым взглядом сухощавую фигуру Капусты. Тот улыбался. Чуть вздрагивала верхняя губа, ходили скулы под кожей. Казалось, сдерживал смех.

Яненко крикнул слугу. Но Капуста остановил движением руки.

— Не голоден. Гетман где?

— Дай ему покой, — огрызнулся Яненко. — Сейчас только так разгневался на Мужиловского, что, пожалуй, и теперь еще не отошел.

— Я-то ему покой дам, лишь бы вы дали, — проговорил загадочно Капуста. — Проводи к нему.

— А может, спит?

— Увидим.

Хмельницкий не спал. Сидел у раскрытого окна, опершись на подоконник. Смотрел в сад, шумевший листвой и курил трубку. Услыхал шаги за спиной. Узнал лег кую походку Лаврина Капусты, Не оборачиваясь, спросил:

— Ты, Лаврин?

— Я, твоя ясновельможность, — звонко отозвался Ка пуста.

Яненко вышел из горницы.

Хмельницкий обернулся, протянул руку Капусте:

— Садись. Чем порадуешь? Злым или добрым?

— Одно без другого не бывает, — уклонился Капуста.

— Врешь! Бывает! Это только у тебя не бывает.

Капуста развел руками, но все же спросил:

— У кого ж такое бывает — только доброе или только злое, — осмелюсь спросить, пан гетман?

— У Ивана Выговского.

— О, этот может! — согласился Капуста.

— Ну, так угощай. Наверно, не для того, чтобы взглянуть на меня, гнал лошадей день и ночь? Угощай!

— В Стамбуле худо. По всему видать, будет новый визирь Магомет-Кепрели, потому что он уже получил большой бакшиш от князя Ракоция. Папский легат приезжал в Стамбул: обещал, что Венеция уступит, если только султан повелит хану крымскому послать орду в помощь ляхам. Может, орда выступит осенью, а самое позднее — зимой…

— Не может этого быть, — зло сказал Хмельницкий, пристально заглянув и глаза Капусте. — Не должно так быть. Слышишь?

— Слышу, пан гетман!

— Да брось ты мне это «пан, папа, пану»! Больно быстро все панами стали… А выступит сейчас орда, знаешь, что из этого будет?

Капуста кивнул головой.

— То-то же! С новым визирем войди в дружбу, как водится. Под Азовом донцы скоро начнут промышлять. Царь уже грамоту им послал. Нужно и на Казикермен пустить челны наши. Лысько что на Сечи делает? Ворует! Горелку пьет! Но надо так сделать: мол, мы не мы, не знаем и не слыхали о такой дерзости. Пусть сперва припугнут турок, а после и нам вмешаться можно будет… Кому и чуб надрать из наших… Это во-первых…

— Но…

— Что «но»? Не спеши. Во-вторых, ехать тебе, Лаврин, самому к султану. И ехать немедля! Денег возьми, ну, и сам знаешь…

— А в-третьих?

— В-третьих, уж я тебя сам угощу. Радзивилл грамоту прислал, вот прочитай.

Достал из шкатулки пергаментный свиток и протянул Капусте. Тот быстро прочитал. Вернул Хмельницкому:

— Неумно!

— И я не хвалю ум литовского Януша. Но шведы ведь не случайно глазом косят? Не нынче-завтра выступят войной на Речь Посполптуго.

— Нам на руку, — ответил Капуста.

— Погоди. На руку! — зло перебил Хмельницкий. — Известно, на руку, а не на ногу! Но цель у них дальняя: через нашу землю в Москву хотят пройти, нам глаза отвести, одним ударом и нас и Москву покорить! Нужно все доподлинно разведать. Мне в Стокгольме человек нужен. Умный, смелый, отважный. Кто?

— Малюга дал знать: Осман-паша поехал в Стокгольм, был у короля Яна-Казимира в Гродно, из Стокгольма появится в Чигирине.

— Это важно. Отпиши о том немедля за моей подписью в Москву, боярину Ордын-Нащокину. А Малюге нужно в Стокгольм пробираться…

— Опасно! После смерти Гунцеля не поручусь, что за ним не следят. Если вырвется живым из Литвы, и то хорошо!

— Кого ж послать?

— Дай время, гетман.

— Времени нет. не я его даю, Лаврин, пойми. Время нас подгоняет. Не успеем сегодня — завтра поздно будет. Только закончим на Белой Руси, Смоленск возьмет царское войско, пойдет нам навстречу под Брест. Прежде шведов должны мы в Варшаву прийти.

Хмельницкий нагнулся в кресле и проговорил горячо, прямо в лицо Лаврину Капусте:

— Крылья, крылья нужны, городовой атаман! Крылья!

Капуста колебался, искал, как начать. Хмельницкий почувствовал его нерешительность, приказал глухо:

— Угощай дальше.

— В Субботове у тебя не все ладно. От Фомы Кекеролиса разит иезуитом.

— Откуда взял?

— А вот послушай. Прибыл оттуда мой казак, сказывал. В селе бабка Ковалиха прострел отшептывала…

— Знаю, знаю! — нетерпеливо постучал ногой Хмельницкий. — Постарел ты, Лаврин, шептуньями начал заниматься…

— Стали говорить люди в шинке: мол, Ковалиха ведьма…

— Да ее и без того звали ведьмой, — засмеялся Хмельницкий. — Что ж из того?

— А вот оный Фома созвал народ и объявил: «Ежели Ковалиху в воду кинуть, а она выплывет, значит, ведьма, это нечистая сила ее спасает; а ежели потонет и вода ее примет, значит, честная, небо принимает ее к себе…»

— И что же?

— А то, что нашлись дураки, закинули в воду Ковалиху. Начала выплывать — тогда Кекеролис закричал: «Ведьма она, ведьма! Теперь видите, почему на коров падеж и вишня не уродила? Она всему виной!..» Ну, дураки и помогли Ковалихе нырнуть и не вынырнуть!..

— Ах ты, злодей!.. Аспид иезуитский!..

— Истинно аспид! А хуже всего то, что был с Фомой и Юрась и тоже кричал: «Ведьма она, ведьма!.. Топите ее, люди!» Что ж, гетманича послушались…

— А ведь он православный, тот Фома, — задумчиво проговорил Хмельницкий.

— Для достижения своей цели иезуиты и рога наденут на голову. Ты о том хорошо знаешь.

— Твоя правда, Лаврии.

— Надо бы приглядеться к этому Кекеролису.

— Возьми его, — махнул рукой Хмельницкий, — возьми и спроси. Да расспроси хорошенько.

— Как полагается, — пообещал Капуста.

— Зови Мужиловского и Яненка, будем совет держать насчет стамбульских дел.

…А на рассвете, уже погружаясь в сон, Хмельницкий решил: нужно ехать в Субботов немедля. Ганна ждет. Юрась… тот не ждет. Но эта мысль не удивила, только вы-звала досаду.

Солнце уже стояло высоко в небе. Гетман, строгий и сосредоточенный, вершил дела. Подписывал универсалы, читал грамоты от цехов. Говорил с купцами.

Явился Лученко и объявил:

— Пришли попы.

— Давай попов.

Поднялся навстречу. Склонил смиренно голову. Увидел — впереди архимандрит Иосиф Тризна, за ним игумен Критского монастыря Иоанн и еще несколько чернорясников в клобуках. В руках держали кресты. Глядели на него со страхом. он проглотил едкую усмешку. Подошел под благословение к Тризне. Поцеловал руку. Будто не он вчера кричал в митрополичьих покоях. Пригласил садиться. Сам не садился, ждал, пока попы, кряхтя, размещались в креслах. Только когда все уселись, тоже сел. Заговорил:

— Бог сподобил нас вершить дело великое, дабы освободить край наш из-под ига латинян. Весь край наш в этом святом деле готов службу служить церкви нашей. Я, святые отцы, как видите, ради этого жизни не щажу. Знаю о ваших недостатках. Иезуиты вам немало обид причинили, униаты тоже не жаловали милостью. Говорено мне его высокопреосвященством про нужды ваши, и вот — Протянул руку к столу, взял приготовленный универсал, передал генеральному есаулу Лученку. — Читай.

Лученко развернул свиток пергамента, откашлялся в ладонь, начал читать.

Попы, вытянув шеи, слушали внимательно.

— «Богдан Хмельницкий с Войском Запорожским, его величества царя Московского гетман. — Понеже всемогущею своею рукой бог и создатель неба и земли сподобил меня недругов и гонителей матери нашей, восточной православной церкви, ляхов с Украины далеко прогнать, имею твердое намерение, для поправления и оживления, передать маетность, коя принадлежала доминиканскому монастырю, — монастырю Братскому, а именно: село, что зовется Мостищем, по реке Ирпень, со всеми принадлежащими ему полями, грунтами, сеножатями, борами, лесами и всеми мельницами и прибытками, — даю во владение и спокойное пользование».

Лученко перевел дыхание и громким голосом произнес:

«Дано в Киеве. Богдан Хмельницкий своею рукой».

Хмельницкий заметил, как Иосиф Тризна покосился на игумена Иоанна. Мннуты две длилось молчание. Слышно было посапывание толстого архимандрита. Игумен потирал руки ладонь о ладонь, внимательно глядел на гетмана.

Погладив рыжую бороду, Тризна сказал:

— Скудно жалуешь святую обитель, пан гетман. Сие удивления достойно! Ведать должен — пожалование твое ефемерно, понеже мельницы те войной разрушены, а на грунтах чернь осела… Паче того…

— Паче того, есть лучшие земли у монастыря бернардинского, но его высокопреосвященство говорил — их не трогать, — ехидио сказал Хмельницкий. — И тем будем премного довольны, святые отцы.

Тризна замолчал обиженно. Игумен Иоанн недовольно покачал головой.

…В покоях, после того как ушли отцы церкви, остался только острый могильный запах ладана. Хмельницкий подошел к окну и выглянул. Попы шли медленно, черная кучка людей среди густо-зеленых кустов сирени и жасмина. Караульные казаки почтительно склоняли головы. Тризна, не останавливаясь, небрежно осенял их крестом. Когда сели в карету, Хмельницкий проговорил громко:

— Как вороны, ей-богу! Падали, стервятники, ищут.

Лученко, стоявший за спиной, засмеялся.

— Чистое воронье!

Гетман обернулся к нему. Прикрикнул:

— А ты молчи! Не твоего разума дело! Тоже пташка…

Пятясь к дверям, Лученко поспешил исчезнуть.

6

В то лето зловещие языки пламени багрово подымались с края неба и едкий запах гари стоял на дорогах.

Днем и ночью, строго придерживаясь заранее установленного порядка, шли войска. Вздымала пыль конница. Обливаясь потом, подталкивали на взгорках и выбоинах пушкари свои пушки. Перекинув ноги через грядки телег, ехала пехота. Время от времени над полем, над пустынными безлюдными селами, сожженными войском Радзивилла, взлетала в чистое, безоблачное небо песня, а больше шли молча, терпеливо ожидая наступления вечера, когда можно будет отдохнуть.

Белокорые березы печально клонились долу, точно, томимые жаждой, искали воды на земле: по всему видать, с неба дождя ожидать не приходилось. Кланялись березки и пешему и конному, шелестя преждевременно высохшею, покрытою дорожною пылью листвой.

А небо висело прозрачное и бесконечное, такое же, как над Корсунем или над Чигирином, словно не земля Белой Руси расстилалась кругом, а те же приднепровские земли и бескрайние поля Полтавщины.

Именно это бросилось в глаза наказному гетману Ивану Золотареику, когда он, слезая с коня, остановился у деревянной каплички на краткий отдых.

Казаки проворно разостлали под березой коврик, растянули шатер. Есаул воткнул в землю древко с бунчуком. Петер подхватил бунчук и весело взвеял его над почернелою тесовою крышей каплички.

Седой ворон, сидевший на гребне крыши, недовольно взмахнул крыльями, гортанно крикнул и отлетел в бурьян.

Кто-то из казаков небрежно пустил ему вслед стрелу, и она, вонзившись в землю, еще долго трепетала над выгоревшими стеблями полыни.

Золотаренко снял шапку, вытер потный лоб и сел на ковер, поджав под себя, по татарскому обычаю, ноги. На этом месте он уговорился ожидать прибытия князя Трубецкого. Войско между тем двигалось дальше, к широким лугам Шкловской поймы, где должно было стать табором.

Золотаренко зажмурился. Странно было слышать однообразный шум и грохот, немолчным потоком струившийся сбоку, не видя ни лиц казаков, ни сотен телег, пушек, лошадей, волов… Уже две ночи ни он, ни войско вовсе не спали. Нужно было, не теряя времени, выйти еще до сумерек на Шкловку, и только теперь, когда наказной гетман увидел, что полки придут туда раньше, он успокоился.

Послышались шаги. Золотаренко открыл глаза. Перед ним стояли Гуляй-День, полковник Гремич, обозный Полуботок, полковник Лизогуб и есаул Горицвет. Он указал им рукой на ковер.

Они уселись было, но тут же все поднялись на ноги, заслышав трубы. Выйдя вместе с Золотаренком из шатра, все увидели, как с востока на дорогу вынеслись несколько всадников и галопом приближались к капличке.

— Князь Трубецкой! — радостно воскликнул Золотаренко. — По коням — и навстречу!

У села Охримовичи стрелецкое и казацкое войско соединились.

Вечером в шатре Золотаренка состоялся военный совет, на котором решено было, основываясь на добытых сведениях, не дать войску Радзивилла выйти на Смоленский шлях, навязать ему бой, а в то же время штурмовать у него за спиной Шклов, чтобы, разгромленный, он не смог отсиживаться за стенами крепости.

Князь Трубецкой привез радостные вести о падении Полоцка и о выходе стрелецкого войска на Двину.

Гуляй-День внимательно слушал полковника. С того дня, как он с низовым полком покинул Великий Луг и стал под бунчук наказного гетмана, многое переменилось в его жизни.

Низовики, идя на запад через всю Украину, увидали ее села и города как бы в обновах. Будто переродились люди. Выходили навстречу целыми селами и далеко провожали. Желали казакам:

— Вы там Радзивилла побейте, а мы тут Потоцкого и татар!

В селах оставались только женщины, старики и дети. Хлопцы, у которых еще и усов на губе не было, и те пошли в казаки… Радовали глаз колосящиеся нивы. Была надежда — может, в этот год не испепелит их война…

Пернач в руке Гуляй-Дня уравнял его с полковниками, сидевшими теперь на ковре, нагнувшись над картой, рядом с князем Трубецким и наказным гетманом Золотаренком. «Но надолго ли сравнял меня с ними пернач наказного полковника?» — невольно думал Гуляй-День, но думал о том без тревоги за себя, а скорее с усмешкой.

Полуботок и Лизогуб недобрым глазом косились на низового атамана. К чему было звать его сюда? И того довольно, что при встрече русского воеводы присутствовал. Все это выдумки Золотареыка. Легкой славы ищет, братается с низовою голотой. Ездит к ним в табор, песни с ними орет, пьет горелку, а Гуляй-День ему будто побратим давний.

Гуляй-День замечал недовольные взгляды полковников. Сейчас уже не эта забота тревожила сердце.

Военный совет решил — низовому полку вместе с пушками князя Трубецкого обложить крепость Шклов, взять ее на аккорд. Штурм начать, как только конница Радзивилла втянется в сражение с объединенной конницей московской и казацкой. Тем временем донскому полку атамана Медведева надлежало углубиться в расположение врага и выйти на дорогу Шклов — Вильна, чтобы отрезать для армии Радзивилла возможность отхода в этом направлении.

Один за другим покидали шатер полковники. Гуляй-День поднялся тоже.

Трубецкой обратился к хмуро молчавшему военачальнику:

— Полковник Цыклер, тебе выступать вместе с атаманом Гуляй-Днем.

Цыклер, все время сидевший в углу на барабане и грызший короткую вишневую трубку, тяжело поднялся, буркнул недовольно:

— Слушаю господина воеводу.

Стоял рядом с Гуляй-Днем, искоса поглядывал на него.

— Наказной атаман Гуляй-День, — Золотаренко улыбнулся благожелательно, — штурм Шкловской крепости не игрушка. Либо на коне, либо под конем тебе быть. Запомни! Должен взять!

Гуляй-День только кивнул головой.

И то, что он ничего не сказал, тоже не понравилось Полуботку и Лизогубу. Они переглянулись.

Цыклер обиженно сопел. Не ему подчинили все войско, а этому черкашенину, который больше похож на черносошного мужика, чем на генерала! Что у него за спиной? А он, Цыклер, служил и королю польскому, и курфюрсту саксонскому и шесть месяцев обучал пушечному делу султанских янычаров… Черт дернул его послушаться Шемберга и стать на русскую службу! Не лучше ли было податься в шведское королевство, когда возможность была…

И когда Цыклер уже ехал рядом с Гуляй-Днем в лагерь низовиков, а позади них грохотали на дороге его пушки, он все еще думал об утраченной возможности перейти на службу к шведскому королю. Только когда пришла в голову мысль, что сделать это и сейчас не поздно, он успокоился и на ломаном языке сказал Гуляй-Дню:

— Я брать штурмом десять фортеций… Имею саблю от короля польского Владислава Четвертого, звезду с алмазами на лазоревом атласном поясе от саксонского принца, сам царь Алексей Михайлович пожаловать мне маетность под Москвой…

Гуляй-День усмехнулся. Его не жаловали ни короли, ни принцы…

Цыклер снова обиделся. Ожидал восторженного удивления со стороны черкашенина, а он точно воды в рот набрал. Цыклер отъехал в сторону, покрикивал на пушкарей:

— Дьяволы, скорее! Я вас… доннер-веттер! Я вас…

Гуляй-День помотал головой. Подумал: «Вот кабы кто-нибудь из этих дьяволов погладил тебя, чучело, по затылку, криком подавился бы!»

Степан Чуйков шел при своей пушке и, хотя не на него кричал Цыклер — чувствовал — вся злоба ему, а не тому пушкарю, к которому придрался полковник.

С того дня, как Степан пригрозил Цыклеру, между ними установилась безмолвная, но страшная вражда. На стороне Чуйкова было то преимущество, что он Цыклера не боялся, а Цыклер, люто ненавидя этого сильного русского солдата, отчаянно боялся его. Ему по ночам мерещщюсь, что в шатер прокрадывается этот, с серьгой в ухе, дерзкий солдат и кидается на него с ножом. Цыклер не раз прислушивался к тревожной, напряженной тишине и украдкой приподымал полу шатра, проверяя, не спят ли часовые.

У Цыклера была надежда, что Чуйкова убьют в бою. Больше того, полковник с умыслом поставил под Невелем пушку Чуйкова в таком месте, где его неминуемо должны были захватить в плен польские рейтары. Но проклятый русский отбился от отряда рейтаров, еще и в плен взял с десяток.

Когда Цыклер после боя обходил ряды пушкарей, он увидел перед собою улыбающееся лицо Чуйкова, но в глазах пушкаря не было смеха. Озноб пробрал Цыклера. Он злобно выругался и пошел прочь.

Сделалось так, что им двоим уже тесно было на белом свете, и Цыклер уже не мог думать ни о чем ином, как о том только, как бы сжить со свету этого проклятущего солдата. Сняв с него цепи по приказу стрелецкого воеводы Артамона Матвеева, он уже не осмеливался придираться к пушкарю и срывал злость на других. Это понимал Степан Чуйков, идя за своею пушкой, перекидываясь короткими фразами со своими товарищами.

К вечеру стрелецкий полк Цыклера прибыл в расположение низового войска. Казаки высыпали из леса, где они стояли табором. Кинулись к стрельцам с радостными возгласами.

Цыклер хмурился. Пошел в шатер Гуляй-Дня. Недоверчиво слушал его. Выходило — черкасский полковник доподлинно знал, сколько именно и где стоят пушки в крепости, где находятся башни с порохом, какие полки охраняют Шклов и кто из региментарей стоит во главе их.

Услыхав имя Франца Вейде, Цыклер с почтением сказал:

— О, это известный во многих странах рыцарь!

— А мы его побьем! — твердо возразил Гуляй-День.

Цыклер возмутился:

— Много на себя берешь!..

Но Гуляй-День только рассмеялся.

— Увидишь!

Ночью, когда стрельцы и казаки сидели вокруг костров, толкуя о своем житье-бытье, Тимофей Чумак стоял перед Гуляй-Днем, внимательно выслушивая его распоряжения.

— Переоденешься ляхом, возьмешь у Подопригоры драгунскую одежу и что есть духу катай к Огнивку. Дорогу хорошо знаешь, не первый раз ехать. Скажи Омельку — пусть начинают в воскресенье. День подходящий. Паны в костел пойдут, базар, наверно, там у них в Шклове будет; кажется, и банкет какой-то должен быть — наказной гетман передавал…

— А мне с ними оставаться? — спросил Чумак.

— Хочешь в самом пекле побыть?

— Хотелось бы повидать, как дьяволы иезуиты перед смертью пляшут.

— Ладно. Погляди. А коли умирать придется, смотри, казаком будь.

Чумак только поклонился Гуляй-Дню.

— Челом тебе, атаман.

— Счастья тебе, казак!..

7

В Шклове будто сейм собрался. Множество родовитой шляхты съехалось.

На площадях и улицах шум и гам, стучат колесами кареты, рыдваны, повозки, телеги и арбы. Шляхтичи и шляхтянки кучками собираются возле домов. Иные из панов хохочут, лихо подкручивая усы, кто жалуется, а кто грозит крепко стиснутым кулаком куда-то в степь, зеленеющую под стенами города.

Из окон, растворенных настежь, где слыхать пьяный крик, где песня льется, а где музыка играет.

Между людьми и телегами ходят монахи-доминиканцы в длинных белых рясах, прислушиваются, о чем речь идет, наставляют упавших духом, хвалят панов, которые рвутся скорей в битву с чернью и московитами.

Слухов и речей столько, что сразу всего не запомнишь. Одни говорят, будто бы король с великою чужеземною армией, при которой состоит сам французский принц Конде, выступил уже из Гродна. Другие рассказывают, что император римский Фердинанд III выслал двадцать тысяч своих гвардейцев и что у них такие мушкеты, которые выпускают по десять пуль сразу. А один шляхтич клялся на сабле перед корчмой «Три дамы», будто бы своими глазами видел, как к королю проскакали верхами послы от царя Московского просить мира, и слыхал он от русского воеводы, что Хмельницкий связан по рукам и по ногам, и держат его в царском лагере, и, как только мир будет заключен между королем и царем, схизмата повезут в Варшаву, где и четвертуют…

Пан Яблоновский, подсудок шкловский, услыхав от приятеля, что Хмельницкого бросили в темницу и собираются четвертовать, возразил:

— Як бога кохам, то есть легкая смерть для схизмата, клянусь Бахусом и Венерой! Я буду просить нашего ясновельможного короля, чтобы этого Хмеля посадили в клетку, как зверя, и возили по шляхетским замкам. А мы все будем плевать ему в лицо и кормить раскаленным железом…

Пани Яблоновская даже в ладоши захлопала:

— Как знаменито мой Ясь придумал!

Шляхтичи хохотали. Пили медок, желали хозяину сто лет жить и под музыку отбивали коваными каблуками такую мазурку, что стены тряслись.

Но не все танцевали мазурку. Кому пришлось бросить свою усадьбу, убегая от черни или от московско-казацкого войска, тот зубами скрежетал. Все шляхтичи знали — Радзивилл оставил Шклов и выехал к войску, дабы возглавить генеральную баталию под Борисовом. В нетерпении спрашивали друг друга:

— Когда же ясновельможный гетман даст бой схизматикам?

…Омелько Трапезондский, переодетый шляхтичем, вместе с Олесем Самусем, который должен был выдавать себя за слугу, собрался в дорогу. В четверг вечером к западным воротам Шклова подъехал старенький рыдван, запряженный парой лошадей. Страже у ворот владелец рыдвана, шляхтич Гошковский, со слезами на глазах рассказал про свою страшную встречу с казаками. Из его слов выходило, что эти разбойники вместе с гультяями какого-то Михася Огнивка бесчинствуют в двух милях от Шклова и что он с единственным слугой своим насилу вырвался из их лап.

Тридцать злотых, умело сунутые шляхтичем караульному солдату, сделали свое дело, тем более что позади уже покрикивали другие шляхтичи в повозках и рыдванах. Шляхтича Гошковского с его слугой впустили в город.

А на другой день, как это выяснилось позднее, шляхтича Гошковского видели в корчме «Три дамы», где он угощал питьевым медом нескольких других панов, потом видели его на площади перед монастырем доминиканцев, потом — возле дома полковника Франца Вейде, потом встретили его в предместье, где изнывали от страха православные мещане. Поздно вечером в пятницу он вместе со своим новым знакомцем, паном Шумовским, пировал у старого приятеля Шумовского — подсудка Яблоновского.

Шумовский, изрядно угостившись мальвазией и еле держась на ногах, бил себя кулаком в грудь и всем рассказывал печальную историю пана Гошковского, у которого схизматики замучили жену и сожгли маеток. Пан Шумовский икал и призывал шляхетское панство, не теряя времени, идти и отомстить за его друга. А пан Гошковский, для большего к нему уважения, хвастал панам своими сокровищами. Не раз в течение вечера вынимал из кармана кошелек с золотом и алмазами, вытряхивал все это на стол, приговаривая;

— Это, прошу вас, мое богатство. Все отдам для отчизны, лишь бы только потопить схизматиков в их нечистой крови.

Шляхетное панство не могло оторвать глаз от кучки золота и драгоценных каменьев.

Но когда чья-нибудь проворная рука как бы случайно протягивалась ощупать блестящий алмаз, пан Гошковский, несмотря на то что был под хмельком, быстро успевал сгрести свои сокровища обратно в кошелек.

Подсудок и его супруга весьма жалели пана Гошковского. Конечно, его одежда и выговор, манеры и обычаи не выказывали в нем родовитого шляхтича. Но это был именно тот истинный шляхтич, который уже начинал переводиться в Речи Посполитой. Он не был испорчен роскошью, мог спать и на жесткой скамье, подложив под голову кулак. Если нужно было для отчизны, он мог и борща похлебать из одного котла со своею чернью, и пить вместо заморских вин простую сивуху, настоянную на можжевельнике.

Паи подсудок Яблонопский был убежден: именно потому, что такие шляхтичи перевелись в Речи Посполитой, что панство чрезмерно предается роскоши, и гибнет королевство. Расчувствовавшись, пан подсудок поднял бокал доброго рейнского за здоровье пана Гошковского, а пани Яблоновская кружевным платочком утерла слезу, помянув добрым словом мученицу супругу пана Гошковского.

На рассвете, когда паны уже понапивались так, что слуги вытаскивали их за руки и за ноги к каретам, пан Гошковский, пошатываясь, вышел из гостеприимного дома пана подсудка.

Полковник Франц Вейде, садясь в свою карету и никак не попадая ногой на подножку, икнул и милостиво кивнул головой пану Гошковскому. И пан подсудок видел, как Гошковский с быстротой, отнюдь не шедшей к его седым усам, кинулся к полковнику Вейде и помог ему взобраться в карету. И это также свидетельствовало о простоте души и добром сердце пана Гошковского.

Того, как пан Гошковский очутился рядом с Францем Вейде в карете, пан подсудок уже не видел, ибо его позвала пани подсудкова; естественно, не мог видеть пан Яблоновский и того, как во дворе цейхгауза вылезали из кареты полковник Вейде и пан Гошковский, взявшись за руки и поддерживая друг друга, точно старые друзья.

Это было в субботу утром. В десять часов полковник Франц Вейде должен был идти на военный сонет к коменданту Шпачинскому. Но офицера, напомнившего ему об этом, он послал в ад к сатане, ибо сидел в приятной компании пана Гошковского, пил вино и не мог покинуть своего приятеля, который уже называл его братом и бросил ему на колени свой кошелек с золотом и алмазами, — Франц Вейде внимательно разглядывал их еще тогда, когда они поблёскивали на столе в зале пана подсудка.

— Бери, брат, все бери, только отомсти схизматам, отомсти! — заклинал пан Гошковский полковника Вейде, пытаясь стать перед ним на колени.

Но этого Франц Вейде не мог позволить своему новому другу и приятелю. Опуская в карман кошелек, он заорал:

— Можешь на меня надеяться! Пусть хоть десять сот тысяч хлопов придет под стены Шилова, нас не одолеют.

— О, мои гвардейцы пушкари — это не польские жолнеры! — кричал Вейде, позабыв, что пан Гошковский сам родовитый поляк. — У меня в Восточной башне пороху хватит на сто лет. Самому коронному гетману нет свободного доступа в эту башню, — хвастался Вейде. — Смотри!

Полковник пошатнулся, пытаясь встать; при помощи пана Гошковского это ему удалось совершить. он снял со стены большой ключ и показал пану Гошковскому.

Пан Гошковский посмотрел на ключ с таким благоговением, точно перед ним явили чудотворную икону. Он вскинул руки к небу и воскликнул:

— Бог да благословит тебя, генерал!

Вейде захохотал.

— Я еще не генерал. Но я буду генералом! — он ударил кулаком по столу, — Я буду генералом!

— Ты будешь генералом, — подтвердил пан Гошковский.

— Хочешь, я покажу тебе пороховую башню? Ты в жизни еще не видал такого множества бочек пороха.

Пан Гошковский не хотел. Он отмахивался руками и Франц Вейде расхохотался, услышав, что пан Гошковский в жизни еще не стрелял из пистоля. Полковник Франц Вейде был упорен. Он стоял на своем:

— Идем, я тебе покажу.

Пан Гошковский не мог отказать гостеприимному хозяину и подчинился.

Пока они шли неверною походкой вдоль пушечного двора, пан Гошковский еще улыбался, но когда начали спускаться куда-то под землю и каждый тяжелый шаг полковника Вейде отдавался, точно из пропасти, а от мокрых стен несло холодом и плесенью, пан Гошковский затих. Вейде, казалось, даже протрезвел.

— Сто пятьдесят шесть, — внезапно сказал пан Гошковский.

— Что? — спросил Вейде, который никак не мог попасть ключом в замок.

— Сто пятьдесят шесть ступенек, — ответил пан Гошковский таким голосом, что Вейде, уже отперший дверь, поглядел на него подозрительно.

Конечно, пан Гошковский не знал (да никто о том и догадаться бы не мог), что полковник Франц Вейде решил, показав ему башню, оставить его там навсегда. Вейде не хотел разлучаться с кошельком, который так ощутительно оттягивал карман камзола. Оп, спускаясь в подземелье, даже потрогал рукой карман, как бы проверяя, не исчез ли кошелек.

— Иди осторожно, — хрипло и трезво кинул Вейде, пробираясь вдоль нагроможденных одна на другую бочек пороха.

Оборотясь, чтобы приказать пану Гошковскому поднять руки и затем покончить с ним, опустив плиту, под которой гудел водяной поток, полковник Франц Вейде открыл рот и, должно быть, закричал. Но крика этого никто не услыхал, потому что в глаза Францу Вейде глянул пистоль и раздался выстрел. Ничего не слышал также и Омелько Трапезондский. Но тем людям, которые были наверху, показалось, будто земля разверзлась и Шклов летит в бездну.

Страшной силы взрыв поднял на воздух пороховую башню.

…Коронный гетман литовский Радзивилл, остановившийся на эту пору привалом в поле, услыхал страшный взрыв, выронил из рук кубок и пролил вино на свой голубой кунтуш.

…Иван Гуляй-День снял шапку и перекрестился.

— Не забудет тебя Украина, Омельяи, — тихо выговорил он одними губами, и темная туча, казалось, затмила все кругом.

Гуляй-День поднял руку и выстрелил из пистоля.

Лес, затихший безмолвно под синим небом, ожил. С криком «Слава!» вылетела на дорогу конница. Стрельцы и пешие казаки, толкая перед собой осадные городки, двинулись к стенам крепости. Пушкари открыли огонь зажигательными ядрами из пеньки, смешанной со смолой.

Начался штурм Шклова.

8

Тохтамыш-ага нагнал великий страх на хана Магомет-Гирея и его диван.

Сефер-Кази размышлял, какую выгоду сможет он извлечь из этого переполоха.

В Гезлеве, Кафе, Трапезонде чужеземные купцы помрачнели: осеннего торга невольниками, возможно, не будет.

Татары в тревоге сидели по своим улусам. Отощали сами, и кони тоже. Идти на пастбище в Дикое Поле этим летом стало небезопасно.

Послом Тохтамыш-агой перед всем диваном говорено было так:

— Гяур Хмельницкий крымскому ханству оказывает неуважение. Угрозам и злобе неверного нет предела. Возвращался я в Бахчисарай — своими глазами видел: рядами идут казаки. Пушка у них большая. Кони добрые. Везут на кованых телегах порох в бочках, ядра. Под Кодаком смолят челны. В Сечи казаков видимо-невидимо. Давал бакшиш Выговскому, спрашивал — пускай доподлинно скажет, пойдет походом Хмельницкий на Крым или нет, какие злые умыслы у него, Выговский бакшиш взял, сказал: «Того еще не знаю толком, но мыслю — не пойдет». А правду ли говорил или лжет, как о том знать?

Магомет-Гирей внимательно слушал посла. Ждал, что приговорит диван. А диван ожидал слов визиря Сефера-Кази. Ислам-Гирея не стало, а Сефер-Кази остался. Может, не станет и Магомет-Гирея, а Сефер-Кази будет. И оттого все ждали, что скажет великий визирь крымского ханства.

Визирь печально покачал головой, облизал и без того жирные губы, точно желая снять с них лишний жир толстым кончиком языка. Сказал степенно:

— Нужно ждать. Фирмана от великого султана нет. Нужно ждать. От ляхов упоминки требовать немедля. Чем больше времени пройдет, тем догадливее станут в Ляхистане. Пускай думают, что мы с гяуром Хмельницким в добром согласии, — от страха еще большие упоминки будут. И не они одни, а князь Ракоций, и мультянский господарь и валашский… Ослабеет Хмельницкий, Ляхистану будет тяжко, тогда перейдем за Перекоп. Гяура Хмельницкого припугнули повелением хана орде идти на Москву — это хорошо.

Мудрые, как всегда, изрек слова Сефер-Кази.

Диван приговорил, и хан Магомет-Гирей повелел — ждать.

А чтобы казаки внезапно не пришли в Крым, диван приговорил, и хан Магомет-Гирей повелел зажечь степную траву в Диком Поле.

В конце августа два отряда ногайских и перекопских татар вышли в степь и подожгли сухую, выше роста человеческого траву.

Белое, похожее на марево пламя поползло по бескрайной степи. Горела полынь. Вился над нею черною тучей дым. Пылал ковыль. Подул ветер из-за Перекопа; то не было его с месяц, а теперь закружил бешено, взвил над степью столбы пыли и огня. Огненные паруса поднялись над степью, над ериками, над плавнями; в серое степное небо густыми клубами полз и полз черный дым.

Из плавней выскакивали лисицы и волки. Бобры оставили свои жилища и гибли от огня возле них. Дикие лошади бежали рядом с волками. Вороны и коршуны летали над морем огня, ища пристанища. Легкая добыча теперь, когда они сами были в опасности, не радовала их.

Дозорные из Сечи отошли от своих сторожевых вышек Из Кодака поскакал, загоняя коня, посланец в Чигирин.

От Кодака до Чигирина конного пути пять дней. Казак, дважды сменив по дороге коня, прискакал в Чигирин на четвертый.

Гетман был в Субботове. Гонец пересел на свежего коня и уже вместе с есаулом Лисовцом явился в Субботов посреди ночи. Разбудили гетмана. Хмельницкий в одной рубахе, наскоро накинув на плечи кунтуш, вышел из опочивальни, протер кулаками красные веки, спросил хрипло.

— Что сталось?

Узнав, к великому удивлению гонца и есаула, засмеялся:

— Дурень крымский хан Магомет-Гирей, и визирь его Сефер-Кази болван!

Позвал джуру:

— Иванко, угости сечевого казака и уложи спать. Ты есаул, возвращайся в Чигирин.

Ушел в опочивальню. Теперь он знал: если татары подожгли траву, этим летом они за Перекоп не выступят.

«Хотели нас напугать, а сами себя выдали с головой».

Хмельницкий хотел было засмеяться, но прикрыл рот ладонью. Вспомнил — Ганна спит. Но Ганна не спала. Услыхал ее встревоженный голос:

— Что-нибудь худое?

Он недовольно пожал плечами. Почему все считают, что к нему только с худым гонцы и днем и ночью являются?

— Спи спокойно.

И сам заснул крепко, беззаботно.

В Бахчисарае визирь Сефер-Кази был весьма обрадован, узнав, что Дикое Поле превратилось и сплошное пепелище. Теперь казаки не пройдут сухим путем. Сторожевые отряды издали завидят их полки, да и нечем им лошадей в дороге кормить.

На Сечи казаки, выходя на вал, глядели в далекий простор. Оттуда ветер доносил едкий запах спаленной травы. Казаки смеялись:

— Глупая орда выжгла траву — нам лучше: теперь видать все в степи как на ладони.

— Как на лысине у нашего дьячка, — пошутил казак Пивторадня.

9

Степан Чуйков вкатил в ствол ядро, туго напихал пеньки, смешанной со смолой, поднес зажженный фитиль. Жаркою вспышкой опалило лоб, когда нагибался к пушке с пылающим фитилем в руке. Быстро отскочил вместе с пушкарями. Пушка извергла огонь, ядро вырвалось со свистом, огненною кометой пролетело над казацкими рядами и упало в толпу жолнеров, беспорядочно метавшихся возле пороховых бочек на площади перед доминиканским монастырем.

Оглушительный взрыв сотряс землю. Над стенами доминиканского монастыря взвилось пламя. Земля стала дыбом. Обломки кирпичей и железа падали на головы драгун и немецких рейтаров.

Чуйков вытер ладонью потное лицо. Сверкнув глазами из-под обожженных бровей, крикнул подручному Шовковитому;

— В самые кишки панам угодили, Гервасько!

— Помогай бог! — откликнулся пушкарь и принялся мочить пеньку в смоле.

К пушке подскакал Гуляй-День. Мигом соскочил на землю. Подбежал к Чуйкову, обнял за плечи, прижал к своей широкой груди растерявшегося пушкаря, поцеловал трижды.

— Спасибо тебе от казаков, брат!

Степан Чуйков только дыхание перевел, проговорил весело:

— Знай тульских!

— Пусти им еще огня с громом за стены, в самое логово иезуитское! — крикнул Гуляй-День и вскочил в седло.

Конь под ним завертелся, заржал, но, подчиняясь могучей руке, кинулся в вихрь битвы, туда, где в пролом стены рвались казаки и стрельцы.

Чуйкову не терпелось схватить саблю, кинуться вслед за казацким атаманом. Но как оставить пушку? Нужно было здесь поглядывать. И так выбрался черт знает куда… Другие пушкари остались позади, а он на свой риск вместе с казаками на руках вынес сюда свою пушку. Полковник Цыклер даже позеленел от злости, увидав, что казаки и стрельцы толкают пушку за рвы. А ну как шляхта захватит? Позор! Но шляхта и носа не могла высунуть из-за стен монастыря. Жолнеры, драгуны и рейтары сбились в одно стадо.

Региментари собрались в нижних покоях приора Клемента Скоповского. Совещались, трубить ли отбой, складывать оружие и сдаваться на милость победителей или продолжать сопротивление. Посланный к коронному гетману гонец не возвращался, да и мало надежды было, что гонец проберется сквозь казацкие ряды.

На худой конец оставался подземный ход. Пока жолнеры будут держаться, можно вместе с приором и доминиканцами выбраться из этой западни.

Когда казаки и стрельцы прорвались за стены монастыря, Гуляй-День почувствовал: битве скоро конец. С крыши дома приора жолнеры осыпали нападающих градом пуль, обливали расплавленною смолой и кипятком, но казаки и стрельцы упорно карабкались по лестницам и вламывались в окна.

Вдруг распахнулись монастырские ворота, и закованные в латы рейтары с мушкетами в руках, опустив забрала, железным потоком хлынули на казацкие лавы. Капитан Оскар Руммлер шел в первом ряду с пистолем в руке. Гремели выстрелы, и передние ряды казаков и стрельцов сломались, многие повалились наземь. Из амбразур по казакам ударили фальконеты и пищали.

Гуляй-День побледнел. Цыклер, стоявший за рвом на пригорке, поспешно взобрался на коня. Чего доброго, придется бежать! Дьявол побери этих собак, черкасов, с их разбойным вожаком! Дьявол побери этого проклятого пушкаря! Наконец сама судьба отомстит за Цыклера…

Комендант крепости Шпачинский и драгунский полковник Михальский теперь уже оставили мысль о позорном бегстве. Вышло, как уверял комендант: голытьба не выдержит бешеного натиска железных рядов рейтаров, Шпачинский и Михальский выбежали во двор. Разгоряченный комендант, озираясь по сторонам, стал у входа в монастырь и, размахивая саблей, вопил:

— Бей схизматиков! Вперед, за короля! Отомстим за Речь Посполитую!

Железные ряды рейтаров шаг за шагом двигались вперед, вынуждая казаков и стрельцов отходить. Теперь Гуляй-День понял, почему польские региментари берегли чужеземных латников. Он вытянулся в седле и вырос над казацкими рядами с саблей в руке.

— Казаки! Ни шагу назад! Вперед, казаки! Вперед, побратимы!

Гуляй-День вонзил шпоры в бока лошади и кинулся на рейтаров.

Степан Чуйков, увидав, что казаки начали отходить, крикнул пушкарям:

— А ну-ка, живей! Еще перцу панам-ляхам в юшку! Давай!

Остервенело кидал ядра в жерло орудия. Поднес фитиль. Дернул веревку. Ядра с ревом падали в гущу рейтаров.

— Еще, пушкари!

И снова пушка щедро осыпала обломками железа закованных в сталь немцев и шведов.

Ряды рейтаров прогнулись, начали топтаться на одном месте. В этот миг из-за реки раздалось оглушительное:

— Слава!

К монастырю во весь опор мчались конники Михася Огнивка. Размахивая саблями, они стремглав неслись за своим вожаком, рядом с которым скакал Тимофей Чумак.

Его-то сразу узнал Федор Подопригора, крикнул Гуляй-Дню:

— Не замедлила помога! Гляди — наши, белорусы!

Полковник Шпачинский, заметив конницу, приказал трубить рейтарам отход, но было поздно. Тщетно из амбразур захлебывались фальконеты. Тщетно приор Клеменц Скоповский молил о ниспослании чуда у чудотворной иконы Ченстоховской божпей матери. Михальский дрожащими руками срывал с себя пышные шляхетские одежды, торопясь натянуть кафтан слуги.

Лежал с проломленной головой капитан рейтаров Оскар Руммлер. По латникам, которых повалили наземь ядра Степана Чуйкова, топали в сапогах и босиком казаки и стрельцы.

Рейтары, не ожидая отбоя, подымали руки кверху, кидали оружие под ноги казакам. На площадь выбегали с поднятыми руками жолнеры и драгуны. Теперь Степах Чуйков уже мог оставить пушку на других пушкарей. Выхватил из ножен саблю и бросился к монастырю. Видел как перепуганными овцами сбилось шляхетское воинство.

Замолкли в амбразурах фальконеты и пищали. Печально и скорбно трубили трубачи польского войска, оповещая Шклов, что город и крепость сданы на милость победителей.

В мрачном зале под черным сводом комендант крепости, полковник кварцяного войска, кавалер Речи Посполитой Казимир Шпачинский отстегнул неверными руками саблю в золоченых ножнах, подаренную ему два года назад собственноручно коронным гетманом литовским Радзивиллом, и положил ее на стол перед кошевым низового куреня Гуляй-Днем.

Федор Подопригора спрятал усмешку под нависшими усами. Подмигнул неприметно Тимофею Чумаку, толкнул локтем Михася Огнивка, который стоял рядом, между ним и Гуляй-Днем: вот, мол, какие мы!

Ломающимся голосом полковник Шпачинский сказал:

— Сдаюсь на рыцарскую милость пана полковника.

Скользнул недобрым взглядом по распаленному лицу Гуляй-Дня и склонил голову, опустил глаза на устланный красными коврами пол.

— Поздно опомнился, — сказал Гуляй-День.

За открытыми дверьми послышались шаги. Окруженные казаками, протиснулись двое — войт и радца. Первый держал в протянутых руках серебряное блюдо, на нем лежал большой ржавый ключ. Руки войта тряслись, и ключ бренчал на блюде. Поклонился низко, в пояс, и, стараясь не смотреть на коменданта Шпачинского, протянул блюдо Гуляй-Дню.

— Ключ от города Шклова, пан полковник, в твои руки.

В покои, запыхавшись, протиснулся полковник Цыклер. Оттолкнул плечом Подопригору, стал рядом с Гуляй-Днем, рванул всей пятерней ключ с блюда и опустил в карман камзола.

Подталкивая перед собой кулаком в спину переодетого Михальского, в покои ввалился Степан Чуйков.

— Вот какую птичку поймал, — сказал он Гуляй-Дню, не выпуская из руки локоть пленника.

Пленник упирался, но рука у Чуйкова была железная.

— Пан полковник! — почти простонал комендант Шпачинский, — Вы — и в мужицкой одежде!..

— Я есть полковник драгун его величества короля Речи Посполптой! — надменно провизжал Михальский, расправляя грудь перед Гуляй-Днем. — Прикажите хлопу отпустить меня!

Лицо Цыклера налилось кровью. он сделал шаг вперед и тяжело ударил Чуйкова по щеке.

— Как смеешь, сволочь! Скот! Отпусти пана полковника!

Подопригора рванулся к Цыклеру. Гуляй-День крепко ухватил ого за локоть. Процедил сквозь зубы:

— Погоди.

Степан Чуйков проглотил набежавшую во рту кровь. Вздрагивала разбитая кулаком Цыклера губа. Глаза застлало багровым туманом. Покачнулся на ногах и, прикусим изуродованную губу, толкнул что есть силы Цыклера в грудь. Полковник пошатнулся и упал, хватаясь руками за край стола, В ту же минуту Чуйков опрометью метнулся за дверь, но никто не кинулся догонять его.

Комендант крепости Шпачинский кривил губы в презрительной улыбке. Ни Гуляй-День, ни Подопригора не помогли Цыклеру подняться на ноги. Только полковник Михальский услужливо поддержал его под локоть.

— Повешу, палками забью!.. — брызгал слюной Цыклер, гневно сверля глазами Гуляй-Дня.

У того только скулы дергались. Подумал про себя: «Не будь здесь панов-ляхов, я бы с тобой поговорил».

Сказал Подопригоре:

— Пленников отвести в табор. — Поманил рукой Чумака, шепнул на ухо: — Разыщи стрельца, возьми к себе…

Тимофей кивнул головой, придерживая саблю, выбежал из покоев.

Степан Чуйков остановился на площади перед монастырем. Куда бежать? Какое-то безразличие овладело им. Дрожала рука, которою только что угостил полковник Цыклера. А разве не так следовало отблагодарить?.. Заметил в проломе стены своих пушкарей. Как и велел им, стояли при пушке, не сходя с места. Удивленно глядели на Чуйкова. Сердце его, наполненное обидой, порывисто билось. Вот она, вся награда за честный бой, за меткие выстрелы по шляхетскому войску, за то, что региментаря в плен взял… Господи! Да где же правда? За что?.. Выплюнул себе под ноги сгусток крови. Рассердился сам на себя Да разве у Цыклера, пса заморского, искать правды? Мелькнула мысль: а у кого же? Может, у боярина Артамона Матвеева? Или у купца Бузкова на тульской мануфактуре? Повстречать бы сейчас своих побратимов, тульских оружейников, рассказать им, пусть бы своими глазами увидали позор Чуйкова…

О том, что сейчас стрельцы, по приказу Цыклера, могут схватить, заковать в цепи, увести в Москву, кинуть в Разбойном приказе в застенок, на дыбу поднять, — о том в этот миг и не думал… Иное грызло сердце, сушило голову: за что?..

Кто-то тронул за плечо. Оглянулся, хватаясь за саблю. Но встретил доброжелательный взгляд.

Тимофей Чумак воскликнул радостно:

— Вот где ты, брат! Я тебя уже за стенами искал, а ты вон где… Ну-ка, живей отсюда…

— Куда? — глухо спросил Чуйков, и сердце его за стучало сильнее, взволнованное надеждой.

— В хорошее укрытие, — ответил Чумак. — Поторопись, ежели не хочешь на перекладине качаться…

— Еще жить хочу, — признался Чуйков, следуя за Тимофеем.

10

Цыклер ночью пришел в казацкий табор. Оттолкнул караульного перед шатром кошевого. Откинув полу, вошел в шатер. Гуляй-Дню, встретившему его вопросительным взглядом, кинул в лицо угрожающе:

— Доподлинно известно мне: бунтовщик и вор, смерд поганый, пушкарь Чуйков в твоем таборе скрывается. Прикажи разыскать…

— Тебе известно, мне — нет.

Хотелось Гуляй-Дню другими словами угостить полковника. Через силу сдержался. Быстро поднялся с кошмы, кликнул казака, велел принести горелки, пригласил Цыклера садиться откушать что бог послал. На подносе оставалось еще с вечера жареное мясо, тарелка вишен, огурцы. Цыклер засопел, уселся на седло, сказал спокойнее:

— Такого не слыхано, чтобы смерд поганый на царского воеводу воровскую руку подымал… За такую дерзость быть ему на дыбе три дня и три ночи, а потом отрубят ноги и руки, чтобы другим разбойникам неповадно было такое чинить.

Выпил горелки. Ухватил грязной пятерней кусок солонины, рвал зубами, выпучив глаза от наслаждения.

Гуляй-День закурил трубку. Не хотелось ни пить, ни есть. Дело с пушкарем Чуйковым оборачивалось худо. Следовало бы для верности спровадить пушкаря куда-нибудь, где спокойнее, куда глаз боярский да старшинский не проникнет… Цыклера, который опрокинул уже третью чарку, успокоил:

— Ты, пан воевода, зря думаешь, будто твой солдат в нашем таборе. Он не дурак — здесь прятаться. Должно быть, далеко подался отсюда. Его где-нибудь в селах искать нужно…

Цыклер недоверчиво покачал головой.

— Здесь он. Здесь, А не велишь своим разбойникам выдать его мне, буду челом бить самому царю. Тебя за это не поблагодарят.

Вытер ладонью рот, рыгнул. Уколол взглядом Гуляй-Дня. Покряхтев, поднялся на ноги. Обиженно фыркая, ушел из шатра, даже не попрощавшись.

Гуляй-День подождал немного. Пристегнул саблю, вышел. Звездное небо было спокойно. Мелькнуло в голове: неужели несколько часов назад на этой земле шла страшная битва? Налетел ветер от Шкловки, принес едкий запах гари, как бы нарочно напомнил о недавней баталии. А какие еще предстоят вскоре?.. Гуляй-День вздохнул и пошел отыскивать Подопригору. Еще издалека услыхал многоголосый гомон. У погасшего костра было много казаков. Кое-кто вскочил на ноги, когда подошел Гуляй-День.

Сидевшие раздвинулись, дали место кошевому. Рядом с Подопригорой сидел Степан Чуйков. Увидев Гуляй-Дня, пушкарь тревожно замолчал. Гуляй-День, посасывая люльку, разглаживал усы. Подопригора тронул за плечо рукой, спросил тихо:

— Что сталось?

Гуляй-День не ответил.

Степан Чуйков усмехнулся, мотнул головой.

— А то, видно, что по мою душу полковник Цыклер приходил…

Гуляй-День пристально поглядел на пушкаря. Что за человек? Какою жизнью жил? Какие мысли у него? Чуйков выдержал внимательный и испытующий взгляд. Не ожидая вопросов, заговорил сам:

— Живым в руки не дамся. Знаю, прощения мне от воевод не будет… Быть мне на дыбе… А за что муку принять должен? За то, что шляхту гораздо воюю? Что шляхетского полковника полонил, не дал ему утечь?.. Ведь ты сам, своими глазами видел, как я по панам-ляхам стрелял? — Не ожидая подтверждения Гуляй-Дня, Чуйков продолжал: — Все выгорело в сердце, душу обожгли ироды…

Гневно блеснула глаза Чуйкова. Ударил себя кулаком в грудь, закричал хрипло:

— Да разве я один? Поглядите кругом, казаки! Да какие вы казаки? Пока панов гоните с земли нашей — казаками вас считают, а выгоните проклятых панов-ляхов — свои паны вас стреножат… Э! — горько выкрикнул пушкарь и, махнув безнадежно рукой, замолчал.

У Гуляй-Дня дух захватило. Крепко стиснул зубами трубку. Память оживила августовскую ночь под Зборовом. Да разве он не такие же слова говорил гетману Хмелю? Притушил пальцем огонь в трубке, спрятал ее в карман, внимательно обвел глазами казаков, — они столпились, затаив дыхание, поглядывали то на Чуйкова, то на Гуляй-Дня. Видел Гуляй-День — в самые сердца низовиков угодили слова стрельца. Правда была в них. Ему самому сердце подсказывало: такого издевательства терпеть дальше никак нельзя. Вспомнил кошевого Леонтия Лыська, Вспомнил, как полковник Громыка угостил пощечиной Галайду. А за что? За то, что от ляшской пули спас… Может, и в самом деле плюнуть на пернач, что торчит у него за поясом, приказать трубачам трубить сбор, поднять свой кош и податься на Низ? Но тут же мелькнула мысль: а кому это на руку? Кому? Известно кому! Панам-ляхам, иезуитскому отродью, шляхте дерзкой и злобной. И, как бы догадываясь о его мыслях, Чуйков решительно сказал:

— А гнать с земли нашей русской захватчиков да бродяг шляхетских нужно. Гнать и искоренять, чтобы и семя их поганое не росло на нашей родине… Не панам да боярам от них горе, а народу бедному, убогому…

Лицо Гуляй-Дня осветилось улыбкой.

— Казацкие слова твои, брат! Знай, побратим, — оттого и пошли мы за гетманом Хмелем, что супротив панов-ляхов, супротив иезуитов повел нас. Оттого и поддались навечно Москве, что она для нас — единая надежда на то, что край наш свободен будет. Стали мы после Переяслава одним краем, и ты помысли, Чуйков, я уже не раз о том думал: хлопство наше и ваше теперь в таком множество, что и бояре ваши со шляхтичами нашими вкупе — горсточка против пас.

— Твоя правда! — веселее откликнулся Чуйков.

— И вот решил я, — заговорил слова Гуляй-День, — что для тебя дело доброе найдется… Едут завтра наши казаки за ядрами на Остерские рудни. Поедешь туда вместе с Подопригорой. Приглядитесь, хлопцы, как и что. Думаю, там тебя ни Цыклер, ни царь, ни гетман наказной не разыщут…

— Хорошо придумано, — похвалил Подопригора.

— Что ж, согласен? — спросил Гуляй-День Чуйкова.

— Согласен, — ответил Чуйков. — Если придется при деле быть, я там такие ядра сработаю, что никакие стены, не то что головы панские, их ударов не выдержат…

…Когда розовая полоса зари легла на окоеме, Гуляй-День, Подопригора, Чуйков и Михась Огнивко вышли из шатра. По правую руку от табора раскинул свои разбитые стены еще вчера неприступный, а ныне поверженный Шклов. Над пожарищами вился черный дым. Столетние дубы густо усеяло воронье. На единственной уцелевшей башне реял белый бунчук, и ветер чуть колыхал тяжелое ало-бархатное знамя.

— Нынче дальше выступим, — сурово сказал Гуляй-День, указывая на запад.

— Тоска гложет меня, — горестно проговорил Чуйков, — что не с вами буду я…

— Еще твое время придет, не тужи. — Подопригора положил руку на плечо Чуйкова. — Только вчера повстречались мы с тобой, а будто знаю тебя век целый…

Михась Огнивко вздохнул. В светлых глазах его под русыми бровями заискрились огоньки. Разве и он не мог бы сейчас сказать то же? Кто был он сам несколько дней назад? Быдло и хлоп, здрайца, за которым, как гончие, охотились жолнеры Радзивилла. Сегодня стоял плечом к плечу между Гуляй-Днем и Чуйковым, и попробовал бы этот проклятый Радзивилл хоть пальцем своим мерзким его тронуть!.. Озаренное золотыми лучами утреннего солнца лицо Огнивка, точно облитое бронзой, просветлело. Господи! Да за такой миг можно было, не жалея, и голову сложить.

Багряное солнце поднималось над белорусской землей, и навстречу ему протягивали свои нежные ветви стройные белокрылые березки. Радостно и весело плескались воды Шкловки в отлогих берегах.

Гуляй-День в раздумье глядел вдаль, туда, где на запад от разоренной Шкловской крепости вился шлях… Там, за густой стеной лесных чащ, в десятках замков и крепостей, может быть, более крепких, чем Шкловская, в городах и селах, собирались хоругви шляхты. Туда пойдет нынче низовой кош на соединение с Корсунским полком.

А в это время, не жалея угорского жеребца, подгоняя его плетью и шпорами, Тимофей Чумак скакал к наказному гетману Ивану Золотаренку. Вез наказному добрую весть от кошевого атамана Гуляй-Дня.

…Спустя три дня низовой курень был уже под Борисовом.

С треском пылали факелы, подожженные смоляные бочки языкатыми огнями рассеивали темную завесу ночи. Корсунцы и черниговцы в одном строю со стрельцами князя Трубецкого штурмовали шаицы войска Радзивилла, которое четырехугольником стало на Борисовском шляху.

Кованные железом телеги с четырех сторон окружали польский лагерь. Оттуда ливнем летели пушечные ядра, роями пчел неслись пули из тысяч мушкетов и пищалей.

Радзивилл спешил на помощь осажденному Смоленску. Там его ждали Обухович и Корф. Но напрасно ждали они помощи с запада, сам коронный гетман литовский метался теперь, как зверь в западне.

Битва началась с зарей и не угасала до поздней ночи. Трубецкой и Золотареико решили не давать отдыха Радзивиллу. Лагерь за телегами должен был стать могилой для десятков хоругвей литовского гетмана. Если бы это произошло, участь Смоленска была бы решена здесь, под Борисовом.

Гуляй-День со своим куренем явился вовремя. Золотаренко встретил его перед шатром, на опушке леса. Он только что прискакал с поля битвы и жадно пил из ведра студеную воду. Напившись, наказной гетман вытер мокрые усы, обнял за плечи Гуляй-Дня, прижал к груди.

— Спасибо!

Только было Гуляй-День собрался заговорить, к шатру подскакал князь Трубецкой. Соскочил с коня, кинул поводья казаку. Узнал Гуляй-Дня. Сказал, поправляя окровавленную повязку на лбу:

— Будет тебе благодарность от самого царя за Шклов.

Воткнутые в расщелину граба факелы перед шатром озарили старшину. Внезапно из темноты донесся резкий окрик:

— Куда прешь? Ослеп, что ли? Аспид! Не видишь, чей шатер?

Кто-то ответил дерзко:

— «Языка» веду, матери его ковинька…

— Давай «языка»! — закричал Золотаренко нетерпеливо. — Давай его сюда!

Из темноты казаки вытолкнули на лужайку перед шатром шляхтича, — втянув голову и плечи, он остановился перед Золотаренком.

— Где взяли? — отрывисто спросил наказной у казака, который держал за конец веревки связанного по рукам шляхтича.

— В плавнях, ваша милость. Пришлось малость побить, дюже упирался… Но память не отшибли… Грамотка была у него за пазухой. Вот она.

Золотаренко взял из рук казака грамоту и отошел с Трубецким к дереву, под факелы. Развернув грамоту, Золотаренко быстро читал вполголоса:

«Ясновельможному господину моему, его величеству королю Речи Посполитой Яну-Казимиру.

Король! По дороге к Смоленску меня на Борисовском шляху перехватили московиты и казаки Хмельницкого. Фортуна неслыханно изменила мне. Мой лагерь окружен со всех сторон, и я лишен возможности прийти на помощь Смоленску, который уже едва держится, как сообщали мне недавно смоленский воевода Филипп Обухович и генерал Корф. Здесь, на Литве, хлопство повсюду враждебно к нам, сдается вместе с городами и селами на царское имя, и эти проклятые хлопы причиняют больше вреда, чем сама Москва. Если это зло распространится дальше, нужно ожидать такого же бедствия, как казацкая война на Украине. Умоляю вас, ваше величество, приказать великим гетманам и кварцяным полкам немедля прийти мне на помощь; особенно важно, чтобы в спину московитам и казакам ударили пушки саксонской артиллерии. Король! Сдерживая бешеный натиск московитов и казаков, я спасаю Смоленск. Но одновременно здесь губится цвет и гордость Речи Посполитой, ее лучшее рыцарство. Остаюсь вашим покорным слугой в надежде на быструю помощь.

Писано в лагере поблизости Борисова. Януш Радзивилл».

— Что скажешь, пан воевода?

Золотаренко поднял глаза на Трубецкого.

— К рассвету, самое позднее к обеду, с Радзивиллом нужно кончать. Нет у нас уверенности, что уже такая грамота не послана раньше…

— Об этом мы еще спросим у «языка»… Но правда твоя… Последний приступ учиним на рассвете… Кинем все…

— Все силы! — решительно проговорил Трубецкой.

— Гуляй-День! — крикнул Золотаренко.

— Слушаю папа наказного. — Гуляй-День быстрыми шагами подошел к старшинам.

— Дай куреню отдохнуть. На рассвете штурм польского табора. Как низовики?

— В полной силе, твоя милость!

— Радзивилл вестку королю в Гродно посылает, о помощи молит, нужно опередить панов-ляхов. Вот какое дело…

Золотаренко говорил неторопливо, как бы объясняя. Почему-то вспомнился тот день на рудне, когда впервые увидел Гуляй-Дпя.

— Я, наказной, еще семьсот сабель белорусов с собой привел. И Михась Огнивко со мною… Кабы не он, Шкловскую крепость так скоро не взяли бы…

Гуляй-День говорил все это, думая об одном: как бы проведать, жаловался ли уже Цыклер наказному гетману или еще не успел? Но Золотаренко перебил:

— Где Михась Огнивко?

— Здесь, — ответил Гуляй-День. — Огнивко!

От толпы отделился Михась Огнивко и поспешил на голос Гуляй-Дня.

— Вот какой ты! — не то одобрительно, не то удивленно проговорил Золотаренко, зорко оглядывая широкоплечую фигуру белоруса.

Наказной гетман простосердечно протянул руку Огнивку и взволнованно произнес:

— В славный час приветствую тебя, рыцарь, борец за волю сестры нашей Белой Руси!

Князь Трубецкой, поправляя повязку на голове, подошел ближе. Михась Огнивко поклонился старшине, оробел и слегка попятился назад.

— Погиб Омельян Трапезондский, — молвил вдруг Гуляй-День и коротко рассказал, как именно погиб старый казак.

— Вечная ему память! — скорбно молвил Золотаренко, снимая шапку.

— Храбрый воин! — отозвался Трубецкой.

Минуту длилось грустное молчание. Его нарушил Михась Огнивко:

— За оружие, наказной гетман, великое спасибо тебе. Мы это оружие не обесславили, хорошо угостили им панов…

— Ляхов, — добавил твердо Золотаренко и повторил: — Панов-ляхов…

Гуляй-День прищурил глаз, пряча в усах усмешку. Золотаренко уловил ее и снова вспомнил тот день на Гармашовой рудне и беседу Гуляй-Дня с Хмельницким.

— Цыклер жаловался — бунтовщика солдата укрывают в твоем таборе, — сурово проговорил Золотаренко. — Негоже такое дело. Прикажи выдать его Цыклеру.

— Нет у нас ни одного цыклеровского солдата, — твердо ответил Гуляй-День.

Золотаренко смерил его недоверчивым взглядом. Сказал решительно:

— Бунтовщика надлежит выдать полковнику Цыклеру.

— Нет его в моем таборе, — упорно стоял на своем Гуляй-День.

Князь Трубецкой погрозил пальцем Гуляй-Дню и ушел и шатер.

Золотаренко вздохнул. Прикусил кончик уса. Гневным взглядом смерил молчавшего Гуляй-Дня. Если бы не предстоящая битва, по-другому поговорил бы с ним. Но сейчас и этого хватит. Погоди, казак, дай время! А Гуляй-Дню сказал:

— В переяславских статьях черным по белому записано, чтобы воров и беглецов с земель московских в кошах казацких, куренях и полках не укрывать…

Гуляй-День хотел возразить, но Золотаренко остановил его гневным взмахом руки.

— Об этом сейчас пререкаться с тобой не буду… Ступай, атаман, к казакам, я вскорости в твои курени сам прибуду…

…Позднее князь Трубецкой говорил в шатре Ивану Золотаренку:

— Известное дело, Цыклер тоже не золото, однако обиду от стрельца полковнику терпеть негоже. Потаканье своевольникам до добра не доведет.

— Твоя правда, князь, — согласился Золотаренко, — Дай срок, будет по закону

…На заре содрогнулась земля от оглушительных ударов грома. Молнии терзали небо, покрытое косматыми тучами. Внезапный вихрь налетел на шатры, раздувая пламя костров, раскидал хворост, опрокинул котлы, рвал в клочья натянутые на жерди полотнища. А гром все катил и катил над степью, над шанцами, над глухою стеной темного леса свои гулы, и в обоих лагерях — польском и казацком — настала напряженная тишина. Утихла стрельба, смолкли крики. Тимофей Чумак откинул с мокрого лба нависший оселедец, отложил в сторону лопату. Со страхом поглядел на грозное небо, озаренное молнией, и поспешно перекрестился. Казаки, которые, как и он сам, стояли по плечи в вырытом рве, тоже побросали лопаты. Послышался голос:

— К бесу такую работу!.. Утекать надо в лес… Глянь что творится!..

— Разгневался Илья на нас, — пошутил кто-то за спиной Чумака.

«Может, и правда, кинуть лопаты», — подумал Тимофей.

Над его головой зафыркали кони. Молния снова озарила небо, и Чумак, подняв голову, увидал наказного гетмана и Гуляй-Дня.

— Копайте, копайте, казаки, — проговорил Золотаренко, наклоняясь в седле. — Скоро начнем.

— Золотаренко поехал дальше. Гуляй-День, задержавшись на миг, сказал Тимофею:

— Подгони хлопцев, времени мало осталось. Как дойдете до плавней, бросайте…

Чумак и ответить не успел. Гром ударил снова, и упали первые капли дождя.

Гуляй-День был уже далеко.

Хлынул дождь. Хлестал, как канатами, землю. Казаки прикрывали бочки с порохом, прятали фитили за пазухой. Звонко побежали тысячи ручьев. Щедро омытая дождем, густо пахла земля.

Тимофей Чумак свирепо втыкал лопату в землю. Воды во рву было уже по колено, но никто из казаков не переставал рыть. Каждый знал, для какого дела понадобится этот ров.

Когда же быстро выкопанный казаками на глубину чернеческого роста и шириной на размах рук ров уперся черной пастью в тонкие плавни, тогда только бросили казаки лопаты. В это время ночь наполнилась топотом тысяч ног, словно задвигалась сама земля. Тимофей Чумак, сжимая в руках саблю, шел уже в своем ряду. Где-то совсем близко, в темноте, послышался приглушенный голос наказного гетмана Золотаренка:

— Подкатывай пушки… Пушки подкатывай, чтоб тебя разорвало…

За ударом грома растаял голос наказного, и Тимофей ответа не услышал. А когда гром откатился и пропал в бездне зловещей ночи, тишину пронизал отчаянный крик, донесшийся из польского лагеря. И сразу ночь загудела на тысячи ладов: состязаясь с грозой, ударили по польским окопам пушки. Словно эхо этих пушечных залпов, раз за разом катил свои могучие удары гром, и, когда молнии рассекали завесу дождя, видно было, как в польском лагере с лихорадочной поспешностью суетились пушкари, строились для огневого боя рейтары. Слышны были крики и проклятия раненых.

…Коронный гетман Януш Радзивилл, окруженный своею свитой, стоял у шатра, накинув на голову капюшон плаща, обезумев от злобы. Он не замечал, как дождевые струи хлестали его лицо, пробираясь за воротник камзола, превращая пышное белоснежное жабо в мокрую, измятую тряпку. Из-под обвисших усов то и дело срывались яростные ругательства. Любого подвоха ожидал великий коронный гетман, но только не бешеного штурма в такую пору. Что ж, если господь бог отнял у схизматиков разум, тем лучше для него, гетмана. Хотя и жаль бросать в битву закованных в латы рейтаров и испытанный драгунский полк, стоящий в овражках в ожидании его приказа, но придется пожертвовать ими, чтобы сдержать атакующих. Когда взойдет солнце, оно ужаснется тому, что увидит своим золотым оком на поле брани. Некое подобие улыбки шевельнулось на губах Радзивилла. Пусть еще с полчаса погорячатся схизматы, а тогда он прикажет рейтарам и драгунам ударить на врагов.

Успокоила мысль — поручик Гербурт выбрался уже, вероятно, на Гродненский шлях. Если он доберется туда завтра поутру, и то хорошо. Минутную радость развеял взволнованный голос полковника Оссовского. Он стоял перед коронным гетманом, тяжело переводя дыхание, и кидал отрывистые слова:

— Московиты и казаки разгромили два ряда возов… Они бьются как дьяволы… Если не кинуть в бой рейтаров, схизматы ворвутся в лагерь…

Каштелян Дембовицкий нагнулся к Радзивиллу, который был ниже его ростом, и зашептал на ухо:

— Пан коронный, мыслю — нужно вместе с драгунами прорываться…

— Вы с ума сошли! — рявкнул Радзивилл. — Это, прошу пана, трусость и позор!

Каштелян осекся, но смерил Радзивилла недобрым взглядом, укоризненно покачав головой.

— Что скажете, региментари? — спросил Радзивилл, обводя глазами окаменевших в напряженном молчании воевод.

После недолгого молчания отозвался полковник Скрыньский:

— Нужно пробиваться на запад, ваша милость!

— И вы тоже! — недовольно воскликнул Радзивилл.

— Ваша милость, — горячо вступился каштелян Дембовицкий, — схизматы нас перережут, как куропаток, в этой западне. Пан полковник изволил сказать правду.

Радзивилл повернулся спиной к региментарям и гневно крикнул:

— Коня!

— Коня пану коронному! — завопил поручик Гурский.

Снова прокатился по небу раскат грома. Радзивилл, поддерживаемый стремянным драгуном и поручиком Гурским, сел в седло. Пригибаясь к луке, он стремглав по-, мчался вниз, к овражкам. За ним беспорядочным строем скакали региментари и свита.

…Генерал Адам Мельц, стоя навытяжку перед коронным гетманом, вслушивался в его путаную немецкую речь. Генерал понял одно — он должен повести в атаку своих рейтаров, рейтары должны смести с лица земли московитов. Ну что ж, сейчас коронный гетман убедится, что он не зря платит золотом генералу и его солдатам. Мельц медленно поднес закованную в железную рукавицу руку к мокрому шлему, Круто повернулся и коротким окриком, как зовут пса, прокаркал:

— Кобленц!

— Слушаю господина генерала!

Из темноты, наполненной шумом дождя, вынырнула долговязая фигура в плаще и высоком шлеме.

— Трубить тревогу!

— Слушаю господина генерала!

От этих коротких и суровых слов, от того, как этот Кобленц так же незаметно исчез в темноте, как и появился, от тяжелых шагов генерала Мельца по размокшей земле Радзивилл почувствовал спокойствие. Он победоносно взглянул на региментарей и не удержался, чтобы не сказать:

— Вот это войско, прошу вас, а не стадо шляхетских трусов!

Каштелян Дембовицкий отвернулся и пожал плечами. Злорадно подумал: «Погоди, гетман, что-то ты запоешь через час?» Между тем Радзивилл направился к лагерю драгун. Полковнику Богуславу Ружинскому гетман сказал, что он сам поведет драгун.

Тоскливо, не смолкая, трубили трубы. Радзивилл поднялся на пригорок, чтобы увидеть, как рейтары пойдут в бой. По двенадцать солдат в ряду, они железным клином двинулись к окопам, держа наготове мушкеты. Вспышка молнии озарила закованных в латы рейтаров и впереди них коренастого генерала Мельца, — нагнув голову в шлеме, точно пробивая ею невидимую стену, он ровным шагом шел впереди своего полка.

Радзивилл оскалил зубы и крикнул:

— Виват рейтарам!

— Гох! Гох! — прозвучало в ответ.

Но в этот миг от окопов донесся отчаянный вопль, и страшной силы взрыв сотряс землю. Радзивилл и региментари в тревоге кинулись к коням. Каждый понимал — это не гром. Пламя, забушевавшее над телегами, которые отгораживали лагерь от плавней, свидетельствовало, что казаки подожгли телеги с порохом.

— Вперед, драгуны! — бешено закричал Радзивилл.

Теперь уже нечего было раздумывать. Когда драгуны поравнялись с рейтарами Мельца, первые ряды рейтаров уже схватились с казаками и московитами.

Ливень утих. Заря занималась в небе, бледно розовея. Скача посреди своих драгун, Радзивилл увидал в казацких рядах двух всадников, над которыми реяли на ветру бунчуки. Он сразу понял — это Золотаренко и Трубецкой.

— Вперед, драгуны! — снова закричал Радзивилл и всадил шпоры в бока разгоряченного коня.

— Пан коронный, — прохрипел сбоку Гурский, — будем прорываться на Гродненский шлях…

Радзивилл только мотнул головой в ответ. Несколько десятков драгун сплошною стеной окружили его со всех сторон.

Между тем рейтары врезались в ряды казаков и стрельцов. Передние валились от пуль и ядер, но латники, поддержанные драгунами, упрямо лезли на казацкие ряды. Казаки затоптались на месте, их лава прогнулась и начала острым углом отходить к казацкому табору.

Князь Трубецкой тревожно оглянулся.

— Гузов! — позвал он конного стрельца, стоявшего за его спиной, — Одним духом в Московский полк! Передай полковнику Апраксину — идти на приступ.

Василий Гузов рванул поводья, и конь с места перешел в галоп.

Трубецкой спешился и прошел в шатер, где Иван Золотаренко разговаривал со шляхтичем; тот тяжело дышал.

— Вот Неуловимый, твоя милость, — указал Золотареико на шляхтича.

— Как коронный гетман Радзивилл себя чувствует? — с улыбкой спросил Трубецкой.

— Об одном думает — как бы живым выскочить из западни. Я еле до вас добрался. И то казаки бока намяли…

— От своих не повредит, — утешил Золотаренко. — Монах письмо передал?

— Да, — Малюга устало присел на пенек в углу шатра. — Веки сами слипаются… Три ночи не смыкал глаз… — виновато проговорил он. Достал из-за пазухи небольшую грамоту и, пошатываясь, поднялся, — Прошу тебя, пан наказной, вручи ее гетману. Важные вести. — Потер лоб кулаком, как бы желая что-то припомнить, сказал погодя: — Радзивилл задумал прорваться на Гродненский шлях… Мне приказал, если живым выберусь, отвезти письмо подканцлеру Радзеевскому… Стелется мне путь в свейское королевство. Приказывай, гетман…

— Вон как! — присвистнул Золотаренко и подмигнул Трубецкому. — Отдохни тут, — указал рукой на разостланные ковры, — а мы с воеводой к войску. Нужно Радзивилла как следует угостить.

В шатер просунул голову казак. Крикнул оторопело:

— Ляхи, твоя милость, в табор врезались! Немцы, драгуны!..

Малюга тоже хотел выбежать из шатра вслед за Трубецким и Золотаренком, но, сделав шаг, без сил повалился на ковер. Как будто мощная волна подняла его и швырнула на другую, а та, в свою очередь, на третью, и так забавлялись им гривастые волны, а он тщетно сопротивлялся, стараясь выбраться на сушу… Откуда-то, точно с далекого берега, гудело угрожающе эхо.

…Замолкли пушки, точно им заткнули жерла. Бледное солнце силилось прорезать лучами завесу седых туч. Тимофей Чумак, сжимая в руке мушкет, уже шестой раз подымался с размокшей, топкой земли и, стиснув посинелые губы, снова летел на железную стену рейтаров. Драгуны обходили казацкие ряды стороной, и их намерение — врезаться в тыл казакам — угадали Золотаренко и Трубецкой.

Гуляй-День, размахивая перначом, кричал низовикам:

— Держись, побратимы! Бейте панов-ляхов! За волю, на веру!

— Слава! — рвалось в ответ ему.

— Слава! — закричал Тимофей Чумак и, прицелившись в толстое, багровое лицо жолнера, выстрелил.

Жолнер упал навзничь, но другой, размахивая пикой, лез на Чумака. В этот миг врезался в рейтарские ряды стрелецкий Московский полк. Чумак только успел облегченно вздохнуть, как рядом с ним вырос, с аркебузой в руках, стрелец Василий Гузов. Казаки и стрельцы мигом разбились на четыре шеренги. Передние, дав выстрел, возвращались в задний ряд и на ходу заряжали мушкеты, а тем временем второй ряд стрелял в рейтаров; выстрелив, он занимал место четвертого ряда, а перед вражескими солдатами вырастал третий ряд.

Мушкетный огонь не стихал ни на минуту. Рейтары начали отходить. Драгун, пытавшихся ударить казакам в спину, перехватили корсунцы. Их повел на польские полки сам наказной Иван Золотаренко. Серый в яблоках жеребец распластался над полем. Корсупцы как на крыльях летели зa наказным гетманом и бешеным ударом рассекли надвое ряды противника.

Стремительный удар корсунцев вынудил драгун отказаться от своего намерения, и они поворотили назад. Но только этого и ждали корсунцы. С этой минуты они уже не отрывались от врагов и гнали их изо всех сил на плавни. Первые ряды драгун и не заметили, что от спасительных плавней их отделяет глубокий ров. Туда, ломая ноги и хребты, полетели кони, а через головы коней валились всадники.

Иван Золотаренко дернул поводья, и разгоряченный конь, перебирая в воздухе передними ногами, стал на дыбы. Он бешено закружился на месте, разбрасывая вокруг себя брызги грязи, но твердая рука наездника заставила его подчиниться. Тяжело переводя дыхание, Золотаренко снял шапку и вытер ее красным верхом лоб. Пот обильно струился по лицу, от промокшего кунтуша валил пар. Теперь Золотаренко был уверен — войску Радзивилла пришел конец. Смоленскому гарнизону нечего ожидать помощи от Радзивилла. Литовскому коронному гетману лишь бы самому спастись… Подъехал Трубецкой. Остановил своего коня рядом, поднес к глазу подзорную трубу.

— Бегут региментари… Ишь проклятые, уже плавни миновали… — с досадой сказал князь.

— Там их перехватят казаки.

В польском лагере затрубила труба, долго и тоскливо. Над разбитыми возами поднялось несколько белых знамен.

— Мира просят… — весело сказал Золотаренко, — Как думаешь, князь, дать отбой?

— Прикажи трубить отбой! — согласился князь.

Через несколько минут в казацком таборе победно затрубили трубы, довбыши ударили в котлы.

Наконец солнце раздвинуло громады туч и озарило поле битвы. Тревожная тишина длилась несколько мгновений, а затем поле наполнилось стонами и криками раненых, беспорядочным говором пленных.

Окруженные стрельцами и казаками, к Трубецкому и Золотаренку шли польские региментари. Впереди, опираясь на меч, прихрамывал генерал Мельц, за ним шагал, уставя глаза в землю, каштелян Дембовицкий.

Прискакали с поля битвы Гуляй-День, Михась Огнивко. Подъехав к Золотарепку, уже спешились полковники Сулима и Полуботок. Тесно сгрудились сотники и есаулы, со всех сторон собрались казаки и стрельцы.

Генерал Мельц протянул свой меч Золотарснку, но тот повел глазами на князя Трубецкого и властно сказал:

— Воеводе войска московского князю Алексею Трубецкому меч отдай, его стрельцы тебя побили, генерал.

Налитыми кровью глазами генерал Мельц глянул исподлобья на князя и, проквакав что-то, протянул меч Трубецкому.

Каштелян Дембовицкий дрожащими руками отстегивал саблю. Прочие региментари торопливо опускали на землю, под ноги коням Золотаренка и Трубецкого, сабли и пистоли.

…Взмыленный конь упал посреди леса. Что-то в брюхе у него треснуло, точно оборвалось, и Радзивилл, едва живой, выбрался из-под коня. Пошатываясь на занемевших ногах, коронный гетман литовский подошел к дереву и оперся о ствол плечом, прижавшись щекой к шершавой коре.

На миг он зажмурился так крепко, что искры замелькали в глазах. Гетманская свита, запыхавшись, слезала с коней. Больших усилий стоило драгунам вырваться из железного кольца осады. Но задерживаться здесь было опасно. Поручик Гурский осторожно прикоснулся к плечу коронного гетмана. Радзивилл поглядел на него мутными глазами и махнул рукой. Несколько мгновений он глядел туда, на юг, где под Борисовом остались лучшие его хоругви, драгуны и рейтары, пушки и латники. Кто он теперь, без своей прославленной армии? Он закрыл глаза рукой и застонал так, словно кто-то незримый вонзил нож ему в сердце.

…В двух милях от Борисова, посреди степи, потоптанной в яростной битве, вырос на следующее утро островерхий курган, и под ним легли рядом, плечом к плечу, побратавшись в славной баталии, русские, украинцы, белорусы. Покоился вечным сном, прижавшись окровавленным лицом к широкой груди стрельца Василия Гузова, Тимофей Чумак; по другую сторону, касаясь рукой его плеча, лежал, выпрямившись, Олесь Самусь.

Казаки и стрельцы, проходя мимо кургана, снимали шапки, низко склоняли головы. Уже когда войско обогнуло курган, прозвучал одинокий выстрел казацкой пушки, рождая долгий и печальный отклик в широкой степи.

Войско прощалось с погибшими товарищами.

11

Нe довелось Нечипору Галайде и Семену Лазневу вернуться в казацкие ряды. Больше года отлеживались в Белых Репках, у родителей Галайды. Мария не отходила от своего мужа и его побратима. Чего только не делали, чтобы казакам смерть одолеть! И поп дважды молебен служил, и знахарей с шептухами звали, и целый месяц из дня в день давали раненым пить настой катран-зелья, который варили до рассвета в медном котелке, окропленном святою водой…

Плакала в головах у сына мать, не раз узловатым пальцем смахивал жгучую слезу отец, только Мария точно ока мелела. Сердце в груди сжалось. Вот так бы сама и кинулась с голыми руками на палачей жолнеров и отомстила бы за надругательство над ее Нечипором и его побратимом…

Долго никого не узнавал Нечипор. Казалось, муки, причиненные ему палачами, отняли память. А когда однажды утром, точно прозрев, прошептал: «Мария!» — слезы сами ручьями потекли из Марииных глаз.

— Жить будешь, любимый! — одними губами прошептала опа.

— Жить буду, — радостно ответил Нечипор и слабым голосом спросил: — А Семен?

— Вот он, рядом с тобой, — указала рукой Мария, и Нечипор не в силах был и головой шевельнуть.

А Семен Лазнев в глубоком беспамятстве все еще воевал, бился саблей с окаянною шляхтой, колол своею пикой басурманов, во весь голос звал братьев донцов — скорее седлать коней и скакать на помощь братьям украинцам. Вспоминал донской казак мать и сестру. Звал отца. Прижимаясь запекшимися от лихорадки губами к глиняной кружке, жадно глотал воду, повторяя:

— Чистая, наша, из славного Дона!..

Мария гладила ладонью шелковые кудри казака, младшая сестра ее Надийка, после смерти матери поселившаяся у Марии, помогала ей ходить за ранеными. Порой она не в силах была глядеть на их муки и, отворотясь, утирала слезы, а Лазнев не слыхал ни слов Марии, ни плача Надийки.

Прикосновения теплой руки Марии были Семену лаской ветра, веявшего с донских необъятных просторов, и он кричал:

— Нечипор! Где ты, Нечипор? — Казалось донцу, что паны-ляхи окружили со всех сторон его побратима и не может Лазнев пробиться к нему на помогу…

Как только сознание возвратилось к Галайде, он начал поправляться. Тогда постепенно и припомнилось все, как и почему очутился в Белых Репках. Всплыло в памяти лицо гетмана. А может, это не он был тогда в шатре? Может, все это в горячке почудилось? Но когда услыхал от Марии, что привезли их домой гетманские казаки-чигиринцы, дали Марии денег и передали есаулу Артему Каленику гетманское повелепие — обиды казакам не чинить, присматривать, чтобы за ними всяческое бережение и уход были, — вот тогда и поверил Нечипор, что действительно видел гетмана.

Однажды ночью полегчало и Семену Лазневу. Раскрыв глаза, увидал возле себя Нечипора Галайду. Теплая радость родилась в измученном сердце донца. Слезы на минуту затуманили взор, но он пересилил и эту слабость и всматривался в лицо Нечипора, который спал, положив руки под затылок. Сквозь узкие окна светил месяц. Серебристое сияние лилось в хату. Пахло свежею травой, и где-то за стеной, должно быть в сенях, пробовал голос петух и вскоре запел громко и весело, точно приветствуя Семена Лазнева. Донец улыбнулся сам себе и заснул спокойно, широко раскинув руки.

Одолев смерть, казаки начали набираться силы. Уже и выходить стали из хаты. Семен хромал и неумелою рукой опирался на костыль, выстроганный ему Нечипоровым отцом. У Нечипора от слабости дрожали руки и ноги. Но, присев на скамеечке в саду и любуясь кручеными панычами, прихотливо вьющимися вдоль тына, и Нечипор и Семен почувствовали невыразимое счастье. Мария и Надийка не отходили от них. Наведывался есаул Каленик. Сидел, расставив ноги, на табуретке, услужливо принесенной из хаты отцом Нечипора, курил трубку, угощал казаков турецким табаком из вышитого бархатного кисета, косил сальные глаза на Надийку и жаловался, что вот хотелось бы ему сейчас быть на коне и рубать шляхту, а он должен сидеть в маетке полковника Глуха и стеречь его.

Лазнев спросил:

— А от кого? Ведь ни ляхов, ни татар…

Каленик, разгладив усы, посмотрел испытующе на Лазнева, сказал многозначительно!

— Своевольники и лиходеи, на чужое добро лакомые, не только среди татар и ляхов найдутся…

У Нечипора кожа напряглась на скулах. Уже знал кое-что от отца — как хозяйничает в Белых Репках Каленик, как собирает чинш и оберегает владения пана полковника Глуха… Подумалось невольно: «Дай срок!..»

Вспомнил Нечипор, как когда-то в панском палаце встретился с полковником Громыкой. Горько подумал: да разве хотел он тогда такой встречи? Разве не сам полковник виноват? Кабы не его вина, не подарил бы Нечипору жизнь гетман Хмель.

Есаул об этом приключении Галайды был хорошо наслышан от Васька Приступы. Может, потому так заискивал перед ним. Угодливо расспрашивал, не прислать ли меда доброго, — это для здоровья лучше всяких лекарств. Но Нечипор только благодарил. Все же есаул прислал меда в бочонке. Прислал еще гусака и индюшку.

Мать Нечипора хвалила есаула:

— А добрый пан есаул Каленик. Видишь, сынок, как тебя уважил…

— Не свое прислал, — возразила Мария. — Индюк Гаврила Кубчана, забрал у них Каленик за недоимку. Мед с пасеки Иванца Вороны…

— А ты все знаешь! Разума у тебя — хоть панам одалживай…

— И одолжу, — отозвалась Мария. — И вам, мама, пора на панов…

— Что пора? Что? — закричала старуха. — Ты и сестру свою Надийку подговариваешь. Из-за тебя она и на есаула глядеть не хочет. А может, он и сватов прислал бы…

— Ожидай, ожидай, пришлет! Когда-то уже Громыка прислал сватов — корову забрали. Или уже забыла? — спросил с горькой улыбкой старый Галайда, поглаживая седые усы.

Старуха безнадежно махнула рукой, вышла из хаты, хлопнув дверью. Остановилась на крыльце и, глядя затуманенными глазами в даль, расстилавшуюся за тыном, горько подумала: «А ведь правду говорит старый. Да что с той правды? Паны и будут панами. Одно хорошо, что хоть шляхтичей польских прогнали, уже Киселю не пановать тут…» Но, вспомнив, что чинш платить все равно нужно, еще больше опечалилась.

— Господи, кто ж поможет? Когда уже заживем как люди?

Ясное синее небо, казалось, приветливо улыбалось старой Галайдихе, но не смехом отражалась его прозрачная лазурь в ее старых, прошитых красными прожилками глазах, а печалью и горем.

В глубине сердца понимала, — зря на Марию рассердилась. Правду говорила Мария. Не пришлет сватов есаул, а просто хочет обесславить Надийку. Разве не знает все село, как издевается над молодицами да дивчатами есаул Каленик! Мужья в казаках, а он тут пасется… И правда, и индюк и мед не его, не из его кошеля и не из запасов полковника Глуха. У людей забрал, а им прислал.

И когда Нечипор приказал отнести назад есаулу мед, индюшку и гусака, старая Галайдиха не стала спорить. Но тогда уже заговорил отец:

— Лучше с этим харцызякой не связываться. Ты уедешь, Нечипор, а нам оставаться… Подумай об этом.

Однако Нечипор настоял на своем. Надийка и Мария отнесли подарки на панский двор. Хорошо, есаула не было, отдали его холую Приступе.

— Велели казаки Галайда и Лазнев благодарить есаула, а подарков не треба, — одним духом выпалила Надийка остолбеневшему Приступе.

Такого еще не случалось видеть Ваську Приступе. Он долго моргал глазами, никак не мог сообразить, что такое сталось во дворе у Галайды, или, может, с ума спятили казаки… Когда есаул вернулся из Умани, Приступа побежал к нему. Захлебываясь, рассказал о диковинном происшествии с подарками. Есаул выслушал молча, скрипнул зубами, выругался, отвел душу.

— Ничего, наше еще будет сверху, — утешил себя и Приступу. — Своевольству положат конец. Увидишь, еще отстегаем мы тебя, Нечипор, на конюшне! — пригрозил есаул и приказал подавать ужин.

Встретив спустя несколько дней Галайду и Лазнева, пряча недобрый блеск глаз под бровями, укорял:

— Обидели меня, казаки. Мне от имени самого гетмана велено всякие припасы вам давать, жаловать вас всем, чего захотите, а вы вон как поступили, не по-казацки…

— Не пo-казацки последнего индюка у людей забирать да мед выцеживать, — сказал Нечипор.

— На то не моя воля, — уклончиво ответил Каленик.

— Воля не твоя, руки твои, — сказал Лазнев. — И к Надийке не приставай. Не советую.

— Не слыхал я, чтобы тебя войтом выбирали, — язвительно сказал есаул, — не тебе здесь порядки устанавливать. Забыл, с кем разговариваешь?

Лазнев презрительным взглядом смерил мешковатую, нескладную фигуру есаула в долгополом, видать с чужого плеча, кунтуше и сказал:

— Смотри, есаул, мое дело — предупредить тебя.

— Угрожаешь?! — завопил Каленик. — Да за такие слова я тебя мигом в холодную и в Чигирин отправлю!..

— Гляди, как бы тебе самому за твои штуки не пришлось с городовым чигиринским атаманом встретиться, — пообещал Нечипор Галайда.

Есаул подумал — с этими разбойниками лучше жить в мире. Оскалил редкие зубы в ласковой улыбке.

— Почто нам, казаки, ссориться! Пойдем-ка лучше ко мне, выпьем горелки, музыкантов позовем, попляшем, погуляем по случаю вашей поправки…

— Благодарим, пан есаул, неохота нам гулять, когда война близко, да и не для гулянок силы набираемся.

Ушли Нечипор и Семен, оставив есаула одного посреди улицы.

Сплюнул им вслед, погрозил кулаком и направился на панский двор.

— Распустил посполитых гетман Хмель, — жаловался есаул Приступе.

Васько Приступа утешал:

— Вы, пан есаул, не принимайте близко к сердцу дерзость черни. Уедут харцызяки — свое возьмем. Надийка ваша будет, А с этим Нечипором лучше не связываться. Я своими глазами видел, как он пана Громыку зарубил. Своевольство и дерзость посполитых как ветром развеет. Пошарим еще по подворьям. Известно мне — прячут они, ворюги, прошлогодний хлеб, а осып платить не хотят.

У есаула от этих слов покойнее на душе стало. Приказал, чтобы на мельницах сразу же, еще до помола, брали осып зерном. Приступе такое приказание пришлось по душе: можно будет и к себе в сусек отсыпать лишнего, не только мукой… Что ни говори, с паном Калеником не пропадешь. А подвернется случай, шепнет Приступа несколько слов на ухо самому пану Осипу Глуху насчет есаула Каленика… Наверно, придется тогда хозяйничать здесь, в Белых Репках, не Каленику, а ему, Приступе, как некогда при покойном Громыке… А пока нужно думать о другом — как с есаулом жить в согласии, душа в душу.

Уже когда изрядно выпили с есаулом и калганной, и чистой, как слеза святого апостола Петра, горелки, Приступа, подергивая острую бородку, выпучив глаза, изливал душу есаулу:

— То, что гетман Хмельницкий за чернь горой стоит, мыслю — брехня. У него самого в Субботове, Млееве и других местах земли немало, мельницы такие, каких в нашем краю до сей поры не было, одного золота червонного в бочках закопал под Млеевом пудов тысяч с двадцать… У польского короля таких сокровищ нет. Где ж ему, гетману, за чернь стоять?

Каленик щурился на разговорившегося Приступу. Дернул себя за длинный ус, хлопнул по столу, подпрыгнули тарелки.

— Будешь в ответе за дерзостные слова, оскорбительные для особы гетмана!

Приступа отшатнулся. Замахал руками.

— Без злого умысла сие! Вот те крест!

— А вот городовой атаман Лаврин Капуста разберет, какой ты умысел имел…

— Пан есаул, да ты в уме ли?.. — Приступа затрясся даже, ухватился рукой за край стола. — Не погуби, пан есаул!

А есаул, насладившись страхом Приступы, зевнул и заговорил о другом:

— Чернь теперь не та стала. Как с Москвой воссоединились, точно кто ее деньгами подарил. От русской черни непокорного духа набирается… — Каленик перегнулся через стол, оглянулся, точно боялся, что кто-нибудь может подслушать, заговорил на ухо Приступе доверительно: — От заможных людей московских дознался — тамошняя чернь несколько раз даже на самого царя, помазанника божьего, подлую руку подымала… бояр великородных жизни решила, жгла маетки и даже над пастырями церкви пашей святой ругалась. Вот оно как, Приступа… Так что, как только войне конец будет, эту чернь нашу крепко взнуздают. Говоришь, у Хмеля золото, мельницы, земля… Кто ж того не знает? Ему, известно, с нами одна дорога, а не с чернью…

Васько Приступа даже губы распустил. Слушал затаив дыхание.

…На скамейке сидели отец Нечипора, сам Нечипор, Семен; напротив них примостились Хома Швачка да Тимко Перестрыбнипень. Старик Галайда рассказывал:

— В прошлом году, как приезжал сюда полковник Глух, так и не узнали его. Ну, чисто пан родовитый. Приступа возле него увивался, остался, как и при Громыко, не в убытке… Гости не переводились. Все музыка под окнами играла, да охотой тешились. Сам полковник впереди всех на коне гарцует, а казаки на поводках гончих держат, трубят в рога…

Помолчал, пососал люльку, откашлялся и сказал поучительно:

— Вон как!

Тимко Перестрыбнипень почесал в затылке.

— Оно известно, новоиспеченному пану хочется покозырять, а у нас от того шкура трещит…

— Кабы не привезли в Умань из московских земель муки в прошлом году, попухли бы с голоду, — сказал, помолчав, старик Галайда. — Свою муку есаул и Приступа повывозили аж под Чернигов, там продавали по тройной цене…

— Скорей бы уж панов-ляхов побили, — пробасил Перестрыбнипень.

— Скоро только блох ловят, — заметил угрюмый Швачка.

Лазнев и Нечннор молчали.

Ночью, когда звезды зажглись на синей завесе неба, Семен Лазнев бережно взял в свои руки узкую нежную руку Надийки.

— Сердце свое кладу к твоим ногам, Надежда. С этой поры ты для меня единая надежда на всю жизнь.

Зарумянилась Надийка. Хоть подсказывало сердце, что должен сказать ей Семен жаркие, счастливые слова, но таких не ждала. Чуть вздрагивала ее рука в ладонях Семена. На теплых губах шевелилось слово, но выговорить его не осмелилась. Они стояли над рекой, под раскидистым явором, и прислушивались к задумчивому плеску легкой волны, которую низовой ветер гнал в камышах.

— Надежда! — горячо проговорил Семен Лазнев, и не понять было Надийке, зовет ли это ее казак или просто выговорил то заветное слово, которым нарекли люди свои лучшие упования. — Надежда, — повторил Семен, — на всю жизнь для меня надежда. Искал над Доном тебя и не нашел, а вот через несчастье, какое случилось со мной, добыл свою долю.

У Семена в груди точно птица легкокрылая. Вот-вот вырвется и полетит ввысь. Как высказать девушке свою любовь? Как сказать, что именно ее мечтал встретить, назвать женой на всю жизнь? Понимал — в эти минуты совершается самое важное для него. И хотя не услышал еще ответа, но тепло руки Надийки переливалось в его руку, проникало к самому сердцу, горячей волной наполняло все существо.

— Моя? — спросил он дрогнувшим голосом.

Девушка подняла на него глаза, заснявшие ярче звезд, и твердо ответила:

— Твоя.

И глубине темного неба вспыхнула зарница, словно желанный ответ Надийки озарил Семену путь среди суровой темноты ночи.

…Бил крылами в сухой траве перепел. Розовея, занималась заря. И когда Семен и Надийка подошла к хате, нм навстречу со скамьи поднялись Мария и Нечипор.

Семен, не выпуская руки Надийки, сказал им взволнованно:

— Благословите нас!

— Я не поп, — отозвался со смехом Нечипор. Обнял, широко раскинув руки, Надийку и побратима, и голос его зазвенел: — Рад за вас обоих.

Надийка вырвалась, кинулась к сестре, прижалась к ее груди. Мария гладила ее по голове, приговаривала:

— Вот и встретила ты свое счастье, сестра.

А Семен Лазнев мечтал вслух:

— Кончим войну — заберу я у вас свою Надежду и поедем к нам на Дон. Вот обрадуется моя старушка! Уже сколько времени хлопочет, чтобы я женился. Хорошая она у меня. Вот увидишь, Надийка, полюбишь ее, как мать родную.

Сестры ушли в хату, а Семен и Нечипор все еще сидели на лавочке, встречая восход солнца, и вели тихую нескончаемую беседу. А в мыслях у каждого одно было: когда уж этой войне придет конец? Неужто снова паны-ляхи саранчой поползут на Украину! Нечипор, подумав, посоветовал другу:

— Возьми нареченную свою, брат, и поезжай к себе на Дон. Довольно повоевал с нами, щедро полил своею кровью землю нашу.

— Почто совет такой даешь, друг? — обиделся Семен.

— Э, брат, война лютая, может и беда приключиться, не приведи господь…

Опечалился, замолчал Нечипор. И правда, поедут они опять в войско, опять станут биться с врагами, как бы не сложил голову Семен Лазнев…

Разговор с Нечипором встревожил Семена. Может, и вправду, подумал, взять Надийку и на Дон податься? Еще неделя — и он уже сможет свободно сидеть в седле. Но отмахнулся от соблазна. Нет! Негоже донскому казаку так поступать. Слыхано ли такое, чтобы казак с Дона покинул в битве своего побратима, казака с Днепра? Не бывало такого никогда!

— Нет, брат, — возразил убежденно Семен Лазнев, — не было в казацком роду Лазневых таких воинов, которые бы только свою хату берегли да о своем счастье заботились. Не невесту пришел я искать в ваш край, а волю защищать, и потому совет твой не принимаю. Суждено нам с тобой еще повоевать в одной казацкой лаве, под бунчуком гетмана Хмельницкого. Ведь если на мой Дон беда обрушится, разве не прискачешь на помощь?

— Быстрее ветра примчусь, — тихо и твердо сказал Нечипор Галайда, и Семен благодарно пожал ему локоть.

— Вот видишь?

— Вижу и разумею тебя. Еще нам судьба стремя в стремя казаковать.

…Но разве знает человек, что ему судьба сулит… Может, если бы на другой день ввечеру, прежде чем ложиться спать, Нечипор Галайда приложил свое чуткое ухо к земле, услыхал бы, как стонет она под копытами чужих коней. Но не прислушивался Галайда к гудению земли, спал спокойно, припав щекой к плечу жены. Видел во сне свой родной Дон Семен Лазнев, и, сжимая в жаркой ладони колечко, подарок Семена, спала Надийка со счастливой улыбкой на полных девичьпх устах.

Тихая ночь была в Белых Репках. Заснули караульные перед замком полковника. Истомленные целодневным трудом, спали посполитые. И одни только звезды да щербатый месяц видели, как из дубовой чащи выехали две сотни драгун и два татарских отряда.

Ротмистр Заборовский уже третью неделю охотился со своими драгунами и отрядами татар за ясырем. Несколько дней выжидал удобного случая поживиться в Белых Репках. Сомневаться в успехе по приходилось.

Мурза Бекташ-ага ехал позади своих отрядов. Ляхи должны добыть добрый ясырь, а его дело маленькое — отвезти тот ясырь за Перекоп. Сам коронный гетман Станислав Потоцкий отписал визирю, что упоминки будет платить не только деньгами, но и ясырем.

…Этой осенью в Кафе и Гезлеве предстоял большой торг невольниками. Уже съехались купцы из многих стран, а невольников мало. Разве так бывало когда-то? Да и ясырь этот брать стало опасно. Лет десять назад, бывало, два-три татарских отряда приводили ясырь в десять — пятнадцать тысяч повольников… Разгневался, видно, аллах на крымское ханство. Миновали счастливые времена! Теперь только и поживы, что украдешь воровски. Самим брать невольников хан настрого запретил, чтобы не накликать на себя гнев гяура Хмельницкого. Что ляхи добудут, тем и довольствуйся.

Мурза остановился с одним отрядом в долине, не доезжая села. Острыми, кошачьими глазами всматривался мурза в темень, чутко прислушивался к приглушенному топоту обвязанных войлоком копыт драгунских и татарских лошадей.

Когда над Белыми Репками вспыхнуло пламя, зловеще озарив темноту ночи, и зазвучали выстрелы, мурза Бекташ-ага сложил руки ладонями, прижал их к груди и молитвенно сказал:

— Слава аллаху!

12

Царь Алексей Михайлович, еще будучи в Москве, в Кремле, повелел думному дьяку Посольского приказа Алмазу Иванову быть при его особе во время похода неотлучно. Ближние бояре — Милославский, Морозов, Пушкин — носами повели: сие, мол, дело предивное… Зачем дьяку, пускай и думному, при царской особе быть? Смех и грех! Сказано — борода растет, а разум еще детский. Вот когда седина вплетется в виски, посеребрит бороду, тогда не о думных дьяках, писаках ретивых, заботиться будет помазанник божий…

Голову стрелецкого, Артамона Сергеевича Матвеева, повеление царево не заботило. Хоть думный дьяк, хоть подьячий! Лишь бы поход вершился быстро. Лишь бы пушки стреляли. Афанасий Лаврентьевич Ордын-Нащокин поначалу иной мысли был. Сказать по правде, ее навеял своими намеками князь Семен Васильевич Прозоровский:

— Гляди, Афанасий Лаврентьевич, ужли в оберегатели тайных дел посольских готовит Алмазку?

Ордын-Нащокин промолчал. Хмыкнул в ладонь, прикрыл ресницами блеск глаз. Но слова Прозоровского оставили в сердце заботу и беспокойство.

В Посольском приказе только и речи было между дьяками и подьячими, что Алмаз Иванов отныне при особе царской. Один думный дьяк Ларион Лопухин удивлению не предавался. Денно и нощно быть при царской особе — докука немалая. Хлебнет Алмазка и беды и горя.

Однако Алмазу Иванову жилось изрядно. Служба царева выпала, вопреки всем нашептываниям и наговорам, легкая. Харчи с царского стола были добрые, таких куропаток никогда не едал думный дьяк на Москве. Заморские вина придавали легкость мыслям. Спать можно было досыта. Но такая жизнь продолжалась недолго. Чуть только покинули Вязьму и двинулись на Смоленск, кончилось безделье думного дьяка.

В пути царь призвал в свою карету Алмаза Иванова, сказал коротко, что именно должен думный дьяк делать. Отпустил дьяка, пообещав вскорости заглянуть в его столбцы.

Ближние бояре только диву давались: что это дьяк, чуть остановится царева карета, расположится войско на привал, сразу берется за пергаментные свитки?

Начиная с Вязьмы, Алмаз Иванов только то и делал, что записывал, какие вести привозили на взмыленных конях гонцы от воевод и из полков гетмана Богдана Хмельницкого.

Неторопливо и ровно бегало гусиное перо по желтому полю пергамента. Записывать было что.

…Четвертого июня первый гонец привез вестку, что, как показалось под стенами Дорогобужа наше войско, шляхта и жолнеры побросали оружие, а посадские люди с иконами в руках вышли навстречу стрельцам и отворили ворота города.

Одиннадцатого июня стрельцы вступили в Невель. Четырнадцатого июня, уже в Дорогобуже, застало царя известие о взятии города Белого. Двадцать шестого июня передовой конный казацкий полк завязал бой на речке Колодной, под Смоленском. Двадцать восьмого июня сам государь стал табором под Смоленском, в предместье Богданове, а двадцать девятого, то есть на другой день после этого события, ближний боярин Григорий Пушкин в столовом шатре поздравил царя со сдачей стрелецкому войску Полоцка. Второго июля прискакал гонец с грамотой о взятии Рославля. Пятого июля царь повелел раскинуть стан свой на Девичьей горе, в двух верстах от Смоленска. Отсюда и долго глядел в подзорную трубу на город, а бояре и воеводы стояли молча за его спиной. Царь встал с треножника и пошел, не проронив ни слова, в свой шатер, а ввечеру призвал ближних бояр и воевод, и в царевом шатре учинено было думное сидение.

Наутро после того сидения стрелецкое войско обложило Смоленск со всех сторон, но царь из пушек по городу стрелять запретил, а только велено было чинить промысел и чистом поле и грамоту отписать польским воеводам, чтобы они древний русский город Смоленск на милость царя Московского сдали и людей царевых жители оного не разминали и обиды им не чинили, понеже такое сочтет царь Московский за личную обиду и виновные в непослушании: казнены будут смертью. В то же время посланы были через верных людей грамотки жителям Смоленска, чтобы шляхте не верили и шли под цареву руку.

С валов Смоленска в ответ ударили пушки. Били весь день десятого июля, никакого ущерба табору нашему не причинивши, В понедельник, на двенадцатый день месяца июля, из ворот города выехало несколько сот гусар с железными крыльями за спиной и начали вызывать на поединок донских казаков, и началась страшная кровавая сшибка, после которой много осталось в поле обезглавленных гусар и много донцов побито было.

Государь этими поединками недоволен остался весьма. Повелел приказать, дабы наперед такого расхода воинов не допускать, ибо от таких поединков корысти для войны никакой нет. И еще несколько раз поляки выезжали из ворот, звали на поединки войско стрелецкое, так что руки чесались у казаков и стрельцов, но ослушаться никто не посмел, ибо не токмо ослушнику живым тогда не быть, а и сотник или полковник его также был бы сурово покаран.

Поляки насмехались. Кричали с валов:

— Трусы московские, что на поединок по выезжаете?

— Бочки пустые!

— Устрашились рыцарства Речи Посполитой!

— А вот погодите, явится скоро пан Радзивилл, тогда со своим царем пятки покажете!

Стольник Троекуров прибежал к царю в шатер, бил челом, ударяя себя кулаками в грудь, молил, дабы дозволил государь за обидные, издевательские слова отомстить, проучить дерзких панов. Но царь не позволил. Сказал только:

— Деулинское перемирие и поляновский позор не таким способом исправлять надлежит. Не горячись!

Ушел Троекуров из царева шатра ни с чем.

Двадцатого июля прибыла весть о сдаче Мстиславля. В царскую ставку прибыл Артамон Матвеев. Сидели вдвоем с государем над картой. Двадцать четвертого июля подали государю весть о сдаче Дисны и Друи, а второго августа стрелецкое войско вместе с казаками гетмана Хмельницкого выгнало из Орши жолнеров Радзивилла, многих полонило и Оршу взяло. Гонец, который прибыл с грамотой о том, привез государю ключи от Орши.

Повелел государь послать вторую грамоту воеводам смоленским, чтобы сдавались на милость государеву. На сей раз, когда в ответ ударили пушки, царь повелел открыть огонь по вражеским укреплениям, но в городские улицы, избави бог, не стрелять. Девятого августа гонец от боярина Шереметева прибыл с уведомлением о взятии города Глубокого, а двадцатого августа было взято Озерище; и в тот же день прибыл гонец от князя Алексея Трубецкого да наказного гетмана Ивана Золотаренка с известием о разгроме главных хоругвей коронного гетмана литовского Януша Радзивилла в пятнадцати верстах от города Борисова, неподалеку от речки Шкловки.

Еще до этого стало ведомо о взятии крепости Шклов.

Казаки, сопровождавшие гонца, привезли с собой и кинули наземь перед царевым шатром знамя коронного гетмана, бунчук и булаву, которые он с позором оставил в таборе своем при бегстве, ибо сам едва живой спасся. Вместе с тем были доставлены двенадцать полковников польских и чужеземных, кои в войске королевском службу служили.

И в тот же день прискакал третий гонец от гетмана наказного Ивана Золотаренка. Гомель сдался войску Золотаренка.

Двадцать девятого августа Иван Золотаренко взял приступом Чечерск, Новый Быхов и Пропойск. По приказу царя полки Золотаренка выступили под Смоленск.

Царь повелел отписать третью грамоту к воеводе Обуховичу, что ежели поляки не сложат оружия, то царь повелит брать город приступом и тогда ни одному региментарю или жолнеру пощады не будет. А лучше, если гарнизон сложит оружие и оставит город, ибо Смоленск захватили короли и шляхта неправдой и есть оный с давних давен город российский, Московскому царству подвластный.

Посадские люди смоленские стали во множестве бежать из города в стрелецкий табор. Сказывали беглецы про своевольство шляхетское, и от тех рассказов стрельцы зажигались гневом лютым. Многие кричали: «Почто топчемся на одном месте, когда братья наши гибнут на глазах наших?» Иные произносили воровские слова: мол, боярам все равно, что черный люд гибнет в неволе. О том государю сказано было, и он только кулаком погрозил.

…Прислали смоленский воевода Филипп Обухович и генерал Корф парламентера просить армистиции, сиречь перемирия. Стольник Иван Милославский да стольник Семен Милославский, а еще с ними голова стрельцов московских Артамон Матвеев съехались с генералом Корфом и Филиппом Обуховичем на пустынном месте, у берега Колодной, договариваться, какое должно быть перемирие.

Артамон Матвеев сказал полякам:

— Напрасно время тянете, людей мучите наших и сами завязываете себе на шее петлю. На Радзивилла надежды свои киньте! Вот поглядите — его булава! — Матвеев вытащил из-за пояса золоченую булаву, и у Корфа глаза на лоб полезли. — Бежал с позором ваш Радзивилл, кинул войско и полковников своих, двенадцать из них в нашем таборе как пленники. Коли вам любопытно, можете на них поглядеть. Вот они, перед шатрами, на солнышке греются.

Корф и Обухович отъехали в сторону, переговорили шепотом между собой, воротились к нашим воеводам, просили:

— Дайте нам день на размышление. Посоветуемся со своими полковниками, как быть, а стрелять эту ночь и день мы не станем и вас о том просим.

Воеводы согласились. Пускай так и будет. Но коли завтра до обеда не сложат поляки оружия, государево войско пойдет на аккорд, и тогда каждый жолнер и каждый региментарь будут считаться военною добычей, с которою по законам военным и поступят, а как именно, о том пояснять воеводе и генералу незачем, они сами в том горазды.

Ночью в нашем таборе стали готовиться к штурму. Дозорные стрельцы, которые под степы города подходили, слыхали, как там раздаются крики и ругань. В стрелецкий стан прибежали посадские люди смоленские. Рассказали — воевода Обухович, генерал Корф в ярости великой. Католические попы и монахи закапывают в землю драгоценную утварь церковную. Среди обывателей распускают слухи, будто стрельцы всех, независимо от возраста и состояния, будут к позорным столбам привязывать и бить батогами…

На рассвете мещане и посадские набросились на стражу, отворили ворота и вышли со знаменами навстречу к стрелецким полкам. на валах крепости затрубили трубы. Генерал Корф велел поднять над башнями замка белые прапоры.

Двадцать третьего сентября 1654 года Смоленск был освобожден.

Царь Алексей Михайлович сел на коня и, окруженный воеводами и ближними боярами, поднялся на Северскую гору.

Оттуда как на ладони видно было все, что делалось в Смоленске.

Ближним боярам и воеводам своим царь сказал:

— Свершается преславное событие… Ныне мы смыли позорное пятно Деулииского перемирия. Несокрушим дух русский, и неколебимо оружие русское.

В честь царя палили пушки в стрелецком стане, трубили непрестанно трубы на крепостных валах. Гремели тулумбасы в казацких полках.

Воеводы польские в пешем строю подошли к Северской горе, положили перед конем царя Алексея Михайловича знамя города Смоленска с гербом короля Яна-Казимира на лазорово-белом поле. Обухович и Корф поднесли на золотом блюде ключ города Смоленска.

Ключ с блюда взял стрелецкий голова Артамон Сергеевич Матвеев, подал царю.

В тот же вечер в столовом шатре государя учинен был обед в честь освобождения Смоленска. На том обеде на почетных мостах по правую руку царя сидел наказной гетман Иван Золотаренко, по левую — Артамои Матвеев. И еще много думных бояр — князь Алексей Трубецкой, Шереметев, Милославский, Морозов, Пушкин, князь Одоевский — и многие иные дворяне и стольники, кои при войске были.

И царь Алексей Михаилович пил здоровье воеводы, наказного гетмана войска казацкого Ивана Золотаренка, и молвил:

— Чтобы нам оружие наше никогда не обесславить и победы наши над лютыми врагами народа русского множить бессчетно. Дотоле все старания недругов наших останутся всуе, доколе будут под единым скипетром все люди русские.

Царь пригубил вина из золотого кубка и подал ого Золотаренку.

На другой день пожалован был наказной гетман боярским достоинством и отписаны ему маетности.

Двадцать восьмого сентября царь угощал есаулов и сотников войска казацкого и многим из оного жаловал наследственное шляхетство и маетности, а к вечеру при колокольном звоне во всех церквах Смоленска государь въехал в город.

Следом за ним ехали на пышно убранных золотой сбруей конях ближний боярин Милославский, стрелецкий голова Артамон Матвеев, наказной гетман Иван Золотаренко, князь Алексей Трубецкой. А на расстоянии десяти шагов от них шли в вышитых серебром кафтанах, с мушкетами наизготовку, стрельцы головного полка государева и казаки Корсунского полка.

Пятого октября царь Алексей Михайлович выступил из Смоленска на Вязьму.

Еще когда царь с войском стоял под Смоленском, на Москве началась моровая язва. Воевода московский князь Михайло Петрович Пронский отписывал царю, что то моровое поветрие завезли на Москву чужеземные купцы с товаром из земли свейской и то поветрие такой страшной силы, что совладать с ним никак не можно. И тем, что на людей мор напал великий, разные лазутчики, польские да свейские, для своего воровского дела воспользовались. В кабаках и церквах говорили: кабы царь с войском на войну за черкасов не пошел, не бывать бы тогда моровой язве, а вся эта напасть от черкасской земли пришла, — и многие тем лихим людям верили.

Дабы моровое поветрие не проникло в войско, велено было на всех дорогах от Москвы поставить крепкие дозоры. В Москве же — в Кремле, в палатах государевых и на казенном дворе — двери и окна кирпичом заложить и глиной замазать, чтобы ветер не проходил; из дворов, где окажется мор, людей, что остались, велено на улицу не пускать, дворы те заваливать и стражу приставлять. Воровских людишек, лиходеев, лазутчиков и прочих сыщиков и соглядатаев брать в Разбойный приказ, бить батогами нещадно, допытываться, от кого велено им воровские богопротивные слова про государя и царство говорить, а допытавшись, казнить смертью.

Отписал государю князь Михайло Пронский еще в сентябре: на пытке лазутчики показали — такие злые слова научено их говорить в Немецкой слободе, и он, боярин, повелел слободу накрепко запереть, дабы туда сходить и выходить оттуда было не вольно.

…Прибыв в Калязинский монастырь, где пребывала царская семья, укрываясь от морового поветрия, государь узнал, что от заразы помер князь Михайло Пронский да князь Хилков и немало померло воевод и сотников, торговых гостей и дьяков, кои при государевых делах в Кремле оставались…

К концу октября месяца моровое поветрие начало утихать.

Перед отъездом в Москву прискакал вестник от боярина Василия Борисовича Шереметева с эстафетой о взятии города Витебска.

…В Измайлове, вблизи Москвы, Афанасий Лаврентьевич Ордыи-Нащокин прочитал столбцы, писанные думным дьяком Алмазом Ивановым, повелел оные оправить в сафьян, а думного дьяка позвал к себе на обед, весьма при трапезе похваляя труд его.

13

В Москве торжественно звонили во все колокола. В церкви Василия Блаженного при многолюдном стечении народа патриарх Никон служил молебен в честь победы над латинянами и возвращения древнего города Смоленска со многими иными городами русскими, общим числом двести, и лоно державы Московской.

Патриарх Никон возгласил многолетие царю Алексею Михайловичу и гетману Богдану Хмельницкому, который передал навечно древний край православный черкасский под десницу царя Московского, защитил веру и волю людей земли Киевской от ига иезуитов, положивших себе искоренить весь народ православный.

В церкви, на почетном месте, среди бояр и воевод именитых, стояли великие послы гетманские — Силуян Мужиловский, Иван Богун и Лаврин Капуста. Внимательно слушали послы патриаршие слова, клали поклоны перед Нерукотворным спасом. После того на глазах всех думных людей удостоены были высокой чести — благословения патриаршего и целования рук у кесаря церкви православной. По окончании службы приглашены были послы на трапезу в патриаршие покои.

Силуян Мужиловский, Иван Богун и Лаврин Капуста получили на другой день аудиенцию у царя, на коей присутствовали Ордын-Нащокин, князь Прозоровский, боярин Бутурлин, стрелецкий голова Артамон Матвеев.

Послы били челом государю, дабы он и на далее приказал войску своему шляхту польскую воевать и промысел чинить на юге. Одновременно просили послы, чтобы послана была на Украину мука и крупы разные, ибо через неурожай терпят великий недостаток в селах и городах по Бугу и Десне. И бояре думные приговорили — послать из запасов государевых двадцать обозов зерна молотого, а купцам велено немедля везти зерна и более того.

Доложили также послы, что новый хан крымский Магомет-Гирей с ордою теперь не выступит и самое удобное время сейчас учинить промысел над Речью Посполитой.

Лаврин Капуста доложил еще одно весьма важное государственное дело, которое бояре думные и сам государь выслушали с большим вниманием.

Ездил Лаврин Капуста осенью послом гетмана в Стамбул и, пробывши там две педели, проведал такое: король шведский Карл-Густав послал в султанский диван через своего министра грамоту, а в ней сообщил свой монарший совет, дабы султан объединил свое войско со шведскими, голландскими, английскими и французскими силами против их неприятелей греческой веры.

— Доподлинно известно, — сказал Лаврнн Капуста, — что диван склонен такое учинить, но выжидает удобного часа. Султанские министры все усилия прилагают, чтобы привлечь на свою сторону молдавского и валашского господарей, но гетман Хмельницкий с валашским господарем договорился, и он вскоре послов своих пришлет к царю, чтобы царь принял Валахию под свою руку, и того же добиваться будет гетман при переговорах с господарем молдавским. А что до князя трансильванского Ракоцпя, то оный одно только смотрит — где что плохо лежит, чтобы туда со своим войском явиться и себе кусок урвать. Веры ему давать нельзя: вороват и суесловен.

Лаврин Капуста говорил тихо, по убедительно. Ордын-Нащокин замер в глубоком кресле, уставя взгляд на худощавое лицо чигиринского городового атамана. Прозоровский. поблескивая очками, также слушал весьма внимательно.

Когда Капуста замолчал, заговорил полковник Иван Богун:

— Самое время теперь, пока враги всяческие способы изыскивают, чтобы причинить ущерб и обиду краю нашему, ударить на юге на панов-ляхов. Армия Потоцкого еще осенью побита зело. Если с весны начнем, то вскорости станем под Варшавой и там завершим баталию.

Слова Богуна думным боярам пришлись по нраву. Разумные, рыцарские слова изрек храбрый полковник. Артамон Матвеев тоже крепко держался такой мысли. Иначе и быть не должно. Победителем глянул на бояр. Уловил в глазах царя Алексея одобрение словам гетманского полковника.

Ордын-Нащокин откашлялся, взглянул на государя. Алексей кивнул головой.

— Говори.

— Наслышаны мы на Москве, — хриплым голосом заговорил Ордып-Пащокип, — что свейский король замыслил гетмана и старшину гетманскую от присяги переяславской отговорить, что послал своих людей к гетману Карлус свейский.

— Послы свейские к нам не приходили, — твердо ответил Мужиловский, — а буде бы они пришли, то мы бы о том на Москву отписали. От Москвы отступиться — на страшный позор и лютую смерть край родной обречь! Кто теперь того не понимает в нашей земле? Только изменники и злого умысла люди, отступники от веры и края родного. А ежели бы кто не то что поступил, а лишь бы подумал такое, гетман давно повелел бы таких смертью карать нещадно, весь народ о том оповестив, чтобы и прочим изменникам неповадно было такое воровство супротив края нашего чинить.

Под высокими сводами палаты голос Силуяна Мужиловского звучал грозно и сурово.

— Хорошие слова, мужественные слова! — похвалил Алексей Михайлович.

— Позволю себе сказать, — добавил Лаврин Капуста. — что намерения свойского короля нам ведомы и от нашего глаза никуда не укроются. Для того держим своих верных особ в столице свойского короля Стокгольме.

— Добро, добро! — вновь отозвался Алексей Михайлович.

Послы гетманские пробыли на Москве неделю. Особо говорено было ими о маетностях для старшины гетманской. Тут они узнали, что Выговский посылал несколько раз на имя царево грамоты с челобитьем о даровании ему новых маетностей для поправления казны генерального писаря, ибо многие чужеземные послы и негоцианты, прибывая в Чигирин, получают содержание его коштом, а через войну его стародавние имения наведали великое разорение и доходов он от них не имеет.

— Брешет, — сказал со смехом Богун Артамону Матвееву. — Он больше торгаш, чем воин. Сам видишь, воевода, не нужно было давать.

— Поздно! — развел руками Матвеев. — Сам Бутурлин царю докладывал. Он с Выговским в приязни и дружбе.

Новые маетности отписаны были, по повелению царя, полковнику Золотаренку, Пушкарю, Тетере, Носачу, Богдановичу-Зарудному, Сулиме, Полуботку, Богуну, Глуху, Лесницкому, Мужиловскому, Капусте. На булаву гетману отписано было староство Черниговское, помимо всех тех маетностей, кои уже подтверждены были ранее.

Думные бояре договорились с послами и записали в переяславские акты: коли государевы люди, независимо от чина и звания, а особливо черносошные, учнут бегать в государевы черкасские города и села или на Сечь — таких людей, разыскавши, на Москву немедля возвращать.

Городовому атаману Лаврину Капусте передана была жалоба стрелецкого полковника Цыклера, что солдат Степка, по прозвищу Чуйков, его шляхетскую честь оскорбил рукоприкладством и что оного злодея и вора укрывает низовой курень Гуляй-Дня. И чтоб того беглого задержать и отослать на Москву, в Стрелецкий приказ.

Приходил к Лаврину Капусте на посольский двор сам Цыклер. Сидел, багровый, на скамье, тяжело переводил дух, уставя выпуклые глаза на Капусту, точно хотел, чтобы Капуста из кармана вытащил ему этого солдата Чуйкова.

Капуста пообещал беглого солдата разыскать; ежели он вправду находится в каком-нибудь из черкасских городов, то немедля будет доставлен на Москву, но если он бежал на Низ Днепра, то сделать это будет трудно…

Когда Капуста рассказал Артамону Матвееву о том, что Цыклер приходил к нему, Матвеев отмахнулся:

— Дьявол с ним! Теперь не до солдата. Таких беглых много будет и у вас и у пас. С ними после войны разберемся. А Цыклеру я вовсе не верю и не уважаю его. На войну его не пошлем: прознали, что он к свейскому послу зачастил… Вот какой пес!

Послы получили обещание, что вскоре отправлены будут на Украину сорок новых пушек с ядрами и запасом пороха и что несколько новых стрелецких полков выступят как можно скорее на юг для усиления войска стрелецкого, которое стоит уже под Охматовом и Фастовом.

Перед отъездом была у послов приватная беседа с Ордын-Нащокиным и Прозоровским.

Афанасий Лаврентьевич Ордын-Нащокин сказал прямо:

— Сношения со шведами — игра опасная. Оно, конечно, разведать от них об их умыслах — дело славное, но и самому можно обжечься.

Помолчал многозначительно, как бы желая подчеркнуть важность сказанного, и добавил:

— Всяческим наветам и кляузам веры не даем. Но прошу принять во внимание: капля и камень точит…

Послы переглянулись. Кому отвечать? Мужиловский понял — приходится ему. Начал неторопливо:

— Ведомо нам, что шведы хотят Яна-Казимира погромить. Сие теперь не худо.

— Только теперь, господин посол, — перебил князь Прозоровский.

— Верно, — согласился Мужиловский. — А что дальше будет и как станется, о том думать будем для нашей общей корысти.

— У шведов одно намерение, я его как на ладони вижу, — сказал решительно Ордын-Нащокин. — На севере им не повезло — хотят попробовать на юге. Будут через Речь Посгюлптую пробиваться на Украипу, а оттуда на Москву. Сие хорошо вижу.

Мужиловский откинулся на спинку кресла, с удивлением взглянул на боярина. Проницательность и дальновидность Ордын-Нащокина поразили его. А ведь и гетман не раз говаривал такое… И он поспешил сказать:

— Великий боярин, гетман Богдан такие же мысли недавно высказывал и говорил, что, зная об этом, мы должны стараться, чтобы все помыслы свейского короля были нам доподлинно известны.

— Ежели бы свейские послы к вам прибыли, не должны вы переговоры с ними вести, а на Москву отправить, — заявил князь Прозоровский.

Ордын-Нащокин подтвердил:

— Да, господа послы. А ежели удастся вам разведать умыслы свейские, это весьма полезно будет.

— Думаю, что удастся, — отозвался Капуста. — Есть у нас в Стокгольме свой человек.

— Господа послы, — заговорил важно Ордын-Нащокин, — вижу, вы люди государственного ума, ясной мысли и доброжелательны к царству нашему великому, к вере родной православной, а потому хочу, чтобы вы знали: если шведы начнут Речь Посиолитую покорять, сие не совсем на руку царству нашему, всем людям русским.

Богун едва не вскрикнул удивленно: «Почему?» Так и замер вопрос на губах. Мужиловский уже кое-что сообразил, а Лаврин Капуста уже мог, хотя бы и сию минуту, продолжить мысль боярина.

— Заглянем вперед! Сие не помешает, а лишь облегчит нам уразумение политики европейской. Чем больше земель захватит свейское королевство, тем больше солдат и денег добудет для разбоя и войны. Отрезав Русь от Балтийского моря, они хотят и на Черном стать. С турками одна коварная игра у них. Ни тем, ни другим верить нельзя. Польскому народу, господа послы, немецкие курфюрсты да и сами короли из рода Ваза давно опостылели. Если народ польский захочет шведов воевать, зачем нам мешать ему в том?

— Спрошу тебя прямо, — сказал Мужиловский, — а ежели король польский и сенаторы начнут мира просить у государя, у бояр думных, не отступитесь вы от нас?

— Как можно о том думать даже? — Ордын-Нащокин с кресла встал. — Подумай, царь со дня Рады в Переяславе свой титул пишет во все края иноземные: «Царь Московский, Великия и Малыя Руси самодержец»… Никогда не дождутся враги, чтобы Москва от своих братьев по вере и крови отступилась! Никогда! А если кто такие слухи у вас ширит — это вражья уловка. Многие в чужих землях хотели бы нас поссорить. Воссоединение наше для них — смерть, а всем русским людям на наших землях — жизнь!

… И все же, распрощавшись по-братски, отбыв прощальную аудиенцию у царя и патриарха, провожаемые с великим почетом, послы гетманские отъезжали, чувствуя, что в отношении дел шведских у думных бояр посеяно зерно недоверия к Чигирину. Если Богун и Мужиловский готовы были допустить, что это недоверие временное и развеется, то Лаврин Капуста понимал — кто-то хорошо постарался, чтобы заверить бояр в двоемыслии гетмана.

С такими беспокойными мыслями воротился Капуста с товарищами в Чигирин.

В Чигирине гетмана не застали. Демид Лисовец объявил, что гетман занедужил и в воскресенье утром выехал в Субботов. Послы, посовещавшись, решили ехать к нему.

14

В этн дни по первопутку, едва только снег лег на скопанную, первым легким морозом землю, из Москвы, из Тулы, из Калуги и Брянска выступили на Украину новые стрелецкие полки с великим числом пушек. Добрые кони легко мчали всадников, и по скованной морозом земле звонко ударяли копыта.

Двинулись на Украину многочисленные обозы с мукой, солью, разными крупами. Помимо отправленного по государеву повелению, много еще везли гости московские на свой счет. В Конотопе, Переяславе, Киеве, Умани и иных городах была уже в лавках мука, привезенная из Московского царства.

На города и села, на просторы Дикого Поля, на большаки и проселки ложился нежный, пушистый снег, и впервые за много лет в хатах под тесовыми и соломенными крышами не было страха, что придут жолнеры на постой и будут править чинш для Потоцкого или Калиновского, для сенаторов и короля. Впервые за много лет мать могла спокойно баюкать ребенка, не опасаясь, что вдруг послышится бешеный крик татарвы «Алла!»

В эту осень хотя и война шла, а хлеб в глубинных землях на полях собрали. Мпого парубков и дивчат справили свадьбы. Мужья оставили молодых жен и снова отправились казаковать. Повсеместно уже давно отколядовали, жизнь шла своим чередом, со своим горем и своими заботами. Да и как не быть им у посполитого люда! Шляхты польской нет, иезуиты боятся нос высунуть из своих углов. Униаты точно вымерли. Татары за Перекопом притихли. Ляхи в своих коронных землях сидят. Вроде бы все хорошо. Но колядки колядками, свадьбы свадьбами, а подушное, рогатое, очковое, попасное, а в иных местах желудное, и мостовое, и перевозное — плати!

Толковали люди:

— Гляди, как быстро становятся панами сотники, есаулы и полковники!

В церквах попы поучали:

— Так от бога дано. Сие неизменно.

Кто с легким сердцем соглашался, кто скрывал в душе свое несогласие. А крепко обиженный выжидал удобного часа — на Низ податься… Но не каждый так поступить может. У многих жены и дети. Как покинешь? На голодную смерть? Ведь человек ты, не зверь, не басурман, для которого жена и дети — ничто.

В селах, где народ был покрепче да с непокорным духом, начинали шевелиться… Где петуха пустят заевшемуся сотнику, а где пугнут выстрелом сквозь дубовую ставню, а где из амбара хлеб заберут, не так чтобы все до дна, а по-божески — половину себе, половину пану, — ведь хлеб-то собран посполитыми, а не паном…

Спасение от шляхетского произвола было в войске. Хорошо, что его требуется много.

— А что, если войне конец? — спрашивали любопытные.

У деда Лытки в Байгороде на такие вопросы был хороший ответ. Говорил:

— А придет войне конец, одолеем шляхту польскую — пойдем сообща всем миром к гетману, в ноги поклонимся: «Яви милость, прикажи своим сотникам, есаулам, полковникам, чтобы шкуру с посполитых не драли…»

— А как же! Держи карман шире, чтоб было куда гетманскую милость положить, — многозначительно заметил Логвин Ракитный.

Всякое люди толковали, всякое и по-разному.

…На рудне Веприк, что на Гнилопяти, во владении купца Гармаша, тоже не все гладко. Немало заботы было у пана Гармаша из-за этого Демида Пивторакожуха. Рудознатец — другого такого поискать, не найдешь. А гордость такая, что пану-шляхтичу впору. Управитель Федько Медведь не однажды жаловался, что тот Пивторакожуха, да кривой Григорий Окунь, да еще харцызяка оружейник Степка Чуйков всех рудокопов, угольщиков, лесорубов на воровское дело против достойных хозяев подговаривают.

Было бы кем заменить — ей-ей, выгнал бы Степан Гармаш сорвиголов. А как выгонишь? Пивторакожуха сан гетман знает. Да еще в другую рудню на работу станет — для тех лучше, а Гармашу хуже.

В конце года гетман полностью все железо из плавилен забрал. Державцы, как охотничьи псы, вынюхали, где и что припрятано. Но Гармашу повезло: тысяч десять пудов под предлогом продажи обозной канцелярии сплавил надежным людям… Хорошие денежки заплатил пан гетман литовский Януш Радзивилл. За это пришлось отблагодарить негоцианта Виниуса по только добрыми словами, но и золотом… Знай о том Лаврин Капуста — не миновать бы Гармашу и управителю Веприка Федьку Медведю виселицы.

Шляхтич от Радзивилла, из-под Вильны, снова наведался; сказывал — было бы еще железо, взял бы обеими руками. Оно понятно. Побили гетмана литовского, пушки позабирали, ядер нет, в железе великая недостача. Гармаш шляхтичу пообещал. Приказал Федьку Медведю приготовить на продажу еще железа.

Так у каждого свое. Пожалуй, одни только отцы духовные поуспокоились. Жалоб на непослушенство селян меньше стало. Иосиф Тризна — тот даже прислал гетману в Субботов две бочки меда доброго со своей пасеки да коня арабского, подаренного ему перед тем греческим епископом. Только Сильвестр Коссов в руки не давался. Но этот был у гетмана в кармане… Грамоты от него, писанные Иоганну Торресу, перехваченные людьми Капусты, лежали в кованом сундучке в Чигирине, в гетманской канцелярии. Еще будет время выявить их на свет божий. Не сгниют, не истлеют в сундучке. Нет!

Все, казалось бы, шло надлежащим порядком, заранее предвиденным, однако не было у Хмельницкого постоянного спокойствия. Паны-ляхи отсиживались в коронных землях, собирали силы на новое рушение. И свои силы тоже приходилось укреплять, готовить новое войско, держать полки наготове. Было о чем заботиться. Униатами да иезуитами в крае как будто и не пахло — все же Капуста то и дело вылавливал их, как хороший рыбак.

Главное, что радовало гетмана впервые за много лет, — не приходилось Украине искать ласки и милости ни у короля польского, ни у хана татарского, ни у султана турецкого. Это стоило многого! Чего же еще!

…Хмельницкий сидел в Субботове третий день. Был гневен. Послы привезли добрые вести, а тут в краю снова голота зашевелилась. Чего еще хотят? Проклятые басурманы и носа не кажут на Украину. Пахари, сеятели, жнецы в степь выходят без страха. Погрозил кому-то невидимому за окном, Процедил сквозь зубы;

— Своевольники! Сорвиголовы!

Злым взглядом уставился на стол, где лежали горой свитки шляхетских жалоб на непослушание посполитых, а рядом с ними (и таких больше!) десятки скомканных, измятых челобитных от посполитых. В них — крик из самого сердца. Яви, мол, милость, усмири свою старшину! Чинши многие правят так, что и передохнуть некогда.

Сейчас следовало бы только смотреть вперед, но озираться по сторонам, а тут приходится следить, что у тебя за спиной, а что по сторонам, а того больше — что под ногами у тебя. Такие вот заботы.

По-прежнему поперек его пути стоял Рим со своим иезуитским отродьем. Много хлопот доставил он, гетман, папе и его нунцию в Варшаве, всем этим епископам, архиепископам, кардиналам-примасам, преподобным приорам и патерам. Говорили, что утреню в иезуитских монастырях начинают пожеланием лютой смерти ему, а вечерню оканчивают теми же словами.

Хмельницкий, вспомнив это, засмеялся. Они молятся, а он меж тем свое святое дело вершит для людей русских, для края родного. Смех растаял под усами. Не только молятся проклятые иезуиты! Вот под самый бок подсунули ему этого монаха Фому Кекеролиса. Бился с ним Лаврин Капуста две недели, пока не заговорил монах по-человечески. Много рассказал такого, от чего и посейчас мороз по спине идет. Пришлось укоротить жизнь этому Кекеролису, настоящее имя которого было Ян Шевчик.

А кто шлет на него наветы в Москву боярам? Кто опутывает ложью? Их сатанинская рука. Найти бы того аспида, который с иезуитами снюхался, душу продал дьяволам…

…Ночь уплывала за окоем, а Хмельницкий все не мог успокоиться. Ходил и ходил по просторной горнице, устланной пушистыми коврами. Курил трубку, пускал дым кольцами под бревна потолка. Уже начало светлеть в окнах, а он все не гасил свечей в канделябрах.

Было над чем подумать, о чем болеть сердцем. И мучила мысль, что не может со всем справиться сам. А нужно бы всюду самому присмотреть. Когда-то сердце и гнев, и обиду, и страшные оскорбления переносило легко, перебарывало. Теперь ослабело сердце, словно кто-то подменил его. Глупости! Не сердце подменили ему, а годы творят свое разрушительное дело. Уходят годы, старость близится, и все короче путь к тому дню, о котором человек и думать не хочет, ненавистную мысль гонит от себя. По этот день сам о себе напоминает: то сожмет сердце беспощадною рукой, то кровь заставит бежать неровно, то печалью наполнит все мысли твои…

Но в Чигирине, откинув горестные раздумья, глядел победителем на старшину, сидевшую в палате. Говорил Богуну, Капусте, Мужиловскому, Иваничу, Носачу, Выговскому:

— Ради счастья и воли края родного не пощажу живота своего и никого из вас не пощажу, если только проведаю про умысел злой супротив народа нашего и воли народа… — Погрозил кулаком старшине, сказал грозно своим басовитым голосом: — Смотрите! Головы буду рубить нещадно!

Знали полковники — это не пустые слова, не одни угрозы. А в тот же день подписал несколько универсалов на послушенство черни Белоцерковского и Миргородского полков панам Раздольному и Зименку и приказал покарать своевольников из села Мостище, что на Ирпене, за то, что зарились на земли монастырские.

…Творя волю гетмана, полковники разъехались по своим полкам, готовить войско к новому походу. На рубежах увеличили караулы. Поляки обеспокоились: уж не задумали ли московиты и гетман зимний поход? На всякий случай придвинули несколько гусарских хоругвей ближе к южным провинциям.

В Чигирине, в гетманской канцелярии, стало известно, что на сейме коронный гетман Станислав Потоцкий сказал:

«Должны мы все, кавалеры Речи Посполитой, болеть душой хотя бы только от одного удивления, видя жалости достойное положение нашей Речи Посполитой. О, лучше было бы умереть, чем дожить до времен, когда так постыдно затмилась слава королевства! Где добыча похода на Москву в тысяча шестьсот семнадцатом году? Где бранные подвиги Сигизмунда Третьего и Владислава Четвертого? Куда исчез Поляновский мир? Под чьею властью Украина? Для кого строили Кодак? Где наши тысячи городов и сел, тысячи мельниц, десятки тысяч десятин земли нашей? В чьих руках наши сокровища и самая доля наша? Можем ли мы успокоиться без надлежащего возмещения наших потерь? Нет! Никогда!»

— Не будет вам возмещения, — сказал твердо Хмельницкий, узнав о словах коронного гетмана.

По правде говоря, эти слова успокоили Хмельницкого, порадовали весьма. А еще больше был доволен, когда однажды, февральским днем, Лаврин Капуста угостил его шифрованным письмом из самого Стокгольма, от Малюги. Это выслушал уже без улыбки, сурово нахмурив брови, уставя взгляд на степы покоя, увешанные саблями и мушкетами.

Малюга сообщал, что литовский гетман Радзивилл передался под власть короля Карла X и король принял его под свою руку. В том же письме Малюга извещал, что на Украину выезжает грек с Оливковой горы Даниил, который не грек, а самый настоящий иезуит, и будет он говорить с гетманом от имени короля Карлуса, а затем поедет он к султану в Царьград.

Хмельницкий подошел к широкому окну, за которым кружилась метелица, и долго всматривался в нее, словно за ее мерцающею белого пеленой прозревал то, что должен непременно увидеть. Сам того не замечая, тихо проговорил вслух:

— Лишь бы нам Варшава в Москве не нашкодила! Лишь бы ее наветов не послушали думные бояре! А свейский Карлус еще будет свои собственные кулаки кусать. Погоди, Александр Македонский!

Лаврин Капуста ласково и весело улыбнулся. Вот теперь придется потрудиться!

15

Пошел второй год, как Степан Чуйков очутился на рудне Веприк. Не ожидал он, что встретит Демида Пивторакожуха. А все дело случая. Приехав с Подопригорой в Остер, едва не остался там, но знакомый Подопригоре казак, узнав, кто такой Чуйков и от кого скрывается, посоветовал устроиться подальше от Остра; здесь гетманские державцы, а еще хуже — холуи генерального писаря рыщут, как псы, все вынюхивают, ко всему придираются. Он-то и уговорил ехать в Веприк, тем более что и путь Подопригоры лежал в Веприк, где должен был взять несколько возов ядер для войска.

В Веприке Степан Чуйков в первый же день, как приехал, встретился с Пивторакожухом. Поэтому с управителем Медведем долго разговаривать не пришлось. Замолвил за него словечко Демид: мол, родич женин из Тулы, рудник и оружейник знатный, надо на работу взять.

Медведю что? Да будь он из самого пекла, лишь бы в рудницком деле понимал… А тут еще работа нашлась с водяными мельницами, на которых предстояло новым способом сверлить пушечные стволы.

Захотелось Степану Гармашу не только ядра лить, но и пушки работать. Сказывал Медведь — сам гетман за такой замысел Гармаша весьма хвалил и даже из генеральской казны ради такого дела выдали Гармашу изрядное пособие…

Для Гармаша выгода и прибыток, а для Медведя липшие хлопоты. Но не было еще такого случая, чтобы не повезло управителю.

Только утром жаловался своей Гафийке:

— Выдумал на мою голову проклятый Гармаш эти пушки…

А вечером, глотая пампушки и подливая в чарку медок из куманца, шлепал жирными губами:

— Доброе дело задумал пан Гармаш… Будут у нас пушки, будут! А злотых сколько заработаем!..

Гафийка только плечами пожала:

— Чему радуешься? Не в твой карман попадут эти злотые.

— Как знать, как знать… — загадочно приговаривал Медведь, старательно окуная пампушку в жирную подливу.

«Не Гафийкина ума это дело, — думал оп. — Выгоду получит не только Гармаш… Вон и с тем железом… Обозной канцелярии продали самую малость, а то, что припрятали под Остром, как велено было прежде Гармашом, еще когда тот свейский негоциант приезжал, уже сбыли с рук. Пан Гармаш изрядно заработал, а разве и мне, Медведю, не перепало?»

В надежном месте лежат злотые, у добродетельного монаха печерского Варфоломея. Святой человек! Келья у него как гроб. В стене святой мученик Николай лежит, а под тем мучеником окованная железом скрыня, в той скрыне и злотых, и талеров, и каменьев драгоценных… Гафийке о том знать не полагается, не женского ума дело. Однако Медведь должен признаться — кабы не Гафийка, не бывать бы ему управителем в Веприке. Это из-за нее Гармаш к нему милостив… Ну что ж, не дорого стоит ему эта милость! Пускай! Не пропадет!

…Выходило — само небо послало этого Чуйкова, родича Пивторакожуха, в Веприк. И года не прошло, а он, этот Чуйков, наладил сверловку водяным способом пушечных стволов. С других руден приезжали мастера глядеть, как это делается. Медведь спесиво поглядывал на них, с гордостью говорил:

— Я в этом деле голова. Научил своих грязных чертей… — и смеялся мелким смехом, точно в горле у него булькало…

Когда отлили вторую пушку, прискакал от Гармаша в Веприк гонец с грамоткой. Медведь прочитал, побледнел, засуетился. Гафийка язвительно сказала:

— Что? Может, пан Гармаш прогнать тебя решил?

Медведь накинулся на Гафийку с кулаками:

— Ведьма хвостатая! Сам гетман тут на той неделе будет! Пишет Гармаш, чтобы все подготовили как следует… Вот, прочитай!

Гафийка поглядела небрежно на листок, исписанный мелкими строками, и читать но стала хотя бы потому уже, что не умела, — Медведь даже забыл об этом в такую важную минуту. Хлопнул дверью, побежал как сумасшедший на рудню.

На следующий день прибыло в Веприк несколько телег с припасами и напитками. Высоких гостей надлежало встретить как полагается.

Рудный двор подмели, доменщикам, рудникам, лесорубам и угольщикам, как писал Гармаш, выдал Медведь новые плисовые штаны, чистые рубахи и даже сапоги. Работные люди дивились:

— По какой бы это причине?

Но причину вскоре узнали. Хотя решил Медведь приказ Гармаша соблюсти и никому ни слова не говорить, но Пивторакожуху сказал. Сам дьявол попутал. Во-первых, известно было, что рудознатец знаком гетману и даже по его универсалу в Чигирин прибыл, а во-вторых, надобно было предупредить, чтобы все было как нужно, если придется при гетмане сверлить пушки. К Степке-оружейнику не подступись без Демида… А сверх всего — хотелось и похвалиться. А еще в глубине сердца была надежда: может, ясновельможный гетман пожалует его своего милостью. Ведь своими глазами увидит, кто тут хозяин, — не Гармаш, конечно, а он, Медведь. Нужно будет в подходящую минутку намекнуть его ясновельможности, что сверловку пушек он сам, Медведь, придумал…

Не стало покоя для Медведя. То, бывало, из рудни домой придет и сидит сиднем в углу за столом, медок попивает, пересчитывает в тысячный раз свои злотые и талеры, прикидывает, когда уж посчастливится ему своим хозяйством обзавестись: прощай, мол, тогда, пан Гармаш, выкуси кукиш, который под самый нос тебе ткну… А теперь где там! Придрался даже к Гафийке:

— Ты не смотри, ведьма! Чтобы все было как у людей!

— Да разве ты человек?

Кинулся на нее с кулаками. А она только плечом повела, засмеялась, змея подколодная. Оставалось только для собственного утешения подумать: «Погоди, еще поговорю и с тобой, когда придет время! А придет!»

Демид Пивторакожуха сказал Степану Чуйкову:

— Вот и гетмана нашего увидишь.

— В гости к тебе, пожалуй, напросится, — пошутил Степан.

Демид промолчал. Сказать по правде, сам чувствовал какое-то беспокойство, не понимая: отчего оно?

Григорий Окунь — тот, узнав от Демида, что гетман будет в Веприке, почесал в затылке, прищурил глаз, поглядел хитро на Пивторакожуха, предложил:

— А не ударить ли челом гетману на проклятого Медведя и его хозяина пана Гармаша? Вот те крест, не помешает…

Чуйков ответил:

— А что из этого выйдет? Гетман уедет, Медведь и Гармаш останутся. Вот и обожжешься. Только пузыри у тебя на руках выскочат.

— На Низ сбегу, — решительно ответил Окунь. — Нет сил глядеть на воровство Медведя да Гармаша…

— Погоди. Убежать всегда успеешь. Посмотрим, как дальше жизнь пойдет, — успокоил Демид, сам, однако, не уверенный в своем совете, хорош он или плох.

Гетмана ожидали в воскресенье, а прибыл он в Веприк в понедельник рано утром.

Вместе с Хмельницким приехали на рудню московский стрелецкий голова Артамон Матвеев, Капуста, Носач, Иванич, Выговский.

Гармаш держался поодаль. Только кивком головы указывал Медведю — мол, так или не так. Хлеб и соль на деревянном блюде, накрытом рушником, подали гетману работные люди — рудники Шаповаленко и Возный.

Хмельницкий взял из закопченных рук блюдо, прижался устами к черствому караваю и передал Носачу; тот ткнул его в руки сотнику Мартыну Терновому, который шел позади.

Демид Пивторакожуха стоял в стороне. Подумал: хорошо-таки поступил, уговорив Степку не показываться на глаза генеральной старшине. Ведь еще в субботу вечером Медведь, словно невзначай, сообщил:

— Державцы из Остра разыскивают какого-то солдата стрелецкого, разбойника, который воровство великое учинил… — Помолчал и хитро спросил: — Уж не твой ли это родич часом? А?

— А если мой? — переспросил Демид, понимая, что хитрить с Медведем ни к чему. — Плетешь, управитель, такое…

Медведь подергал свою реденькую бородку, посоветовал:

— На всякий случай ты его припрячь, оно лучше будет.

А сам подумал: «И для меня лучше: про сверловку пушек водяным способом рассказывать мне будет вольготнее».

Так и сделалось. Когда начали новые пушки осматривать, Медведь, рассказывая, так и подпрыгивал. Окунь только плечами пожимал. Вот брехун! Ишь как выворачивается!

Гармаш прятал в пригоршню улыбку. Пусть позабавится. Оно и лучше, что не показывает того разбойника. Все равно успел уже шепнуть Лаврину Капусте, что беглый стрелец здесь, в Веприке, укрывается. Теперь на что он ему? Кому нужен? Из Разбойного приказа, говорил генеральный писарь, уже вторая грамота пришла про того Степку Чуйкова. Городовой атаман приказал настрого: «Разыскать!» Что ж, Гармаш и в этом деле проявил свою догадливость и ловкость.

Гетман со старшиной осматривали домницу, поставленную Демидом. Гармаш, понимая, что это ко времени и будет приятно гетману, подтолкнул легонько Пивторакожуха в плечо, сказал угодливо:

— Вот он, золотых рук мастер, ваша ясновельможность, — Демид Пивторакожуха.

Хмельницкий ласково протянул руку Демиду.

— Старый приятель, — пояснил спутникам. — Как поживаешь, пане брате?

— Хорошо, пан гетман, — ответил Пивторакожуха.

— Хвалят твое железо, сказывают обозные люди — не крошится, добрые ядра из него. За это спасибо тебе мое великое.

Демид с удивлением смотрел на гетмана. Был уже не тот, каким встретил его в январский день в Переяславе, Похудел вроде, и не такие ровные и широкие плечи, как тогда были. Даже кунтуш из дорогого кармазина с подбитыми синим адамашком отворотами точно с чужого плеча на гетмане. Из-под высокой с собольей оторочкой шапки свисали на лоб седые волосы. Только длинные черные усы были гетманские. На губах играла ласковая улыбка, а глаза из-под бровей глядели испытующе и сурово. Казалось, другое видели перед собой, а не рудню, домницу и кучку работных людей, толпившихся поодаль.

— Нам еще много пушек и ядер надо, — проговорил тихо Хмельницкий, обращаясь к Демиду. — Вскорости новый поход…

Демид проследил его взгляд, скользнувший поверх толпы, куда-то далеко, в степь, лежащую вдоль Черного шляха, за частоколом рудни.

Затем старшина с гетманом пошли глядеть на испытание пушки, недавно только законченной. Носач засучил рукава кунтуша, лихо забил заряд войлочным пыжом, сам вкатил в дуло ядро, сам зажег фитиль, поднес к запальнику и отскочил в сторону.

Пушечный выстрел расколол степную тишину и долгим эхом пошел над долиной Веприка.

Хмельницкий, взявшись за бока, засмеялся.

— Хороший из тебя пушкарь, Тимофей!

Генеральный обозный раскраснелся.

— С этого начинал десять лет назад, — сказал не без удовольствия, точно хотел напомнить всей старшине — не с полковничьими перначами в руках родились.

Обедали гости у Медведя в дому. Гетман сидел на почетном месте. Ел и пил мало. Гармаш то и дело вырастал за спиной, угощал то тем, то другим. Подливал в серебряную чарку вина из округлого медведика, приговаривая:

— Заморское, ваша ясновельможность, из самой Венеции.

Хмельницкий на эти слова только глазом повел. Гармаш закашлялся, проворно отошел в сторону. Выговский поднял кубок, встал.

— Думаю, пан гетман, следует здоровье папа Степана Гармаша выпить. Хорошее дело начал. Хвалы за него достоин.

— А что ж, Гармаш молодец, — подхватил Носач, уже успевший дернуть несколько чарок старой литовской водки, настоянной на можжевеловых ягодах и зверобое.

Хмельницкий, будто и не слыхал сказанного писарем, обернулся к Артамону Матвееву, который сидел по правую руку, коснулся чарой его кубка, сказал дружелюбно:

— Твое здоровье, воевода!

— Будем здоровы, гетман, — отозвался Матвеев, с усмешкой покосившийся на Выговского.

Выговский смешался, но тоже протянул кубок к Артамону Матвееву.

Гармаш оробел. Присел на краешек скамьи рядом с Иваничем. Тот толкнул его локтем, точно подбадривал: «Ничего, не тужи, все уладится». А Гармашу пришло на память давнее. То и дело вспоминал, как Хмельницкий швырнул его наземь перед мужичьем, оскорбил. А за что? Кричал люто: «Зачем нищих плодишь?» Такие обиды не забываются.

…Работные люди собрались перед хатой Пивторакожуха. Александра поставила на стол под липой три сулеи питьевого меда. Василько прижимался к отцовским коленям. Слушал, о чем толкуют взрослые.

Чуйков лежал на чердаке. Крыша нагрелась на солнце. Вспотел так, что рубаха промокла. Сквозь щелку поглядывал сверху на людей, усевшихся вокруг липы. Больше всех расшумелся Окунь:

— Вот, слышите, что гетман Демиду сказал: снова войне быть…

— Отчего быть, если она и не прекращалась! — сказал работный человек Возный. — Это у нас здесь тихо, а на Горыни, за Днепром, там стрельба и не утихала…

— Вот погоди, и тебя в войско возьмут, — пообещал Окунь.

— А я с охотой, — отозвался Возный. — Лучше, чем здесь железом шкуру с себя сдирать.

Кузнец Гулый, потирая руки после доброй кружки меда, удивленно сказал Окуню:

— Гляжу на тебя и удивляюсь, Грицько: не научила тебя беда. Чего хочешь? Ты только подумай: веру отцовскую исповедовать можем беспрепятственно, униатских попов выгнали, панами-ляхами и не смердит… Чего тебе еще захотелось?

— Кожух без сорочки не греет, — многозначительно заметил Окунь.

— Не соображу, — заморгал глазами Гулый.

— А я тебе помогу, — согласился Окунь. — Воля эта для посполитого все одно, что кожух без сорочки… Земли у нас — только что под ногтями после целодневного труда… Теперь сообразил?

— Вроде бы, — мотнул головой Гулый, — Что ж, может, у гетмана попросить, челом ему ударить? Разве так?..

— А ты попробуй, — заметил Окунь, — Вот и я хотел, да Пивторакожуха не советует.

Демид только глазами повел на Окуня. Его другое грызло: как бы беды какой с Чуйковым не сталось… Федько Медведь на все способен.

…А беда сталась. Пришли ночью трое казаков с Медведем, повертелись в хате. Федько глазом моргнул на чердак, казаки, потоптавшись, неохотно полезли, а там и искать не нужно было — навстречу им с соломы поднялся Степан Чуйков, спросил спокойно:

— За мной?

Снизу донесся пискливый голос Медведя:

— За тобой, голубь, за тобой…

Александра закрыла лицо руками, заплакала.

Казаки неловко топтались на месте. Пивторакожуха погрозил кулаком управителю. Процедил сквозь зубы:

— Обожди, холуй! Тебе еще отплатится!

— Угрожаешь? Вот я о том пану Гармашу скажу, он по голове не погладит. Злодея укрывал! Обманул папа Гармаша, сказал — родич…

— Родич и есть! — сердито воскликнула Александра. — Стыдно вам, стыдно…

— Что ж он, может, брат тебе? — ехидно спросил Медведь.

— Брат, — ответила твердо Александра. — Брат, — повторила она и крепко обняла Степана Чуйкова.

— Не гневайся, Степан, — сказал Демид. — Я до гетмана доберусь, в ноги паду, все хорошо будет.

Увели казаки Степана.

Только заря заалела на востоке, Демид кинулся к дому управителя, где ночевал гетман. Казаки на крыльцо остановили. Высунулся из окна старый знакомец, есаул Лучепко. Подмигнул хитрым глазом, крикнул казакам:

— Пропустите!

…Стоял перед Хмельницким Демид, ждал спасительного слова. Все уже рассказал Демид про Степана Чуйкова. С Тулы начал. Все, что знал, сказал Хмельницкому. В ноги кланялся гетману, челом бил.

— Прикажи, пан гетман, отпустить Степана Чуйкова. Ведь не лях, не татарин — одной веры, как брат родной мне.

Хмельницкий сосал трубку, постукивал пальцами по столу, пряча под веками блеск глаз. О чем задумался? Как решит? Демид, затаив дыхание, ждал.

— Не могу, — услыхал он голос гетмана. — Не могу, Пивторакожуха.

Демид встретил глазами суровый взгляд гетмана, прочитал в нем больше, чем услышал из уст его.

— Тот Чуйков Степан учинил воровство. Разбойный приказ из Москвы требует именем царя Алексеи Михайловича, чтобы он был пойман и возвращен. А царево слово — закон, казак.

— Не дело поступать так, гетман, — с укоризной произнес Демид. — Надеялись на тебя, как на отца родного… — Знал — говорит лишнее, но не в силах был сдержать себя. — Не вор он, пан гетман, а смелый воин и оружейник знаменитый. Почто на расправу посылаешь его, гетман?

Голос Демида задрожал. Хмельницкий поглядел пристально, отодвинулся, сказал резко:

— Будет, как велено городовым атаманом. Потакать ворам не стану. Ступай, Пивторакожуха. И ты своевольничать начинаешь… Пошел вон!

Молча повернулся Демид и, не поклонясь, вышел из дома.

Еще старшина не садилась завтракать, как писарь Пшеничный, облизывая языком кончики куцых усов, кончал уже грамоту стольнику Троекурову на Москву. Федь-но Медведь заглядывал через плечо, как быстро бегает Писарева ручка по желтому полю бумаги, жаловался:

— Вот те крест, обещался Пивторакожуха на меня нападение совершить… Говорил — прибью… И казаки слыхали. Поспрошайте их, пан писарь.

Пшеничный довольно подкрутил усы. Паном писарем его в Чигирине никто не называл. Хотелось сказать что-нибудь утешительное угодливому управителю, а еще больше потому, что пани управительша так и стреляла в него глазами. Вчера дважды удалось и за локоть ущипнуть. Всем этим был он доволен и сказал ласково Медведю:

— Можешь жаловаться, пану Капусте. А ежели казаки слыхали, так они жалобу подтвердят, и тогда Пивторакожуху не миновать виселицы…

Кинулся Федор Медведь к казакам, ходившим за Чуйковым. Те отмахнулись, как от мухи: «Не слыхали ничего, ступай ты ко всем чертям». Так на кого жаловаться? На казаков? Плюнул Медведь, пошел на рудню. Что было делать?

Артамон Матвеев, которому Лаврин Капуста сказал, что разыскиваемого солдата — пушкаря Степана Чуйкова — нашли случайно в Веприке, промолчал.

Матвееву вспомнилась ночь в лагере, слова этого Чуйкова про царя. Хорошо их запомнил. То, что Цыклеру морду набил, — это не важно, можно бы отпустить на все четыре стороны, пес с ним. Но что слова воровские про царя и бояр говорил — это уже не пустяки. Пусть прогуляется в Разбойный приказ, там поучат разуму. Сказал о том коротко Капусте:

— Отправь его к стольнику Троекурову.

На этом и покончили дело.

А для Степана Чуйкова опо только начиналось. Посадили его в телегу. Сзади и впереди конные казаки,

16

Сотник Мартын Терновой досадовал. Каких только неприятных поручений не навязывал ему городовой атаман Чигиринский! Больше того — знал уже хорошо, за что Степана Чуйкова на Москву отправляют. Придержал Мартын коня, поравнялась с ним телега, где, свесив ноги через грядку, сидел с трубкой во рту Степан Чуйков и толковал о чем-то с казаками, сопровождавшими его. Когда подъехали к Терновому, замолчали. Мартын рассердился: «Вишь, какие! Прячутся от меня, дьяволы!» Несколько минут молча разглядывал Чуйкова. Смуглое, загорелое лицо стрельца, спокойный блеск умных глаз понравились Мартыну. он вздохнул: «Хоть бы городовому атаману за это дело черти ночью приснились! Придумал такое для казака!»

На ночлег казаки остановились в придорожном селе Корниевке.

Значковой Клим Закусило, медлительный, коренастый казак, любивший и отдохнуть и вкусно поесть, поместил Мартына у войта и сам там расположился, а Чуйкова приказал запереть в сарае и у ворот поставил казака, чтобы стерег его.

Мартыну и еда в рот не шла. Сидел за столом и с удивлением даже смотрел, как Клим Закусило рвал белыми крепкими зубами бараний бок. А не успел еще значковой дожевать все мясо, как хозяйка притащила ему сковородку, откуда глядели целых двенадцать желтков! Мартын вспомнил, как казаки, посмеиваясь над значковым, говорили: «Когда наш Клим Закусило закусывает, так хоть басурмана положи перед ним на стол — и того съест».

Мартыну надоело глядеть, как значковой ужинает, и он вышел из хаты.

У ворот сарая сидел на бревнышке казак. Увидев сотника, вскочил на ноги.

Мартын подошел ближе.

— Стережешь, Тарас?

— Так точно, пан сотник. Приказал Закусило, вот и стерегу, — Понизив голос, добавил: — Если бы ляха или басурмана, тогда понятно было бы, а так и сам не разберу… Толковал с ним, за что да почему, а он такое рассказал, что думаю, сотник…

— Не нашего ума это, Тарас, — махнул рукой Мартын и, точно решившись на что-то, вдруг добавил: — И правда, чего тебе тут торчать? Не убежит. Ворота запер?

— А как же!

— Так ступай в хату, там Закусило бараний бок никак не одолеет; может, с тобой поделится…

— Слушаюсь! — с радостью откликнулся Тарас и заторопился в хату.

Мартын молча постоял, потом, решившись, откинул засов и отворил дверь.

— Выходи, казак, — сказал он в темноту сарая.

Долго ждать не пришлось. Потирая лицо ладонями, Чуйков вышел из сарая.

— Может, ошибся, пан сотник, не меня звал? Какой я казак?

— Захочешь — казаком будешь, — с улыбкой ответил Терновой, — Садись, — указал рукой на колоду и сел сам.

Чуйков молча опустился на колоду, достал из кармана люльку.

— Вот что тебе скажу, — заговорил Мартын, наблюдая, как закуривает от трута Чуйков, — через часок, как уснут казаки, выходи, брат, из сарая, бери моего коня и скачи куда-нибудь подальше, хоть на Москву, хоть на Дон, куда сердцу любо… — Помолчал и добавил: — Где тебе покойнее будет.

Чуйков даже люльку изо рта вынул. Чего-чего, а такого не ожидал услыхать от сотника.

— Ты на меня не гляди, как на Нерукотворного спаса, ты слушай, если тебе воля дорога! Я тебе добра хочу…

— Вижу, что не зла, — отозвался Чуйков, — да не верится…

— А ты верь. Я тебе злого не желаю. Обидеть тебя не хочу.

Чуйков молчал, искоса поглядывая на Мартына.

— Мне про тебя Демид Пивторакожуха рассказал. Вот и деньги просил тебе передать, держи.

Мартын опустил в теплую ладонь завернутые в платок злотые.

— Спасибо, — тихо сказал Чуйков, — спасибо тебе, брат.

— Ну, вот и сговорились. Легче, пожалуй, чем тебе пришлось бы сговариваться с боярином. Конь мой у коновязи, по правую руку от ворот, стоит оседланный. Ты на него взбирайся и скачи.

— Спасибо тебе, — повторил Чуйков.

— А ты еще не благодари, — вроде бы недовольно сказал Мартын. — Куда ж поскачешь — на Москву или на Дон?

— Мне еще допрежь того казак ваш Гуляй-День на Низ советовал бежать…

Мартын так и подскочил на бревне.

— Гуляй-День, говоришь? Вот рыцарь бесовский! Так ты его знаешь? Что ж раньше не сказал? Что ж ты молчал, дьявол?

— Откуда мне было знать, что ты Гуляй-Дня знаешь? Он-то меня и выручил еще под Шкловом…

Мартын внимательно выслушал рассказ Степана Чуйкова.

Когда Степан замолчал, они еще долго сидели рядом. Уже погас свет в хате. Докучные мысли роились в голове у Мартына. Воевал стрелец шляхту, крепость Шклов на аккорд брал, в полон взял полковника-ляха — а какая благодарность?

— Не знаю, что и посоветовать тебе. Куда ехать? Может, на Низ, а может, на Дон. Сам решай. Только скажу: езжай поскорей. Нам за волю биться еще долго, и одно знаю: живы будем, не падем от сабли ляшской или стрелы басурманской, — стоять нам с тобой в одном строю за волю и веру нашу. Так вот поезжай, Чуйков, поезжай и не теряй времени.

Мартын решительно поднялся с колоды. Встал и Чуйков. Сотник быстро подошел к коновязи, отвязал своего коня.

— Садись, — прошептал он, держа коня за повод.

Чуйков только сказал:

— Дай обнять тебя, побратим.

Они крепко обнялись, и Чуйков вскочил в седло.

— Пистоль в седельной суме, а сабля у седла. Пригодятся тебе.

— Прощевай, брат, — проговорил Чуйков, нащупывая саблю в ножнах, притороченных к луке седла.

Мартын откинул засов у ворог, и Чуйков выехал на дорогу.

Где-то залаяла собака. Щербатый месяц, еще недавно рассыпавший по земле серебристое сияние, как заговорщик, спрятался за тучу. Конский топот затих где-то в конце улицы.

— Счастья тебе, Степан Чуйков! — проговорил Мартын.

Огненный хвост падучей звезды рассек небосклон и растаял.

17

…С красного крыльца канцелярии городового Чигиринского атамана есаул Яцько Ходыка читал выстроенным в четыре ряда казакам Чигиринской значковой сотни универсал гетмана.

Прошел дождь, и, словно в обновках, красовались ярко-зеленой листвой пышные клены, покачивались по сторонам крыльца раскидистые липы, пахло свежескошенным сеном. До самого Тясмина расстилались заливные луга.

Казаки стояли навытяжку, при саблях и мушкетах, как полагалось в таких случаях. На два шага впереди строя стоял, расправив плечи, сотник Терновой рядом с сотником Назаром Лисовченком и, как и вся сотня, внимательно слушал прерывистый голос есаула.

Яцько Ходыка, выпятив грудь и то и дело трогая левой рукой рыжеватый ус, басовитым голосом выкрикивал слова гетманского универсала:

— «Богдан Хмельницкий с Войском его царского величества Запорожским, гетман всея Украины, всем купно и каждому в отдельности, кому о том ведать надлежит, панам полковникам, есаулам, сотникам, атаманам и всему войску, объявляю к сведению, что сотник нашего войска, Чигиринского городового полка, Терновой Мартын нарушил наше повеление и пособил своим неслыханным небрежением беглому стрельцу, коего разыскивал Разбойный приказ на Москве; и поелику оный сотник Терновой Мартын, так учинивший, присягу нарушил, должен он за такое воровство быть покаран смертью; но поелику сотник Терновой Мартын был нами пожалован в сотники за рыцарство и подвиги в бою с врагом нашим извечным — польскою шляхтой, оного Тернового Мартына из сотников разжаловать и отписать казаком в реестр пятой сотни Чигиринского полка».

Есаул Ходыка выдохнул воздух, снова набрал полную грудь и рявкнул так, что далекое эхо покатилось где-то за Тясмином:

«Дано в Чигирине, года тысяча шестьсот пятьдесят пятого. Богдан Хмельницкий — собственною рукой».

Хорунжий сотни Гаврило Зарыйнос подошел к побледневшему Мартыну. Довбыши ударили в котлы. Хорунжий протянул руку к Мартыновой сабле, отвязал от эфеса кисть алого бархата — знак сотника — и отдал ее есаулу Ходыке.

— Казак пятой сотни Терновой Мартын, можешь идти в свою сотню, — надменно пробасил Яцько Ходыка.

Мартын, не оглядываясь, уставя глаза в землю, круто повернулся на каблуках и ровным шагом, не сбиваясь с ноги, пошел прочь со двора городового атамана.

…Все это еще долго вспоминал Мартын. Да разве мог забыть? Не обида незаслуженная терзала сердце. Не за себя болел душой, нет! Никак не мог примириться с неправдой, постигшей Степана Чуйкова. За что тому слоняться по свету, бедовать, изнывать в нужде, маяться одинокому? За что? И от этих горьких мыслей еще крепче сжимал в руке саблю, еще сильнее ненавидел кичливое панство. И когда Чигиринский полк выступил на войну, Мартын Терновой облегченно вздохнул и сказал своему побратиму, с которым ехал в одном ряду:

— Ударим, Койдаш, по панам-ляхам так, что земля задрожит, небо ужаснется. До самой Варшавы дойдем. Нам сейчас одного добиться — чтобы панов-ляхов на Украине вовек не было.

Шутник, весельчак и запевала Койдаш, пуская коня по узенькой тропке, вившейся среди хлебов, весело отозвался:

— А как же! Запляшут паны-ляхи с братчинами иезуитами, когда на саблях гопака вжарим!

Но кто радовался беде Мартына — это полковой есаул Яцько Ходыка. Не раз на марше кивнет полковому писарю Семену Белобыку на Тернового, распушит усы и не удержится, чтобы не заметить:

— Бог правду видит. Не кумедия разве? Посполитый сероштанник, а стал сотником. Ну, обласкала тебя доля, выпало тебе заслужить великую милость от гетмана, так и береги ее, держись достойных людей. Правду сказано: из Ивана не выйдет пана.

Смеялся Яцько Ходыка. Хохотал, прямо за бока хватался Семен Белобык. Накрутил гетман хвоста этому Терновому! А то такой уж стал, что куда тебе! И на Москву ездил, и возле Капусты вертелся, и на Дон посылали, а нынче — гляди… Допрыгался, матери его ковинька! А все почему? Слишком много воли дал посполитым гетман. Оно известно — война того требует. Но после войны иначе придется поступать. Вот полковник Тетеря говорил — и боярам на Москве, и самому царю не по нраву своевольство черни. Казаком не делаются, а рождаются, правильно говорит пан Тетеря! А чернь посполитая, вишь, вся в казаки полезла. Кто же на пашне работать будет? Всем захотелось вольных земель. Что ж, оно известно, земли столько, что хоть десять дней и десять ночей скачи на добром коне, все равно не объедешь. Озер и прудов не перечесть, поемных лугов да лесов столько, что все небо ими закрыть можно. Богатая земля — самое ценное сокровище. Недаром паны-ляхи аж когтями за нее цепляются, зубами вгрызаются. Однако все законом предусмотрено: кому ранговыми землями владеть, кому с сохой да бороной ходить, кому на монашеских землях работать, кому подпомощником казаку быть, а кому в реестре.

Правда, полковой писарь Семен Белобык, рассуждая так, не советовал Яцьку Ходыке говорить о том вслух. Пусть пройдет время. Пусть настанет войне конец. Теперь за царем — как за стеною Печерской. Покойно и чинно. Только и жить достойному человеку. А хлопам всяческие льготы тоже даны. Веру свою исповедуй свободно, на то запрета нет. Басурманов да ляхов не бойся. Работай на земле, как тебе богом назначено. Почитай родовое казачество, старшину, на царя уповай. Чего еще нужно?

Яцько Ходыка таким речам, говоренным уже не раз и и походе и до похода, в Чигирине, только диву давался. Прямо за голову хватался.

— Гетманский разум у тебя, Семен.

Белобык шмыгал приплюснутым носом, опрокидывал чарочку за чарочкой.

— Меня, Яцько, держись — не пропадешь!

И верно, знал Яцько Ходыка, чего держаться. На Каневщине, под Трипольем, хутор Песковатый — владение есаулово. Теперь там старый батько хозяйничает, Антон Ходыка. Есть о чем позаботиться. Две мельницы на четыре постава, амбары, полные зерном, пасека на сто ульев, в прудах такие карпы да щуки, что, когда возы с товаром приезжают на базар в Киев, покупатели только вокруг них и толпятся. По соседству вдоволь еще заливных лугов с сеножатями, не худо было бы и их к своему имению присоединить, может, если поход удачный будет, получит от гетмана универсал на новые маетности…

…Полк двигался не спеша. Таков был приказ. Шесть тысяч конников растянулись длинною лентой. В селах останавливались на отдых. Знали — из Умани, из Белой Церкви, из Полтавы, из Миргорода, из Винницы, из Прилук и Лубен тоже выступило уже войско.

Под Старым Константиновом остановились в степи на более долгое время. Подтянулись другие полки. Мартын Терновой, едучи с казаками по овес для обоза, увидел посреди леса, на лужайке, белый шатер, окруженный стражей; над шатром ветер играл белым бунчуком на высоком древке. Сердце сильнее забилось в груди. Зарябило в глазах. Сразу понял — гетман прибыл к войску. Еще недавно и ои был бы тут, при особе гетмана. Рядом с гетманским шатром ставили еще шатры для старшины. «Что ж, им, видать, и без меня весело», — подумал печально и стегнул плетью коня. А возвращаясь из обоза, остановился напоить коня в лесном озерце. Услыхал за спиной конский топот, оглянулся и увидел гетмана на лошади. Хмельницкий с Мужиловским и Пушкарем тоже подъезжали к озерцу. Мартын хотел незаметно отъехать, но не успел.

— Скоро в Висле коня поить будешь, казак! — проговорил гетман.

— Челом, ваша ясновельможность, — поздоровался Мартын, снимая шапку.

Хмельницкий поднял бровь, узнал Тернового.

— А, своевольник! — Отпустив поводья коню, который припал тубами к воде, он с улыбкой в глазах глядел на Мартына и вдруг весело засмеялся. — Что, не сладко после сотника в казаках ходить?

— Казаком начинал шляхту воевать, — глухо проговорил Мартын.

Хмельницкий посмотрел внимательно на Тернового. Мартын осмелел:

— В казаках и шляхту рубать сподручнее.

— Язык у тебя не хуже сабли, — не то похвалил, не то осудил Пушкарь.

Хмельницкий дернул повод. Конь недовольно фыркнул, ударил передним копытом по воде, полетели брызги.

Гетман и полковники уехали. Мартын возвращался в табор веселый. Чувство такое было, точно кого-то победил. Из табора потянуло вкусным запахом. Над треногами курился дым. В медных котлах уже варили саламату, и по запаху, который шел оттуда, можно было догадаться, что кухари щедро заправили ее салом. На площадке, посыпанной песком, возле бочек с пивом хлопотал есаул Яцько Ходыка. Мартын еще издали узнал его синий кунтуш.

Отпустил поводья коню и запел:

Oii коню мiй, коню, заграй пiдо много,

Ти розбий тугу мою,

Розбий, розбий тугу по темному лугу,

Козаковi та молодому.

Ой, згадай мене, моя стара нене,

Як сядеш увечерi iсти:

«Десь моя дитина на чужiй сторонi

Та нема од неi вicтi».

Так с песней подъехал к площадке, одним прыжком соскочил с коня, с подчеркнутым почтением сказал Ходыке:

— Челом, пан полковой есаул. Все исполнил, как тобой велено. Овес будет да еще из обоза десять бочек пива.

Яцько Ходыка подкрутил усы. Вот как уважает его Терновой! Надрали чуб — и почтительным стал. Не замечал насмешки, скрывавшейся в Мартыновом голосе. Казаки переглядывались, пересмеивались.

— С гетманом видался, — сказал Ходыке Мартын, расседлывая коня, — про тебя, пан есаул, спрашивал…

Ходыка остолбенел. Только по хохоту казаков догадался, как это спрашивал о нем гетман. Погрозил Мартыну кулаком, плюнул под ноги и ушел прочь от толпы казаков в свой шатер.

18

…Что ни предпринимала Варшава на протяжении всего года, чтобы навязать Хмельницкому войну с ордой, но успеха не достигла.

Политика твердой руки, какой Хмельницкий держался в отношении Бахчисарая, стала той неодолимою стеной, штурмовать которую не осмеливался новый крымский хан Магомет-Гирей. Дальше мелких набегов, угроз, проклятий, запугиваний он не шел. Да и мурзы плохо слушались нового хана. После того как казаки разгромили ширинскую орду, после того как струги донцов и челны запорожцев появились в черноморских водах, мало кому из ханских мурз хотелось, ради выгоды Речи Посполитой, терять свои награбленные раньше сокровища, а чего доброго и головы…

Султан Мохаммед пока что фирмана о помощи полякам не присылал. Там, в Стамбуле, новый великий визирь Магомет-Кепрели, после того как побывал у него посол Хмельницкого Лаприн Капуста, сделался осторожен. Намерения орды тоже не были тайной для Чигирина и Москвы.

Посол Московского царя Федор Ладыженский, возвращаясь из Бахчисарая, привез важные вести. Орда готовится к зиме 1655 года. Тогда и решено было в Кремле и в Чигирине предупредить козни хана и замыслы короля Яна-Казимира.

Высокое шляхетство в Варшаве и Кракове, в Люблине и Львове после поражения полков Радзивилла на Белой Руси и в Литве, после того как свыше двухсот городов сдались или взяты были с боя московским и казацким войском, совсем растерялось. Теперь многие из панов, съезжаясь на сеймики, вспоминали с великой скорбью те десять лет золотого спокойствия для Речи Посполитой, которые продолжались с 1638 по 1648 год.

Однако Станислав Потоцкий, коронный гетман польский, именовавший себя «альтер рекс», то есть второй король Речи Посполитой, в эти самые трудные и горестные для шляхты времена не терял своей уверенности и гордости. Новые полки собирал он под свою булаву. Где мог, набирал новое войско. Ездил сам к трансильванскому князю Ракоцию, десять тысяч мадьяр привел с собой. Теперь они стояли постоем за Збручем и только ждали сигнала.

Первое дело, как говорил коронный гетман на генеральном совете в Гродне, — не дать войску, идущему из Белой Руси, соединиться с главными силами Хмельницкого.

Принято было немало мер, чтобы ускорить поход крымской орды. Хану Магомет-Гирею послали щедрые упоминки. Вопреки желанию пришлось это сделать.

Пятьдесят тысяч дукатов, привезенных из Ватикана, отправили в окованных железом бочках в Бахчисарай. Сенатор Яскульский, воротясь в Варшаву, оповестил короля и региментарей, что Магомет-Гирей вроде бы подобрел: избранным лицам из воевод было предъявлено тайное соглашение о том, что хан выступит с ордой на Украину, как только подмерзнет земля.

Могли ли думать король и коронный гетман, что это соглашение слово в слово было известно гетману Хмельницкому?

Из Чигирина, переписанное четкою рукой, соглашение между ханом и королем отправилось в Москву, в Посольский приказ. Его внимательно прочитали князь Прозоровский, Бутурлин, Ордын-Нащокин. Показали царю.

…Новый королевский указ о посполитом рушении был читан во всех гминах и магистратских городах. Велено было каждому способному носить оружие явиться в полки. У кого нет седла — садиться на коня без седла, у кого коня нет — идти пешком.

Ксендзы и монахи вопили всюду, что Речь Посполитая в смертельной опасности. Антихрист, схизматик Хмель вместе со своими московскими союзниками идет разорять коронные земли и уничтожать католическую веру. Пусть знают все люди католического вероисповедания: не будет пощады ни малому, ни старому, ни девушкам, ни юношам, смерть и адские муки угрожают всему живому, что рождено дыханием святой римской веры. Поэтому король, сенаторы и воеводы, старосты и подстаросты, подсудки и стражники — все сообща призывают стать стеной против еретической чумы, до одного истребить всех схизматиков и возвратить под скипетр Речи Посполитой самим папой издавна утвержденные владения — Украину, Белую Русь, Литву, — дойти до самой Москвы, и тогда вновь золотой мир настанет в государстве.

Посол французского короля Роже Шаверни, прибыв в Варшаву, сказал Яну-Казимиру: как только коронное войско станет на Днепре, король Людовик XIV нарушит договор о мире между Москвой и Францией. Тогда быть войне. А сейчас будто бы между королем и царем существует дружба и согласие.

Из Лиона в Гданьск прибыло пять кораблей. Привезли двадцать пять тысяч мушкетов, сто легких пушек, много пороха и прочего снаряжения.

Посол австрийского императора Алегретти, возвращаясь из Москвы, куда ездил засвидетельствовать почтение царю Алексею Михайловичу от императора Фердинанда III и справиться о здравии, остановился в Варшаве.

На приватной аудиенции у Яна-Казимира, в присутствии канцлера Лещинского, посол сказал:

— Главное — поссорить Хмельницкого с Москвой. Поверьте мне: если возбудить в Москве неприязнь к Хмельницкому, Москва отступится от гетмана — и конец ему. Этого добивайтесь.

Канцлер начал просить посла, чтобы Вена сделала демарш туркам относительно оказания помощи Речи Посполитой. Куда там! Посол руками разводил: мол, сие никак сейчас невозможно, да и вам лучше, пусть турки с Венецией возятся, а мы все сообща здесь, на юге, своего добьемся. Единственное, что удалось, — получить обещание посла, что и Вена будет всеми средствами подговаривать Москву против Хмельницкого, чтобы веры ему не давали.

Барон Алегретти знал также, что и шведы готовятся к войне, но только, на кого первого ударят, этого не разведал. Может быть, на Москву, может быть, на Речь Посполитую. Понятно, Карл-Густав свои загребущие лапы протянет туда, где плохо лежит… Если и начнет войну против Речи Посполитой, то для того лишь, чтобы через ее земли, через Украину пройти на Москву. С юга шведам удобнее идти походом, чем с севера, а если еще в их подданство перейдут поляки и украинцы, тогда, естественно, Карлу останется только считать свои победы… Конечно, все эти свои соображения посол в Варшаве не высказал. Это надлежало приберечь для Вены.

В августе, когда уже убрали хлеб на полях и из царства Московского прибыло двадцать обозов с хлебом в помощь поспольству, Хмельницкий под Старым Константиновом скликал все войско на раду. Ударили довбыши в котлы, затрубили трубы, стали строиться в долине полки, точно маками зацвело скошенное поле. Тогда впервые многие увидали при гетмане молодого гетманича Юрася.

Он стоял у помоста в казацком кунтуше, бросая беспокойные взгляды из-под опущенных век.

Князь Алексей Трубецкой, наклонившись к боярину Бутурлину, шепнул на ухо, кивнув на Юрася:

— Этому гетманичу больше подходит гусей пасти, чем гетманствовать.

Выговский услыхал это, злобно усмехнулся. Решил — пригодятся эти слова на будущее.

Хмельницкий поднял булаву и заговорил:

— Панове старшина, вы знаете — против нас великая и сильная армия. Но сейчас и мы в крепости и силе. Чтобы труды наши не остались втуне, приказываю, паны старшина, идти с великим бережением. Старый Потоцкий, этот негодяй, человек без чести и веры, палач из палачей, не знает границ своей жестокости. Мои люди принесли весть с земель Червонной Украины, что гетман Потоцкий жестоко терзает всех русских, бросает в подвалы и заливает водой, как чумных крыс. Все православные божьи храмы превратил в конюшни. На Покутье жжет села. Смрад от сожженных тел тучей стоит над селами и городами.

— Так же надлежит поступать и нам со всеми ляхами! — выкрикнул Выговскпй.

Хмельницкий гневно махнул рукой.

— Помолчи, писарь, тебя не спрашивают! А ежели ты так мыслишь, то я мыслю иначе: не со всеми ляхами так поступать будем! Нет! В чем провинился гречкосей лях перед нашим краем? Разве он староством на Винничине или Лубенщипе владел? Разве он сокращал реестры и сажал на кол казаков-запорожцев?

— Не он, пан гетман!

— То папы Потоцкие и Вишневецкие!

— Калиновского забыл!

— А Конецпольский!

— А еще Заславский! — багровые от натуги, кричали казаки.

Хмельницкий перевел дыхание.

— Вот я и говорю, друзья-товарищи, — будем карать нещадно панов-ляхов, которые над людьми нашими ругаются и лютым мукам предают. А гречкосеям, тем, кто в наше войско идти хочет, кто на милость и слово царя нашего Алексея Михайловича сдается, — тем наша порука. Верно говорю, казаки?

— Верно, гетман!

— Вот это по-казацки!

— Полки царя Московского стоят с нами плечом к плечу! Разве страшны нам все хоругви Речи Посполитой и все те немцы, швейцарцы, мадьяры и молдаване, валахи и шведы, которые, надев на себя железные панцири и стальные шлемы, задумали воевать наш край?

Тишина стояла над бескрайными лугами, над зелеными крутоярами. Басовитый голос Хмельницкого разносился далеко, до самых зарослей, где сгрудились возы казацкой пехоты, которая валом повалила в войско, едва начался поход.

— Спрашиваю вас, казаки: страшны ли нам паны-ляхи и их кварцяное войско вместе со всеми разбойниками, бродягами и грабителями, у которых глаза завидущие и руки загребущие? Что скажете, воины за веру и волю?

И густую тишину, в которой гулко прозвучал вопрос гетмана, разорвал громовым ударом неслыханной силы клич:

— Смерть шляхте!

— Веди нас, гетман!

— Вырубим всех этих зайончковских в пень!

Хмельницкий высоко поднял над головой булаву. В глазах его, облагающих жарким огнем, вспыхнуло то непреоборимое упорство, которое передавалось всему войску, словно тысячи невидимых лучей были в его взгляде. Голосом, который хорошо знали казаки по всей Украине, Хмельницкий крикнул зычно:

— За волю, казаки, за веру, за землю нашу родную — вперед!

— За волю!

— За веру!

— Веди нас, гетман!

— Веди, Хмель!

…Давно окончилась рада, уже читан был в полках универсал гетмана, куда кому идти дальше, а казаки все еще толковали меж собой, хвалили гетмана Хмеля, стрельцов московских, воевод-бояр.

Вечерней порой казаки гетманской стражи свернули шатры гетмана и боярина Бутурлина, сняли походные шалаши. В последний раз над лугами под Старым Константиновом затрубили трубачи. В древней церквушке в придорожном селе Смиряги ударил колокол на звоннице. Войско двинулось.

Когда стали табором за Збручем, Иван Выговский пришел в шатер боярина Бутурлина. Поклонился низко, скрещенные руки прижал к груди, сказал:

— Свою голову на твой суд отдаю, но уповаю на милость твою, боярин, и дальновидность. А еще потому, что царю нашему, его величеству Алексею Михайловичу, только добра и счастья желаю, как верный слуга его, уведомляю тебя о таком: гетман Хмельницкий только с коронным гетманом Потоцким враждует, а с королем Яном-Казимиром замириться хочет и обещает снова ему поддаться. Вот тебе грамота от правителя королевской канцелярии Ремигиана Пясецкого, писанная на имя Хмельницкого, — от верных людей получил ее. Из нее видно, о чем гетман писал и на что надеется.

Выговский положил перед Бутурлиным свернутый пергаментный свиток с привешенной к нему печатью.

Бутурлин взял в руки свиток, внимательно оглядел печать. Подлинная. Королевская. Ни слова не сказал, только сверлил глазами Выговского. Тот вытер платком усы, словно только что чем-то полакомился, поклонился низко и предупредил боярина:

— Грамоты этой гетман еще не читал, а будешь спрашивать его, на меня не ссылайся, скажи — твои люди гонца королевского перехватили и грамоту отобрали.

…В ночь, когда передовой полк Ивана Богуна взял приступом Тернополь, гонец с грамотой Ремигиана Пясецкого поскакал в Москву, в Посольский приказ, чтобы вручить ее в собственные руки князя Семена Васильевича Прозоровского.

Генеральный писарь Иван Выговский как нельзя лучше выполнил поручения Иеронима Ястрембского,

19

Отряд опришков спустился с гор еще в начале июля. Полку жолнеров, посланному разбить его, пришлось бежать. Опришки забрали у отряда оружие, многих перебили, с десяток жолнеров перешло к повстанцам.

Стах Лютек и Павло Федорчук — как братья кровные. Всюду вместе, где один, там и другой. Когда услыхали, что войско Хмельницкого выступило за Збруч, сразу решили — идти навстречу ему.

Кварцяные жолнеры с перепугу пустили слух, что это не отряд повстанцев, а большой полк самого Хмельницкого. Полк этот, говорили, ведет Иван Богун, и воины у него не посполитые поляки да гуцулы, а переодетые казаки.

Но в селах, куда входили повстанцы, быстро удостоверялись, что и впрямь у страха глаза велики. Теперь уже в отряде насчитывалось пятьсот конников, да еще сот семь двигались пешком и в телегах.

Высланная разведка принесла хорошие вести. Казаки направлялись на Львов. Туда и решили пробиваться Федорчук и Лютек. В Сандомире собирались жолнерские полки, чтобы идти под Слонигрудек к Потоцкому. Путь на Львов с запада был свободен. Лютек посоветовал дать людям отдохнуть ночь, а наутро выступать.

На том и согласились. Но только расположились табором в роще на берегу быстрой речушки, прискакал верхом парубок, скатился с лошади и заговорил, точно горохом посыпал:

— Людп-воины, помогите… Прислали до вас хлопы, чтобы выручили нашу гмину… Прогнали мы шляхтича нашего Скрыньского. И в других гминах тоже прогнали… Но привез войт Бовзюк весть из Коломыи, что идет великое войско шведское и снова будет возвращать шляхту на ее волости, а нас на колы сажать… А шляхтичи все бумаги на владение землей и селянами и все грамоты залоговые, заемные письма, арендные условия — все это в железную скрыню спрятали и в костеле зарыли. А придут шведы или воротятся шляхтичи, откопают все это — тогда как же…

Вокруг парубка столпились повстанцы. Ловили каждое слово. Лютек схватил его за руку.

— Откуда же ты и кто ты? Наговорил такого, что сразу не разберешь.

— Из Наварии я, люди-воины… Прослышали мы, что тут отряд Лютека и Федорчука, что у вас за полковника Иван Богун, вот мы и порошили скакать сюда и вас кликать… Чтобы помогли…

— А какая тебе помощь? Сами бы взяли колья да косы в руки — да к костелу. Откопайте скрышо и сожгите эти бумаги, — сказал посполитый в лаптях, с саблей через плечо.

— А пан пробощ не пускает!.. — почти закричал парубок.

— А вы его палкой-то по тонзуре погладьте, — посоветовал тот же посполитый.

Все захохотали.

— Вот это посоветовал!..

Парубок моргал глазами:

— Как это — пана-отца да по тонзуре? Грех какой!

— Э, хлопче, не будет из тебя дела…

— Погодите, — сказал Федорчук. — А через Наварию на Львов пройдем?

— А как же! Сам проведу, — обрадовался парубок.

— Кто ж ты? — снова спросил Лютек.

— А я Зигмунд, сын коваля Яся. Батько хворый, мать померла, хлопы наши все до Хмельницкого подались, а в гмине одни бабы да дети…

— А ты у них старостой? — пошутил кто-то.

— Что ж, поможем людям? — спросил Федорчук воинов. — Да всем идти и не нужно, отправим туда две сотни…

— Поможем! А как же!

— Поговорим с паном пробощем!

— Погладим его по тонзуре!

— Давай-ка я поведу хлопцев, — вызвался Лютек.

— Что ж, иди, Стах!

…Через час в Наварию с запада вступил отряд, впереди которого ехали верхами Лютек и Зигмунд.

— Вот и моя хата, — указал парубок на покосившуюся, ушедшую в землю по окна, затянутые пузырем, хатенку.

Палац, как у пана Вишневецкого, — пошутил Лютек.

Из дворов выбегали женщины, дети, старики селяне. Тесным кольцом окружили повстанцев. Сыпались вопросы, рассказывали, какое дело вышло с теми грамотами и заемными письмами. С пригорка на село глядел широкими окнами белостенный, за каменной оградой, панский палац. «Вот такой же в Марковецкой гмине у пана Потоцкого», — подумал Стах Лютек, вспомнил родные места, и сердце его сжалось. Такая же там беднота, как и эти посполитые, которые топтались вокруг, босые, и глядели на повстанцев с почтением и страхом. А когда разглядели, что это такие же посполитые, только с саблями да пиками, а кто и с мушкетом, — повеселели. Так всей толпой и пошли к пану пробощу.

Не успели дойти до каменного строения, расположенного рядом с костелом, как оттуда послышался собачий лай.

— Псы у нашего пана-отца чистые дьяволы, — предупредил Стаха Лютека кто-то из посполитых.

— Не хуже пана Потоцкого, — ответил Лютек, и эти слова его с хохотом передавали друг другу селяне.

— Вот это так сказал! — прищелкивали языками. — Это правда истинная.

У ворот остановились.

Стах Лютек слез с копя и постучал в ворота. Псы заливались бешеным лаем. Долго никто не появлялся. Наконец открылось окошечко, выглянуло бритое лицо.

— Что нужно?

— Это сам пан пробощ, — шепнул Зигмунд.

Стах прикусил ус. На лбу сбежались морщины. Под русыми бровями заиграли в карих глазах огоньки.

— А мы к вашей милости, святой отец.

— Чего желаешь, сын мой? — как можно ласковее проговорил ксендз, по-прежнему выглядывая в окошечко.

— Пусть пан-отец выйдет к нам, — сказал Стах.

— Болею, сын мой, — сказал ксендз, зорко оглядывая толпу посполитых с кольями и саблями в руках.

Мелькнула мысль: «Скорее бы Гендрик добрался до Сандомира! Может, тогда как раз вовремя явятся жолнеры».

— Если пан-отец болен, это не помешает ему приказать своим слугам, чтобы отперли костел и выдали нам скрыню с бумагами, — твердо произнес Стах.

— Как ты смеешь, хлоп, как осмелился мне, слуге божьему, такие непотребные слова говорить? Какой дьявол тебя научил? — Губы ксендза дергались, точно его била лихорадка.

— Э, ксендз, я вижу, ты добрых слов не понимаешь, — грозно заговорил Стах. — А ну, отпирай костел!

— Пан Иезус тебя покарает! — взвизгнул ксендз и проворно захлопнул окошко.

— Отворяй костел, не то хуже будет! — крикнул Стах.

За воротами надрывались псы.

— А ну, люди, ломайте ворота! — приказал повстанцам Лютек и сам налег плечом на ворота.

Повстанцы и крестьяне мигом сорвали ворота и шумною толпой вкатились на широкий ксендзовский двор. С десяток собак накинулись на пришельцев.

— Э, да тут песий монастырь! — пошутил Стах Лютек.

Палками и пиками быстро заставили собак замолчать.

Внезапно раздался выстрел, и Зигмунд, стоявший рядом с Лютеком, с пробитой головой повалился мертвый на землю.

Стах взглянул на дом и заметил, что стреляют с чердака. Селянин в разорванной на груди рубахе, указывая пальцем на крышу, кричал Лютеку в самое ухо:

— То стреляют монахи-иезуиты, что у ксендза укрылись!

Гнев охватил Лютека, и он, уже не владея собою, крикнул:

— Разгромим логово панежника!

Между том с чердака раз за разом раздавались выстрелы. Падали убитые и раненые селяне и повстанцы. Когда ворвались в дом, ксендз и монахи спрятались в подвал. Но и каменный подвал не спас их. Дрожащими руками держа перед собой крест, ксендз начал умолять посполитых именем Христа даровать ему жизнь.

— Пес с ним, — сказал Стах Лютек, — берите у него ключи и отпирайте костел.

Костел отперли и нашли под алтарем зарытый в земле сундук. Там действительно лежали связки бумаг на владение землей и крестьянами, залоговые грамоты, заемные записи…

Все это потащили на майдан и зажгли. С ужасом смотрел ксендз Людвиг Кращинский, как горят данные ему на сохранение документы.

— Будьте прокляты, антихристы! — не в силах сдержать себя, закричал ксендз. — Ад вам уготовлен! До седьмого колена ляжет проклятие на потомков ваших… Проклинаю и отлучаю!

Кое-кто из женщин заплакал.

В страхе замерли посполитые.

Стах Лютек поднял руку. Наступила тишина.

— Люди, послушайте, что скажу вам! Я такой же бедняк и хлоп, как и вы. Плюньте в глаза этому ксендзу, этому заступнику богачей. Это мы должны его проклинать, его и его господ, не богу служит он, а панам Потоцким и Конецпольским, ради них все делает, а не ради веры и паствы своей.

— Хорошие слова!

— Брешет ксендз! — откликнулась одобрительно толпа.

Матей Поплавский, указывая рукой на костер, где пылали шляхетские бумаги и подушные списки, закричал:

— Послушайте-ка меня, старого Матея, что я вам скажу…

Его седая борода клинышком развевалась на ветру, он вскарабкался на паперть, Кто кричал, сразу притих.

Поистине чудо совершалось на глазах у всех посполитых. Когда еще во весь голос говорил бочар Матей Поплавский? С тех пор как двадцать лет назад замучил у него сына управитель Станиславского каштеляна, а сам каштелян двух дочерей забрал себе для услуги, на самом же деле для бесчестия и позора, с тех пор от Матея и слова никто не слыхал. А вот нынче Матей заговорил. И про сына вспомнил, и про дочерей, и все обиды, какие аспидская шляхта чинила.

— Не верьте ксендзу! Не верьте, люди! Одного ногой стою я в могиле и хочу, чтобы все вы знали: жизнь мою загубил вот этот проклятый пес, иезуит дьявольский. Он мне толковал: «Терпи, это от господа Иисуса послано тебе испытание». Он нам глаза отводил, брехал нам, обманывал он нас, которых паствой своей называл, отдавал на муки панским гайдукам. В огонь его!

Старый Матей кинулся к пробощу, схватил его за рясу, потащил к костру.

Посполитые зашумели:

— Отомстим за то, что нашего Зигмунда убнл!

— Довольно, попил нашей крови, гадюка!

— На кол его!

— На виселицу!

— Остановитесь! — закричал Стах Лютек. — Как весь народ скажет, так и поступим. Будем всем народом судить его.

Ксендз упал на колени. Рядом стояли со связанными руками двое его слуг — монахи. Подле них на земле лежали их мушкеты и пистоли.

Недолго длился суд. Через несколько минут на старом яворе качались ксендз и монахи-иезуиты.

…Ночью отряд повстанцев двинулся к Львову. Конные и пешие воины шли через Наварию. Селяне долго стояли за околицей у пруда и глядели вслед повстанцам.

Вздыхали женщины:

— Господи, помоги им, несчастным!

— А почему они, пани-матка, несчастные? — спросил шорник Кручек. — Рыцари они, пани-матка, а не несчастные. Будь мне не шестьдесят, а хоть на пять лет меньше, пошел бы с ними.

— И я пошел бы, ей-богу, пошел, — зашамкал беззубым ртом Поплавский.

Уже ничего и не видно было на ночной дороге, только облако пыли еще вилось над полем, а люди все стояли и глядели в ночь, прислушиваясь, как грозным отзвуком далеких шагов гудела земля.

Сердца наполнились тревогой. Что-то будет? Как дальше пойдут дела в нашей Наварии и по всей Речи Посполитой? Ой, как воротится вдруг шляхта, тяжко придется нам. Ох, как тяжко! Не одного из нас замучат, попьют хлопской крови! А может быть, всех уничтожат? На все способны паны шляхтичи. Разве есть предел злодейству их на этом свете?

Чего только не врали про казаков! А вот пошли же к ним опришки. Пошли к ним посполитые — и поляки и украинцы. И как видно, между ними согласие братское и никакого раздора нет. А что только не говорил пробощ Кращинский! Дьяволами лютыми изображал православных.

Не спит Навария. И не спят в эти грозовые ночи во многих селах и городах Речи Посполитой.

«Погубили нашу отчизну папы-шляхтичи!»— горестно говорит шорник Кручек про себя, возвращаясь в свой дом.

И Стах Лютек, едучи на коне рядом с Павлом Федорчуком, мечтает вслух:

— Кабы так было, Павлусь, чтобы без панов жить нам! Славно зажили бы люди! Бедным труженикам из-за чего воевать? Земли, лугов, мельниц для всех хватило бы. Славно было бы, правду говорю.

— Еще бы! — пылко откликается Федорчук. — Если бы так было!

Но нет, однако, уверенности в сердце у Стаха Лютека, да и у Павла Федорчука, что можно добиться этого. Хотя и мало панов, но в силе они. Как это понять: ведь немало у них жолнеров из посполитых, из мужичья черносошного, а не подымают свое оружие на панов, больше того — выполняют их приказы, да еще своих братьев хлопов терзают… Как это все понять? Ведь Костку они, те жолнеры, побили, а сколько раз на их отряд нападали…

А по правде говоря, если бы всем миром, всем людям посполитым во всех краях собраться в одно войско, тогда и панам пришел бы конец!

Много мыслей волнует Стаха Лютека.

— Оттого и беда вся, — говорит Павло Федорчук, нарушая молчание. — Как только припечет шляхте, как увидит она, что свои маетности теряет, так и начинает мириться меж собою.

— Да настанет ли такое время, что панов вовсе не будет на свете? — задумчиво спрашивает Стах Лютек.

Молчит Павло Федорчук. А ведь верно — как хорошо жилось бы людям без панов! Жили бы и решали все сообща. Ни перед кем не надо спину гнуть в три погибели, ни панщины тебе, ни издевки, ни обиды. Словом, люди, а не хлопы, люди, а не чернь. И самые эти слова — хлопы, чернь, быдло, — которые панство, чтобы унизить людей, выдумало, забылись бы, так же как и слово «пан».

— Будет когда-нибудь и такой светлый час! — убежденно говорит Федорчук Лютоку. — Будет! Но когда — не знаю, Стась.

…В сером небе уже занималась заря. Отряд вышел на широкий шлях, ведший в сторону Львова. Оттуда доносилась пушечная стрельба. Атаманы Лютек и Федорчук решили послать разведку, а отряду приказали пока что укрыться в лесу.

Разведка вернулась только к ночи и сообщила, что кварцяное войско Потоцкого стало табором в Слонигрудке, где с запада его прикрывают болотистые луга, а по обе стороны лесок. Должно быть, там решили они дать бой Хмельницкому.

Наутро отряд двинулся к Слонигрудку.

20

Хмельницкий сбросил плащ на руки джуре и пошел напрямик, полем. За ним шли Богун, Пушкарь и Трубецкой. От польского лагеря тянуло дымом костров, едва слышны были приглушенные голоса. По правую руку порой мерцали слабые огоньки. Там был Слонигрудек. В городе со всеми своими хоругвями окопался Станислав Потоцкий. Здесь он выдал напыщенный универсал, обращенный к жолнерам. Взятый казаками пленник передал им тот универсал, и гетман при свечах прочитал его старшине.

На этот раз коронный гетман не хвастался и не обещал притащить Хмеля в Варшаву на аркане.

Ровно и неторопливо шагая к казацким шанцам по узкой тропинке, Хмельницкий мысленно повторял слова универсала: «Станислав Потоцкий из Потока, коронный гетман Речи Посполитой, краковский каштелян, брацлавский, нежинский, каменец-подольский и иных городов староста, великий сенатор и региментарь. Я обращаюсь к вам и зову без жалости рубить все войско схизматское, не давая пощады даже тем, кто на милость нашу захотел бы сдаться…»

Сам не замечая, Хмельницкий заговорил вслух:

— Поздно призываешь, Станислав Потоцкий, не поможет!

То ли на его голос, то ли услыхали ужо их шаги, но из тьмы властно и с угрозой прозвучал оклик караульного:

— Кто идет?

В следующую минуту то, что казалось низеньким кустом, зашевелилось, и перед ними в нескольких шагах вырос сторожевой казак.

— Кто идет? — спросил он еще более грозно.

— Свои, — тихо отозвался Хмельницкий.

— Мне это все равно. Говори пароль и стой на месте, а то стрелять буду. Пароль говори!

— Переяслав! — пробасил Хмельницкий.

— Москва, — ответил казак, добавив мягче: — Проходи! — и попятился, узнав гетмана.

Хмельницкий кивнул довольно. Подумал одобрительно: «Хороший пароль». Повторил громко:

— Переяслав — Москва.

Спросил Богуна:

— Это ты такой пароль и отзыв придумал?

— Я, гетман!

— Хорошо придумал! Веще!

Поддерживаемые под локти казаками, Хмельницкий, Пушкарь, Богун и Трубецкой спустились в траншею.

Перед ними, точно огонек по фитилю, пополз шепот:

— Гетман! Гетман идет!

Коротко переговариваясь с казаками, Хмельницкий медленно обходил траншеи.

Спрашивал:

— Пули есть? Хватит пороху?

Со всех сторон слышались торопливые ответы:

— Всего вдоволь, ясновельможный!

— Все есть!

Остановился перед кучкой казаков, там, где траншея, как бы расступаясь, образовала глубокий ров. Казаки окружили гетмана и старшину.

— Чигиринцы? — спросил, хотя хорошо знал, что здесь стоят именно они.

— Да, ваша милость, — поспешно отозвался есаул Ходыка.

— Терновой тут?

— Терновой! — крикнул есаул. — Э-гей, Терновой!

Кто-то сказал:

— Пошел по «языка» Терновой.

— Может, и не вернется, — заметил чей-то басок.

— Воротится и «языка» приведет, — уверенно проговорил Хмельницкий. — Чтоб сотник Мартын Терновой да не воротился? Такого не будет…

— Дозвольте вашей ясновельможности сказать: Терновой Мартын теперь в казаках числится…

Ходыка тут же пожалел о своих словах. Но было поздно.

— Был в казаках, а теперь снова сотник. За тем пришел, чтобы ему сказать. Есаул, ты ему о том скажешь, когда воротится…

— Сделаю, как велено, ваша ясновельможностъ, — подавляя обиду, угодливо сказал Ходыка.

— Скоро, казаки, начнем, — сказал Хмельницкий, набивая трубку.

Десяток рук протянулся к нему с тлеющими трутами. Послышалось разноголосое:

— Закуривай, пан гетман!

Взял у ближайшего, закурил, затянулся дымом.

— Это уже не под Зборовом и не под Батогом.

«Берестечко пропустил», — подумал Богун, а Хмельницкий, будто угадав его мысли, сказал:

— И не под Берестечком это. Крепко побили ляхов на Белой Руси. Теперь пусть еще здесь получат, что положено, и успокоятся.

— Что ж, гетман, будем мы в Польше стоять отныне или как?

Спросил тот, кто подал трут. Казаки затаили дыхание. Хмельницкий вынул трубку из зубов, сказал тихо:

— А на что нам Речь Посполитая? Мы у себя, в своем краю, всего вдосталь имеем. Пускай они себе на своих землях живут, а мы на своих. А полезут к нам — снова всыплем, как на Москве говорят, березовой каши.

— Вот это справедливо!

— Так и действуй, пан гетман!

— Чтобы к нам не лезли со своими вызувитами да униятами!

— Действуй, пан гетман, так, чтобы змеиное отродье не плодилось!

Внимательно выслушал казаков.

И позднее, уже у себя в шатре, нагнувшись над листом пергамента, где показаны были псе вражеские позиции, окопы и засады, с поименованном пушек и полков, почему-то забыть не мог этих слов: «Действуй, пан гетман, так, чтобы змеиное отродье не плодилось!» А змеиное отродье давало себя знать и здесь, под Слонигрудком. Вот Глух только вчера доложил: какие-то лиходеи в трех сотнях подрезали лошадям жилы на ногах. Поймали гадов, но этим причиненной беды не исправишь. На допросе признались — подосланы Потоцким. В полку у Пушкаря кто-то выкрал все запалы. А в селах и городах, уже взятых, находили фальшивые универсалы за его, Хмельницкого, подделанной подписью о том, что всех поляков, невзирая на пол и возраст, казаки должны уничтожать. Прямо из кожи лез враг. Господи! Да чему тут удивляться? Ведь это Игнатки Лойолы заповедь, вожака вызувитского отродья. Разве Ватикан когда-нибудь отказывался от нее?

Когда полковники и воеводы покинули шатер гетмана, он велел джуре Иванку привести из лесного родника свежей воды. Долго плескал ею на разгоряченное лицо. Крепко вытерся рушником и вышел из шатра. На темно-синем небе мерцали звезды. Семизвездный Воз клонился к востоку, и огнистый Сириус плыл в серебряном кольцо.

За темною громадой леса угадывался польский табор. Хмельницкий знал — сила там немалая, еще, может, и не с первого удара посчастливится ворваться в Слонигрудек. Но точно так же знал он, что рядом с ним, в одном ряду стоит непоколебимый союзник, побратим, который не предаст и не отступится, если неожиданно нахлынет беда, а если будет победа, то и она будет общей. Как много это значило, — он ощущал всем своим существом, и уже это одно рождало спокойствие и уверенность.

Пока там шведы раскачаются, пока король Ян-Казимир, который, как стало известно этим вечером, бежал в Силезию, приступит к новым действиям, важно было разбить кварцяное войско, чтобы оно больше не поднялось ни в этом году, ни в ближайшие несколько лет.

…И когда прискакал казак от Богуна с вестью о том, что его полк вышел в тыл Потоцкому, переправившись через пруды на плотах, и завязал бой на окраине Слони-грудка, Хмельницкий приказал трубить тревогу. И сразу предрассветная тишина наполнилась тяжелым топотом десятков тысяч ног, багряное зарево заколыхалось над лугами, и пушки грянули в таборе.

— Слава!

— Ура! — громово покатилось над траншеями.

Полки казаков и стрельцов двинулись в бой.

— Коли! — приказал Хмельницкий.

— Коня гетману! — крикнул Демьян Лисовец.

Из темени вынырнул казак, держа за повод коня. Хмельницкий неторопливым шагом подошел к аргамаку белой масти. Джура Иванко держал стремя. Гетман легко вскочил в седло, и мигом села на коней вся свита. Генеральный хорунжий Томиленко развернул прапор гетмана. Широкое полотнище из двух полос черного и желтого шелка с золотым крестом на древке взвилось над головами конников.

Со всех сторон окружали долину Слонигрудка казацкие и стрелецкие полки.

…Хмельницкому, Бутурлину и Трубецкому было хорошо видно со стены полуразрушенной крепостцы, только что захваченной стрельцами, как, развернувшись в две лавы, летела, будто на крыльях, казацкая конница, как высыпала из траншей с мушкетами и аркебузами в руках пехота, как, размахивая саблей, мчался галопом на бешеном своем жеребце полтавский полковник Мартын Пушкарь.

Из польского табора непрерывно били пушки. Вот уже засверкали на солнце латы рейтаров, гусарские шлемы и длинные мечи латников. Но за спиной у поляков, в самом Слонигрудке, все шире вставало зарево пожара. Тускло-багровые полосы огня поднимались в небосвод, и дым густо заклубился над городом.

Внизу, под стеной крепостцы, где стояли гетман и воевода со старшиной, строились чигиринцы. Они ожидали знака и с трудом сдерживали борзых застоявшихся коней. Когда с поля битвы появились первые телеги, везшие раненых, Хмельницкий, подсчитав казаков и стрельцов, лежавших на телегах, забеспокоился. Мелькнула мысль: как бы не побили там, в городе, богунцев, прежде чем главная баталия закончится успехом… С тревогой сказал о том Бутурлину.

…Третий час шел свирепый бой, а Слонигрудек все еще оставался в руках противника, хотя казаки были уже за стенами и яростно бились с жолнерами, беря приступом каждый дом, каждую ограду.

21

Коронный гетман Стапислав Потоцкий, раненный в руку, сидел возле узкой амбразуры в монастыре иезуитского ордена василиан и в подзорную трубу наблюдал за битвой, кипевшей на стенах города. За спиной гетмана, ожидая его приказаний, замерли полковники Сапега и Калиновский. Надежды вырваться из железного кольца, которым все теснее московиты и казаки окружали Слонигрудек, не было. В этом он только что удостоверился сам, объехав валы. Оставалась одна надежда — может быть, посчастливится бежать самому с полковниками. Безумное отчаяние разрывало сердце. Иезус! Мария! Разве для такого позора два года готовил он свою армию, обещал, грозил, чуть не на коленях вымаливал денег у венецианских купцов, приказал свою собственную фамильную утварь — золотые кувшины, кубки, серебряные блюда, бокалы — переплавить в слитки и отвезти, как упоминки, крымскому хану Магомет-Гирею? Свенты Иезус! Что после такого позора скажет ему высокая шляхта? Вот и сейчас, затаясь в язвительном молчании, стоят за спиною Сапега и Калиновский. Ведь они еще вчера советовали сдаться на слово русскому воеводе Бутурлину. С боярами, мол, сговоримся, а тогда Хмельницкого одолеем. Ничтожества! Разве поймут они, что такого не может быть! Не отступятся московиты от Украины, не покинут Хмельницкого.

За темными тучами, застилающими небеса Речи Посполитой, не видит коронный гетман Станислав Потоцкий пути к спасению. Король Ян-Казимир бежал. Шведы перешли уже рубеж королевства. Белая Русь вся под рукой у Москвы. То, что добыли мечом Сигизмунд III и Владислав IV, утрачено. Он опускает подзорную трубу на колени и, понурясь, сидит, придавленный, разбитый. Он не слышит настойчивых уговоров Сапеги.

Вдруг в амбразуру ворвался, точно сквозной ветер, крик. Потоцкий припал глазом к подзорной трубе и замер. С запада на стены замка лезли какие-то диковинные воины. Не было на них ни казацких шапок, ни стрелецких кафтанов. В руках поблескивали косы и пики.

— Матка бозка! — охнул Потоцкий. — Пан Сапега, то есть хлопы… Наши хлопы!

Коронный гетман не ошибся. Отряд повстанцев Лютека и Федорчука зашел в тыл жолнерам и, переправясь ночью через пруды на самодельных плотах, ударил на кварцяное войско.

Когда Хмельницкому сказали, что жолнеров бьют польские посполитые, он приказал немедля послать им помощь.

Пять сотен казаков во главе с Мартыном Терновым кинулись на помощь повстанцам.

Богунцы уже были за стенами, и рядом с ними бились с жолнерами повстанцы — поляки и гуцулы.

Мартын бешено гнал коня. За ним скакали казаки-чигиринцы. Навстречу им из крепости вырвались, как вихрь, драгуны. Вот уже конники сблизились, и зазвенела сталь. Следом за драгунами шли латники с мушкетами в руках, поливали пулями казаков. То там, то тут падали кони и всадники. Но вот на латников ударили посполитые. Теперь Мартын, рубясь в конном строю, хорошо видел их лица. Латники, сбитые с толку тем, что им кричат по-польски, от неожиданности поначалу опускали оружие, по через минуту снова упрямо хватались за него.

Впереди Мартына как из-под земли вырос конник в белой рубахе, без шапки. он не очень умело действовал саблей, отбиваясь от нескольких драгун, которые, как коршуны, наседали на пего. Вот уже одному из драгун удалось ударить его в правое плечо, и повстанец принужден был перебросить саблю в левую руку; раздался выстрел, копь сел на задние ноги и повалился на бок, подминая всадника. Один из драгунов занес было над ним саблю, но Мартын успел вонзить свою саблю в грудь драгуну, и тот повалился навзничь. Мартын спешился, наклонился над посполитым, потянул его за руку. Подскакали казаки, драгуны кинулись врассыпную. Бой откатился. Раненый через силу открыл глаза и без всякого удивления, но с радостью в слабом голосе проговорил:

— Казак Терновой.

Мартын удивленно глядел на раненого.

— Казак Терновой, — повторил тот, — ведь это ты приезжал к нам в Марковецкую гмину, ты вез грамоту гетмана Хмельницкого Костке Напирскому.

И в памяти Мартына встал тот давний день.

— Я Стах Лютек, — тяжело дыша, проговорил раненый. — Я Стах Лютек… Лютек… — Казалось, он хотел, чтобы Мартын запомнил его имя. — Не выживу я… А хотел гетману Хмелю сказать…

Он замолчал, облизывая языком запекшиеся губы. Рука, которою Мартын придерживал его плечо, была мокра от крови.

— Скажи гетману… Мы тоже против панов… И нам они… что и вам… опостылели… Обездолили они нас…

Слезы затуманили взор Мартына. «Вот, гетман, кабы ты услышал эти слова!»

— Ты будешь жить, Лютек, — сказал Мартын, — будешь жить…

— Нет, Терновой. Нет. Конец мне пришел. Но об одном жалею — не увижу согласия и мира между посполитыми нашими… А оно должно быть… Такое, как между мною и Федорчуком… Его увидишь… Он у нас атаман. Скажешь ему, гетману Хмельницкому скажешь… Прощай, Мартын.

Стах закрыл глаза и затих.

Мартын вскочил на ноги. Бой уже откатился далеко. Бессильно опустил руки. Что делать? Как спасти Лютека? Но Лютек был уже мертв.

Он лежал навзничь, протянув израненную правую руку на восток, словно ждал оттуда руки друга, которую хотел пожать.

Мартын снял шапку, опустился на колени и, нагнувшись, поцеловал Стаха Лютека в запекшиеся губы, потом прикрыл ему лицо своею красной китайкой.

— …Матка бозка! Мы в западне… Нужно бежать. Или вы окаменели, пан коронный?

…Когда Сапега произносит это в третий раз, Потоцкий тяжело подымается со стула и, протиснув свое тучное тело в узкий проход, крепко держась за перила, неторопливо спускается по ступеням вниз.

Поддерживаемый слугами, он садится в карсту и задергивает дрожащими руками занавески на окнах, чтобы не видеть позора, который едким дымом пожарищ, точно черным плащом, закрывает улицы Слонигрудка. В эту минуту он завидует Янушу Радзивиллу, который перебежал к шведскому королю Карлу.

«Вовремя совершил это литовский коронный. И здесь он опередил меня!» — с горечью думает Потоцкий.

Округленная со всех сторон гусарами, выезжает сквозь проломы в стене карета коронного гетмана. Сапега с тревогой поглядывает на лощинку, по которой нужно проехать. Там, в лесу, чернеющем вдали, — спасение. Но в этот миг, точно порыв ветра, прямо навстречу поезду коронного вылетают казаки. Тщетно Сапега выхватывает из ножен саблю, напрасно сгрудились вокруг кареты великого коронного гетмана гусары, тщетно осеняет себя крестом Станислав Потоцкий, увидав в окне синие кунтуши казаков. Все совершается молниеносно быстро и просто. Есть еще возможность вынуть из кармана золоченый флакончик и высыпать на язык яд. Тогда он избежит позорного плена. Но коронный гетман хочет жить. Он вынимает из кармана флакон и со злостью швыряет его себе под ноги. Кто-то рвет дверцу кареты, и перед Потоцким вырастает казак в серой шапке, с длинным красным шлыком на плече, с саблей в руке.

— Приехал, пан Потоцкий! Давно ждем тебя…

Мартын Терновой, придерживая рукой дверцу, с усмешкой ожидал, пока коронный гетман, запутавшийся в длинном плаще, вылезет из кареты.

…Пешком идет коронный гетман Станислав Потоцкий через весь казацкий табор, мимо своих жолнеров, которые побросали оружие и замерли, словно стадо баранов, окруженные казаками; исподлобья, краем глаза, он ловит лица московитов и казаков. Гремят тулумбасы, и победно трубят трубы. Следом за Потоцким идут Сапега, Калиновский, Тышкевич, Поплавский. Региментари идут, точно их кто-то тащит за собой на веревке, но казаки-чигиринцы не торопят их. Пускай, так даже лучше. Пусть хорошо видят казаки весь позор кичливой шляхты…

И когда Мартын Терновой властно приказывает: «Стой!» — все они, и коронный гетман, останавливаются. Потоцкий еще ниже опускает голову. Он знает, как только подымет голову — встретится взглядом с Хмельницким. Так продолжается несколько минут. Потоцкий решает — он обратился к Бутурлину. С московским воеводой будет говорить он. Прерывая его мысли, раздается голос Хмельницкого:

— Это ты, Терновой, полонил региментарей?

— Я, пан гетман.

Потоцкий подымает голову. Но он видит перед собой одного Хмельницкого. Хмельницкий стоит, положив руку на булаву, засунутую за пояс, и сверлит внимательным, пристальным взглядом Потоцкого. Лишь потом замечает Потоцкий русских воевод за спиной у Хмельницкого.

— Клади саблю свою, коронный гетман, — тихо произносит Хмельницкий.

И Станислав Потоцкий, великий гетман коронный Речи Посполитой, каштелян краковский, староста брацлавский, нежинский, каменец-подольский, великий сенатор, послушно снимает с пояса, украшенного серебром, саблю, освященную Гнезненским кардиналом-примасом, и кидает ее на землю.

Грозный гул возникает вокруг:

— В руки гетману отдай!

— В руки гетману!

— Думал нашею кровью пировать, а придется помирать! — кричит седоусый казак, выбежав из толпы и размахивая саблей перед Потоцким.

Потоцкий наклоняется над саблей, подымает ее, неровными шагами подходит к Хмельницкому и протягивает ему саблю.

Оглушительный пушечный выстрел, который раздается в эту минуту, вещая войску конец битвы, кажется, разносит эхом по всей Речи Посполитой весть о его позоре.

— Есаул Лисовец!

— Слушаю, ваша ясновельможность.

Хмельницкий указал булавой на пленных полковников и так, что услыхали казаки, во множестве столпившиеся вокруг, произнес:

— Отведите пленников в табор. Пускай все войско увидит их позор!

— Гетман, — надменно заговорил Потоцкий, сделав шаг к Хмельницкому, — погоже поступаешь. Опомнись, ведь ты слуга Речи Посполитой, нам надлежало бы переговоры с тобой вести. Я требую почета.

Хмельницкий почувствовал — сердце сжалось от гнева. С трудом сдержался, заговорил твердо:

— Не будет тебе почета от меня, Станислав Потоцкий. Напрасно считаешь меня слугой Речи Посполитой. Давно было время у всех вас, паны-ляхи, убедиться, что я, Богдан Хмельницкий, слуга края моего и народа моего. А переговоры вести нам с тобою не о чем. Казаки и стрельцы уже переговорили с вами саблями да мушкетами.

Грозно зашумели казаки. Потоцкий и региментари побледнели. Коронный гетман уже сам не рад был, что затеял этот разговор.

— Молчишь? — с усмешкой проговорил Хмельницкий. — Язык отнялся? А когда Украину разорял, когда сажал на кол невинных мучеников края нашего, когда татарам в ясырь православных людей отдавал, когда грабил божьи храмы, когда потоптал Прилуки и Лубны, сжег Брацлав и Бар, топил в Днепре, как щенят, младенцев христианских, — тогда не молчал! Тогда угрожал, обещал меня на аркане в Варшаву привести. Веди! Что же не ведешь? Если бы взял меня в полон — на нечеловеческие муки осудил бы, сам бы железом жег, а я того не делаю с тобою. Как царь наш Московский повелит, так с тобою и будет. Ты бы о своем крае, о Речи Посполитой, подумал. Протрынькали вы ее в карты, паны шляхтичи! Король, как трус, убежал, Радзивилл предал, ты в плену, войско ваше побили мы… Чужеземные наемники, даже сам папа римский и вызувиты вас не спасли.

С напряженным вниманием ловили казаки каждое слово своего гетмана, а региментари стояли понурив головы, изнывая от страха.

— За позор твой, за разорение Речи Посполитой, которой от сей поры не знать счастья, папе и иезуитам спасибо скажите. Они вас к пропасти вели, да еще подталкивали. Почета просишь? Не будет тебе почета от меня, нет.

Хмельницкий перевел дыхание.

— Есаул Лисовец, отведи пленных.

Над степью, над лесом вспыхнула яркая радуга. Хмельницкий, Бутурлин и старшина обернулись спиной к пленным и пошли прочь от них, входя в радугу, как в высокие ворота, за которыми открывалась дорога в радостный и светлый мир.

КНИГА ВОСЬМАЯ

1

Этим летом дождь щедро поливал узкие мрачные улицы шведской столицы — Стокгольма. В глубоких рвах, окружавших королевский дворец, воды набралось столько, что она временами выплескивалась на широкую, мощенную глыбами тесаного камня площадь, и король Карл X Густав развлекался, наблюдая в окно, как высокородные дамы волочили по лужам свои длинные шлейфы, перебегая пешком от карет к дворцу, на утреннюю аудиенцию у королевы. Но сегодня Карлу было не до развлечений.

Резко смахнув локтем измятую военную карту прямо на пол, тяжело опершись широкими красными ладонями о край стола, он медленно поднялся и натужно спросил:

— Когда вы перестанете кормить меня обещаниями? — И, не дожидаясь ответа, ударил рукой по столу. Высокие серебряные кубки жалобно зазвенели на блюде. — Я вас спрашиваю: кто хозяин в королевстве?

Канцлер Аксель Оксеншерна проглотил улыбку, спрятал острый подбородок в пышном жабо. Из-под кустистых бровей скользнул карими глазами поверх головы короля и увидел в широком окне суету у ворот — несколько особ выходило из кареты. То были высокие послы. Тогда канцлер, решившись, сделал шаг к столу и визгливым голосом, который совсем не соответствовал его коренастой фигуре, ласково заговорил:

— Пора, ваше величество…

— Заткните глотку! — загремело ему в ответ. — Я буду говорить!.. — И в следующую минуту три серебряных кубка полетели под ноги Оксеншерно.

Канцлер не шевельнулся. Теперь он даже не потрудился подарить короля улыбкой. Но Карл обращался уже не к нему. Короткими шагами меряя просторный кабинет, цепляясь звездочками шпор за пушистые ковры, отталкивая коленями низенькие стулья, словно нарочно расставленные перед ним, он сыпал проклятья на головы своих спесивых сенаторов и баронов, на короля Речи Посполитой Яна-Казимира, который осмеливается претендовать на шведскую корону, всячески чернил Москву и бояр и посылал тысячи дьяволов в печенку проклятому бунтовщику украинскому гетману Хмельницкому, перед которым он — помазанник божий, с дедов-прадедов наследственный король Швеции Карл X Густав — должен заискивать и просить помощи и союза.

В то время как бароны и купцы набивают себе мошну риксталерами, гульденами, флоринами, в государственной казне пусто, как в кармане у нищего, который лежит на паперти собора святого Петра, а сам король изнывает в неслыханных лишениях да еще вынужден чуть ли не ежедневно выслушивать обещания и разглагольствования своего канцлера.

— Ей-богу, — прохрипел Карл, остановившись наконец перед Оксеншерной, — терпение у меня когда-нибудь оборвется, и я прикажу своим гвардейцам повесить тебя на воротах моей псарни.

Но теперь настал черед канцлера. Как только король заговорил о подобном способе покинуть суетный мир, Аксель Оксеншерна знал — королевское красноречие и ныл исчерпаны и теперь его канцлерское слово, мнение и совет будут выслушаны внимательно.

За дубовыми дверьми королевского кабинета, казалось, кто-то вздохнул облегченно. Прозвенели шпоры. Карл устало махнул рукой и сел в глубокое кожаное кресло, заслонив ладонью глаза от яркого солнечного луча, который, пронизав неожиданно завесу туч, ворвался в окно и осветил мрачные своды королевского кабинета, портреты предков на стенах, большой стол с остатками еды на тарелках, панцирь и пистоли на диване, огромный глобус в углу.

Аксель Оксеншерна укоризненно покачал головой, как бы не одобряя весь этот беспорядок, которым король умышленно кичился, стараясь этим показать посторонним, что он солдат и плюет на придворные церемонии и роскошь.

Оксеншерна выдохнул воздух из своей широкой груди, точно похудел на миг, и неторопливо заговорил. Непререкаемая истина звучала в каждом его слове. Конечно, можно еще раз нажать на риксдаг, можно выдавить из кошелей баронов и купцов еще несколько десятков тысяч риксталеров, по этим дела не поправишь. Полки против польского короля выступили. Рубеж перейден. Радзивилл признал себя подданным короля Карла. Напрасно король всячески поносит канцлера. День и ночь мысли канцлера прикованы к государственным делам. Мало кто понимает сейчас, что судьба королевства на острие ножа.

Карл нетерпеливо машет рукой, как бы стараясь отбросить такое нелепое, на его взгляд, утверждение. Но тщетно! Говорит Окееншерна, его черед высказать королю всю правду.

— Вчера, ваше величество, я получил достоверные известия, что аббат Даниил уже в Чигирине. Он наладил хорошие отношения с генеральным писарем Выговским. Все намерения и все замыслы украинского гетмана Хмельницкого у меня как на ладони. Две недели назад аббат Даниил вел переговоры с ханом Магомет-Гиреем. Орда осенью выступит. Это будет удар ножом в спину Хмельницкому. Султан принял во внимание наши предостережения. Вена не возражает против нашего похода на восток. Если Хмельницкий не разорвет Переяславский договор и не отступится от Москвы, мы сотрем его в прах. Когда все произойдет так, как наше величество изволили предвидеть, — Карл чувствует, что канцлер откровенно издевается над ним, но молча глотает обиду, — то через два месяца, самое большее через три, ваша гвардия будет под стенами Москвы. Мы придем к ним с юга, тогда как они ждут нас с севера. А тем временем нашему послу, барону Шурфу, приказано заверить бояр, что наш поход на короля Яна-Казимира — лишь возмездие за ущерб, причиненный им вашему величеству, и что наш поход на руку царю, который ведет войну с королем Яном-Казимиром. Дело запутано так, что они и не опомнятся, как Хмельницкий с казаками очутятся у нас в кармане. У него будет только один выход: уповать на милость вашего величества, стать вашим подданным. Все совершается, ваше величество, по нашей воле.

Король Карл должен признать: его канцлер поистине хитер и ловок. Не зря министры и генералы короля прозвали Оксеншерну «рыжий лис». Вспомнив об этом, Карл повеселел. он даже захохотал. Заплывшие салом щеки поползли кверху, и выпуклые глаза скрылись под багровыми веками. Оксеншерна облегченно вздохнул, однако предусмотрительно отступил в сторону и, убедясь, что под рукой у короля ничего тяжелого нет, не без едкости заметил:

— Дипломатия, ваше величество, требует тонкого ума… и времени.

— Времени! — хрипло возопил Карл, пренебрегший первой половиной сентенции канцлера. — Ах ты, рыжий лис! А кто мне обещал месяц назад двести тысяч риксталеров? Тридцать дней прошло уже. А где талеры, спрашиваю тебя? Где твое слово, собака? Эти мешки с деньгами, треклятые бароны и вонючие торгаши, хотят владычествовать в новых провинциях, а дрожат, как ростовщики, над каждым талером. Будь у меня эти деньги — Варшава, Украина, Москва давно стали бы моими провинциями.

Карл как бешеный вскочил с кресла и, сжав кулаки, размахивал ими перед носом канцлера, на губах которого, однако, не исчезла снисходительная и все понимающая улыбка.

— Пора им понять — я не королева Христина, мне не поплачешь в подол, дьявол их побори! — Карл внезапно снова захохотал и весело подмигнул канцлеру.

В кабинет вошел адъютант короля граф Пипер. Низко поклонившись королю, он почтительно доложил:

— Ваше величество, посол Великобритании сэр Уильям Квилп и посол Франции маркиз Гектор Шоньо прибыли со дворец и ожидают приватной аудиенции, как было условлено с вами.

Оксеншерна облегченно вздохнул. Как бы невзначай, он спросил Пипера:

— Сколько времени, как они тут?

— Полчаса, господин канцлер.

— Дьявол! — заорал Карл. — Почему же ты не доложил вовремя?

Граф Пипер растерянно развел руками и, пятясь к дверям, проговорил:

— Ваше величество, господин канцлер приказал продержать их в приемной с полчаса…

— А, — хлопнул себя ладонью по животу Карл, — я понимаю твои шутки, Аксель! Проси их, Пипер. — Карл надменно кивнул головой и широко развалился в кресле, разглядывая себя в зеркале над камином.

Ей-богу, он сам себе нравился. Всклокоченные волосы без парика, узкий лоб, два рубца на нем — следы неприятельских сабель, короткие, прокуренные табаком усы, кожаный камзол, тесно обтягивавший широкие плечи, ботфорты козловой кожи выше колен… Именно таким должен быть король шведов, самодержец необозримых северных провинций, гроза Балтики, храбрый адмирал самого могущественного флота на севере, завоеватель и рыцарь… Карл еще долго любовался бы собою, но высокие послы в сопровождении фельдмаршала Горна вошли в кабинет.

Приватная беседа носила далеко не приватный характер.

Багроволицый, точно налитый до самых волос вином, Горн обливался потом и нетерпеливо постукивал каблуками под столом.

Карл едва сдерживался, чтобы не наговорить послам обидных и язвительных слов. И только Оксеншерна плел кружева фраз и, как опытный пловец, покинув свой берег, миновал грозные волны и водовороты, направляясь к цели.

Уже сумерки синими тенями приникали к окнам дворца. Молчаливые слуги зажгли вдоль степ свечи перед зеркалами. Поставили на стол округлые графины с мальвазией и тонкогорлые бутылки рейнского вина, вареную спаржу, жаренных на свииом сале каплунов и мясо молодого оленя, прошпигованное чесноком.

Фельдмаршал Горн потянулся было к мальвазии, но поймал строгий взгляд короля и опустил руку.

Сэр Уильям Квилп, поглаживая пальцами седые бакенбарды, неторопливо говорил, как бы взвешивая каждое слово:

— В Лондоне, ваше величество, на вас возлагают надежду как на мудрого и отважного защитника Запада от грубых московитов. Война ваша с польским королем рассматривается и в Лондоне и в Париже как прелюдия к более значительным событиям. В конце концов с Яном-Казимиром можно договориться, если вы того пожелаете.

— Позволю себе заметить, — вмешался маркиз Шоньо, — король Франции его величество Людовик Четырнадцатый поручил мне посоветовать Яну-Казимиру отказаться от всяких претензий на шведскую корону, и в этом случае вы, ваше величество, смогли бы заключить перемирие с польским королем. Что касается ваших претензий на некоторые территории Польши, то эти претензии разрешить в вашу пользу очень легко. Такой выход приветствовал бы и сам папа Иннокентий.

— Святейший пана Иннокентий, — вмешался Аксель Оксеншерна, — отказал нам в займе. Будь у нас в прошлом году деньги, с Москвой было бы покончено, Лондон и Париж были бы в безопасности.

Карл одобрительно кивнул канцлеру. Его Аксель, рыжий лис, попал в цель. Ого! Теперь, может быть, француз заговорит про заем.

Гектор Шоньо принялся озабоченно искать что-то в кармане и, обрадовавшись, что нашел, с ласковою нежностью раскрыл на ладони табакерку. Двумя пальцами взял щепотку табаку, затолкнул ее в ноздрю, с наслаждением понюхал, зажмурясь, и, неторопливо пряча табакерку под недобрым взглядом Карла, сказал:

— Видите ли, господин канцлер, заем вы просили в прошлом году, а в прошлом году была другая ситуация. Это, надо полагать, было еще до того, как царь Алексей с Хмельницким взяли Смоленск, а сегодня московские и украинские солдаты стоят во всех городах Белой Руси и Литвы, осадили Львов, и польская чернь сдается на милость царя Московского. Кто знает, не пойдет ли Хмельницкий вместе с московитами на Швецию…

— Ему бы лучше отказаться от Москвы и стать под корону короля Швеции, — не удержавшись, сказал-таки Горн, глотнувший наконец добрый бокал мальвазии.

— Золотые слова, господин фельдмаршал! — На губах у сэра Уильяма Квилпа появилось нечто похожее на улыбку. — А почему бы вам не подсказать такую мысль этому Хмельницкому? Ведь вы имеете там такое доверенное лицо, как почтенный аббат Даниил…

Карл свирепо метнул глазами на Оксеншерну. Вот тебе и секретные беседы доверенного лица, в карман которого вкатили уже не одну тысячу риксталеров!

Наклонившись вперед, британский посол сделал вид, что не заметил гневного взгляда Карла, и многозначительно добавил:

— Позволю себе смелость обратить внимание вашего величества, ваше внимание, сэр Оксеншерна, и ваше, господин фельдмаршал, на обстоятельства, которые в настоящее время имеют большое значение для наших государств. — Уильям Квилп пожевал бритыми губами и с подчеркнутой доверительностью в голосе продолжал: — Намерения короля Яна-Казимира вступить в переговоры с Москвой лишены основы. Это лишь тактическая игра дворянства, чтобы отвести глаза московитам.

— Скорее черта побреешь, чем им глаза отведешь! — буркнул Горн.

— Ваша правда, господин фельдмаршал, — согласился Квилп. — Больше того, мы должны сделать все зависящее от нас, чтобы принудить Хмельницкого разорвать Переяславский трактат! Если мы примем меры, чтобы повлиять на Москву и царя, то в ваших руках остается Хмельницкий; полякам он не поверит, но вам, ваше величество, вам, господин канцлер, этот возомнивший себя князем бунтовщик поверит. Думаю, что паше величество со мной согласится: на берегах Балтики должно существовать только королевство, которое процветает под вашей благодетельною монаршею рукой, и такое королевство — Швеция.

— Разумная речь, — поддержал Квилпа маркиз Шоньо.

Довольная улыбка заиграла на жирных, толстых губах Карла. Даже от сердца отлегло. Значит, Лондон и Париж не косятся на его намерения прибрать к своим рукам земли Московского царства и Украину. Конечно, он не верит послам ни на ломаный грош. Но, как сказал этот вертун француз Шоньо: «Теперь такая ситуация». Что ж, пожалуй, эта ситуация будет его счастьем. Карл важно молчал, надувал щеки. Пускай поболтает Оксеншерна. Дело короля — сказать последнее слово. Он кивнул Оксеншерне — пусть говорит — и раскурил длинную почерневшую трубку.

Некоторое время Карл даже не слышал канцлера. Его мысли привлек совет послов — ускорить установление хороших отношении с Хмельницким. Выходило, и здесь рыжий лис опередил этих дипломатов. По было никакого сомнения — этот князь без роду и племени Хмельницкий будет весьма польщен тем, что сам могущественный король Швеции предлагает ему союз и поддержку. В эту минуту Карл услыхал вопрос своего канцлера, обращенный к высоким послам, который заставил и его насторожиться:

— А что, если Хмельницкий не нарушит Переяславского трактата и не отступится от Москвы?

Аксель Оксеишерна, выговорив эти слова, испытующе поглядывал то на сэра Квилпа, то на маркиза Шоньо.

Первым заговорил Квилп:

— Нужно, сэр Оксеншерна, создать вокруг рубежей Украины такие условия, чтобы Хмельницкий согласился. Вы можете припугнуть его, что в противном случае окажете помощь Польше против него. Вы можете повлиять на него через султана.

Сэр Уильям Квилп даже пожал плечами, как бы желая подчеркнуть этим, что ои крайне удивлен беспомощностью канцлера в таком простом деле.

Тут Оксеншерна еще больше удивил Квилпа — и не только Квилпа, но и Гектора Шоньо.

— Случайно стало нам известно, что великий лорд-протектор Англии сэр Оливер Кромвель обратился с посланием к гетману Хмельницкому. Не мог ли бы сэр Квилп, если такое послание не является государственною тайной, уведомить нас о содержании его? И не считает ли высокочтимый сэр, что послание протектора могло бы в какой-то мере улучшить наши позиции?

Сэр Уильям Квилп покраснел. Злобные огоньки вспыхнули в его прошитых красными прожилками глазах. Гектор Шоньо даже рот раскрыл от удивления. Карл едва сдерживал смех и победоносно посматривал на растерявшегося Квилпа.

— Личная переписка лорда-протектора не имеет государственного значения, — проговорил после длительного молчания Квилп.

— Для меня новость, что лорд-протектор и гетман Украины старые знакомые, — развел руками, как бы сожалея о своем невежестве, Аксель Оксеншерна.

Шоньо язвительно улыбался. Наконец ему посчастливилось стать свидетелем Квилпова поражения! На его глазах сбили спесь с кичливого британца. Но, вспомнив, что все же Квилп союзник, Шоньо поторопился сказать:

— Если Хмельницкий не примет ваших предложений, это охотно сделает кто-нибудь иной, кто захочет стать гетманом Украины по воле его величества короля Швеции.

Замечание француза обеспокоило канцлера:

«Неужели они знают о моих планах относительно Выговского?»

Оксеншерна на всякий случай поспешно перевел речь на другое:

— Что высокие послы посоветуют нам относительно займа в Ватикане?

Высокие послы облегченно вздохнули. Беседа наконец входила в подготовленное русло.

— Было бы желательно, — сказал Шоньо, — чтобы господин канцлер от имени вашего величества пригласил в Стокгольм из Варшавы нунция Иоганна Торреса. Тогда дело с получением не только займа, но и субсидии будет решено.

— Странный совет, господин посол! Кто же не знает, что нунций Торрес — наставник короля Яна-Казимира!

Оксеншерна жестом подчеркнул свое удивление.

— Ах, господин канцлер, можно подумать, будто вы лишены чувства юмора! — любезно укорил Шоньо. — С той минуты, как шляхта Речи Посполитой начала ткать интриги против Яна-Казимира и искать поддержки в Москве, папа и его нунций…

— Вам угодно сказать, — перебил француза Оксеншерна, — что преподобный отец Иоганн Торрес оказался при другой ситуации?

— Именно так, господин канцлер, — сухо ответил Квилп.

Оксеншерна с выражением лица, подобающим такому важному предмету, перешел к основному.

— Было бы весьма желательно, и такова воля его величества, — канцлер почтительно склонил голову перед королем, — чтобы ваши высокие правительства дали нам заверения в грамотах, скрепленных государственными печатями, что, в случае если мы продвинемся на земли России, Польши и Украины, ни Франция, ни Англия не будут чинить нам препятствий заключением явных пли тайных договоров против нашего короля. Одновременно просим высокие правительства оказывать полное доверие нам. Конечно, мы возьмем на себя соответствующие обязательства, дабы интересы Франции и Англии были обеспечены.

— Да, — решительно произнес Карл, — это наша воля. Только три государства должны владычествовать в мире — Англия, Франция и Швеция.

Карл откинулся на спинку кресла и с видом победители взглянул на послов, канцлера и Горна.

— Я прошу, сэр, карту, — обратился сэр Квилп к Оксеншерне.

Карл удивленно взглянул на канцлера. Но тот спокойно приказал адъютанту:

— Граф Пипер, карту.

Пипер проворно разостлал на столе карту и поставил но сторонам высокие пятисвечники.

Сэр Квилп наклонился над картой. Не отрывая от нее глаз, нащупал на столе нож.

— Прошу вашего внимания.

Оксеншерна, Горн и Шоньо нагнулись тоже, только король счел недостойным своей высокой особы приподыматься, и фельдмаршал Горн небрежно выдернул пз-под ладони Квилпа карту и разостлал ее перед Карлом. Тогда Квилп, уже обращаясь исключительно к королю и ткнув кончиком ножа в карту, твердо сказал:

— Правительство Англии поручило мне уведомить наше величество, что в Архангельске будет постоянно находиться наша эскадра и гарнизон пехоты с артиллерией. Вся торговля, какую ведут наши негоцианты, будет беспошлинна и беспрепятственна, и вы, ваше величество, будете надлежащим образом обеспечивать интересы Англии.

Не без учтивости, но достаточно решительно Гектор Шоньо, отодвинув острыми локтями сэра Квилпа, кончиком золотой лорнетки обвел изрядный кусок на карте, пояснив:

— В этих провинциях весьма значительны интересы короля Франции.

— То есть южные московские земли, Украина, Крым, Азов? — Фельдмаршал Горн ударил кулаком по столу. — Я солдат, проклятье сатане и слава моим гвардейцам, но не слишком ли многого вы хотите, господа высокие послы?

Возможно, в другой раз Горну дорого обошлось бы такое вмешательство в беседу с высокими послами, но сейчас, Зевс его побей, он высказал то, что думал король, что висело на кончике языка у канцлера.

— Что вы, господни фельдмаршал! Побойтесь бога! Ведь Ливония, Лифляндия, Эстляндия, Новгород, Москва, Киев — ваши. — Маркиз Гектор Шоньо смеялся мелким смешком, поигрывая лорнеткой.

«Сейчас я могу обещать им все, — мелькнула мысль у Карла, — лишь бы они не мешали мне и не ставили препятствий».

Аксель Оксеншерна, как бы угадав мысль короля, торжественно проговорил:

— Чтобы не дать русским племенам объединить свои силы в одном Московском государстве, под скипетром одного царя Московского, чтобы держать эти дикие народы в безмолвном подчинении и надлежащих границах, его величество король Швеции Карл Десятый Густав сделает все зависящее от его особы.

— Мы согласны, — прохрипел Карл. — Мы ожидаем подтвердительных грамот. Пипер, вина!

Пипер наполнил густой мальвазией пять высоких кубков.

— За великого завоевателя и полководца короля Швеции Карла Десятого Густава! — вскочил Шоньо.

Звон серебра пощекотал сердце Карла. Французы, черт их возьми, что ни говорите, а разбираются в тонкостях, каких не постичь его министрам…

…Послы откланивались, как положено по чину, пятясь, отходили к дверям, и когда граф Пипер закрыл за ними дверь и задвинул бархатную портьеру, из дверей напротив в кабинет короля вошел человек. Щуря глаза на яркий свет, он неровным шагом, по которому сразу можно было узнать ездока, долго пробывшего в седле, прошел на середину комнаты и поднес два пальца к черной, залепленной брызгами грязи шляпе.

— Иоганн Бромберг! — воскликнул растерянно Карл.

— Я, ваше величество.

— Какие вести?

— Недобрые, ваше величество. Корпус Роттенбаха разгромлен московитами под Завихвостьем. Хмельницкий разбил наголову Потоцкого и обложил Львов. Три дня назад казаки и московиты взяли Люблин. Все дороги на восток и на юг захвачены московитами и казаками…

Карл побледнел. Одним прыжком он очутился перед Бромбергом и резко ухватил его за плечо.

— Дальше, дьявол! Говори все…

Точно подломившись под тяжелою рукой короля, Бромберг упал на колени.

— Еще прибыл гонец из Чигирина… Воды! — простонал Бромберг. — Три дня я не слезал с коня… росинки во рту не было…

Горн протянул офицеру недопитый кубок. Одним духом Бромберг жадно выпил вино.

— Что же привез гонец? — тихо спросил Оксеншерна.

— Генеральпын писарь Выговский приказал на словах передать, что кавалер Оливерберг де Грекани в Чигирине взят под стражу.

— Все?

— Да, господин канцлер.

Бромберг тяжело поднялся. Граф Пипер тронул его за плечо. Стараясь по звенеть шпорами, оба они оставили кабинет.

— Кто этот Оливерберг? — Карл, сжимая кулаки, остановился перед канцлером.

— Оливерберг де Грекани — это аббат Даниил, — ответил Оксеншерна.

2

Долго не гаснул свет в королевских покоях. В мрачных залах под высокими сводами звенели шпоры королевских генералов и офицеров. Гвардейцы у главного входа то и дело отпирали и запирали ворота.

Министры, призванные посреди ночи во дворец к королю, безмолвно исполняли его приказания. Поднятые с постели в третьем часу ночи негоцианты Генрих Циммер и Артур Виттенбах, будучи привезены во дворец короля, сгоряча охотно согласились дать взаймы Карлу двести тысяч риксталеров — так повлиял на них ночной визит гвардейских офицеров.

В Варшаву к нунцию Иоганну Торресу был отправлен гонец с королевской грамотой.

Фельдмаршал Горн получил последние напутствия и тяжело протопал ботфортами по мраморной лестнице дворца. Он немедля отбывал к войску. Карл должен был выехать на следующий день.

— Теперь или никогда! — повторял Карл, потирая руки.

Эти шельмы и пройдохи Квилп и Шоньо не зря считают, что Переяславский договор — нож в сердце властителям Европы. Карл вынужден был теперь воздать должное своей предшественнице, королеве Христине. Эта непорочная дева на престоле но без основания слала письма к Хмельницкому. Но у нее не хватило соображения на что-нибудь большее. Может быть, если бы Христина была половчее, Хмельницкий поддался бы Швеции, а не Москве? А почем знать, примет ли теперь с уважением этот проклятый бунтовщик, поставивший вверх ногами всю Речь Посполитую, его предложения? Зря он послушался Оксеншерну, не аббатов в сутанах нужно посылать туда, а генералов.

Карл знал лишь одно — Переяславский договор нужно разрушить. Наступление вести с двух сторон. В Москве надлежит вызвать недоверие к Хмельницкому, а у Хмельницкого — недоверие к Москве! Как ни верти, а этот Квилп тоже хитрая шельма. Но об этом пусть уж позаботится рыжий лис Оксеншерна.

Карл будет держаться одного — никогда он не допустит существования великого Московского государства. Каждое русское племя будет существовать в тех пределах, какие ему будут отведены по воле шведского короля.

Если этого хочет не только Швеция, но и Франция и Англия — это будет так, Зевс разрази проклятых московитов!

Когда-нибудь — да не когда-нибудь, а вскоре — его будут называть Карл Великий. Никаких королей на юге и востоке Европы не будет, кроме короля Швеции Карла Великого. Тогда на кой черт ему эта цифра «десять» при имени? Нет, он не Десятый, а Великий.

Сказочные запасы восточных пряностей, шелка, бархаты, адамашки, блаватасы, саеты[24], благовония, меха и соль, золото и серебро, сало и мед — все это рекой потечет в Швецию. он набьет глотки своим солдатам! Пожирайте все, набивайте себе утробы, берите себе по пять пленниц, жгите и разоряйте чужую землю и славьте, дьявол вас благослови, своего короля Карла!

Государственный секретарь Якоб Тереншельд терпеливо дожидался, пока король обратит на него свое милостивое внимание. Когда это произошло, Тереншельд узнал, что именно на него возлагается высокая миссия вести переговоры с гетманом Хмельницким и что не позже чем завтра он обязан выехать из Стокгольма. В Чигирин ему на подмогу прибудет королевский посол в Трансильвании Готард Веллинг.

Только далеко за полночь канцлер Оксеншерна возвратился в свои покои. Отослав слугу, который напомнил ому, что ванна приготовлена, он приказал позвать своих секретарей.

Грея ноги возле камина, рукой заслонив от огня утомленные глаза, он начал диктовать памятную записку для послов, отправляемых в Чигнрин.

Когда канцлер ненадолго останавливался, в напряженной тишине слышно было только осторожное дыхание писцов, которые, согнувшись над листами бумаги, держали наготове гусиные перья.

Весть о судьбе аббата Даниила значительно больше обеспокоила канцлера, чем то, что московское и казацкое войска вступили в Червонную Русь. Аббат Даниил знал больше, чем хотелось канцлеру. Есть ли уверенность, что он не разболтает о планах Швеции в отношении Украины и о заигрывании с Выговским? Хуже всего, если все это станет известно в Москве. В этом случае канцлер не хотел бы очутиться на месте посла Августа Шурфа. А что, если этот трижды проклятый Оливерберг перекинется к Хмельницкому? У Оксеншерны от этой мысли похолодело на сердце. Есть, правда, еще один способ: можно попросту сделать вид, что никакого Даниила или там Оливерберга де Грекани канцлер не знает и никогда не видал. Мало ли всяких бродяг и мошенников шляется по свету и готово опутать ложью высокопоставленных особ! Если понадобится, он приведет множество примеров, подтверждающих бесстыдство и лживость подобных людишек.

Вздохнув и как будто бы овладев собой, канцлер продолжает диктовать мемориал:

«…Если высоким послам посчастливится уговорить гетмана Хмельницкого заключить союз с его величеством королем Карлом Десятым и нарушить Переяславский договор, чего господа послы должны добиваться всеми силами и средствами, о которых обстоятельно говорено выше, — то при успешном, исходе сих переговоров господа высокие послы могут обещать Хмельницкому — разумеется, только на словах, — что он, гетман Хмельницкий, став союзником Швеции, получит, по воле короля Карла, наследственную власть; однако то же самое господа послы должны обещать генеральному писарю Выговскому. Господа послы повинны потребовать от Хмельпицкого:

первое — он оказывает военную помощь королю одним корпусом казаков численностью в тридцать тысяч сабель;

второе — всеми свими военными силами Хмельницкий будущей весной выступает или против Москвы, или против Речи Посполитой, против кого окончательно — будет повеление короля;

третье — добиваться высоким послам от Хмельницкого согласия на то, что его вспомогательное войско никакой платы из казны его величества не получает, а содержит себя тем, что добудет в походе.

Если господа послы выяснят через Выговского, что эти предложения не возымеют успеха, надлежит на словах всемерно заверить Хмельницкого, что король весьма дружественно относится к Москве, считает царя Алексея своим возлюбленным братом, а хочет лишь покарать короля Яна-Казимира за то, что тот осмелился претендовать на шведскую корову и угрожал войной Швеции.

Высоким послам надлежит обратиться к Хмельницкому с просьбой от имени короля, дабы гетман Хмельницкий в доказательство своих добрых отношений со Швецией предоставил временный заем его величеству королю суммою в сто тысяч риксталеров, с обязательством возврата этих денег гетману королем, когда он вступит в Краков».

— И последнее, — устало проговорил Оксеншерна.

Секретари расправили плечи и снова нагнулись над столом.

«…В случае, если во время пути в Чигирин, в резиденцию гетмана Хмельницкого, возникнет какая-либо опасность, повинны послы своевременно уничтожить этот мемориал, дабы не попал во враждебные руки.

Во имя божие — король Швеции Карл Десятый Густав, собственною рукой.

Канцлер королевства Аксель Оксеншерна, собственною рукой».

Оксеншерна встал и, приняв из рук секретарей оба списка мемориала, направился в покои короля.

В окна дворца заглядывал рассвет.

3

…Не спал в эту ночь далеко от шведской столицы, в Чигирине, городовой атаман Лаврин Капуста. В третий раз перечитывал он записанные усердною рукой писаря Пшеничного показания аббата Даниила. В этом году Капусте везло на аббатов. Жаль только, чья-то ловкая рука уморила Гунцеля. Но и это будет выяснено. Нужно только время, как говорит гетман. Время и терпение, добавил бы Капуста. Уже три аббата сидели за крепкими стенами и подвалах Чигиринского замка. Теперь уже никто не поможет им легкою и внезапною смертью. Аббат Даниил среди знакомых Капусте иезуитов оказался на диво разговорчивым. Капуста знал хорошо: слова монаха — все равно что мякина: подует ветер — и ищи тогда правду. Но он, Капуста, умел встряхнуть мешок так, чтобы вместе с мякиной высыпались и зернышки. Эти зернышки тщательно подбирал Лаврин Капуста. «Эх, шведы, шведы! За кого вы нас принимаете? Худо придется вашему послу, барону Шурфу, в Москве».

Лаврин Капуста чувствует — здесь не без руки Иванца, как он про себя называл Выговского. Так и видны следы его костлявых пальцев с желтыми когтями. Но рука выскользнула, спряталась глубоко в карман лазоревого кунтуша. Ухватить бы за локоть да вытянуть ее оттуда. Удастся ли? А иначе и не будет. Непременно удастся. Давно уже по был в таком хорошем настроении Лаврин Капуста, как в эту ночь. Добрые вести пришли из Червонной Руси. Потоцкий разбит наголову. Гетман и Бутурлин обложили Львов, на Белой Руси новые города заняли московские войска и Золотаренко. Этот молодец! Высоко летает! Орел! Вот-вот и Вильна, столица надменных Ягеллонов, будет под рукой царя. Есть чему порадоваться на досуге чигиринскому городовому атаману: «Не вышло у вас, паны-ляхи! Не пановать уж вам больше на Украине! Вот когда Переяслав вам в печенки засел! Подождите, еще впереди ягодки. Пока еще только алые цветочки вам свет закрыли, и то вы уже ослепли, мечетесь во все стороны, ищете себе пристанища и новых королей».

Еще долго рассуждал бы так Лаврин Капуста; если бы не голос караульного казака:

— Пан атаман!

— А чего тебе, Артем?

— Пан атаман, пришел какой-то дядько в сермяге.

— В смушковой шапке?

— Да, пан атаман.

— Сюда его, Артем!

— Слушаю, пан атаман.

— Сотник Сурина! — весело обратился Капуста к человеку в сермяге, который, пойдя, плотно закрыл за собою дверь.

— Челом, пан атаман.

— Челом тебе, рыцарь. Со щитом или…

— Со щитом! — отозвался поспешно Сурина, сбрасывая на лавку сермягу и шапку и садясь напротив Капусты.

— Что, добрые щуки в сеть попали?

— Есть и караси и плотва, а одна щука, видать, старая, зубастая, — Сурина довольно потирал руки.

— В каком пруду?

— В корчме «Золотой петух».

Капуста присвистнул.

— Ишь как!

— Пришлось и Онисима и Катрю уж заодно…

— А этих выпусти!

Сотиик удивленно поднял брови, но, зная, что Капусту переспрашивать не следует, согласился.

— Слушаю пана атамана.

— Кто же щука? Уж не Адам ли Виниус?

— А разрази меня громом, он! — подскочил на лавке Сурина, — Да откуда же… — и снова прикусил язык.

— Сотник Сурина, пятый год как мы с тобой колдуем, а все не избавился от этой привычки — откуда да почему… Так надо — и все. Что ж он?

— Брыкался. Я, мол, особа неприкосновенная. Я даже королю свойскому известен как славный негоциант, мне продают, я покупаю… Гармаш в ноги повалился. Сидит мокрый, трясется в лихорадке. Золото обещал, лишь бы выпустил. А главное, пан атаман, — ожидали они третьего…

— А этот откуда должен прибыть? — спросил Капуста, щуря глаз.

Сурина, довольный, с торжеством поглядел на атамана. Значит, и он не все знает! Но недолго радовался Сурина. Капуста, отворотясь к темному окну, тихо проговорил:

— Вальтер Функе прибудет из Кафы. О чем говорено между Виниусом и Гармашом, расскажет Катря. Ступай в каменицу, и пусть тотчас придет сюда Катря, а Онисим пускай в корчму идет.

Сурина поднялся.

Капуста протянул ему руку и тоже встал.

— Завертелось колесо, — тихо сказал он. — Похвалит тебя гетман, сотник Сурина. Быть тебе полковым есаулом.

Сурина раскраснелся и благодарно пожал руку атаману.

— Завертелось колесо… — повторил Капуста, когда в длинных сенях дома городового атамана растаяли твердые шаги Сурины.

Вертелось колесо. Кого столкнет с дороги своей, кого сомнет, наедет внезапно — искалечит. Кто только испугом отделается, а кому доля сулит распрощаться с жизнью. Но колесо вертелось, и Капуста теперь в Чигирине хорошо видел тех, кто пустил его, это колесо, в дальнюю дорогу, кто подталкивал легонько, чуть только замедлялся его бег, поддерживал, когда оно, наскочив на кочку, готово было упасть.

Прищуря глаза, смотрел Лаврин Капуста в окно, за которым над деревьями сада подымалось утро. По не восход солнца и не отягощенные ветви яблонь видели его глаза. Перед ним были лица тех, кто ткал паутину предательства и мести, кто острил ножи, чтобы с дьявольскою злобой вонзить их в спину Украины, кто недосыпал и недоедал, живя одною надеждой — звериным скоком пройти по краю, испепелить всю землю русскую, разрушить ту страшную для них стену, которая выросла перед ними по воле украинцев и русских в январский благословенный день в Переяславе. Он хорошо слышал шипение врагов и хорошо видел злобный блеск их глаз. Те, кто твердил о благородстве и рыцарстве, хвастал своим мужеством и отвагой, были на деле коварными трусами, алчными зверями, которые, как гиены смердящие, рыскали по свету и стремились овладеть всем светом.

— А мы переломаем спицы в вашем колесе, — твердо проговорил Капуста и отошел от окна.

…Через три дня после этого в Посольском приказе в Москве князь Семен Васильевич Прозоровский прочитал грамоту, под которою стояла подпись: «Именем гетмана его царского величества, с войском, Богдана Хмельницкого — Чигиринский городовой атаман Лаврин Капуста».

Прозоровский глянул пронзительно поверх очков на думного дьяка Аламаза Иванова, строго проговорил:

— Гораздо много захотел проглотить Карлус свейский. Как бы не подавился.

В Москве уже ранняя осень обожгла багрянцем широколистые клены над Неглинкой и Яузой. С Фроловской башни куранты отзванивали время. На больших дорогах — на юг и запад — днем и ночью сизым пологом кружилась пыль. Мчались кони, бешено ударяя копытами о высохшую землю, везли гонцов в кованых повозках — в Чигирин, в Минск, на Червонную Русь, под Львов в ставку гетмана Хмельницкого.

Грамот от шведского посла барона Августа Шурфа об утверждении Столбовского вечного мира царь Алексей Михайлович не принял.

Сидел Август Шурф на своем подворье ни в сех, ни в тех, точно заложник. Князь Семен Прозоровский без тени улыбки на строго сжатых губах выслушал намеки посла на то, что в Стокгольме весьма удивлены, почему возлюбленный брат короля Карла царь Алексей Михайлович относятся к великому посольству без искреннего доброжелательства. Даже казацких послов, людей без роду и племени, и тех в Кремле почитают выше шведских, и жаловано их царскою милостию, и кормлено с царского стола.

Прозоровский сухо заметил:

— Как думают в Стокгольме, это нас не касается. А казацкие послы — русского роду и племени тоже русского, сие господину свойскому послу ведать надлежит. А что их жаловано милостью и знаками внимания царского, то понеже они братья нам по вере и крови, богопротивно было бы инако с ними обходиться.

Август Шурф попробовал зайти с другой стороны:

— Известно нам, что гетман Хмельницкий примирения с поляками ищет, и напрасно господин великий канцлер ему доверяет. Предал Хмельницкий короля Яна-Казимира, предаст и царя Алексея.

— Такие наветы на гетмана Хмельницкого мы уже здесь слыхали. Сведения, о коих говорит здесь господин посол, лживы. Нам до них никакого дела нет.

Спустя некоторое время Август Шурф прибыл в Посольский приказ в парадном одеянии. Надел широкополую черную шляпу с павлиньими перьями, плащ золотный, ботфорты желтой кожи с серебряными шпорами. Кланялся, как приличествует случаю. Усевшись, высокий посох с золоченым шаром наверху держал перед собой. А когда начал говорить, то выпрямился в кресле, точно другой такой же посох проглотил.

— Его величество король Карл Десятый Густав поручил мне оповестить царя Алексея Михайловича, что начал он войну с королем Яном-Казимиром за обиду, которую оный причинил нашему королевству.

— Что до обиды, господин посол, то оное нам неведомо, а касательно военных действий, кои вершат солдаты свейские в польских городах, о том уже на Москве наслышаны.

…Август Шурф ушел ни с чем. Выудить, каковы нее намерения Москвы, не удалось. Сидел посол на своем дворе, ожидая возвращения Адама Виниуса из Чигирина. Время шло. Адам Виниус не приезжал. Август Шурф приказал посольским людям готовить в дорогу сундуки.

…И еще такое — в Посольском приказе дьяк Битка доложил боярину Ордын-Нащокину:

Грамота, присланная Бутурлиным из табора, подлинно писана рукой правителя государственной королевской канцелярии Ремигиана Пясецкого. Печать привешена на шелковом шнуре, подлинная тож. Но учинено сие со злым умыслом, дабы навесть на мысль, будто оная грамота есть ответ на обращение гетмана Хмельницкого.

Ордын-Нащокин приказал:

— Отпиши боярину Бутурлину — таких грамот у писаря Выговского не брал бы. Отписавши, дашь мне руку приложить. Гетману Хмельницкому, чтобы обидно не было, грамоту сто не показывать.

Сказал и подумал: «Что мое слово для Бутурлина? Считает себя умнее. Я для него кто? Худородный! Не о судьбе царства печется боярин, а о собственной спеси. Зря его на Червонную Русь посылали».

Ордын-Нащокин надел очки. Взглянул на глобус, стоявший перед ним на столе, и провел рукой от Черного до Балтийского моря.

Окрашенные в желтый цвет, бескрайными просторами лежали земли российские…

4

Шведский фельдмаршал Горн приказал генералу Шлиппенбаху обложить Краков и взять в плен короля Яна-Казимира, канцлера Лещинского и всю королевскую канцелярию. Двенадцать тысяч гвардейцев на долгоногих, куцехвостых конях железною скребницей своих протазанов и сабель начали прочесывать села и города Речи Посполитой, покинутые на произвол судьбы кварцяным войском.

Король Ян-Казимир бежал в Силезию. Оттуда он рассылал универсалы и грамоты своим старостам, умолял и заклинал не поддаваться на слово короля Карла, неотступно оказывать отпор московитам и казакам и обещал вскоре прибыть с великой армией немцев, французов и татар.

Сенатор Млоцкий, переодетый миссионером, пробирался меж тем на восток, чтобы через Литву попасть в лагерь русских и вручить царю униженную просьбу от короля о прекращении войны. Но король не знал, что этот же сенатор уполномочен канцлером и великими региментарями оповестить думных бояр, что высокая шляхта готова передать корону Речи Посполитой после смерти Яна-Казимира царю Московскому. А касательно того, насколько долог будет век короля, то сказать на Москве боярам: «Все мы ходим под богом, и как господь и святая церковь захотят, это мирянам по ведомо. А Ян-Казимир от меланхолии, то ость душевной тоски, заболел, и весьма правдоподобно, что жить ему недолго».

Коронный гетман литовский Януш Радзивилл выдал универсал о том, что он переходит в подданство королю Швеции Карлу и Литва отныне — владение шведской короны.

Даже лишенный чувства юмора фельдмаршал Горн, прочитав универсал Радзивилла, захохотал:

— Ловок! Хорошо ему обещать нам Литву, когда в ее городах стоят гарнизоны московитов и казаков, а самая столица ее осаждена!

В это трудное время снова возникла мысль о возможности договориться особо с Хмельницким. Канцлер Лещинский посоветовал королю Яну-Казимиру послать под Львов, где стоял табором со своим войском Богдан Хмельницкий, сенатора Станислава Любовицкого. Считалось, что Любовицкий может вести переговоры с еретиками. В Варшаве державцы даже прозвали его вторым Адамом Киселем. В свое время он долго жил на Украине. Сенатор был старый знакомец Хмельницкого, даже дружил с Хмельницким, и тот называл его кумом.

Любовицкий, получив такое поручение, отправился в дорогу, взял с собою одного слугу и писаря-переводчика, который отменно знал украинскую, русскую и татарскую речь. В Проворске к нему присоединился Самойло Грондский с женой, тоже знакомый Хмельницкого, который пробирался на Волынь к родне. Сенатор рассказал ему о своей особо секретной миссии и уговаривал Грондского принять в ней участие, конечно скрыв от него, что везет личную грамоту от короля и канцлера крымскому хану Магомет-Гирею: как рассчитывали в Силезии, хан уже должен был выступить через Белгородские степи, минуя Каменец, на помощь королю.

Тоскливо и тревожно было ехать Любовицкому по разоренным войной местам. Два года назад он видел в таком состоянии Украину и тогда не думал даже, что Речи Посполитой придется пережить такие же тяготы. Этот треклятый еретик кум добился-таки своего, ои перенес войну на территорию короны и заставил шляхту на собственной спине испытать всю горечь поражения и позора.

Опустелые замки и дворцы глядели бельмами окон на шлях. Смрад пожарищ полз по земле. И только в селах на улицах толпилась селянская голытьба, дерзкие хлопы, которые теперь не только не ломали своих рваных шапок перед вельможным сенатором, но с презрением, как казалось ему, глядели на его рыдван и отощалых кляч, еле тащивших его по осенней, размокшей дороге. Когда на плотине сломалась ось рыдвана и пришлось остановиться и разыскивать кузнеца, хлопы и пальцем не шевельнули, чтобы помочь слугам пана сенатора вытолкнуть рыдван на дорогу.

В сердцах Любовицкий погрозил кулаком хлопам и закричал:

— Бездельники, лодыри! Неужто не совестно вам стоять сложа руки и не помочь пану?

Какой-то хлоп задорно ответил:

— Не важничай, пан, вот придет Хмельницкий, он тебе поможет.

Что было делать? Молчал сенатор, чувствуя, как сердце наполняется злобой. Кузнец, будто нарочно, полдня чинил ось, когда можно было управиться за полчаса. Босоногая детвора, выглядывая из-за тына, без страха кричала супруге Грондского:

— Пани, пани, а у вас вошь в кармане!

Эти оскорбительные слова Любовицкий счел символическими, применив их к жалости достойному положению всей Речи Посполитой. И теперь, сидя на пеньке у обочины дороги, он снова и снова возвращался к страшному и непостижимому: как это Чигиринский сотник Богдан Хмельницкий, простого казацкого роду, из мелкой шляхты, которой доля судила только покорствовать высокому панству, принудил короля, сенаторов, региментарей, всю Речь Посполитую стать на колени?

— И все оттого, что у него теперь союзником Москва! — прошептал Любовицкпй.

Кто бы мог подумать тогда, в годы золотого спокойствия, так трагично закончившиеся под Желтыми Водами, что этот схизматик станет высокою особой, дружбы которой будут добиваться короли и князья, и сам он, из древнего рода Любовицкпх, высокородный кавалер, известный при дворах многих королей и герцогов, поедет к этому Хмелю послом — бить челом ему и просить забыть раздор, уговаривать его снова поддаться королю, обещая от его имени все, что угодно, лишь бы только этот схизматик согласился…

При въезде в Винники казацкая стража остановила рыдван. Любовицкий со всею учтивостью, на какую был способен, объявил казацкому сотнику, кто он и куда держит путь, и казаки, окружив его рыдван, повезли сенатора к Хмельницкому.

Был погожий день. Ровными рядами стояли по правую руку казацкие шатры, а по левую — шатры московского войска. Гордо реяли на ветру бунчуки и значки. Под высоким дубом, словно под бунчуком, созданным самою природой, стоял круглый шатер из белой кошмы. Дна стяга — малиновый и черно-желтый — свидетельствовали о том, что здесь находится гетман Хмельницкий. В сотне шагов от гетманского шатра казаки остановили рыдван; статный черноволосый сотник соскочил с коня и пешком пошел к шатру.

Любовицкий жадно присматривался к тому, что делалось в таборе. Больше всего поразило его, что никто из казаков или стрельцов не обратил внимания на его рыдван. Их, видимо, мало интересовало появление неизвестного пана в казацком лагере.

Когда сотник, воротясь, велел выйти из рыдвана и идти к гетману, у сенатора на сердце защемило и задрожали руки. Нет, не такою представлялась ему встреча с Хмельницким! Ведь не раз в своем маетке вблизи Познани он утешал себя тем, что наступит время, когда Хмельницкий будет умолять его о заступничестве перед королем. А вот судьба наворожила иное…

…Спустя несколько минут Любовицкий уже стоял перед гетманом.

Хмельницкий в алом кунтуше, без шапки, поднялся навстречу Любовицкому из глубокого кресла, в котором сидел перед столом, заваленным кипами бумаг. Двое есаулов стояли навытяжку по обе стороны кресла, а у входа замерли казаки с обнаженными саблями. На стенах шатра висели мушкеты и сабли, лук со стрелами, кармазинный плащ с капюшоном, стальной шлем и два чекана. Сабля лежала на столе.

Любовицкий склонил в поклоне голову и заговорил:

— От имени короля Речи Посполитой Яна-Казимира и канцлера коронного папа Лещинского приветствую тебя, ясновельможный гетман Украины, и оповещаю, что прибыл в табор с высоким поручением для важных переговоров.

— Садись, кум, — просто сказал Хмельницкий, пожимая своею широкою, сильною рукой пальцы Любовицкого и подталкивая другою рукой кресло. — Садись, кум, — повторил он. — Давненько не видались с тобой, давненько!

Он прикрыл веками свои пронзительные глаза, как бы припоминая что-то, а Любовицкий с затаенным любопытством разглядывал его загорелое лицо, изборожденный морщинами высокий лоб, седину, которая густым инеем покрыла голову и посеребрила усы.

— Что скажешь, постарел Хмель? — не то спросил, не то сам подтвердил Хмельницкий, — А все вы, паны-ляхи. Вам обязан и сединой и морщинами. С вами возиться — дело нелегкое. Забот и огорчений немало, что и говорить!

Хмельницкий засмеялся и, коснувшись рукой колена Любовицкого, сказал строго:

— Так-то, пан сенатор, кум давний!

— Грамоту его величества, нашего наияснейшего короля Яна-Казимира, позволь тебе вручить, — важно проговорил Любовицкий и поднялся.

Хмельницкий не встал. Он взял грамоту с привешенною к ней печатью из рук Любовпцкого и передал ее есаулу, стоявшему по правую руку.

— Возьми, генеральный есаул. Прочитаю после, что пишет король польский, — проговорил Хмельницкий.

Несколько минут длилось молчание. Хмельницкому вспомнился давний летний день в Чигирине, в доме его побратима полковника Кречовского, который давал обед в честь высокого комиссара Речи Посполитой папа Любовицкого. Как этот комиссар, надменно глядя на сотника Богдана, выслушав его жалобы на утеснение и обиды, какие чинил в своих владениях Конецпольский, сказал: «Вся беда в том, что здешнее хлопство бредит какою-то Украиной. Нет такой и не будет вовеки. Есть только Речь Поспо-литая от моря до моря. Ее верными слугами должно быть хлопство, а вам, казакам, жаловаться нечего. Шесть тысяч вас в реестре. Что вам еще нужно? Выбросьте из головы ничтожные вымыслы про Украину — и вам будет хорошо, и паны в королевстве вами весьма довольны будут».

Не напомнить ли сейчас эти слова пану комиссару? И возможно, если бы Любовицкий не начал с того, что король уповает на светлый разум Хмельницкого, которому понятны все ужасающие последствия раздора, и король уверен, что Украина может быть свободна только под скипетром Речи Посполитой, Хмельницкий так ни о чем и по напомнил бы послу, но теперь он уже не мог удержаться. Сурово и резко прозвучали в шатре его слова:

— Припомни-ка, пан кум, что говорил ты мне за обедом у покойного Кречовского: «Нет Украины и не будет вовеки!» А что вышло? Вся беда в том, что ваша спесивая шляхта стремилась искоренить народ, а это невозможно. Шляхта вымрет, а народ останется. Он неискореним и непобедим. И Украина, пан комиссар, непобедима. Думаете: «Хмель помрет или уберем его со свету каким-нибудь иным способом — и конец казачеству, конец Украине». Вот в этом-то и есть ваша страшная ошибка. Хмеля не станет, а Украина будет. Будет, будет, пан комиссар! А теперь, когда Москва за нас, когда слились мы с братьями нашими в одну семью, под руку царя православного стали, сила наша крепка и мощь наша страшна. Вы это уже испытали, паны-ляхи, на своей шкуре, проста на слове, пан комиссар!

— Но, ясновельможный гетман, мы и сами поняли, в чем ошибки наши. И теперь король обещает тебе…

— Э, — пренебрежительно махнул рукой Хмельницкий, — вспомни, сенатор, что нам обещали после Замостья? А после Пилявы? После Зборовской битвы? После Батога? А что из того дано? Едва только обещания ваши попадали в руки вызувитов, на том и кончалось. — Хмельницкий засмеялся, заметив, что Любовицкий пожал плечами. — Что, не сообразишь, почему вызувитами называю я ваших ангелов смерти в черных сутанах? Поясню. Это же ваше, польское слово, — вызувит, то есть обдирало. Ведь обдирают отцы иезуиты на Руси поспольство! Скажешь, не так разве? А вызувиты вам, чуть только вы что-нибудь пообещаете, сразу говорят: не нужно соблюдать присяги и обещаний, данных схизматикам, — и вы действительно их не соблюдали. А где обещания, которые дал король при его избрании? Как только короновался, сразу же выслал войско на Украину, чтобы нас подавить. И то же самое было после позднейших договоров, которые вы с нами заключали. Поставили на постой по селам нашим и городам свое кварцяное войско. Если бы еще жолнеры ваши довольствовались тем, что необходимо для прожитья, казаки снесли бы это. Но жолнеры злоупотребляли радушием края нашего и посполитых, называли их хлопами, тяжко избивали и мучили невинных людей, грабили добро посполитых, ругались над ними и терзали нечеловеческими муками. Когда же некоторые казаки, отважные и храбрые, не в силах были сносить эти издевательства и уходили в недоступные для вашего войска места, оставляя жен и детей дома, ибо не могли взять их с собой, то жолнеры ваши насиловали жен на глазах родителей и детей, как басурманы, запирали их семьи в хатах и сжигали живьем. А когда, пан комиссар, удавалось людям вашим поймать казака, виновного в неповиновении пану, то такого сажали на кол, чтобы всем показать свою ненависть и презрение к русскому народу и Руси. Да и попов наших не миловали, убивали их без числа и довели до того, что даже и тех, кто рад был бы жить тихо и незаметно, и тех подняли против себя. Испытав все это и бессчетное число раз обманутые шляхтой и королем, мы вынуждены были взяться за оружие, и с этого пути для нас нет и не будет возврата, пан комиссар. Вот почему король напрасно молит нас о помощи и напрасно попытался бы кто-нибудь примирить казаков с панами-ляхами на прежних основах, которых уже нет.

— Ах, пан, — патетически воскликнул Любовицкий. — Хотел бы я, чтобы ты знал, что король и сейчас полон милости и доброжелательства к тебе. И он уже давно так относится к краю твоему, вот если бы только родовитая шляхта не препятствовала…

— Погоди, — остановил Хмельницкий сенатора. — Разни не король изволил в сейме изречь, будто все мы разбойники и гультяи и для нас нет иного наказания, кроме смерть на колу?

— Ах, пан! — снова воскликнул с жаром Любовицкпй. — Изволь знать — король лично повелел мне сказать тебе, что он будет считать шляхтичами не тех, кто кичится длинными рядами своих предков и родословных, но тех, кто окажет ему помощь в нынешнем тяжком положении. Уж с этой поры он не станет слушать тех псов, которые сбежали при опасности в свои конуры, оставив своего хозяина на произвол судьбы в такую пору, когда больше всего должны были оберегать его.

Хмельницкий засмеялся.

— Пан кум, а знает ли ваш король, — с умыслом, как показалось Любовнцкому, повторил он, — знает ли ваш король, что народ украинский — не одна только шляхта, что есть еще и чернь, как изволите вы говорить, и оная чернь одолела ваши армии, разгромила их, перешла Збруч и Сан и теперь под моим бунчуком стоит на Висле? Знает ли ваш король, что оную чернь взял под свою высокую руку царь Московский, что стали мы единым народом в единой державе Московской, побратавшись на веки вечные? Об этом, видно, не думает ваш король. Нет, пан посол, не жить нам отныне в одной хате, под одною крышей.

Любовицкий печально понурился. Хмельиицкий между тем взял королевскую грамоту, пробежал наскоро и снова положил на стол. он сказал есаулу, чтобы принесли вина и что-нибудь закусить.

— Ведь ты, пан кум, пожалуй, проголодался в дороге.

Любовицкий выпил вина и взял на вилку кусок солонины. Хмельницкий пригубил чарку, но пить не стал.

— Да неужто ты думаешь, пан гетман, что никогда уже не быть Украине под рукой Речи Посполитой? Неужто нет способа возвратить ее в прежнее состояние? — с надеждой в голосе спросил Лгобовицкий.

— Э, пан, вижу, ничему не научили вас, шляхтичей, эти годы, — Хмельницкий коснулся рукой лба, как бы снимая с него какую-то заботу, и мирно продолжал: — Расскажу тебе одну побасенку, весьма поучительную.

В давние времена жил хозяин, очень зажиточный, так что даже все соседи завидовали ему. В доме у этого хозяина поселился уж, который никого из домашних не кусал. Хозяйка даже ставила ему порой немного молока в горшочке, и уж ползал между домашними. Но случилось однажды, что, когда поставили молоко детям, уж, вылезший из своей норы, приполз к миске и стал хлебать молоко из чашки, а сынок хозяина ударил его ложкой по голове. Уж, рассерженный этим, укусил мальчика. Тот закричал. Прибежал отец и спросил, что случилось. Узнав, что уж укусил сына, он схватил топор, но уж, спасаясь, успел спрятать в нору свою голову, и хозяин отрубил ему только хвост.

Сын хозяина вскоре умер, а уж остался уродом и больше не осмеливался выходить из норы. Но после этого и достаток хозяина начал уменьшаться и пропадать. Придя под конец в крайнюю бедность, хозяин, желая узнать причину этого, обратился к знахарям:

«Скажите, прошу я вас, что это значит? В прежние годы я меньше заботился о хозяйстве, а всего у меня было много. Ни у кого не было так много волов и таких прекрасных, как у меня. Ни у кого коровы не давали столько молока. Ничьи овцы не приносили такой мягкой шерсти и столько ягнят, как у меня. Нигде кобылы не приносили лучших жеребят. Нигде поля не давали лучшего урожая. Ничьи ульи не гудели от такого множества пчел. Стада мои не страдали прежде от болезней. Сам я не знал никаких неприятностей. Никогда дом мой не стоял без гостей. Нищий не выходил никогда из моего дома с пустыми руками. И ни в чем не было недостатка, но всякого добра было в изобилии. А вот за несколько лет все, что я собрал за целую жизнь, так рассеялось, что между соседями нет никого беднее меня. И хоть я тружусь теперь для поддержания своей жизни гораздо больше, ничто не помогает, но с каждым днем идет все хуже и хуже. Так вот скажите, если знаете, причину моего горя и, если можете, посоветуйте, как пособить беде».

На это знахари ответили:

«В прежние годы ты жил в мире со своим домашним ужом, он принимал на себя весь яд, всю заразу и все беды, грозившие тебе, а тебя оставлял свободным от них. А теперь, когда между вами возникла вражда, все бедствия обрушились на тебя. Если ты хочешь прежнего благополучия, примирись с ужом».

Услыхав это, бедняк, воротясь домой, рассказал все своей жене и приказал ей поискать способ возобновить старую дружбу с ужом.

Та начала ставить молоко в удобных местах, и, напившись его раз и другой, уж начал выходить из поры. Тогда хозяин, увидев его однажды, начал уговаривать возобновить старую дружбу. Но уж ответил:

«Напрасно хлопочешь, чтобы вернулась та дружба, какая была между нами когда-то. Всякий раз, как только погляжу на свой хвост и вспомню, что потерял его из-за твоего сына, снова возвращается мой гнев. И точно так же ты, как только вспомнишь, что из-за меня лишился сына, отцовское чувство приводит тебя к тому, что ты готов и голову мне отрубить. Поэтому на будущее удовольствуемся нынешней дружбой, и ты хозяйничай как тебе угодно в своем дому, а я буду держаться своей норы, и, насколько возможно, постараемся не вредить друг другу».

— Вот так, пан посол, — сказал Хмельницкий, переводя дыхание и глядя Любовицкому в глаза, — надо понять и казаков с польскими шляхтичами. Было время, когда в Речи Посполитой и те и другие жили более или менее спокойно. Казаки отклоняли от королевства грозящие опасности, на себе вынося натиск орды, а жители Короны не досадовали, если казаки похлебают молока в тех углах их земли, куда не заглядывали почитающие только себя истинными сынами королевства. Тогда королевство польское процветало. Сияло своими рыцарями казаками, которые создавали ему безопасность. И куда только поляки ни ходили походом совокупно с казацкими силами, они возвращались победителями, воспевая свой триумф. Тогда никакой неприятель не вывозил добычи из польского королевства. Но постепенно папы начали нарушать казацкие вольности, бить казаков по голове, а казаки тоже начали гневаться и кусаться. И вышло так, что у многих из них головы отсечены, а многих замучили паны-ляхи нечеловеческими муками, но и ваших поляков немало погибло. И всякий раз, когда тому или другому из противников приходят на память причиненные ему бедствия, поднимается гнев. И хотя бы начали мириться, но от малейшей причины раздор снова возникает. Теперь даже мудрейший из смертных не сможет иначе установить между нами твердый и продолжительный мир, как если только польское королевство откажется от всех притязаний к земле украинской, княжеству русскому, уступит казакам нашу Русь вплоть до Владимира, Львова, Ярослава и удовольствуется тем, что казаки, сидя на своей земле, на Руси, будут отражать наших общих врагов — татар и турок. Но что ж? Если даже сотня панов останется в вашем королевстве, они но согласятся на это добровольно! А казаки, пока держат оружие, никогда от этих условий не откажутся. Так что напрасно трудишься, кум. Словам короля и сейма не верю. А если бы я поверил — никто в краю нашем не поверит. Нам вашей земли не надо, а бы на нашу не зарьтесь. Награбили паны-ляхи чужого — и лопнули. Московское царство ныне в великой силе. Оно нам — щит и надежда. Где теперь Белая Русь? Где Литва? Где Червонная Русь? Уж не говорю о землях по обоим берегам Днепра, вдоль Горыни и Збруча! Если ты ехал, пан посол, подговаривать меня на отступничество, такого не будет. Что решено на Великой Раде в городе Переяславе — это совершено на веки вечные, за что наши потомки не раз скажут нам спасибо. Это, пан кум, было целью моей жизни, и когда ты у Кречовского, покойника, за обедом говорил — вот Украины и не будет, — хотелось мне сказать еще тогда: «Не хвались, идучи на рать». Но я промолчать решил. Я научился терпеть и молчать. Беда научила, горе выпестовало мое терпение.

Хмельницкий поднялся. Это означало — аудиенция окончена. По обе руки гетмана, вытянувшись, стояли генеральные есаулы.

В таборе затрубили трубы. Любовицкий беспокойно оглянулся. Стоял перед гетманом, обескураженный и приниженный. Хватаясь за последнюю соломинку, как утопающий пловец, льстиво заговорил:

— Наияснейшая королева Мария-Луиза, надеясь, что я застану твою милость, паи гетман, в твоей резиденции, написала письмо твоей супруге. И просила передать ей подарок — этот перстень.

Сенатор положил на стол перед Хмельницким письмо, перевязанное голубою лентой, и в открытой шкатулке, отделанной бархатом, золотой перстень, в венчике которого сверкал огнями алмаз.

— Письмо пани королевы передам жене, а перстень, пан посол, возьми. Не знаю, примет ли его моя жена. Куда ей, простой казачке Ганне из рода Золотаренков, братья которой получили от короля двенадцать приговоров о лишении чести и с десяток приговоров об изгнании, принимать такие подарки? Может, пани королева не знала этого? А если бы знала, не простирала бы так далеко и сердечно свою ласку. Возьми, — твердо произнес Хмельницкий, возвращая шкатулку побледневшему Любовицкому.

— Еще скажу тебе, пан посол, — заговорил Хмельницкий, когда сенатор начал откланиваться. — Знаю, что паны-ляхи да и сам король на меня всяческие наветы чинят, лгут на меня, ничем не брезгуя; не стану поминать уже о том, что иезуиты из кожи лезут, лишь бы меня жизни лишить. Обо всем этом знаю хорошо. И пускай хорошо знают паны-ляхи: совершенное в Переяславе в тысяча шестьсот пятьдесят четвертом году в январе месяце восьмого дня — вечно и нерушимо. Смотрите, панове, чтобы ваша чернь не поставила всех вас вверх ногами. Со всех сторон идет она в мой табор с косами и кольями. Радзивиллы и Потоцкие уже давно в печенках сидят у черни вашей. Оставили ее, горемычную, на поживу шведам и басурманам. Вы ей глаза отводили, будто я иду с казаками и стрельцами уничтожать ее, — а зачем? Не против нее иду, а против шляхты. И чернь ваша это уже увидела и хорошо поняла. Не нас она боится, а вас.

Устыженный и обозленный оставлял Любовицкий казацкий лагерь. В Клетинцах, в монастыре босых кармелитов, посол остановился на ночлег. Здесь уже ожидал его нужный человек, который сообщил, что татары в десяти днях конного пути от Волыни.

Теперь, после неудачи у Хмельницкого, оставалось как можно скорее встретиться с ордой.

На следующий день, когда Любовицкий отправился дальше на юг, его на Волынском шляху остановили казаки. Как ни пытался польский сенатор уговорить их, чтобы пропустили его в маеток пана Грондского, где он хочет перебыть свой недуг, казаки заворотили рыдван. Когда Любовицкий начал требовать, чтобы его снова допустили к Хмельницкому, вышел из табора есаул Лисовец и при всех казаках, окруживших рыдван, сказал:

— Ясновельможный пан гетман Богдан Хмельницкий велел сказать тебе, чтобы ты возвращался немедля в коронные земли. Все равно с татарами тебе не встретиться. А будешь, пан посол, настаивать, так воротим тебя под стражей.

Заскрежетав зубами, Любовицкий приказал слуге поворачивать лошадей на запад.

5

К сердцу каждого человека, как бы хозяин ни замыкал его, всегда найдется ключ.

Генеральный писарь Иван Выговский верил в это нерушимо. Более того — знал твердо: он хорошо овладел умением отпирать чужие сердца своими ключами.

Было время, когда сам гетман Хмельницкий хвалил это писарево уменье. Даже, шутя, не раз говаривал:

— Умелый ключарь писарь Выговский.

Было такое время!

Миновалось…

Мало ли что было! Все же было и такое: считалось между старшиной, генеральный писарь — правая рука гетмана. Послы иноземные, негоцианты, мужи святой церкви — кому с ними докучные дела вести, как не Выговскому? Что и говорить, талант был у генерального писаря на это. Иному и от таких дел только заботы и неприятности, для него они — точно карасю пруд. Нырнет и вынырнет.

У генерального писаря для таких дел всего было вдосталь. И поклониться умел, как кому следовало, и по-латыни поговорить, церемонии всяческие до топкости знал, а уж если с поляками переговоры вел, только и шелестело на тонких губах под тщательно закрученными кверху усами:

— Падам до ног милостивого папа!

— Льщу себя надеждой еще раз выслушать милостивого пана!

— Как рад видеть перед собою вашу милость!

Словом, талант имел генеральный писарь на такие дела.

Улыбки были наготове, он точно вынимал их из кармана и, когда нужно, прилеплял к своим тонким губам то ласковую, то дружескую, то услужливую, а если понадобится — и братски-сердечную.

На это пан Выговский был великий мастак.

…Когда-то ключом к сердцу гетмана была шляхтянка Елена.

Не стало этого ключа. Лаврин Капуста сломал ключ. Сердце гетмана Хмельницкого теперь заперто накрепко. Ключа теперь не подыскать. Но существуют и иные пути…

И хотя генеральный писарь теперь не тот уже генеральный, что был несколько лет назад, но силу он все же имеет. Обязан он этим, как считает сам, исключительно собственному уму. За последнее время он даже добился того, что среди старшины появились такие полковники, с которыми бы мог говорить более или менее откровенно, — Полуботок, Сулима, Григорий Лесницкий. Люди все почтенные, шляхетные. Пытался он найти общий язык и с Богуном, но только ухудшил прежние отношения с ним. Зато Тетеря — другое дело. Но и в отношении Тетери остерегался. У этого переяславского полковника тоже гетманская булава в мыслях. Уж не успели ли отцы иезуиты ему что-нибудь пообещать? Если только Выговский убедится, что это так, придется убрать Тетерю, как он в свое время убрал Гладкого.

Слишком больших успехов достиг Хмель после Рады в Переяславе, чтобы действовать сейчас без оглядки, не соблюдая осторожности. Тем более что и сами иезуиты требовали от Выговского осторожности. Теперь он даже заколебался отчасти: из чьих рук вернее добывать булаву — из польских или из шведских? Поэтому решил выжидать. Выжидать и, как червь, точить фундамент, на котором основывал свое согласие с Москвой гетман.

Что ж, если его отодвигают в тень, если Мужиловский главный советник в переговорах с чужеземцами, если Капуста ездит в Турцию, а Мартын Пушкарь что ни день обедает с гетманом, — может, это для генерального писаря и лучше. В тени ему удобнее делать свое дело с большей уверенностью и незаметно для чужого глаза. А глаз этот порою заглядывал не туда, куда хотелось бы генеральному писарю. Неумолимая рука Капусты проникала в его окружение с каждым разом все настойчивее и ощутимее. По стало Фомы Кекеролиса, Иеремию Гунцеля ради собственной безопасности самому пришлось отравить. Теперь Капуста захватил шведского негоцианта Виниуса и Степана Гармаша.

— Ну, ничего, у Гармаша есть крепкая рука — генеральный есаул Демьян Лисовец. Он-то своего тестя защитит перед гетманом. А Виниуса шведское посольство выручит. Что касается монаха аббата Даниила, тот сам вывернется. Хорошо одно — что он, Выговский, с этим Даниилом еще не встречался. Но весточку шведам через людей подканцлера Радзеевского пришлось послать. На всякий случай пусть шведы знают: он к ним со всей душой, и если они идут на Украину и Москву, то лучшего гетмана, чем Выговский, для них не будет.

При особе гетмана был он теперь уже не тем видным державцем, как когда-то. Но и сейчас еще гетман без него не мог обойтись. Случись другому терпеть такие обиды, как Выговскому, тот стал бы огрызаться, а тогда добра не жди. Выговский, отстраненный от переговоров с иноземцами, прибрал к рукам все другие дела, как, например, управление имениями и маетностями, сбор чинша, хозяйство полков.

И если в городах и селах поднимались жалобы и стоны, а то и крики возмущения, если города, где действовало дарованное гетманом магдебургское право[25], подымали шум из-за несправедливых податей и поборов, то здесь была его, Выговского, твердая и жестокая рука. Чем больше недовольных будет в краю, тем лучше для него.

И он всячески плодил недовольных, а если случалось по этому поводу столкнуться с гетманом. Выговский только руками разводил: мол, чтобы вооружить войско для такой большой войны, нужны большие деньги.

Хмельницкий в ярости стучал кулаком по столу, точно перед ним были не доски, покрытые скатертью, а голова генерального писаря.

— Ведь Речи Посполитой чинша не платят, панам Потоцким и Вишневецким не даем ни злотого, а куда же деньги идут?.. Куда, спрашиваю?

— На войсковые нужды, ясновельможный пан гетман, на поисковые нужды.

Этот ответ всегда выручал. А еще больше помогало выворачиваться то, что события сменялись, одно значительнее другого. За словами «на войсковые нужды» скрывать можно было многое…

Некоторое время молчала Варшава. Странствующие купцы не привозили ни писем, ни извещений на словах. С отцом Евстафием и братом Даниилом за бокалом мальвазии или за чаркой водки толковали о новых маетностях, отом, как лучше сбыть мед на предстоящей осенней ярмарке и не стоит ли отправить на новгородский торг купленные отцом у персидских купцов шелка, адамашки и драгоценные индийские кружева, В такие часы досуга и более важное но забывалось. Оно всегда было рядом. И во многих делах, связанных с этим важным, отец и брат были верными помощниками.

Поход на Червонную Русь застал Выговского врасплох. Считали, что на Червонную Русь пойдут весной будущего года, а выступили спешно, не собрав даже генеральной рады старшин. Из этого Выговский сделал вывод, что время похода держали в тайне и знали о том только Хмельницкий да Бутурлин. Но Выговскому велено было в походе находиться при особе гетмана. Тут-то, после победы под Слонигрудком, узнал он от Цыбенка, который как бешеный примчался в военный табор, что в Чигирине Капуста и его сотники произвели новые аресты и не дай бог, если нападут на след…

Выговский велел Цыбенку отдохнуть, но к ночи быть готовым. В казацком таборе уже спали, когда Выговский и Цыбенко, миновав последний дозор, выехали на Тернопольский шлях. Ехали они молча всю ночь и лишь под утро свернули с большака на узкую лесную дорогу, которая углублялась в чащу. Эта лесная дорога привела их к оврагу, поросшему кустарником, а миновав его узенькой стежкой, где не часто ступала людская нога, они очутились перед глубоким рвом, наполненным водой; со всех сторон окружал он мрачные каменные стены монастыря ордена василиан. Висячий мост был поднят на цепях, и всадники остановились перед обрывом.

Вскоре на противоположной стороне, в узкой амбразуре над караульней, появилось лицо монаха и исчезло. Затем зазвенели цепи и подъемный мост опустился над рвом. Выговский и Цыбенко миновали ворота, у которых стояли монахи в черных сутанах, и очутились по дворе. Двое монахов молча приняли у них лошадей. Цыбенко остался во дворе, под раскидистою яблоней, а Выговский, следуя за монахом, направился к высоким черным дверям монастыря.

Солнце осветило каменный навес и на нем золотом большие буквы «А. М. D. G.».

Когда же двери растворились перед Выговским, он поднял над головой два пальца правой руки и четко проговорил монаху, стоявшему на пороге с ключом в руке:

— Ad majorem Dei gloriam[26].

— Ad majorem Dei gloriam, — ответил монах и пропустил Выговского.

Проводник его снова очутился перед Выговским и поспешно зашагал по темной длинной прихожей.

— Ad majorem Dei gloriam, — повторил Выговский, переступая порог комнаты.

— Рад видеть тебя в добром здравии, пан генеральный писарь, — проговорил монах, подымаясь навстречу Выговскому из высокого кресла, стоявшего спиной к свету.

— Ах, пан Ястрембский, о здравии ли заботиться, когда голова чуть держится на плечах!

Ястрембский, казалось, не слышал этих жалобных слов, — указав рукой на кресло напротив себя и садясь сам, он спросил:

— А по какой нужде ваша милость прибыла сюда без моего приглашения?

— Важные вести.

— Слушаю пана.

Выговский заговорил неторопливо. Он хотел убедить Ястрембского, что все, о чем договорились они при последней встрече, он осуществлял независимо от возникающих препятствий. Ястрембский слушал внимательно, но время от времени некое подобие улыбки кривило его губы. Наконец, когда Выговский замолк, он, возведя глаза на черное распятие, висевшее перед ним на стене, заговорил:

— Ты как будто все сказал, но далеко не все. — Заметив, что Выговский собирается возразить, Ястрембский остановил его движением руки. — Слушай, пан Выговский, и не мешай. Времени у нас мало. Нынче я еду. Так вот, милый пан, ты не сказал мне, что начал заигрывать с людьми шведского короля. Уж не подумал ли ты, что из рук шведов добудешь булаву? Если так, то я должен дружески предостеречь тебя: напрасные надежды. Что бы ни случилось, Украина будет под рукой короля Речи Посполитой; так хочет папа, и так оно будет. Ты можешь изображать дружбу со шведами, по только изображать: нам ты слуга, а не им. От нашей воли зависит твоя жизнь. Ведь ты помнишь святые пророческие слова: «Ты будешь покорен, как мертвец».

Побледнев, Выговский кивнул головой.

Ястрембский довольно проговорил:

— Вот и хорошо. Такие слова не забываются, как не забывается материнское благословение. Теперь вот что: татары перешли рубеж.

Глаза у Ястрембского засверкали, и Выговский от неожиданности вскочил на ноги.

— Садись и слушай, — приказал Ястрембский, садясь сам. — Орда через несколько дней как снег свалится на головы московитов и казаков. Их отрежут от Украины, а тем временем спереди на ннх ударят шведы, и пройдет немного дней, как в это дело вмешается сам король. Что бы ни случилось, ты должен стараться быть все время неотлучно при Хмельницком. К сожалению, ты мало знаешь, что происходит в его голове. Приложи все усилия.

Выговский уже почти не слушал Ястрембского: известие про орду ошеломило генерального писаря. Как хорошо сделал он, что при поездке в Казикермен завязал дружбу с визирем Сефером-Кази! Эта случайная встреча будет много значить. Ястрембский тронул его за плечо и как бы пробудил от сна:

— Шляхтич Любовицкий вез письмо от короля к хану. Казаки не пропустили его на юг.

Выговский сказал:

— Это истинно так.

— Мне не нужны подтверждения. Если я говорю, то знаю, что это так. Но ты должен немедленно взять это письмо у Любовицкого и передать его хану, как только орда подступит к вашему табору.

— Да разве отдаст мне Любовицкий королевское письмо?

— Ты сам поедешь к нему, он остановился в маетке своего приятеля в Жорнове. Ты покажешь ему этот кинжал и обратишь его внимание на четыре буквы на рукоятке. Смотри и читай.

— «А. М. D. G.», — вслух прочитал Выговский.

— Этого довольно, чтобы он поверил тебе.

— Далее? — спросил Выговский.

— Далее, — усмехнулся Ястрембсний, — если нас постигнет какая-нибудь неудача, — все может быть, пан генеральный писарь, ибо не так легко стать гетманом Украины, — то ты будешь иметь удовольствие увидеть меня в Чигирине, но опять как негоцианта Якоба Роккарта.

— Пан Ястрембский, взвесь: если будет худо, Лаврин Капуста до нас доберется. Он уже и сейчас пронюхал дорожку к моему дому в Чигирине. Сосчитай только, кого он взял…

— Не теряй кинжала, который даю тебе, — вместо ответа проговорил Ястрембсний. — И будем прощаться. Когда ты ехал сюда, за тобой не следили?

— Кто может следить за Генеральным писарем, если в лагере нет Лаврина Капусты? — Выговский поднялся.

— Это тебе, — сказал Ястрембский и положил перед Выговским на стол кожаный кошелек. — Пять тысяч гульденов.

Выговский поспешно спрятал деньги в карман кунтуша.

— Если случится тебе, пан Выговский, прибыть в Чигирин раньше меня, то заезжай в корчму «Меч и сабля», что стоит на перекрестке Чигиринской и Субботовской дорог, и, выпив кружку меда, присмотрись к хозяину корчмы. Его зовут Чабрец. Ты не забудешь? Чабрец. он нам, возможно, понадобится. Имей в виду — это наш человек.

Ястрембский пожал руку Выговскому и проводил его до порога. Склонив голову, он торжественно произнес:

— К вящей славе божией.

— К вящей славе божией, — ответил Выговский и вышел из покоев.

За дверью генерального писаря ожидал, тот же монах, который привел его сюда.

Когда Выговский в сопровождении Цыбенка воротился в табор и принялся умываться, в его шатер с криком прибежал есаул Лученко:

— Пан генеральный писарь, тебя гетман кличет! Искали по всему табору. Скорей на раду!

Выговский, наскоро вытерев руки, поспешил к шатру гетмана. Там он уже застал полковников Пушкаря, Богуна, Тетерю, Мужиловского, Барана. Рядом с гетманом сидел боярин Бутурлин. Хмельницкий поглядел пытливо на запыхавшегося Выговского и заговорил:

— Панове старшина, созвали мы вас с воеводой Василием Васильевичем, чтобы сообщить вам важную весть, Хан Магомет-Гирей с шестидесятитысячной ордой выступил на Украину. Они идут южною степью, минуя Каменец, и спешат сюда, чтобы ударить нам в спину. Посоветовавшись с воеводой, решили мы идти навстречу татарам и дать им бой. Они сильны, только если им удастся воровски порваться в дом, а встретить смерть лицом к лицу — этого они страшатся больше, чем своего Магомета.

У Выговского задрожали руки. он спрятал их глубоко в карманы своего кунтуша. Лихорадочно мелькали мысли. Что же делать? Не поехать ли сейчас снова в монастырь? Но безопасно ли это теперь? Не лучше ли проскочить за королевского грамотой к Любовицкому и затем проехать навстречу татарам? Снова этот проклятый Капуста возник перед ним. Не зря сидел он, видно, в Чигприпе.

6

Восьмого ноября казаки и стрелецкое войско выступили навстречу орде, возвращаясь на Украину. В Люблине, Тернополе и многих других значительных городах и замках остались гарнизоны московско-казацкого войска. Воины двигались, разбившись на две колонны.

Тысяча людей со стен Львова наблюдали, как за передовым Чигиринским полком ехал сам гетман, окруженный генеральной старшиной.

Оп сидел прямо в высоком седле, на белом копе в злато-мшаной сбруе, покрытом алого попоной. Над гетманом генеральный бунчужный Василь Томиленко высоко держал пышный белый бунчук с золотым крестом на древке. Рядом генеральные есаулы Лученко и Лисовец держали два стяга — один малиновый, а другой, личный гетманский, — черно-желтый. Тридцать разноцветных знамен полков и городов Украины везли за гетманом полковые хорунжие.

Трубили трубы, звенели бубны, довбыши били в котлы.

Войско возвращалось на Украину с великими победами, и утреннюю тишину широкой осенней степи, тронутой первым заморозком, разрывала тысячеголосая песня:

А ми тую червону калину та й пiднiмемо,

А ми нашу славну Украiну та й розвеселiмо…

Богдан Хмельницкий внимательно слушал песню и задумчиво глядел на торный шлях.

В этот миг он подумал о Ганне. Представил себе, как, воротясь в Чигирин, встретит ее. Как прижмется она к его груди, но не на глазах старшины и войска, а дома, и он скажет ей о том, чем жил и чем тревожился все эти беспокойно-долгие дни. И напомнит он ей, как после Берестечка, в глухом селе, в осеннем яблоневом саду, говорил ей про Червонную Русь, поверял ей свой тайный замысел — освободить горемычную сестру Поднепровской Украины из-под шляхетского ярма. Что ж, почин сделан! И хороший почин. Радовало гетмана еще и то, что предупреждал он воровской набег татар. Не будет уже так, как было под Зборовом и Берестечком. В силе и готовности встречает он орду. Думали, видно, паны-ляхи, что таким способом удастся им вонзить нож в спину казакам и стрелецкому войску. Напрасно радовались. Не бывать такому. Теперь не те времена. Это уже не до Переяслава, а после Переяслава! Забывают об этом спесивые шляхтичи. Что ж, он напомнит им это еще раз!

По дороге войско встретил Лаврин Капуста, и гетман пересел с ним в крытый возок.

…Татары двигались навстречу казакам на полном марше. Дороги подмерзли, и коннице было совсем легко. Только за пять миль от Озерной высланная вперед разведка принесла хану Магомет-Гирею весть о том, что какое-то войско идет из-под Львова. А позднее проведали хан и мурзы, что это двумя колоннами идут казаки и стрельцы. Посовещались мурзы и посоветовали Магомет-Гирею выслать несколько отрядов, чтобы врезались между московитами и казаками, а когда начнется между ними замешательство, тогда и хану ударить всеми главными силами. Магомет-Г'ирей выслушал совет своих мурз. Так и поступил. Но не сталось так, как думали мурзы.

В недолгой, но упорной схватке казаки побили татар. Орде пришлось поспешно отступить, оставив на поде битвы сотни убитых и раненых, а многих казаки взяли в плен. Как ни ярился хан Магомет-Гирей, а должен был поднять белый прапор и трубить перемирие. Хан Магомет-Гирей послал в табор Хмельницкого трех своих главных воевод и советников — Карач-мурзу, Бекташ-мурзу и Девлет-мурзу.

Хмельницкий принял их при всей генеральной старшине и в присутствии боярина Василия Васильевича Бутурлина. Мурзы положили к ногам гетмана золотой лук с серебряными стрелами и украшенное серебром и драгоценными камнями седло. Сказали мурзы — великий хан Магомет-Гирей просит великого гетмана Богдана Хмельницкого прибыть гостем в его шатер под Озерной.

— Если бы не недуг, — говорил Карач-мурза, — то сам хан прибыл бы к гетману, ибо любит он его, как брата, и почитает за его рыцарство и мудрость, о которых давно наслышан, еще в Стамбуле живши.

Мурзы ожидали ответа гетмана, низко склонив перед ним головы. Конечно, можно было под любым предлогом уклониться от этой встречи. Но не подумают ли басурманы, будто он боится их? А не захотят ли они сделать то, что когда-то предательски совершил Ислам-Гирей под Берестечком? От них можно было ожидать всего худого. Но если не поедет, тогда скажут — испугался гетман! А поехав, покажет всей орде — не боится их! Покажет хитрым басурманам: «Прошли времена, когда я к вам за милостью ездил, свое достоинство унижал, сына своего Тимофея аманатом оставил в Бахчисарае…» А вот поехать и сказать им в глаза всю правду, хану и всему дивану его. Пусть знают! Пусть почувствуют! Пусть оставят даже мысль воровскую, будто можно грабить, разорять, бесчестить Украину, мучить невинных людей, торговать ими, как домашним скотом, на рынках в Кафе и Трапезонде… Нет, он поедет! Не боится он их!

— Передайте хану, — сказал Хмельницкий по-татарски, — я принимаю ею приглашение.

Чигиринский городовой атаман Лаврин Капуста, любезно улыбаясь великим мурзам, сказал:

— Весьма приятно было бы нам, если бы в то время, как гетман будет гостем великого хана Магомет-Гирея, нашими гостями были бы великий и мудрый визирь ханский Сефер-Кази, наш давний добрый друг, и вы, уважаемые, высокопочтенные мурзы.

Хмельницкий краем глаза глянул на Капусту. Бутурлин одобрительно кивнул Хмельницкому головой. Мурзы пошептались между собой, сказали: поедут в ставку хана и передадут слова гетмана, если такова его воля.

— Да, — подтвердил Хмельницкий, — старшина моя хочет того, а я перечить ей не смею.

— Пускай приезжает великий визирь, добрым шербетом угостим, — пообещал Иван Богун.

— Я с ним давно не видался, — заметил, щуря глаз, Пушкарь. — Как под Берестечком побратались, так и по сю пору не было возможности засвидетельствовать ему свое уважение.

Мурзы уехали. А к вечеру в казацкий табор прибыл Сефер-Кази в сопровождении мурз и большой свиты.

Хмельницкий с генеральными есаулами, Капустой, Выговским, Мужилонским, в сопровождении сотни казаков-чигиринцев с Мартыном Терновым во главе, выехал в ставку Магомет-Гирея, под Озерную.

…Магомет-Гирей, новый властитель крымского ханства, впервые видел гетмана Хмельницкого. В большом шатре хана, куда вошли Хмельницкий с генеральной старшиной, ханский диван уже был в сборе. Мурзы поднялись и почтительно поклонились гетману, а хан важно встал с горы подушек, на которых сидел, подобрав ноги.

«Вот он, гяур Хмельницкий, гроза Бахчисарая и Стамбула, вот он, этот дерзкий своеумец, который потоптал высокую польскую шляхту и обездолил короля Яна-Кази-мира», — думал Магомет-Гирей, глядя на Хмельницкого и в то же время прижимая правую свою руку ко лбу, к губам, к сердцу.

Хмельницкий сел рядом с ханом на подушки. Аскеры поднесли на серебряных подносах кубки с кумысом. Хан отпил добрую половину своего и тогда протянул его Хмельницкому, Толмач, молодой безбровый татарин, примостился в ногах у хана и, как пес, заглядывал ему в глаза, выжидая, когда великий хан заговорит, и тогда он натает переводить.

И вот Магомет-Гирей заговорил:

— Почто ты, ясновельможный гетман, князь великой Украины, соединился с Москвой? Не лучше ли было тебе быть в дружбе с нашим царством и, по примеру нашему, покориться царю царей, мудрому и храброму султану Мохаммеду? Ведь Бахчисарай оказывал тебе помощь, когда восстал ты против шляхты и короля. А ты нас теперь своей дружбой не жалуешь, а враждуешь с нами и грозишься… Негоже поступаешь, гетман, аллах покарает тебя. Не быть тебе по смерти в раю. Не быть.

Хмельницкий улыбнулся, начал спокойно:

— Горячишься ты, хан, не задумываешься над словами. Кому в пекле быть, кому в раю — не наша забота. О том есть кому заботиться. А вот насчет помощи вашего царства должен знать: правда, просил я у Ислам-Гирея войско. Пошел со мною перекопский мурза Тугай-бей под Желтые Воды и Корсунь. Но не татары разгромили польское войско, а казаки; татары же только пленников захватили. А под Зборовом орда ясырь взяла великий и снова нам помоги не дала, порушив договор и промысел учиняя над беззащитными женщинами и детьми. Дали мы вам свободу по Днепру плавать для торговли. А вы за то как отблагодарили? Под Берестечком за нашей спиной с поляками сговорились и предали нас. Вам обязан я позором берестечским. Еще на моей памяти ходили вы в кожухах и плисовых штанах, а теперь надели златошитые кафтаны — и все это награблено ордой у казаков. Не хватит времени перечислить все обиды, какие вы нам причинили, но я напомню их тебе, чтобы не считал меня трусом. Вспомни, как под Берестечком бился я против стотысячной армии ляхов. Два дня бились казаки, а на третий день хан Ислам-Гирей, брат твой, командовавший правым крылом, в то время, когда казаки начали уже одолевать врага, внезапно, с позором, без всякой причины побежал с поля битвы. Когда же я захотел остановить его, он задержал и меня и свел на нет то, чего уже добились мои казаки. Взял за это бакшиш от поляков брат твой и предал меня. Вот какова татарская ваша дружба и слово ваше.

Тихо было в шатре. Слышно было только, как тяжело дышат мурзы. Лаврин Капуста поглядывал по сторонам, хотя и был спокоен, ибо весь шатер неприметно окружили чигиринцы, и если бы несчастье какое замышлено было, то сотник Терновой голос подал бы. Да разве пожертвует хан головой визиря Сефера-Кази.

Хмельницкий разгладил усы, коснулся рукой булавы, заткнутой за пояс, и продолжал:

— Из-за предательства хана пришлось нам снова панов-ляхов на Украину пустить. А вы опять, в третий раз, поклялись на Коране вечную дружбу с нами держать. И мы хоть и не поверили вам, а все ж думали— попробуем. И что ж? Под Жванцем вы снова изменили и стали помогать полякам. Вам, конечно, выгодно, если между Украиной и Речью Посполитой раздор. Ведь иначе не вольно будет вам ходить на Польшу и Украину, ясырь великий брать, продавать на галеры людей христианских, бесчестить в своих гаремах наших девушек и женщин. Заботясь о своей выгоде, подговорили вы ляхов на новую войну. А они послушались вас, дали вам сто тысяч злотых в упоминки. А вы им чем помогли? Вы, басурманы, всегда мешали нам мириться. Когда видели, что мы слабее, — вроде бы нам помощь против ляхов оказывали, а если ляхам трудно, то вы к ним в союзники нанимались. Вижу я вашу хитрость как на ладони и скажу прямо: рад, что имею случай тебе о том сказать, дабы ты над словами моими хорошо поразмыслил и больше на нашу землю ходить не пробовал.

Хмельницкий закурил трубку, и хан Магомет-Гирей чихнул — табачный дым защекотал нос.

— Правдивы слова мои, твоя светлость, — заметил Хмельницкий. — Видишь, даже чихнул.

Хан обиженно пожал плечами. Причмокнул губами, уперся пальцами, унизанными перстнями, в колени и визгливо заговорил:

— Перед покойным Ислам-Гиреем, предшественником нашим, не смел ты, ясновельможный гетман, такие речи говорить, а теперь снисходительность наша породила в тебе задор.

— Если, как ты думаешь, хан Ислам-Гирей был так отважен, что и я его боялся, почему же он в Чигирин не пришел и не прибил свой щит на воротах Чигирина? Он-то и подговаривал меня идти вместе с вами и ляхами на наших братьев русских, Москву воевать. А когда считалось, что между нами мир, он же посылал своих мурз грабить наши села и города, уводить людей в ясырь. Конечно, стремления ваши известны мне доподлинно: жаждете одного — обессилить народы русские, уничтожить их, землю нашу разорить. Вот теперь, взяв упоминки от польского короля, ты враждуешь с нами и Москвой.

— Гетман, — разгорячась, воскликнул Магомет-Гирей, перебивая Хмельницкого, — а знаешь ли ты, сколько татар в Московском царстве? Все они нам помогать готовы. Не подумал ты, с кем побратался, с кем в союз вошел! Или у тебя больше войска, чем было у всех князей русских, поляков, угров, немцев? А ведь хан Батый истребил их, и сколько десятилетий владели татары Киевом и всеми русскими землями!

Хмельницкий, сжимая трубку в руке, засмеялся. Мурзы, ошеломленные, захлопали глазами. Хан почернел от злости. Дергал пальцами куценькую, редкую бородку.

— Гордыня неслыханная ослепила тебя, хан! — наконец сказал Хмельницкий. — Так затуманила тебе голову, что думаешь запугать меня, как малоопытного и неразумного отрока. Возможно, будь здесь мой сын Юрась, тебе бы посчастливилось, но он в Чигприне уже, а меня ты не запугаешь. Хорошо знаю, и ты это знай, что царства Сибирское, Казанское, Астраханское, Касимовское и Рязанское не окажут тебе помощи, даже если бы и хотели того. Крепка там держава русская, и мирно живут люди в тех землях, а не военным разбоем, и не станут они жертвовать собою ради твоей прихоти. Что ты, хан, похваляешься Батыем? Я когда-то твоему брату сказал, еще под Жванцем, и тебе повторю: что Батый ваш добыл, Мамай потерял. И знай, ясный хан Магомет-Гирей: неправдой и разбоем дальше жить станешь — и себя погубишь, и весь народ свой приведешь к погибели.

Хмельницкий поднялся. Вскочил на ноги разъяренный Магомет-Гирей. Сорвал злость на толмаче — пнул его ногой.

— Ты пожалеешь о своих словах! — угрожающе сказал хан.

— Никогда, — решительно ответил Хмельницкий. — Никогда, — повторил он, уже стоя посреди своих полковников. — И даю тебе, хан, одни сутки на то, чтобы ты снялся с места и возвращался в Крым. На этом прощай.

…Напряженная тишина стояла в таборе. Казалось, вся орда слышала беседу, только что происходившую в ханском шатре. Резко прозвучал голос Мартына Тернового:

— Казаки, по коням!

Звякнули шпоры о стремена.

Гетман на глазах у всех татар спокойными шагами подошел к своему коню, которого держали под уздцы двое казаков, и сел в седло. Сели на коней полковники, выстроились за его спиной. Томиленко высоко поднял над головой гетмана белый бунчук. Точно плеск морской волны, раскатился над татарским табором гомон. Конь гетмана заржал и ударил копытом о землю, как бы пробуя дорогу. Хмельницкий потрепал рукой гриву, заплетенную красными лептами. Обвел пытливым, долгим взглядом орду, беспорядочно толпившуюся вокруг ханского шатра, и тихо сказал Богуну:

— А не мешало бы их тут и присыпать землицей…

— Прикажи, гетман… — откликнулся Богун.

Но Хмельницкий ничего не ответил. Дернул повод, и конь его тронулся. С серого неба посыпался мелкий снежок. Казацкие кони дружно били коваными копытами оземь. Выговский только теперь облегченно вздохнул: все же ему удалось до отъезда передать визирю королевскую грамоту.

И уже когда казаки отъехали далеко от татарского табора, Хмельницкий сдержал коня, давая Богуну поравняться с собой, и сказал:

— А панам-ляхам того и нужно, чтобы мы здесь с ордой сцепились. Нет, пускай уходит. Сейчас она нам не страшна. На всякий случай бери свой полк да еще полк Глуха и идите за ордой неотступно, прямо на спине у нее войдите в Дикое Поле. И дохнуть ей не давайте. Своего они дождутся. Недолго осталось им ждать. Недолго.

…А через две недели Хмельницкий своею рукой отписал на Москву, царю Алексею Михайловичу, грамоту, в которой благодарил государя от имени всея Малой Руси за освобождение ее от ярма шляхетского. «Избавил ты нас от ига польского, — писал гетман. — Волынь, Покутье, Полесье — давние исконные земли русские — должны быть под рукою твоею. Все земли русские, все люди русские должны быть в одной державе Московской».

Грамоту Хмельницкого отвоз на Москву Силуян Мужиловский.

В тихий субботний вечер, грея руки у огня, Хмельницкий сказал Ганне:

— С ханом говорил под Озерной при всем диване его, потешил душу. За многие неправды, за издевки и обиды отплатил ему. А он должен был сидеть и слушать. Наверное, пальцы кусал, когда мы уехали.

— Да ведь могли опи и что-нибудь худое причинить тебе, Богдан?

— Нет, Ганна, не посмели бы. Во-первых, визирь был аманатом, а во-вторых, не те времена теперь для Крыма… — Подумал и добавил весело: — Да и не только для Крыма. И Варшава, и Стокгольм, и Вена, и в других державах это понимают… Потому и липнут к нам, как мухи на мед… Вот пришла весть — едут в Чигирин послы шведские… Слепцы! Думают к отступничеству склонить! Недалеко видят… А цель у них одна — нам глаза затуманить, поработить и через нашу землю на Москву идти. Не понимают, что мы отныне — одна земля.

7

— Город этот, ненасытный и бездонный омут, кровь нашу пьющий, лежит в удобном для морской торговли месте, — рассказывал в Чигирине осенью пятьдесят пятого года про город Кафу Хмельницкий воеводе князю Семену Васильевичу Прозоровскому.

— И нелюдское сердце онемеет, — говорил печально гетман, — когда увидит, как прощается муж с женой, или мать с дочерью, или же брат с братом, а озверелые татары бесчестят жен на глазах мужей, творят тысячи злодейств… Поверь мне, боярин, не по доброй воле вынужден был я искать дружбы с ханами да мурзами, есть с ними за одним столом, пить их кобылье вино, притворяться слепым и глухим, делать вид, будто не замечаю грабежей и насилий, какие чинят они в краю моем. Когда начинал войну против Речи Посполитой, жизнью сына Тимофея рисковал, оставляя его заложником в Бахчисарае. Когда дошла до хана лживая весть, будто меня ляхи одолели, повелел басурманский царь приковать Тимофея к пушке, как пса бешеного… А сколько раз мне самому ханы и мурзы тыкали нож в спину! Однако приходилось терпеть, лишь бы только держать орду при себе, чтобы королю и шляхте не помогала она. При первом удобном случае орда предавала нас, но и верным союзником панов-ляхов перестала быть. Пленников, захваченных в нашей земле, татары в Кафе продают купцам в вечную неволю. Руками наших людей созидает султан свое могущество на водах, то ееть сотни бригантин и галер, стругов и челнов. Потоцкий, зверь лютый, упоминки хану начал выплачивать не злотыми, а нашими людьми православными. Да ведомо мне — и своих католиков посполитых не жалеет…

Гетман отпихнул от себя пергаментный свиток, На нем усердными писцами Лаврина Капусты было помечено, сколько посполитых, мещан и работных цеховых людей захватили жолнеры Станислава Потоцкого в полон и отдали за Перекоп, в неволю татарским мурзам.

— Как такое стерпеть? — Хмельницкий встал и, наклонясь над столом, продолжал горячо: — Посылал своих людей за Перекоп, стращал мурз, а они только руками разводят: мол, не брали ясыря и не знаем ничего. А мне доподлинно известно — согнали в Кафу множество людей наших с Побужья, и всем этим обязаны мы родовитой шляхте…

— Дай время, — сказал Прозоровский, — и до Крыма доберемся. Русский человек выжидать может. Мы твердо стоим на земле. Обеими ногами. Твое умение держать татар и турок в узде сам государь хвалил гораздо…

Хмельницкий пылко воскликнул:

— Узрел государь наш мои старания! Одним живу, боярин, — увидеть земли наши свободными от панов польских и басурманов, от шведских завоевателей и трансильванских разбойников. Смотри, какого беспокойства задали мы многим королевствам, когда воссоединились!

Гетман засмеялся и, снова садясь в кресло, продолжал:

— Такого Переяслав натворил, что сам папа забыл о спасении гроба господня, с султаном начал брататься, а цесарь Фердинанд, который Людовика французского несмышленышем обзывал, нарек его ныне возлюбленным братом…

— Не хотят видеть русских людей в полной силе, от века смотрят на нас как на скот, — спокойно проговорил Прозоровский, — но сила наша крепка. Может, и придется нам кое в чем уступить, может, и с королем и сенаторами иную речь поведем…

Хмельницкий насторожился. Прозоровский заметил, как сделалось строже лицо гетмана, и, коснувшись его руки, которая сжимала пергаментный свиток, сердечно проговорил:

— Живи поляки в пределах своего королевства — нам от того какой вред? А если задумали край русский покорить себе, ругаться над людьми нашими — на это не будет нм воли никогда. Рада в Переяславе наши судьбы объединила, путь у нас, гетман, отныне един, это теперь все державы и народы знают доподлинно, и будь уверен и в надежде крепок — с этих пор история наша едина. Тревогу свою оставь.

— Истинны слова твои, пан князь, — тихо сказал Хмельницкий, когда Прозоровский замолчал, вытирая лицо пестрым, вышитым платком, — разумно говоришь. Правда твоя. Пожелай я — мог бы испепелить всю Речь Посполитую, поднял бы всю чернь против короля, — но ведь я не сделал этого. Говорил сенаторам и шляхте: сидите за Вислой, не лезьте на наши земли…

— При случае грозился и за Вислой их добыть, — с улыбкой напомнил Прозоровский.

— Если их не припугнуть — на голову сядут, — признался Хмельницкий. — Только искренний мой совет, пан князь: польским панам не верь, послам их не верь; польская шляхта зло умышляет против державы нашей, а чернь, известно, она бы с нами в союзе всегда была…

— Не с нами, гетман, а с чернью нашею, — заметил Прозоровский.

Хмельницкий пристально поглядел в глаза князю, улыбнулся и сказал:

— Неужто и ты, князь, поверил россказням, будто бы Хмель только за чернь стоит, а сам он — против панов? Я за край родной, а в краю не только чернь, по и люди других состояний и положения. За край родной, за волю его, за веру, за то, чтобы мы сами хозяйничали на своей отцовской земле, без чужаков и побродяг иноземных, — вот моя заветная мечта, ее хочу осуществить.

Прозоровский, поблескивая стеклами очков, согласно кивал головой, и на его полном лице было написано одобрение словам гетмана.

— В твоем уме и дальновидности я никогда не сомневался, гетман, и все разумные государственные люди на Москве — твои друзья и братья.

— Великое тебе спасибо, — Хмельницкий пожал узкую жилистую руку Прозоровского.

…Сердечная и важная беседа была у Хмельницкого с Прозоровским в этот осенипй вечер в Чигнриие. Князь Семен Васильевич Прозоровский не жалел, что по такой распутице отправился в дальнюю дорогу — из-под Вильны в Чпгнрнн. Наедине переговорили они с Хмельницким, и теперь Прозоровский был еще более уверен в добрых и дальновидных замыслах гетмана. Никто из старшины не знал, о чем беседовали князь и гетман. Когда на следующий день Хмельницкий пригласил на обед полковников и генерального писари, празднуя пребывание в Чигирине высокого гостя, то о делах государственных речи но было.

Только Лаврину Капусте гетман после отъезда князя Прозоровского сказал:

— Свейских послов принимать с почетом, соответственно их чину. Малюгу, если прибудет с ними, оставить здесь и отправить на Москву, к князю Прозоровскому, дабы обо всем доложил лично. В грамотах о том ни слова не писать. Понял?

Капуста молча кивнул головой.

— Списки отданных в ясырь жолнерами Потоцкого береги. Хану еще раз отпиши, чтобы всех людей наших возвратил из Кафы. А пока что торговых людей татарских за Перекоп не пускать. Чтобы почувствовали, аспиды. Людям же нашим, которые в неволю попали, придется потерпеть. Упорство у наших людей железное, по только голыми руками, а и мечами его не сломишь, — задумчиво добавил Хмельницкий.

…Да, упорство Нечипора Галайды и побратима его, донского казака Семена Лазнева, как и многих других уведенных в плен людей, было действительно из доброго, некрохкого железа, лучшего, чем прославленная во многих краях дамасская сталь.

Есаулу Каленику и Ваську Приступе не пришлось хлебнуть горечи плена. От позора да неволи их выручили деньги. Откупились у ротмистра Заборовского. Васько Приступа своею мошной тряхнул, а есаул — мошной полковника Глуха. Остались есаул и Приступа среди разоренных Белых Репок. Всех, кто стоял на ногах, взяли в ясырь жолнеры и басурманы. Ветер гулял в опустелых хатах, над обгорелыми развалинами церквушки с гортанным криком хлопало крыльями воронье.

На радостях, что спаслись от татарского полона, Каленик и Приступа крепко выпили. Хвалили ротмистра Заборовского, с которым есаул быстро договорился.

Захмелев, Васько Приступа сказал есаулу:

— Вот видишь, пан есаул, без горя и счастья не бывает. Помогли ляхи да басурманы избавиться от разбойников. Теперь семейка Галайды навеки сгинет…

Каленик покашливал, моргал глазами, попивал медок, который Приступа щедрою рукой подливал из бочонка в глиняную кружку.

Есаулу о чем тужить было? Новые посполитые будут в Белых Репках. Разве впервой разоряли и опустошали их жолнеры да татары! Посполитые росли, как грибы осенью. Чего-чего, а этого добра на земле хватает. Радовался есаул, что злотые и талеры, укрытые в надежном месте, не попали в руки грабителей. Правда, будь у них больше времени, может, доискались бы, а то сами торопились, точно их лихорадка трясла. Есаул знал: ответ перед полковником Осипом Глухом не тяжел будет. Что посполитых в ясырь угнали, то — само небо свидетель — не по его воле, а за то, что палац да амбары уцелели, за это уж пускай будет благодарен есаулу пан полковник. На всякий случай есаул погнал гонца в Умань с грамоткой полковнику, чтобы тот казаков прислал. Но напрасно беспокоил Каленик папа полковника. Жолнеры с татарами, тесным кольцом окружив захваченных пленников, гнали их без передышки через леса, торопясь как можно скорее выйти на южный шлях, где на Побужье уже ожидали их такие же горемыки, взятые в полон под Винницей и Немировом.

…Терпел Нечипор Галайда тяготу обидного плена, терпела жена его Мария, сносила позор плена кареглазая Надййка, глядела по сторонам своими большими глазами и точно не видела ни татар, ни голой степи, покрытой однообразным серым ковром ковыля и полыни, точно ждала чуда, которое внезапно должно было спасти, разорвать сизую даль молнией счастья…

Молча глотал тяготу и позор Семен Лазнев, как и сотни других пленниц и пленников.

Захваченных в неволю люден татары выстроили рядами, связав им руки за спиной сыромятными ремнями, накинув на шею петли. Держа конец веревки в руках, подгоняли истомленных и больных нагайками.

Гонец от мурзы Бекташ-аги повез в Бахчисарай добрую весть. Коронный гетман сдержал свое слово. Три тысячи пятьсот пленников подарил он хану в счет упоминок. Быть в нынешнем году невольничьему торгу в Кафе.

Сдержал свое слово хан Магомет-Гирей перед чужеземными купцами, а главное — перед Рейс-эффенди.

Невольников гнали безостановочно по сухой, выжженной горячим южным солнцем степи. Вконец ослабевших докалывали пиками, а прочих кормили мясом павших лошадей. Двигались по ночам, а днем, остерегаясь казацких дозоров, прятались, как суслики, в овражках. Бекташ-аге удалось беспрепятственно пригнать толпы невольников до самого Казикермена, а там, не теряя времени, развязали их, посадили и большие челны, повезли на левый, татарский берег, переправясь куда уже можно было не беспокоиться. Здесь начинались земли крымского ханства.

Нечипор Галайда еще на правом берегу Днепра схоронил отца и мать. Не выдержали тоски и мучений старики, упали рядом на днепровском берегу и закрыли навеки глаза, точно не хотели глядеть на стыд страшного полона.

Сгреб Галайда одеревеневшими пальцами горсточку родной земли, завернул в платок и привязал к нательному кресту. Многие пленники тоже так поступили. Татары не мешали. Смеялись и плевали на пленников.

Поглядел Нечипор на поседевшие косы Марии и отвернулся. Опаленное жарким степным солнцем лицо ее окаменело в страшном горе, помочь которому уже никто не мог. Разве можно было надеяться на освобождение? Нечипор низко опустил голову, глядел в синюю днепровскую воду, легко плескавшуюся в борта лодки. Сколько измученных, полных отчаяния глаз отражалось в ней? Над лодками, в которых сидели невольники, кружились чайки. Жалобными криками провожали они пленников в страшную дорогу. Жизнь отдал бы Нечипор за один день воли. Впереди него сидел, поджав ноги, Семен Лазнев. По согнутым плечам его угадывал Нечипор, что творилось на сердце у побратима.

Горше смерти была для Семена Лазнева татарская неволя. Разве думал когда-нибудь, что придется ему изведать такой позор и муку… Теперь, вспоминая все происшедшее в эту зловещую июльскую ночь, кусал губы в бессильной злобе на коварных жолнеров и их союзников татар. Горькие слезы жгли глаза при одном взгляде на Надийку. А она, сердешная, сидела в днище челна, прижавшись к Марии, глядела вперед, в неведомую даль дикого, чужого края, расстилавшегося за левым берегом Днепра.

На левом берегу татары почувствовали себя свободнее. Здесь, развязав руки невольникам, по приказу мурзы пересчитали их еще раз. Значковые старшины доложили, что пленников тысяча двести мужчин, тысяча сто женщин, пятьсот мальчиков и девочек. Мурза Бекташ-ага довольно потирал ладонями поросшие редкой курчавой бородкой щеки, скалил зубы, приговаривая:

— Аллах керим! Аллах керим!

Мурза приказал усилить стражу и тщательно присматривать за невольниками, чтобы никто не убежал. Теперь каждый из пленников был на вес золота. Сам хан и его визирь заинтересованы были, чтобы ясырь без ущерба прибыл на невольничий рынок в Кафу.

Возле урочища Карач-мечеть невольникам дали три для отдыху. Истощенных и измученных гнать в Кафу было невыгодно. Ослабевших мурза приказал подкармливать кониной и поить кумысом. Надийка отказалась пить кумыс, отдававший кобыльим потом, с отвращением отвернулась от мяса. Татарин, который поставил перед ней кувшин с кумысом, покачал головой, сказал, ломая украинскую речь:

— Нехорошо делаешь, ай-ай, не якши, урус, ай-ай!.. Ребра твои можно пересчитать. Такую никто не купит…

Слезы затуманили глаза Надийки. Схватилась руками за горло, крикнула отчаянно:

— Семен, выручи меня, Семен!

Услыхал крик Надийки Семен Лазнев, да что он мог поделать? Рванулся было к пей, но пятеро татар схватили за руки, осилили, повалили наземь, связали руки и ноги, забили кляпом рот. Горько и безутешно плакала Надийка. Не диво был этот плач для пленников, многие рыдали. Живыми хоронили себя. А Нечипор, вдруг преодолев тоску и отчаяние, сердито закричал:

— Гей, люди! Выше головы, люди! Брешут ироды басурманы, что нам в неволе вековать! Брешут! Придут казаки и нас вызволят. Придут!

— Пока солнце взойдет, роса очи выест, — грустно отозвался седобородый старик.

— Слабодушен ты, дед! — гневно укорил его Нечипор.

— А вот погляжу я, крепок ли у тебя дух казацкий, — прошамкал дед и потупил истомленный взор свой.

Крепок был дух казацкий у Нечипора Галайды. Крепко было в нем стремление к свободе. Семен Лазнев, который не так горевал за себя, как за Надийку, тоже этим духом наливался, словно молодой явор живительной влагой.

Печальной памяти Кафа встретила пленников криками купеческих досмотрщиков, разноголосым говором купцов и торгашей — они, как коршунье, слетелись сюда из самых отдаленных углов земли. Ожил широкий невольничий рынок. Утоптанная десятками тысяч ног, омытая слезами солонее, чем волны морские, чужая земля, казалось, несла на себе печать страшных мук и несказанного горя. Голая, как ладонь, площадь лежала, полная тревоги и страданий. Такою увидели ее Нечипор и Мария, такою увидели ее Семен и Надийка и миогие другие невольники и невольницы. Кричали младенцы, костлявыми ручонками теребя высохшую грудь матери. В глазах матерей печаль и скорбь. Как домашний скот, загнали пленников за ограду. В ста шагах от них, точно издеваясь над их неволей, гудело море. Пенистые волны набегали на отлогий берег и, с ревом наскочив на скалы, рассыпались радужною пылью. Там, за этими волнами, были родные просторы. Легче перышка вынесли бы волны на волю каждого пленника. А как до них добраться?

У Нечипора кожа напряглась на скулах, когда перед ним остановился купец в чужеземной одежде и татарин-надсмотрщик приказал ему открыть рот и показать зубы, дернул на груди рубаху, чтобы показать покупателю, что тело и мускулы у казака хорошие, без изъянов и рубцов.

Нечипор что есть силы ткнул татарина кулаком в грудь, так что тот опрокинулся навзничь, высоко задрав ноги, а купец, подхватив руками полы кафтана, кинулся прочь.

Не сладко пришлось после этого Нечипору, Если бы не рассчитывали взять за него большие деньги, измордовали бы его озверевшие татары. Когда Нечипора снова выпели, со связанными руками, на рынок, Марии среди невольников уже но было. Спросил глухим голосом женщину в очинке:

— Где Мария?

— Купил ее какой-то паи…

Тяжело ходила грудь Нечипора. Слезы жгли глаза. Казалось, кто-то выдергивает из-под него землю. Собрал силы и удержался, чтобы не упасть. Чувствовал — уже никогда не увидит Марию. Обвел мутным взглядом по сторонам — Семен Лазнев стоял в третьем ряду.

— Нечипор! — крикнул Семен. — Держись, казак, не давай радоваться басурманам.

— Держусь, Семен! Еще поплачут когда-нибудь басурманы за обиду нашу.

Татары, понимавшие по-украински, смеялись:

— Пока наши слезы увидите, сгинете на каторгах, неверные!

Нечипор влажными глазами глядел на море. Но не высокие волны видели его глаза, а дальний, манящий простор родных степей, где вольный ветер пахнет любистком. Неужто и вправду никогда не увидеть его глазам родной земли, неужто и осталось от нее только то, что хранит в узелке на груди? Господи! О чем думают гетман, старшина и все казачество, если не могут заставить басурманов не торговать людьми, как скотом!

А Кафа, славная во многих краях своими умелыми купцами Кафа, которая для ростовщиков и негоциантов олицетворяла вечный источник богатства и прибыли, полнилась беспорядочным шумом. В кофейнях, за низенькими столиками, на которых дымился в медных котелках черный кофе и стояли кальяны, важно сидели купцы. Прибыли они сюда из далеких краев. Богатые люди нуждались в дешевых и сильных рабочих руках. Молодые красивые девушки нужны были для гаремов беев и пашей. Далекая Венеция, шведские города, немецкие земли, швейцарские бюргеры — все хотели иметь для услуги крепкоруких славянских женщин, С каждым годом, однако, число ясыря уменьшалось. С тех пор как во главе Украины стал гетман Хмельницкий, совсем пришел в упадок знаменитый торг невольниками. Весь ясырь забирал для себя султан. Вот почему из Гезлева, Карасубазара съехались в Кафу купцы, которые прежде сюда никогда не приезжали. Слух, что здесь будут невольники, всколыхнул многие города.

В кофейне Пластираса многолюдно. На раскаленной плите с утра до поздней ночи кипит кофе. После десяти часов вечера, когда мрак опускается на город, в кофейне Пластираса остаются уже только самые благородные иноземцы. Тогда задняя степа раздвигается и на возвышение, устланное коврами, выходят десять девушек в чем мать родила и под завывание флейты и стук бубнов танцуют знаменитый танец живота, который даже осторожного и осмотрительного негоцианта Вальтера Функе заставляет на некоторое время забыть о своих хлопотливых делах.

Но танец живота не вечно длится. Устало замолкает флейта, затихают бубны, девушки исчезают. Коммерция — это коммерция, она не терпит измены, она требовательнее и капризнее, чем самая требовательная любовница, и Вальтер Функе возвращается к делам. Он-то хорошо знает — скоро невольников не будет. Поэтому, не раздумывая далее, соглашается купить у Рейс-эффенди тысячу триста невольников. он оговаривает только одно: чтобы у них были здоровые зубы, не черные и не редкие, и чтобы тело у них было без изъянов. Рсйс-эффенди, получивший в дар от хана Магомет-Гирея больше тысячи невольников, именно такой товар обещает Вальтеру Функе.

На следующее утро Вальтер Функе собственноручно отсчитывает Рейс-эффенди пятнадцать тысяч талеров. Надсмотрщики отделяют проданных невольников, осмотрев каждого в присутствии Вальтера Функе и Рейс-эффенди, и выжигают раскаленным железом на лбу у каждого букву «F» — начальную букву латинского слова «Fugitivus», то есть «беглый». С таким клеймом, попав в чужую страну, далеко не уйдешь.

Вальтер Функе намеревается погрузить своя товар на корабль и переправить в Азов, а оттуда посуху доставить в шведское королевство, Артур Виттенбах за четыреста невольников заплатит ему пять тысяч талеров. Функе знает, что шведские гвардейцы не позже весны будут на Украине.

В числе купленных Вальтером Функе невольников казались Нечипор Галайда и Семен Лазнев.

Когда вывели Галайду и Лазнева с рынка, Надийка вырвалась из рук татар, кинулась к морю. Темно-зеленые волны, казалось, ждали ее. Подхватили в свои объятия. Напрасно татары пытались спасти Надийку. Отплыв далеко, нырнула, и темные воды Черного моря сомкнулись над ней. Одинокая чайка низко прошла над гребнем вспененной волны, касаясь ее крылом, точно хотела попрощаться с Надийкой.

А на невольничьем рынке Кафы еще долго раздавались выкрики надсмотрщиков турецкого купца Рейс-эффенди:

— Покупайте девушек! Покупайте красавиц с крепкими рабочими руками и нежною кожей!

— Берите новые украшения для своего гарема!

— Покупайте рабынь из южных провинций польского королевства! Они мало едят, мало спят, охочи до работы.

— Покупайте пленников! Вот они — самые новые, свежие, их мускулы еще не истощены работой на галерах, в каторгах!

Хриплыми голосами орут купеческие надсмотрщики. Шныряют среди сбившихся в кучу невольников и невольниц зажиточные купцы. Бесстыдно ощупывают связанных одною веревкой девушек и женщин. Заставляют раскрывать рот, показывать зубы. У мужчин пробуют мускулы. Купцы прищелкивают языками: хороший товар! На таких можно заработать, если не убегут, если не поднимут разбойной руки на хозяина. А чтобы, не дай бог, такого не случилось, нужно держать расторопных и безжалостных надсмотрщиков. Что ж, и в этом недостатка не будет! Лишь бы деньги. Деньги в нынешнее время — все. Это хорошо знают и Рейс-эффенди, и Вальтер Функе, и Артур Виттенбах. Деньги — двигатель жизни. Когда они в кармане — и солнце светлее светит, и счастье само входит в твои дом, — так говорит негоциант Вальтер Функе.

Так думает любой денежный человек, негоциант или купец, советник коммерции, ростовщик, сборщик податей, на этом держится весь могущественный мир — герцоги и князья, короли и цари, сам папа римский и пророк Магомет. Рейс-эффенди непоколебимо верит в деньги. Никто и ничто не поколеблет в нем этой каменной веры. С хорошими деньгами он может купить и хана и великого визиря, да и сам султаи Мохаммед IV, полновластный владыка и повелитель многих земель Высокой Порты, за золото ему лучший друг.

Рейс-эффенди вкусно поел, выпил две чашки кофе и теперь сидит на ковре, подобрав под себя ноги, и, рыгая от сытости, слушает плавную речь Вальтера Функе. Чужеземный негоциант рисует перед турком увлекательные картины недалекого будущего. Царству Московскому скоро конец. Тогда конец и Хмельницкому. На Украине, в Московской земле множество богатств. Греби золото голыми руками, набивай им сундуки и мешки! Злаков таких Функе нигде не видывал, хотя в чужих краях странствовал немало. Что и говорить — край богатый! Таких мехов, как в Московской земле, нигде нет. Железа столько, что хватит для многих государств на пушки, на ядра, на пики и мушкеты. Домашнего скота бесчисленное множество. Да что говорить о том Рейс-эффенди! Он, надо полагать, сам хорошо это знает.

Но пусть болтает языком неверный. Нет, не шведский король, и не польский Ян-Казимир, и не франки, и не британцы будут владеть русскими землями. над ними — этого хочет сам аллах — будет развеваться великий бунчук турецкого султана. И кто знает, может, когда-нибудь еще Рейс-эффенди продаст за десять дукатов на невольничьем рынке Кафы самого негоцианта Вальтера Функе?!

Но и Вальтер Функе знает твердо — Оттоманской империи не владычествовать уже на Востоке. Он этого, конечно, не скажет купцу Рейс-эффенди. Азиатов теперь уже не пустят в Европу. Им предназначено самим Христом быть в подчинении у западных королей и императоров. Дайте срок! Пусть только шведский король управится с Москвой — иначе заговорим с вами. А пока что будем дружить, пить кофе за одним столом, сидеть рядом на одном ковре, любезно улыбаться друг другу.

…Купец Функе не стал мешкать. Уговорился с владельцем корабля «Апостол Петр», чтобы тот, когда даст знать Функе, отвез купленных невольников в Азов. Там уже ожидают их доверенные люди Функе. Сам Вальтер Функе тоже собрался в дорогу. Ему пора было появиться и Чигирине, побывать в Киеве. Адам Виниус, должпо быть, уже ждет его.

Вальтер Функе удобно уселся в повозке. Спрятал за пазуху охранные грамоты, некогда выданные Выговским. В последний раз оглядел шумную Кафу, повитую утренним туманом. Озабоченно тронул рукой возчика-грека, и лошади побежали. Уже за Карасубазаром повозку негоцианта Функе нагнал бешеный суховей. Пепельный полог покрывал землю, незримым огнем выжигал каждую травинку. Потрескавшаяся земля ложилась под нога взмыленным лошадям.

8

Папский нунций в Варшаве Иоганн Торрес, выполняя волю нового римского папы Александра VII, который сменил на престоле умершего Иннокентия, пояснил в Силезии Яну-Казимиру, что война шведов с Москвой — великое благо для Речи Посполитой. В этой войне будут ослаблены и шведы и Москва. Пусть только шведы крепко насядут — и Москве будет не до Украины. Отступится Москва от Украины, сама отдаст ее королю польскому. А пока что, советовал нунций, король всячески должен усыпить внимание московских бояр. Пусть эти дела вершит высокая шляхта. Пусть посольство едет в Москву, добивается перемирия. Нужно также отправить новых комиссаров к Хмельницкому; когда он увидит, что шведы идут на Москву, сам кинется королю в ноги. А турок бояться нечего. Папа сделал все, чтобы турки не выступили против Речи Посполитой.

От этих слов Ян-Казимир приободрился. Несколько опечалила только весть о бесславном походе орды, на которую возлагал большие надежды. И здесь этот схизматик Хмельницкий перехитрил короля. Орда ушла назад в Крым, так и не совершив задуманного. Даже ясырь не взяла. Снова придется слать упоминки в Бахчисарай.

Впрочем, король тужил недолго. Вскоре в Силезии начал собираться рассеявшийся было по иноземным герцогствам королевский двор. Появился далее маршалок Тикоцинский, который отсиживался в Саксонии, в имении своей жены.

1656 год обещал быть более счастливым.

Большое оживление было в этом году на дорогах Европы, Во все стороны, во многие государства мчалось множество курьеров, бродили монахи и миссионеры, ходили в дальние странствия богомольцы, ездили в рыдванах, под защитой кипы охранных грамот, иноземные негоцианты и советники коммерции.

Еще в конце прошлого года прибыло в Москву чрезвычайное посольство шведское с целью добиться подтверждения Столбовского мира.

Чрезвычайные послы — Густав Белке, Александр фон Эссен и Филипп фон Краузен — имели поручение добиваться, чтобы Москва подтвердила Столбовский вечный мир. Если они этого достигнут, значит, не в силах Московское царство защищать себя одновременно на севере и на юге. И тогда, не теряя времени, можно будет через Польшу и Украину прийти в Москву. А если не подтвердят Столбовского мира, тогда шведские послы во всех государствах объявят, что Москва мира не хочет, ибо кто же доподлинно знает, какой это Столбовский мир — правый или неправый?.. Пусть себе разбираются министры и короли в других государствах, кто нападает, а кто вынужден защищаться.

Густав Белке при первой встрече сказал боярам Куракину, Прозоровскому и Трубецкому, уполномоченным от имени царя вести переговоры:

— Польский король бежал. Теперь уже и государства такого, Речи Посполитой, не существует… А наш король со всею любовью и дружбой протягивает руку вашему царю — идти вместе походом для окончательного уничтожения Речи Посполитой.

Прозоровский внимательно оглядел кругленького, в короткополом кафтане Белке, хмурые, сморщенные лица фон Краузена и фон Эссена.

— Где король польский, того не ведаем. А что Речь Посполитая держава, в природе существующая, это всем ведомо. Если же король свейский к нашему государю дружелюбен и ласков по-братски, почему же тогда в грамоте королевской не прописаны полностью титулы государевы? Почему нет наименования его — царь Малыя, Белыя Руси, царь Литовский, а также царь Восточный, Западный и Северный?

Белке низко наклонил голову над столом, точно хотел положить ее на лист пергамента, который был перед ним. Заглядывал снизу в глаза Прозоровского — тот говорил быстро, так что толмач Посольского приказа дьяк Алмаз Иванов едва успевал переводить:

— Это нам обида. Царь этими титулами указывает, что северные земли — его. Земли по обоим берегам Невы, города Кокенгаузен, Динабург и иные — наши испокон веку. И вся Ливония наша.

— А писано в титулах государевых — повелитель Восточный, Западный и Северный, ибо в сих частях света, на востоке — наши царства Казанское и Астраханское, а далее на север — Сибирское. А что касаемо города Кокенгаузена, то это стародавний русский город и зовется Кукейнос, а это вы уже дали ему другое имя. Нева же по обоим берегам, с городами и селами — земля и вода русская. Кто же о том не знает! Ведь когда подписывали Столбовский мир, ваши комиссары тогда твердили, что и Новгород — город шведский! — сказал Прозоровский.

Фон Краузен побагровел. Белке схватился за ворот кафтана, точно он ему стал вдруг тесен, начал пить воду из кружки. Александр фон Эссен, потирая руки, заметил:

— Эти дела можно пока оставить, а начать нам сейчас с главного.

Прозоровский недовольно покачал головой:

— Каждый город русской земли для нас главное. Пока в этих делах к согласию не придем, говорить дальше пет возможности.

…Вторая встреча послов и бояр прошла еще менее успешно.

Густав Белке на этот раз взял с собой, кроме чрезвычайных комиссаров, еще и посла Августа Шурфа.

Главный чрезвычайный комиссар посол Белке сразу начал с того, что комиссары хотят собственноручно вручить государю королевскую грамоту и подарки.

— Государь теперь не в Москве и нездоров, — ответил на то Прозоровский, хотя послы знали, что царь Алексей в Москве, и о том, что это им известно, знал и Прозоровский. Из его слов шведские послы должны были понять: государь от них королевской грамоты не примет и Столбовскому миру подтверждения не будет.

Тогда Белке, поджав губы, заговорил сухо:

— Его величество король поручил нам сказать царю Алексею, что подданные его Хмельницкий и наказной гетман Золотаренко просятся под королевскую руку. И король наш брать их под свою руку не хочет, а предупреждает своего возлюбленного брата царя Алексея, дабы новым своим подданным веры не давал.

— Сии слова — навет! — резко проговорил Прозоровский. — Коли так, то почему же король и ваш канцлер Оксеншерна писали грамоты к Золотаренку? Почему слали комиссаров к гетману Хмельницкому и писали ему письма? Дьяк Алмаз Иванов, покажи высоким послам те грамоты и те письма.

Алмаз Иванов проворно развернул несколько пергаментных списков и положил их перед комиссарами. Побледневший Белке и растерявшийся Шурф прочитали их.

— Письма эти переведены неточно, — сказал после долгого молчания Белке.

— Алмаз Иванов, — снова заговорил Прозоровский, — покажи высоким послам не перевод, а подлинные грамоты.

Так же быстро Алмаз Иванов развернул перед комиссарами подлинные грамоты, написанные по-шведски, с подлинными подписями.

Несколько минут, растянувшихся, казалось, слишком надолго, в палате стояло напряженное молчание.

Первым нарушил его Густав Белке:

— Господа бояре! С этими делами мы не ознакомлены и о них будем спрашивать нашего канцлера господина Оксеншерну. А теперь позвольте спросить вас о таком: во многих краях ходит молва, что царь Московский хочет идти на наше королевство войной, — правдивы ли такие толки?

— Если такая молва ходит, то ее ширят люди, которые зло умышляют против нашей державы. А что ваш король неправду чинит нашему царству, сие все видят и знают. Почто к нашим подданным на Малую Русь шлет своих комиссаров? Почто подговаривает их отступиться от Москвы?

Комиссары молчали. Неудачно окончился и второй день переговоров.

Через несколько дней шведские послы званы были на обед к князю Куракину. Но за обедом о государевых пли королевских делах говорено не было. И тогда еще яснее стало послам: ожидать подтверждения Столбовского мира — дело эфемерное, а что на обед званы — сие ради церемонии только.

В мае месяце одиннадцатого дня Густав Белке прибыл в Посольский приказ собственною персоной, без предупреждения, и думному дьяку Алмазу Иванову с возмущением заявил:

— Запрещают нам, послам великим и чрезвычайным, свободно ходить в город, а паче того — в Немецкую слободу, людей наших и слуг содержат на нашем дворе, как пленных, со двора не выпускают больше, чем четырех человек разом, не дозволяют ходить со шпагами, а о том, какой нам дали прокорм и содержание, никто не говорит!

Алмаз Иванов, почтительно кланяясь, обещал сказать боярам о таких неправдах, и пусть посол будет спокоен: если чья вина обнаружится, таковые лица будут наказаны.

Боярин князь Семен Васильевич Прозоровский выслушал от Алмаза Иванова про жалобу комиссара шведского, блеснул очками, повелел:

— Корму пускай будет им менее против прежнего, — Заметил, что дьяк хочет возразить. Повторил: — Менее против прежнего! Понял?

Алмаз Иванов кивнул головой.

— То-то же! А свободно ходить им не нужно, особливо в Немецкую слободу. Шпионов и лазутчиков расплодили в великом числе, теперь норовят, как бы с ними встретиться.

Пятнадцатого мая царь выбыл из Москвы к войску. Большой полк под началом Петра Потемкина выступил к берегам Финского залива.

Семнадцатого мая в Посольском приказе, в Большой думной палате, в присутствии великих бояр Ордын-Нащокина, Одоевского, Трубецкого, Пушкина, Ромодановского и Куракина да думных дьяков Лариона Лопухина и Алмаза Иванова князь Семен Васильевич Прозоровский сказал высоким комиссарам и чрезвычайным послам короля шведского:

— Поелику Столбовский мир нарушен королем Карлусом и на наших ратных людей на Литве и в Речи Посполитой, где они стоят постоем, учинены наезды; поелику король Карлус взял под свою руку изменника Радзивилла и именует оного гетманом литовским, когда такого гетманства нет; поелику король Карлус подговаривает наших подданных на Малой Руси отступиться от своей присяги; поелику король Карлус пишет грамоты султану турецкому, направляя оного на войну против нашего царства, — сие значит, что он нам не друг и государю нашему не возлюбленный брат, как о том пишет в своих грамотах. А все вышереченное свидетельствует, что король Карлус против нас двояко мыслит, клятву и обещания своих предшественников, королей свейских, нарушил, а потому миру меж нашими державами не быть, пока все перечисленные неправды не будут надлежащим образом заглажены.

… В тот же вечер Ордын-Нащокин и Прозоровский долго беседовали с послом гетмана Хмельницкого, полковником Силуяном Мужиловским, а после беседы этой был Мужиловский зван на ужин к князю Прозоровскому.

Когда уже гораздо выпито было доброго меда и разных настоянных на кореньях водок, Мужиловский заговорил откровеннее:

— Среди старшины нашей великое опасение, как бы король польский и шляхта не подговорили государя отступиться от Украины.

— Господин полковник! Неужто твой разум, который я высоко уважаю, может хотя бы в малом поверить таким воровским словам?

Прозоровский в расстегнутом на груди камзоле зашагал по покоям, ярко освещенным пятисвечниками.

— Прими во внимание — слова сии выдуманы самою шляхтой, чтобы смутить старшину и гетмана, чтобы сомнения посеять в ваших сердцах. Такому не быть никогда, пока стоит на свете Москва. А Москва будет стоять вечно, ибо вечен наш народ русский.

Горячие слова боярина воодушевили Мужиловского.

— Истину глаголешь, Семен Васильевич! Шляхта из кожи лезет, добиваясь неправды великой. Но гетман ее хорошо знает, его шляхта но обманет!

— За гетмана я спокоен. Разум у него великий. он от своего никогда не отступится. А вот что касается старшины вашей, то ради своей выгоды могут иные и на измену пойти…

— Семен Васильевич! Что могут сделать один, или два, или даже пускай десять человек из старшины? Весь народ твердо держится переяславских статей.

— Хорошие слова. Справедливые. А что касается народа, то нужно нам с тобою, полковник, как людям державным, правде в глаза заглянуть. И у нас и у вас многие люди простого звания в войне этой против неправды, за волю русскую и веру, вбили себе в голову, будто могут во всех правах сравняться с людьми зажиточными. Однако не смердам государевы дела вершить дано! Посему, когда войне конец придет, придется вам со своею чернью поговорить… — засмеялся Прозоровский. — Неповиновения и своеволия в ней ныне столько, что и не сочтешь.

— А у нас, пан князь, после того как множество посполитых пошло в казаки, как удержать их в давней покорности? Только себя оберегай: того и гляди, снова чернь за косы да за колья возьмется, а то и мушкеты да сабли из земли выкопает. Многие оружие зарывают в землю на всякий случай — может, понадобится. А воюет чернь изрядно, ничего не скажешь, — храбро и отважно.

— За свою землю, за державу свою воюет, — отозвался Прозоровский. — Храбрее наших, русских людей в свете не найти, — гордо добавил он. Задумчиво поглядывая в темное окно, проговорил, растягивая слова: — Может, и вправду годилось бы поослабить своевольство, чтобы больше закон державный действовал, а не воля отдельного дворянина…

— Гетман того же держится… — сказал Мужиловский.

— Сие дело нелегкое, — признался Прозоровский.

…В Чигирине, выслушав от Мужиловского отчет о его пребывании в Москве и о беседе с князем Прозоровским, Хмельницкий долго молчал и заговорил, к удивлению Мужиловского, не о шведских послах и не о польских комиссарах, которые уже прибыли и теперь сидели под Вильной, ведя переговоры с царскими комиссарами о перемирии.

— Слова Прозоровского о людях простого звания дальновидны и разумны. Ты взгляни, Силуян, на наш край. Подумай — как наши посполитые свое дело справляют и в войне и в мире? Кто-нибудь из старшины польстится на польские или свейские упоминки, а людям, которых большинство в нашем крае, черни посполитой, эти обещания — прошлогодняя трава. А вот как придется реестр составлять, что тогда делать буду?

И Силуян Мужиловский понял — не его спрашивает о том гетман, а себя. Так и не услыхал ответа.

9

В горнице запахло любистком. Хмельницкий оглянулся через плечо. За окном, положив руки на подоконник, стояла Ганна. Она держала в руке пучок любистка и улыбалась ему.

— Что, казачка? — спросил ее с улыбкой, заглядывая в большие, глубокие глаза, глядевшие на него внимательно и, казалось, испытующе.

— Почто Юрася из Киева велел забрать? Пусть бы учился у могилянцев. Для него же лучше. А тут… — Замолчала и печально отвела взгляд.

— Что тут?

— Сам знаешь, снова Выговский да еще тот Лесницкий миргородский начнут свое. Крадут они у тебя сына, на твоих глазах ломают…

Хмельницкий хмуро взглянул на Ганну. Но она не замолчала. Продолжала еще настойчивее:

— Если хочешь, чтобы он на тебя похож был, то от этих панов сына своего держи подальше.

Вздохнула и отошла от окна.

— Ганна! — позвал он тихо. — Ганна!

Но она уже была далеко. Он долго глядел в сад, где качали ветвями развесистые яблони и вишни, и печальные мысли все осаждали и тревожили его.

Выходило так, что на Юрася надежды мало. Спросил себя: разве мысль эта новость для него? Нет! Горько и обидно было ему. Еще год назад и думать не приходилось о том, кому отдать булаву, а теперь все чаще беспокоила эта мысль, которой никому из своих побратимов-полковников не высказывал. Тяжкий недуг грыз ему сердце. По временам корчился от боли. Но побеждал эту страшную боль молча, наедине с собой, не доверяясь даже Ганне. Ему казалось: если он молча снесет этот коварный недуг, он победит его. Болезнь должна будет отступить. Но порой и другие мысли возникали среди ночи.

…Ушла Ганна. Исчезла в гуще сада. Ветер шуршал листвой, из далекой степи приносил на крылах своих горькие запахи полыни. Хмельницкий оторвал взгляд от окна и снова нагнулся над столом.

Трудное лето выпало. Едва удалось побороть козни шведов. И теперь еще, вспоминая их настойчивые домогательства, улыбался. А как носами закрутили паны Готард Веллинг и Якоб Тереншельд, когда отказал им в займе! Как удивились, когда он отказался вывести полк Ждановича из Перемышля! Не могли возразить против того, что по Сану живут русские люди и земля там русская и что он, гетман, должен своих единоверцев защитить. Еще больше диву дались паны послы, когда на их уговоры заключить союз с шведским королем услыхали в ответ:

Королю Карлу всегда желаю счастья и фортуны поенной. А было бы великою утехой нам, если бы король Карл всегда был в мире с царством Московским, поелику ого спокойствие и крепость — наши спокойствие и крепость. А какова сила пашей державы, вы сами теперь видите, паны послы.

Что могли сказать в ответ паны послы? Покачали головами. И добрый мед из субботовских подвалов в горло не шел. Вздыхали, подергивали бородки, попробовали зайти с другой стороны: мол, если Москва с польским королем помирится, не произойдет ли от этого примирения обиды для ясновельможного гетмана и всего гетманства? Он этого вопроса, ехидного и рассчитанного на полный успех, ждал. Сказал, поглядев в глаза послам:

— Разве слыхали вы когда-нибудь такое, папы послы, чтобы брат брата продавал в неволю? Чтобы мать от родного дитяти отступилась? Москва — нам мать родная. Из-за неправды, которую чинил нам король Ян-Казимир и шляхта польская, начала Москва войну с ним. Сие, паны послы, не должно забывать…

Окончательно растерявшийся и встревоженный, шведский посол, государственный секретарь и высокий советник Якоб Тереншельд сразу же после этой беседы с гетманом сообщил в лагерь под Фрауенбургом королю Карлу-Густаву:

«Мой всемилостивейший и мудрый повелитель! С нескрываемой печалью должен известить тебя, что переговоры с гетманом Украины Богданом Хмельницким закончились для нас поражением, более ощутительным, чем поражение на поле битвы. Хитрости и ловкости казацкого гетмана нет границ. Кроме милых слов, любезных улыбок, доброго вина, даже французского, ничего мы в резиденции гетмана не получили. Секретарь и переводчик, рекомендованный нам Радзеевским, флорентинец Юлиан Габелетто, исчез еще по дороге в Чигирин. С исчезновением его, как это ни досадно, связываю я то, что о всех подлинных намерениях наших гетман Хмельницкий хорошо осведомлен. Иезуит Оливерберг де Грекани пребывает за железною решеткой, и надежды на его освобождение мало. Более того, если бы и был он на воле, то еще не известно, кому же он искренне служит — нам, полякам или гетману. Одно достоверно — от Москвы гетман Хмельницкий не отступится и помощь войскам против Москвы не даст, скорее сам пойдет на нас войной. Уговаривал нас все время гетман, чтобы мы с московитами заключили мир и сообща воевали бы против турок. Полагаю, нам такие замыслы его на руку, и высокородный господин кавалер Готард Веллинг не замедлит, чтобы турки в Стамбуле вскорости об этом узнали. Не изволь, мой светлейший повелитель, гневаться на меня за неудачу переговоров; удивления достойно, но неоспоримо: ныне Украина — держава великая, богатая и не отлучная от царства Московского, и принудить ее стать своею провинцией можно, только применив силу. Но удостоверился я, что на силу будет отвечать гетман силой же — так есть ли нам выгода воевать на две стороны? Представляю эти мысли на твой светлый суд и льщу себя надеждой в недолгом времени своими глазами увидеть тебя и на словах доложить то, о чем на письме сообщать небезопасно».

…Уехали из Чигирина шведские послы.

Вскоре после того явился льстивый Осман-паша. Этот вроде бы только в гости приехал. С ним пока дело имел только гетманский кухарь Цимбалюк. Ежедневно варил ему плов с бараниной и жарил на сковороде карасей в сметане. Посол попивал медок, хвалил карасей из тясминских вод и, щуря узкие глаза, присматривался ко всему, что происходило вокруг. Две недели просидел Осман-паша в Чигирине. Кухарь Цимбалюк вечернею порой, разговляясь, как он сам говорил, чаркой водки, хвалился гетманским слугам:

— Вы поглядите только на басурманского посла — морда какая гладкая стала! Вот откормил кабана!

— Самое время заколоть, — сказал джура Иванко.

Цимбалюк погрозил ему порожней чаркой.

— При гетмане который уже год ходишь, а ума не набрался… Выдумал тоже! Как это можно посла таким способом жизни лишить?

— А другим способом можно? — ехидно спросил Иванко.

Цимбалюк махнул порожнею чаркой, наполнил ее горелкой из скляницы, которую держал в кармане, выпил, поднялся, сказавши:

— Пойду вечерю послу варить.

Но на этот раз Осман-паша дома не ужинал. Стояла на столе в его покое и остывала баранина, а ои сидел и развлекался в обществе послов польского короля — Казимира Бенёвского и Людвига Евлашевского, которые прибыли в Чигирин.

В этот вечер узнали в Чигирине — погиб в битве с поляками наказной гетман, полковник корсунский Иван Золотаренко.

В этот вечер но прикоснулся к еде гетман Хмельницкий, и зарыдала горько жена гетмана Ганна, и Иван Богун, сидевший за столом, побледнел и отодвинул от себя кубок с вином, услыхав печальную весть.

Слезы бежали из глаз Ганны, а она все крепче прижимала руки к груди. А Хмельницкий говорил с гневом:

— Господи! Смерть точно договор заключила с панами-ляхами!

— Вечная память и слава храброму рыцарю! — отозвался тихо Богун.

Ганна поднялась и вышла из горницы.

Хмельницкий проводил ее тревожным взглядом.

— Пусть поплачет наедине. Любила она его сильно, — сказал Хмельницкий. — Эх, не ко времени смерть твоя, друг Иван! Жить бы тебе да жить…

Долго продолжалось молчание. Погасли свечи в канделябрах, но гетман удержал руку Богуна, когда тот хотел зажечь огонь. Вздохнув тяжело, заговорил:

— Осман-паша не для развлечения сюда прибыл. Это нужно хорошенько понять. Тебя, Иван, позвал, чтобы ты о том знал. Выводи свой полк на травяные корма, в южные степи. Крепко стереги все дороги из Крыма, чтобы и заяц не проскочил. Мартыну Пушкарю, Осипу Глуху уже отписал. Они выступят тебе на подмогу. А мне здесь, видно, назавтра с панами поляками хлопоты начинать. Иди, Иван, отдохни, а поутру выступай. Будь здоров, брат.

Поцеловал Богуна в губы и вышел. Богун в темноте нашарил свой кубок и выпил его до дна.

— Славный рыцарь был Золотаренко, — произнес он вслух, выходя из горницы, — храбрый воин!

…На следующий день, едва только Хмельницкий прибыл в канцелярию, Капуста положил перед ним на стол челобитную негоцианта Вальтера Функе, задержанного в Чигирине за недозволенную скупку железа и перепродажу его татарам в Крым. По этому же делу должен быть в ответе купец Гармаш Степан да шведский негоциант Адам Виниус.

— Купца Виниуса придется отпустить, матери его копинька, а Гармаша судить согласно моему универсалу.

Хмельницкий коснулся рукой челобитной Вальтера Функе.

— А этот паук чего хочет? — Не ожидая отпета, сам начал читать. Прочитал и спросил вдруг: — Невольников в Кафе он купил?

— Он, — еще не понимая, куда клонит гетман, сказал Капуста.

— Что ж, скажи ему, — помилуем, отпустим на все четыре стороны, если всех невольников, которых купил у басурманов и держит в Кафе, отдаст нам.

Хмельницкий остановился на миг, поглядел в раздумье на Капусту и приказал:

— А ну-ка давай сюда этого Функе!

Через полчаса негоциант Валътер Функе предстал перед Хмельницким и узнал, что должен сделать, чтобы получить свободу и беспрепятственно выехать с Украины. Его глаза беспокойно блуждали но стенам гетманской палаты, и пальцы непрестанно шевелились. Низко поклонясь, он забормотал о том, что впутали его в эту досадную историю Адам Виниус и Гармаш, а если бы он знал о запрещении продавать железо, то и гроша ломаного не дал бы за пего. Кому, как не ему, уважать законы чужой страны! Этому учили его еще в детстве, на родине.

— И людей учили покупать? — спросил Хмельницкий, исподлобья поглядев на купца.

Функе смешался. Замолчал. Снова забегали глаза. Прятался от тяжелого и сурового взгляда Хмельницкого.

— Сколько невольников ты купил у татар?

— Тысячу триста душ, — дрожащим голосом ответил Хмельницкому Функе.

— Врешь, купец! — ударил кулаком по столу Хмельницкий. — Души ты не купил, тела купил, а не души! Заруби это на носу. Напиши письмо, чтобы этих людей сняли с кораблей и отправили сюда, и Чигирин. Когда все они будут здесь, получишь свободу. Понял?

— Ваша ясновельможность! Но ведь я заплатил татарам большие деньги. Я купил у них товар…

— Ирод! — крикнул Хмельницкий так, что стекла зазвенели в окнах. — Товар, говоришь? Люди товаром стали для тебя?

— Ваша ясновельможность… — Функе, с мольбой сложив руки, упал на колени.

— Тебя бы на турецкую галеру, как мучеников наших, чтобы до конца жизни прикован был к веслу, тогда узнал бы, как называть людей товаром! Пошел вон! Убери эту падаль, Капуста!

— Ваша ясновельможностъ! — взмолился Функе, — Я все сделаю. не губите меня, пан гетман! Деток малых пожалейте…

Пришлось казакам вытащить негоцианта за руки.

Грамоту, написанную Вальтером Функе, о доставке в Чигирин купленных им весной в Кафе невольников в тот же день повез слуга Вальтера Функе — Юлий Штольц.

Плохо кончилось дело для Степана Гармаша и его управителя. В конце июня в Чигирине генеральный суд судил их за измену.

На майдане над Тясмином, при многолюдном стечении мещан, казаков и посполитых, генеральный судья Богданович-Зарудный с красного помоста читал:

«Именем гетмана его царского величества Украины с войском, Зиновия-Богдана Хмельницкого генеральный суд расследовал и установил, что купец Гармаш Степан и управитель рудни Веприк мещанин Медведь Федор нарушили существующий запрет гетмана — под страхом смертной казни продавать железо в чужие руки, на пользу врагам края нашего и в ущерб и обиду краю нашему, вере и всем людям нашим. Купцов-иноземцев Адама Виниуса из Роттердама и Вальтера Функе из Франкфурта-на-Майне, как участников сего воровства, но людей, подвластных чужеземным державам, за пределы Украины выслать, взыскав с них на покрытие убытков деньгами с каждого по сорок тысяч гульденов…»

Богданович-Зарудный на миг остановился, взглянул на позорные столбы, к которым привязаны были преступники, окруженные стражей, и продолжал читать. Ветер разносил над майданом слова:

«Гармаша Степана и Медведя Федора казнить смертью через повешение в городе Чигирине на магистратском майдане, привязав каждому на грудь и спину таблички с надписью: «Вор, отступник, предатель». И каждому, кто будет проходить мимо позорных столбов, надлежит плюнуть в глаза этим злодеям, которые отечество и весь народ наш обманули и предали. Имущество преступников полностью отобрать в пользу военной казны.

Дано в Чигирине и утверждено гетманом Зиновием-Богданом Хмельницким».

Довбыши ударили в котлы. Закричал Федор Медведь, Гармаш потерял сознание. Функе и Виниус с ужасом глядели на толпу, которая грозною стеной надвинулась на них. Но вскоре их отвязали и повезли, окружив стражей, в замок. Женщины и мужчины грозили им кулаками, швыряли в них мусором.

На майдане среди народа стояли Григорий Окунь и Демид Пивторакожуха.

— Есть правда на свете, — то и дело повторял Окунь. — Слышишь, Демид, как голосит Медведь? Пойдем-ка плюнем ему в глаза, ворюге.

— Ой, братцы, не буду! — взмолился казакам Гармаш, но услыхал в ответ:

— Какие мы тебе братцы? Хитер! Под виселицей в родичи лезешь?

Не верил Степан Гармаш, что конец пришел. До последней минуты был спокоен: если не зять Лисовец, то Выговский выручит. Оттого молчал Гармаш и словом не обмолвился до конца, а мог бы… Как Капуста ни допытывался, он молчал. Увидел Гармаш на красном помосте Выговского. Тот стоял — и ни звука. Потащили казаки Гармаша через помост к виселице, вот уже ставят под виселицу. Гармаш закричал:

— Стойте… Важное скажу… Признаюсь…

— Живее делайте свое! — свирепо закричал казакам Выговский и взмахнул перначом.

Ничего не успел сказать Степан Гармаш. Через минуту уже, прикусив язык, качался в петле.

Выговский вынул платок из кармана и дрожащей рукой вытер мокрый лоб. Молча выслушал гневный укор Богдановича-Зарудного:

— Не в свое дело, пан генеральный писарь, вмешиваешься! Не тебе тут кричать и приказывать. Это нарушение закона.

Не помиловал Хмельницкий и генерального обозного Носача с генеральным скарбничим Иваничем.

— В сотники их, торгашей подлых! Следовало бы к позорным столбам выставить, да только заслуги былые под Пилявой и Зборовом уважил. Видеть их не хочу и слышать не хочу, — сказал он Богдановичу-Зарудному, когда тот закинул словечко, что хотят, мол, Носач и Иванич гетману в ноги пасть, чтобы милость свою к ним явил.

В тот же день Хмельницкий, собираясь вместе с Ганной в Корсунь на похороны Ивана Золотаренка, получил из Киева, от Яненка, привезенную гонцом грамоту, в которой сообщалось, что митрополит Сильвестр Коссов внезапно для мирян в бозе почил и что архимандрит Иосиф Гривна недвусмысленно намекает игуменам многих монастырей, собранным в Печерскую обитель, что ему, архимандриту, быть теперь митрополитом киевским.

— В бозе почил, — проговорил вслух Хмельницкий, глядя куда-то поверх головы Лаврина Капусты, сидевшего перед ним на табурете. — Наконец! Отпиши в Чернигов епископу Лазарю Барановичу: быть ему, не медля часу, в Чигирине.

Помолчал и добавил твердо:

— Быть ему митрополитом киевским. Давно получил на то благословение патриарха Никона.

…Корсунь встретил гетмана перезвоном всех церквей и соборов. Еще не доезжая до города, он вышел из кареты и теперь ехал верхом на своем белой масти Вихре, который, как бы гордясь, что несет в седле такого всадника, пританцовывал, взбивая коваными копытами легкое облачко пыли. Шумел над головой гетмана бунчук. Трепетало на ветру малиновое знамя. Звонко били тулумбасы. Чигиринцы, по десять казаков в ряд, прямо сидели на высоких, тонконогих конях, держа на плече обнаженные сабли. Следом за гетманом ехали Лаврин Капуста, Мартын Пушкарь, Федор Коробка, Иван Искра, Иван Богун; Силуян Мужиловский остался управлять в Чигирине.

Ганна прижалась в углу гетманской кареты. Сухими глазами глядела она сквозь открытое оконце на прямые улицы Корсуня. Здесь прошло детство, пролетела молодость. Здесь она впервые увидела Богдана. Здесь брат Иван поверял ей, своей единственной и любимой сестре, самые затаенные мечты о служении родному краю. В гору шел Иван. Своею отвагой и умом заслужил великий почет у гетмана и во всем крае.

Вот уже родной дом. Настежь распахнуты ворота. По обеим сторонам ворот стоят корсунские казаки, без шапок, с пиками в руках. Низко над крыльцом приспущены стяги. Двумя рядами по обе стороны дороги, от ворот до крыльца, застыли казаки в алых кунтушах.

Гетман остановил коня. Легко соскочил на землю. За ним спешилась старшина. Вышла из кареты Ганна. Стала рядом с гетманом.

Вот та минута, которой больше всего страшилась. Крепко сжала губы. Глядела прямо перед собой. Не опускала горячего взгляда. Гетман взял в свою руку ее локоть. На сердце стало теплее.

…Лежал в гробу наказной гетман, полковник корсунский Иван Золотаренко как живой. Лицо полковника было спокойно. Ветерок, залетавший в растворенные окна, пригибал пламя свечей. Не о такой встрече мечтали Золотаренко и Хмельницкий.

— Челом тебе, Иван! — громко сказал Хмельницкий и поклонился мертвому полковнику до земли.

— Братик мой… — прошептала Ганна и упала на грудь брату.

Хмельницкий увидел, как мелко задрожали плечи Ганны. Богун хотел помочь ей, но Хмельницкий движением руки остановил его.

Тихо и грустно было в большой палате корсунского полковника, в той палате, где когда-то Ганна Золотаренко смело и честно взглянула в глаза гетману Хмельницкому.

«Зачем ты так нелепо ушел от нас?» — подумал Хмельницкий. — Кому нужен был этот поединок? Снова шляхта по-иезуитски поступила».

Из рассказа есаула Тронька, который привез в Чигирин эту страшную весть, знал Хмельницкий, как все произошло. Казалось, своими глазами видел то утро и то поле битвы под стенами Вильны. Вот он, Иван, на свое гнедом коне принимает вылов польского забияки. Без кольчуги и забрала, на глазах у всего войска, выезжает он на поединок. Десятки тысяч людей вышли из окопов поглядеть, как славный казацкий полковник будет биться с польским полковником. Могучим и уверенным ударом выбил саблю из рук поляка Золотаренко и, не давая ему опомниться, ударом плашмя по плечу выбил противника из седла. Не хотел Золотаренко убивать врага, который вышел с ним состязаться один на один. Но враг по-иному мыслил. И когда Золотаренко, спешившись, хотел помочь ему подняться, тот выхватил из-под плаща пистоль и выстрелил Золотаренку в грудь.

— Рано ты ушел, Иван, — тихо повторяет гетман, и эти горькие слова его слышат Богун и Капуста, стоящие рядом.

— Вот кто мог бы быть моим преемником, — сказал ночью Ганне Хмельницкий, когда она сидела рядом с ним на скамье перед телом брата.

На заре прибыл воевода стрелецкий Артамон Матвеев со стольниками Троекуровым, Милославским и Морозовым.

Войдя в покой, они все низко поклонились гробу с прахом наказного гетмана, и Артамон Матвеев, расправляя плечи, произнес:

— Земно кланяемся тебе, наказной гетман, жалованный царскою милостью наследственным боярством. Храбрость твоя, отвага и разум вечной хвалы достойны.

Еще раз поклонились воеводы и стольники. Печально заиграли музыканты. Зазвонили колокола в церквах.

— Не тужи, гетман, — говорил Матвеев Хмельницкому после похорон. — Утратил ты верную руку, но весь народ твой тебе рука ныне. Сам о том знаешь.

— Одним утешаюсь, — проговорил Хмельницкий, — если и мне суждено уже собираться в дорогу, из которой нет возврата, оставляю родной край не в сиротстве.

— Твои труды ради освобождения родного края никогда не забудутся. Никогда не забудет этого, уверен будь не токмо Малая Русь, но вся Великая Русь и Белая Русь. Ты своего отвагой и разумом державным являешь пример служения матери-отчизне.

— Спасибо тебе, воевода, — растроганно ответил Хмельницкий, низко наклонив голову, и крепко пожал руку Артамону Матвееву.

10

Уже второй месяц недуг грыз Хмельницкого. Возникнув неожиданно, как и всякое несчастье, он приковал его к постели, наполнил недавно еще упругие и подвижные мускулы отвратительной слабостью, затуманил взор, сжимал безжалостною костлявою рукой сердце, не давал дышать.

Все раздражало. И то, что ходили в прихожей на цыпочках, что доносился оттуда монотонный, непрестанный шепот, что, входя в его опочивальню, домашние и старшина прежде всего справлялись о его здоровье, избегали говорить о казацких делах, старались своими неуместными рассказами развлечь его. А ему все это казалось детскою забавой и только. Еще больше наполнялось гневом больное сердце, и не хотелось уже ни говорить, ни глядеть ни на кого. Отворачивался к стене и в тысячный или в десятитысячный раз разглядывал алые розы, вытканные умелою рукой на голубом фоне ковра. Их было шестнадцать, и это число казалось ему добрым знаком, потому что числил под своего булавой шестнадцать полков. Но увидит ли он снова эти полки выстроенными в поле, услышит ли над головой шелест бунчуков и знамен, звонкие удары тулумбасов, победные трубы?.. Эти мысли только терзали сердце.

Ганна неотступно сидела в головах. Приносила питье и еду. Она-то не старалась развлекать. Глядела ему в глаза вдумчиво и ясно. И этот взгляд ее был красноречивее слов. И точно так же она читала в его глазах. И так, молча глядя друг другу в глаза, беседовали они и долгими днями, и бессонными ночами, при неверном мерцании свечей в канделябрах.

Да, Ганна видела все и знала все. Он в этом был глубоко убежден. И оттого, что она знала всю непреодолимую, как он думал, силу его недуга, можно было откровенно, без всяких опасений, вести с ней эту немалую беседу.

И правда, Ганна видела, как с каждым днем тают силы Хмельницкого. Точно кто-то положил ему на плечи тяжкую ношу и надломил их. Порою, поднявшись с постели, он по целым часам сидел в кресле, молчаливый и сосредоточенный, уставил вперед суровый взгляд.

Лаврин Капуста привез из Киева трех врачей.

Иоганн Белоу, Яков Курц и Богуш Балабан — все трое точно одной матери дети. на диво похожи друг на друга. Невысокого роста, в черных суконных кафтанах и туфлях козловой кожи, они появились перед гетманом однажды осенним днем, как три колдуна. Не обращая внимания на его неудовольствие, начали щупать ему живот, грудь, мяли суставы, выстукивали холодными пальцами спину, прижимали к сердцу каждый по очереди ухо, заглядывали в рот, старались, ухватив кончик языка, заглянуть глубже в горло, а потом лопотали между собой по-латыни.

Хмельницкий, закрыв глаза, впервые за все эти долгие дни и ночи усмехнулся. Он понимал каждое слово, сказанное врачами, и его смешила напыщенность, звучавшая в их пронзительных голосах.

Врачи вышли, и он услыхал, как Капуста за дверью обстоятельно и подробно расспрашивает их, а они, точно обрадовавшись, заговорили все сразу.

Потом Капуста сидел возле Хмельницкого и успокоительно говорил:

— Лекари, пан гетман, знаменитые. Вон тот, низенький…

— Они все трое низенькие…

Тогда Капуста принялся объяснять ннане:

— Тот, что сидел по правую руку от тебя, пан гетман…

— А они все время менялись, прыгали вокруг меня, как блохи…

Капуста засмеялся:

— Видно, тебе полегчало, слава богу!

— Уж не от лекарей ли? Они таки хорошо мне живот намяли.

— Так вот, самый знающий из них — рыжий итальянец…

— Ишь ты, а я всю жизнь думал, что итальянцы черные, — пошутил Хмельницкий.

Капуста поднял на него вопросительный взгляд.

— Ну, ну, рассказывай, не буду перебивать.

Вошла Ганна. Спросила озабоченно у Хмельницкого:

— Что сказали?

— А вот его спроси, — указал Хмельницкий рукой на Капусту.

Итальянец Иоганн Белоу утверждает, что это недуг сердца, вследствие заболевания в печени и почках, и прописал тебе, гетман, питье, которое должен ты употреблять трижды на день. Так уж ты, панн гетманова, понаблюдай. Ведь знаешь, как пан гетман следит за собой!.. — Капуста укоризненно поглядел на Хмельницкого.

— Буду пить, — согласился Хмельницкий, — если нужно, так и четыре раза на день. Только ты говоришь: знающий лекарь, итальянец, а я думаю — мошенник. Не бывает итальянцев по имени Иоганн Белоу.

— Пан гетман! — воскликнул Капуста. — У него аптека в Киеве, на Подоле, она считается лучшей в крае нашем. Ты уж мне поверь — прежде чем привезти его и прочих эскулапов, я о них справился надлежащим образом.

— Верю, Лаврин. А теперь скажи — комиссары польские здесь?

— Здесь.

— Бенёвский и Евлашевский?

— Да, пан гетман.

— Да оставь ты это «пан, пан», — не на раде мы с тобой! Для комиссаров, известно, вольготнее не со мной переговоры вести.

— Знают, что ты заболел…

— Радуются: помру скоро — легче тогда обмануть старшину.

— Богдан! — горестно воскликнула Ганна.

— Молчи. Мне спорить трудно. Скажи, Лаврин, нынче какой день?

— Четверг, — с тревогой ответила Ганна.

— Спасибо, казачка, а то завалялся, обленился и счета дням не знаю. Так вот, Лаврин, скажи комиссарам — в субботу буду говорить с ними.

— Стоит ли тебе…

— Для края нашего все стоит делать. Даже если сердце корчит от боли и если печенка и почки, как там наговорили тебе лекари, по могут никак управиться… Э, Лаврин! Слышал я, о чем лопотали по-латыни твои колдуны, хорошо слышал.

Капуста попробовал еще раз настоять на своем:

— Богдан, а может, поручить дело переговоров Мужилдовскому, Коробке, Богуна вызвать, Пушкаря?

— Нет. Вести переговоры с комиссарами буду я. Не для того девять лет все старания прилагал и жизни не щадил, чтобы позволить панам комиссарам обойти нас. О рубежах речь идет, Лаврин. Понял? О рубежах края нашего. И разошли гонцов во все полки, пускай на той педеле соберутся сюда полковники.

— Слушаю.

— Вот это другая речь. А чем хорошим угостишь?

— Малюга прибыл.

Хмельницкий оживился. Оперся локтями на подушку, спросил нетерпеливо:

— Что привез?

— Замыслы короля Яна-Казимира и шляхты как на ладони. В Стокгольме, через подканцлера Радзеевского, проведал. Но шведы уже стали принюхиваться к нему…

Капуста, точно опомнившись, взглянул на Ганну, Хмельницкий уловил его взгляд и сказал:

— Говори смело. Это не шляхтянка Елепа, а Ганпа Золотаренкова.

Ганна благодарно коснулась его руки, отошла к окну и села на табурет.

И радостно и больно было ей услышать эти слова в такие горестные, трудные дни.

— Твоя правда, гетман, — сказал после минутной паузы Капуста. — Иезуиты, видно, докопались, и хорошо, что Малюга спешно выехал.

— Хорошо сделал. Выздоровею — буду с ним говорить. Скажи ему: он мне роднее брата. Так и скажи. Пускай все грамоты, часу не медля, везет в Москву.

Хмельницкий кивнул головой Капусте. Тяжело опустил голову на подушку; снова из угла опочивальни надвинулся на него густой туман, сдавил грудь, не давал дышать.

Ганна кинулась к постели, но гетман уже не видел ни Ганны, ни Капусты, и снова над ним колдовали врачи, силой вливали в рот какое-то питье, приказали раскрыть все окна. Запах опавшей листвы наполнил опочивальню.

А в пятницу поздно вечером Хмельницкий в легоньком кунтуше сидел за столом и, не отрывая глаз от проворной руки писаря Пшеничного, следил, как она старательно водит гусиным пером по листу пергамента, и тихо говорил:

«Уведомление твое, твое царское величество, про виленское замирение до нас дошло, и за оное и за твою заботу о людях наших и крае нашем зело тебе благодарны и земно кланяемся тебе в ноги. И что ты, государь, лукавую шляхту не послушал и не отступился от нас, за то тебе слава в веках и благодарность потомков. Как верные слуги твои, мы радуемся сему договору, но только же, как верные слуги твои, которые неправду и обман панов-ляхов знают доподлинно и гораздо лучше кого бы то ни было, говорим тебе: они, паны-ляхи, договора этого держаться не станут. Ведь и прежде того они ничего но учинили тем людям, которые твое имя государево бесчестили и поносили. От сейма до сейма, на протяжении десяти лет, они спе дело покарания злоумышленников оттягивали, хотя крест на том целовали многократно. Такая обида и такая неправда от панов и короля ихнего перед богом и тобою, государь, подтверждается и тем, что Речь Посполитая уже много десятилетий ведет воину не токмо супротив народа нашего православного, но и против веры пашей, и потому дружбы и ласки от них нам никогда не будет, доколе Речью Посполитой управляет лукавый Ватикан. А ныне они сей договор для того уложили и целовали крест, дабы получить передышку и меж тем договориться с султаном, ханом и иными державами — снова тебя, государь, воевать. Что ж, если и вправду ляхи твое царское величество на корону польскую и княжество литовское избирают, то зачем же они воеводу и каштеляна познанского Войницкого послали к цесарю римскому Леопольду, просить родного его брата к себе на королевство? Послы польские прибыли на Москву двенадцатого октября минувшего года и вели переговоры с боярами, а еще допрежь того послали шляхтича сенатора Пражмовского, который и на Москву ездил, и к князю Ракоцию с короной, скипетром и яблоком — его просить. Все сие вышесказанное — доказательства ляшской неправды и коварства. Посему можно предвидеть, что они виленский трактат соблюдать не будут, и кто знает, будет ли еще оный договор одобрен сеймом? Видя вышереченные неправды ляшские, мы веры дать ляхам не можем, ибо знаем доподлинно, что они нашему народу православному недоброжелательны».

Кончил диктовать. Нетвердою рукой налил в кружку целебного питья, прописанного врачами, выпил через силу — такое оно было горькое.

— Что они, аспиды, полыни туда насыпали?

Пшеничный удивленно поднял глаза на гетмана. Угодливо повел носом.

— Сие мне неизвестно. А если такое ваше повеление — справлюсь мигом.

Хмельницкий покачал головой. Испытующе поглядел на писаря. Подумал:

«Ишь, как разнесло его на гетманских хлебах да паляницах!»

Невольно вспомнил Свечку. Сказал вслух:

— Эх, Федор, Федор…

Пшеничный, склоняя низко голову, заметил:

— Ваша ясновельможность, меня наречено Филиппом…

— Дурень! — без гнева сказал Хмельницкий, — Не о твоей особе речь. Подай грамоту и исчезни. И рот на замок. Понял?

— К вашим услугам, ясновельможный пан гетман.

И когда Пшеничный уже был у дверей, крикнул:

— Пшеничный Филипп!

Тот, резко повернувшись, замер в ожидании.

— Ты честный казак?

Пшеничный заморгал глазами. Господи! Что бы сие означало? Где ошибка? Что натворил?

— Спрашиваю тебя. Почему молчишь? Говори!

Гетманский приказ прозвучал гневно.

— Честный, ваша ясновельможность, — не совсем уверенно поспешил ответить Пшеничный.

— Тогда отвечай. Если бы польский король призвал тебя и сказал: «Вот что, пан писарь, даю тебе знание сенатора и маетность, лишь бы ты отрекся от веры своей и края своего», — согласился бы?

— Ваша ясновельможность…

— Ты отвечай коротко.

— Нет! — решительно ответил Пшеничный и сделал шаг от дверей, — нет, пан гетман, и не потому, что перед вами говорю, а сказал бы это королю польскому в глаза.

— А не врешь?

— Крест поцелую! — горячо выкрикнул Пшеничный.

— Многие крест целовали и изменяли, Пшеничный, многие… Что ж, при случае проверим, тверда ли твоя верность или нет. Ступай, писарь, и прикажи, чтобы позвали полковника Мужиловского.

…Мужиловскому, протиравшему платком заспанные глаза, сказал:

— Смочи водой и протри — сон как рукой снимет. Поверь, я это знаю, не pan пробовал. Ты уж прости, что разбудил. Но дело большое. Возьми-ка вот грамоту и прочитай.

И пока Мужиловский читал, он молча наблюдал за его лицом, по оно, как всегда, было замкнуто и холодно. Мелькнула мысль: «Вот у этого бы спросить тоже, что спрашивал у Пшеничного!» Мужиловский отложил грамоту, поднял глаза на Хмельницкого.

— Не будут на меня гневны в Москве? — спросил Хмельницкий и, не ожидая ответа, продолжал: — Повезешь грамоту на Москву. Отдашь царю в собственные руки.

— Дозволь молвить слово, — осторожно сказал Мужиловский.

— Говори.

Хмельницкий удобнее уселся в кресле.

— Многие думные бояре, ближние люди государевы слову панов-ляхов не верят. И государь им не верит. Но достичь мира, сам знаешь, гетман, для края — только радость и утеха. Со шведами воевать спокойнее, если с ляхами в мире будем.

— Не говори, как поп, — недовольно откликнулся Хмельницкий. — Радость! Утеха! А уния, иезуиты, тысячи посаженных на кол на Покутье, на Червонной Руси, чума в черной сутане, а проклятое «огнем и мечом», а вся их возня с ханом, султаном, освященная волей Рима? Ты о том не забывай. Они и со шведами столкуются.

— Это на Москве помнят, — твердо проговорил Мужиловский.

— Знал бы, что жив доеду, — вдруг сказал Хмельницкий, — сам бы поехал на Москву. Никто на свете нас не одолеет, если Великая, Малая и Белая Русь будут стоять купно! Никто, Силуян. Никто и никогда. Ты подумай — кабы не Москва, разве достигли бы мы такой победы? Но паны варшавские при своем иезуитском разуме остаются. Разве ж Потоцкие, Вишневецкие, Конецпольские, Калиновские и иже с ними покинут мысль о возвращении маетностей своих по Днепру и Бугу, по Горыни и Десне? Никогда! Так вот, не верю в чистосердечие их. И не поверю никогда! У них одна забота — как бы добиться того, чтобы снова нам на шею ярмо надеть. Но Москва того не даст! Уверен я — старания панов сенаторов останутся втуне.

Задумался гетман. Замолчал. Мужиловский сидел неподвижно в кресле. Ждал, что скажет гетман. Чувствовал Силуян Мужиловский: сейчас речь пойдет о таком, что не только выслушать внимательно надлежит, а и запомнить крепко. Долго ждать не пришлось. Хмельницкий, глядя на Мужиловского прищуренными глазами, заговорил:

— Боярам думным скажи: кабы не удалось мне вести переговоры со шведами, Ракоция трансильванского держать на привязи, заверить Крым, будто в дружбе с ним нахожусь по-прежнему, — Речь Посполитая обратила бы вместе с ними все оружие против нас, предала бы весь край наш в жертву огню и мечу. Это не радость была бы для нас и для Москвы. Стараниями иезуитов обнесли меня на Москве перед думными и ближними боярами. Кто-то еще из Чигирина те же наветы подогревает, сатанинского рукой подкидывает хворосту в костер. Но недолго это будет. Землю перерою, а сыщу предателей и шпионов! — Хмельницкий тяжело перевел дыхание, сжал кулак и с силой ударил им по колену. — Верю твердо — не пожнут урожая из этих подлых наветов паны-ляхи. Зря болтают про меня и шведов. Это паны-ляхи шведов в Варшаву, в Краков впустили, оставили народ на произвол судьбы, предали родную землю. Такова-то натура панов шляхтичей. Пес и тот хозяина не продаст. Хуже псов иезуитская нечисть. А я шведов не пустил на Украину! И не пущу!

Мужиловский в знак согласия склонил голову. Выждал с минуту и заметил:

— Слова твои, гетман, не только правдивы, но дальновидны. Чувствую уже теперь, как сердечно примут их думные бояре.

— Живу не только нынешним днем, — решительно произнес Хмельницкий, подымаясь, — гляжу без страха в будущее края нашего и вижу его счастливее оттого, что воплотил мысли народа нашего в Переяславе. Этим утешаюсь и веселюсь. Помни, Силуян! Нас не будет, многих не станет, а край наш, отчизна, всегда будет. Честь нашу грядущие поколения будут мерять не генеалогиями, а поступками, полезными для матери-отчизны. Счастья тебе, Мужиловский! Поклонись царю и боярам. Ступай.

Крепко пожал руку Мужиловскому и отпустил его.

Прощался с Мужиловским, а сам думал уже об ином.

Был уже далеко от Чигирина. Вспомнилось давнее: Дикое Поле, грозные пороги днепровские — шумный гуляка Звонковой, лютый Ненасытен, бесконечное море сплошных плавней, буераки, поросшие кустами, переливчатый блеск степных озер и остров Песковатый. Даже видел в этот миг из своей опочивальни, как клонит ветер-низовец коричневые кисти буркун-зелья, и слышал таинственный плеск тяжелой волны в камышах, крики одинокой чайки, мечущейся в воздухе в предчувствии бури. А над всем этим необозримым простором — могучий взмах крыльев орла, который из темной вышины небес зорким глазом своим видит и пороги, и плавни, и непрестанную зыбь курая, гонимого ветром, и одинокую чайку, встревоженную мрачным предгрозьем. Что ему?

…И когда уже сидел в радной палате за столом, над разостланными картами, слушая внимательно, что говорят королевские комиссары паны Бенёвский и Евлашевский, перед глазами все еще был этот могучий орел, и то, что Хмельницкий видел его здесь, сквозь резные дубовые брусья потолка радной палаты, наполняло сердце спокойствием.

Измученный недугом, но не сломленный им, он держался прямо, положив локти на стол. Возле него сидели Иван Богун, Мартын Пушкарь, Лаврин Капуста. По другую сторону стола — Казимир Бенёвский, Людвиг Евлашевский и Генрих Зализькевич.

Бенёвский — круглолицый, отменно учтивый шляхтич — водил серебряною указкой по желтому полю карты и, не отрывая от нее глаз, говорил:

— Пан гетман, панове полковники, его величество король Ян-Казимир поручил мне заверить вас, что все, о чем постановим, будет им подтверждено до последнего слова. Для того, чтобы мы с вами здесь заключили договор на мир и установили рубежи, мне доверена королевская печать, я привез ее с собою.

Бенёвский вынул из шкатулки по правую руку от себя печать и положил ее на стол.

— Когда мы придем к согласию, — а в том, что так будет, нет сомнения, — мы подпишем договор, поставим печати свои, а король в Варшаве поклянется на Священном писании. Он обещает нерушимо блюсти все, что мы постановим здесь договором. Теперь дозволь, пан гетман, прочитать грамоту короля Яна-Казимира, посланную твоей милости, и вручить ее затем тебе.

— Читай, пан комиссар, — сказал Хмельницкий.

Бенёвский встал, вынул грамоту из шкатулки. Почтительно встали комиссары. Не спеша, опираясь на руки, поднялся Хмельницкий, то же сделали полковники.

Комиссар Бенёвский торжественно читал каждое слово королевской грамоты.

— «Я знал, благородный гетман, твой великим ум и надеюсь, что ты уже удовольствован мщением за обиды, которые причинены шляхтой русскому народу. Простри же великодушную руку примирения и подай помощь падающей Польше, которая была и твоей матерью…»

— Мачехой, мачехой! — дважды пробасил Хмельницкий. — Прости, что перебил, пан комиссар, но правду лучше сказать сразу.

Бенёвский побледнел. Покосился на Евлашевского. Тот только плечами пожал. Комиссар вздохнул и продолжал читать:

— «Ты — главная причина бедствия Речи Посполитой. Теперь, быть может, шведы и венгры раздерут ее на куски! Я не прибегаю к суетным средствам, не приглашаю наемного войска из итальянцев, французов, немцев; я обращаюсь к тебе, к войску казацкому, ко всему мужественному украинскому народу. От вас началось разорение Польши, пусть же от вас последует и спасение!»

Комиссар вытер взмокший лоб. Протянул грамоту Хмельницкому и опустился на скамью. Хмельницкий сел в кресло, неторопливо перечитал королевскую грамоту, накрыл ее широкою ладонью правой руки и, коснувшись левой гетманской булавы, лежащей перед ним, тихо сказал:

— Заговори с нами таким языком после Желтых Вод — не знали бы паны-шляхтичи горя и заботы. Что ж, панове комиссары, я не хочу войны с Речью Посполитой. Народ наш живет мирно и только о своем труде помышляет. Чужого нам не нужно. А если паны шляхта и король того же держаться будут, почему бы нам не жить в согласии? Не вижу причин для раздора. Но прежде чем говорить о помощи, мы должны обозначить наши рубежи.

— Не лучше ли, ясновельможный пан гетман, отложить это дело до окончания войны со шведами? — предложил Евлашевский.

— Нет, — твердо ответил Хмельницкий. — А вы как мыслите? — спросил он у полковников.

— Сейчас нужно рубежи обозначать, — сказал Богун.

— Сейчас, — отозвался Пушкарь.

Капуста только кивнул головой в знак согласия.

— Вот видите, не я один такой мысли. Что ж, панове комиссары, вам наши предложения известны, ведь целую неделю толкли воду в ступе, — Хмельницкий бегло усмехнулся. — Вон тут на карте все показано надлежащим порядком.

Пододвинул к себе карту и провел пальцем волнисто-ломаную линию; глаза комиссаров и полковников неотрывно следили за неторопливым движением его руки.

— Это окончательно, и уступить ни пяди земли не могу. Все сие нашего кровью полито. Девять лет бился народ за эти земли и города, за эти нивы и реки. Бился за свое. Испокон веку оно наше. Не говорю уже про Червонную Русь. А что до земель на Полесье, то и здесь вашей мысли, чтобы они остались под королем, не принимаю. Земли эти — наша общая граница с Московским царством. Чужое войско здесь быть не может. Коли согласны — быть миру.

С минуту продолжалось молчание. Потом глуховатым голосом Бенёвский ответил:

— Мы согласны, пан гетман.

— Полковник Богун, прошу, прочитай наш текст договора.

Звонко и четко, слово за словом вычитывал Богун договор о рубежах. Хмельницкий пристально следил за лицами послов. Где-то глубоко в сердце теплилась радость. Дожил-таки, увидел своими глазами! Тешила мысль: «Собственными глазами вижу, как надменные сенаторы принуждены глотать восторжествовавшую правду, которая для них горше отравы. Что ж! Пейте, пейте, паны комиссары! Этот напиток я приготовил для вас своими руками. Может, и сердце свое на этом разбил? Но дело стоит того. Читай громче, Богун, — хочется подсказать Богуну, — пускай вся Украина услышит. Пусть все посполитые по обеим сторонам Днепра знают о том. Прикажу написать универсал и читать по всем городам и селам», — решает Хмельницкий.

И когда Иван Богун начинает уже читать о рубежах, Хмельницкий, подперев голову рукой, внимательно слушает.

— «Комиссары короля Яна-Казимира, чрезвычайные послы, основываясь на доверительных грамотах, к которым приложена собственноручная подпись короля Речи Посполитой, согласны и постановляют, что отныне рубежи между Речью Посполитой и Украиной были установлены так: от устья Днестра вверх по Днестру, до границ Покутья, оттуда на север до верховья реки Горыни, которая будет служить рубежом вплоть до впадения оной в Припять. Отсюда рубеж идет к Старому Быхову (при этих словах Хмельницкий вспомнил Степана Подобайла, полегшего под Быховым)… а затем вверх по Днепру. От Старого Быхова рубеж идет через Днепр, вдоль реки Сож, до города Рославля, оттуда он спускается вниз до Черного моря. На юге берег Черного моря между Днепром и Днестром — земля украинская. На землях, соединяющих Украину с Московским царством, жолнерам польским, а также шляхетским маетностям не быть».

Богун положил перед комиссаром длинный свиток пергамента и сел.

Смеркалось. Синие тени ложились за высокими окнами радной палаты. Неслышно ступая по коврам, вошли слуги. Расставили светильники. Комиссары все еще молчали. Но Хмельницкий знал — дальше оттягивать не могут. Недаром такую тревожную грамоту прислал король.

— Ясновельможный гетман, — начал Бенёвский, — мы в сознании того, что счастье и благополучие королевства нашего доверены нашей совести и рукам нашим, ставим свои подписи под этим историческим трактатом.

Бенёвский осторожно взял перо, точно оно было из раскаленного железа, и, окунув его в бронзовую чернильницу, услужливо пододвинутую ему писарем Пшеничным, поставил свою подпись. Затем расписались комиссары Евлашевский и Зализькевич.

Пшеничный взял пергамент и поднес Хмельницкому. Гетман быстро пробежал глазами по тщательно выведенным подписям комиссаров, взглянул на дубовые брусья потолка и, казалось, снова увидал сквозь них орла в вышине. Удивленные комиссары тоже поглядели на потолок, но Хмельницкий уже, наклонясь над пергаментом, ставил на нем свою подпись.

Писарь Пшеничный благоговейно присыпал подписи золотистым песком. Затем он прошил пергамент в двух местах шелковыми шнурами, смочил их в растопленной на серебряной тарелочке смоле, проворно положил на мраморную плитку, заранее приготовленную на подносе, и подал Бенёвскому. Тот притиснул королевскую печать к одному из шнуров, вторую печать приложил Капуста. Так же поступили и со вторым экземпляром договора.

Тогда поднялся со своего места Лаврин Капуста и сказал:

— Оные трактаты, войдя в силу, будут храниться — один в гетманской канцелярии в городе Чигирине, другой в королевской канцелярии в Варшаве.

— Дозволь, гетман, выразить надежду, что мир и согласие будут между нашими народами вечно.

— Дай бог, дай бог, — ответил Хмельницкий. — Но если родовитая шляхта держит в мыслях снова поработить народ наш, то отвечу тебе, паи посол, мудрой присказкой: «Пусть тот, кто утверждает, что лев — осел, попробует взнуздать его».

Бенёвский молча опустил голову. Помолчав, спросил сочувственно:

— Сказывают, хвораешь, пан гетман?

Хмельницкий прищурил глаз на комиссара, засмеялся тихо, и вдруг смех исчез с губ, точно скрылся под усами.

— Может, радуется шляхта, что помру вскоре? Что ж, я помру, а они останутся, — Хмельницкий указал рукой на Богуна, Пушкаря, Капусту. — Вся Украина останется. она никогда не умрет. Зря в Варшаве злые надежды не лелейте.

— Иезус! Мария! — замахал руками Бенёвский, — Разве мог бы я даже подумать такое? Живи вечно, пан гетман…

— А теперь, панове комиссары, прошу вас к себе на обед. — Хмельницкий, хмуро поглядывая на комиссаров, поднялся.

…Невеселый это был обед для королевских комиссаров. Но что им было делать? Вот надеялись в Варшаве но время виленских переговоров удастся уговорить бояр отказаться от Украины либо же, на крайний случай, с ними самими определить рубежи Украины. Бояре согласия на это не дали. Сказали твердо: «Что до рубежей меж Малой Русью и Речью Посполитою, вы это дело с гетманом Хмельницким уладьте». Что ж, комиссары улаживали это дело как могли. Хорошо, что добились при предшествующих переговорах не включать в договор Пинск. А все равно, какая корысть от этого? В Пинске гарнизон казацкий, и войт казацкий, и суды казацкие по всему староству. Про себя знали комиссары одно: рубежи — ненадолго. Все же они написаны на пергаменте, а Москва, если уж что записано и скреплено печатью, того придерживаться будет и отстаивать веками.

Вздыхали высокие комиссары, попивая сладкий медок, который им совсем не сладок был.

Хмельницкий радушно подкладывал комиссарам на тарелки соленых оливок. Подливал в кубки вино. Угощал медом. Беседа шла вяло, лишь бы о чем-то говорить.

— Не тужите, панове комиссары, — улыбаясь, сказал Хмельницкий. — Лучше дружить с нами, чем с басурманами, французами и прочими чужеземцами. Вы поглядите — разве Москва вам зла желает? Когда тяжко со шведами пришлось, кто вам тогда помощь оказал?

Бенёвский, с горя изрядно хлебнув, лихо подкрутил усы и укоризненно сказал:

— Что тебе Москва, пан гетман? Ведь ты от короля после Зборова булаву получил.

Евлашевский под столом толкнул ногой Бенёвского, но тот уже не мог остановиться:

— Жили казаки с нами в дружбе, вместе на турок и татар ходили. Были гетманы у нас в почете. А ты один только задумал такое — чтобы Украине от нашего милостивого короля отступиться и Москве передаться. Что мешает вам, панове, сейчас же сбросить с себя московское подданство? Никогда не будет царь польским королем. Объединимся снова в одной Речи Посполитой, как равные с равными.

Бенёвский взглянул на Хмельницкого и мигом протрезвел. Пожалел было о своих словах, да поздно. Сжатая в кулак рука Хмельницкого вздрагивала на столе. Из-под косматых бровей глядел презрительно и гневно на побагровевшее лицо комиссара, который словно окаменел, так и не закрыв рта.

Капуста и Пушкарь со страхом глядели на гетмана.

— Иезуиты проклятые! — вырвалось у Богуна. Он вскочил на ноги, — Где такое видано?

— Погоди! — властно кинул ему Хмельницкий. — Садись, Иван, дай мне самому с панами высокими комиссарами поговорить. Вон вы, паны, какие! Только что руку к договору приложили, королевскою печатью подтвердили, еще чернила не высохли на нем, еще не растаяли ваши клятвы царю Московскому о мире и братстве, а уже предлагаете измену? Больно проворны вы, панове комиссары! — Хмельницкий захохотал, раскачиваясь в кресле. — Ой, какие проворные! Ласка на языке, а нож в кулаке, про вас это сказано. Иезуитами смердит от вас на сто миль кругом, панове комиссары. Худо знаешь ты Хмельницкого, Казимир Бенёвский. Если уж присягнул он однажды на верность Москве, если воссоединился с нею на веки вечные, как того весь народ украинский хотел и к чему стремился, так никогда не порушит Богдан Хмельницкий присягу свою. Это одно. А второе, пан комиссар, — пока в Речи Посполитой верховодами будут такие паны, как ты и прочая спесивая шляхта, не будет мира меж народами нашими. И самую Речь Посполитую погубите вы. Но когда-нибудь ваши же люди отплатят вам сторицей за продажность вашу… Время позднее, собирайтесь в Варшаву, панове комиссары, везите туда договор, пока я не передумал.

Слова гетмана выветрили хмель из голов комиссаров. В напряженной тишине выходили они из трапезной палаты.

Пятясь, кланялись низко Хмельницкому. А когда затворили дверь за ними, Богун воскликнул:

— Хотелось мне саблей образумить лукавого шляхтича, ведь по-людски не поговоришь с ним!

— Твоя правда! — согласился Хмельницкий. — Но и для сабли еще будет время!..

11

Не стал Юрась отважным, храбрым казаком. В искусстве переговоров с чужеземными послами и комиссарами тоже таланта не проявил.

Беря сына с собой в поход на Червонную Русь, думал Хмельницкий, что укрепит в его сердце мужество и отвагу. Ошибся. Юрась все больше в сторону глядел. Будто не при родном отце ходил в поход, а чужому человеку должен был подчиняться, не по сердцу это было Хмельницкому. Старшина полковая и генеральная хорошо видела — попытка гетмана ни к чему не привела. В гетманском шатре Юрась сидел всегда как чужой. Глазами, казалось бы, внимательно следил за происходящим, но видно было — иное в мыслях у молодого гетманича.

Богун, Пушкарь, Томиленко только руками разводили. Трудно поверить, что это сын Хмельницкого, Не раз полковники меж собой толковали о нем. Вынуждены были прийти к одной мысли:

— Не будет из Юрася гетмана.

Мартын Пушкарь сказал под хмельком:

— До гетманской булавы еще треба головы.

Слова Пушкаря дошли до уха гетмана. Помрачнел лицом. Горькая правда была в тех словах. Но разве мог из-за этого проникнуться гневом к Мартыну Пушкарю? Принес их, слова эти, Выговский. Гетман заметил — передал их не без удовольствия.

Что было делать? Не раз Хмельницкий, укоризненно беседуя сам с собою, решал: сын-неудачник — наказание ему за старые грехи, Ганна последнее время и не вспоминала уже про Юрася.

Когда случай помог избавиться от монаха Кекеролиса, Юрасю пришелся по душе миргородский полковник Григорий Лесницкий. Слово Лесницкого — закон. Даже в гости к полковнику в Миргород ездил Юрась.

Встречали молодого гетманича торжественно, точно он держал уже в руках булаву гетманскую. От городских ворот и до самого замка полковничьего устлали дорогу ало-бархатными коврами, трубили в рога, трубили в трубы, стреляли из пушек, Дивчата в плисовых безрукавках, с венками цветов на голове поднесли на серебряном блюде хлеб-соль. Плоское лицо Юрася краснело от удовольствия, в глубоко посаженных под низким лбом глазах играли огоньки. Пани Лесницкая низко кланялась гетманичу. Полковник хватски пристукивал каблуками, казаки кричали «слава» так, что в ушах звенело, голова кружилась. А еще больше кружилась она от тех речей, какие велись в полковничьих покоях.

Среди беспорядочных пьяных возгласов, звона кубков из драгоценного венецианского стекла, веселого звяканья шпор молодцов-плясунов, отбивавших на устланном коврами полу лихой гопак, трезво звучали слова Григория Лесницкого. Склонив голову, внимательно слушал его Юрась.

— Батько твой, пан гетманич, скажу чистосердечно, — крутого нрава. Многие из высшей старшины сердце имеют на него. Но он уже стар, болен, не за горами время, когда тебе гетманскую булаву в руки взять придется. Скажу по правде, как искренний твой слуга и приятель, то, чего не скажу твоей мачехе. Ты это пойми. Ее руку разве что один только Мартын Пушкарь да еще Богун держат. Всем ведомо — хотела на место гетмана посадить брата своего Ивана. Хорошо, что смерть его прибрала. А то бы не миновать нам беды тогда, да вряд ли и твоя голова удержалась бы на плечах…

Лесницкий взглянул пытливо на Юрася. Тот смешался, втянул голову в костлявые, узкие плечи. Злыми огоньками зажглись глаза. Этого и нужно было полковнику. Настойчиво продолжал:

— Держись нас — меня и Выговского. Мы тебе помога и в трудную и в хорошую минуту. Знаем доподлинно — не хочет тебе отец булаву отдавать. Но сие противоестественно. Кому же еще быть по нем гетманом, как не тебе? И еще запомни, пан гетманич: черни воли не давай. Батько ей слишком потакает. Ею и держится супротив заможной старшины. Не будь черни, жили бы мы в согласии с королем. Разве худо нам было в Речи Посполитой! Ты подумай, какого почета достигли при ней Вишневецкий Ерема или Адам Кисель… Станешь гетманом, тогда сможешь сделать так, чтобы вольготнее было старшине.

У Юрася от слов Григория Лесницкого голова совсем закружилась. Не спал всю ночь. Все звучал над ухом льстивый, искушающий голос миргородского полковника. Что ж, видно, вправду быть ему гетманом. Не мачехе же отдаст отец булаву. А стать гетманом Юрасто хотелось. Еще говорил ему Лесницкий, что русский царь и бояре не хотят его избрания. «Будут перечить — поддамся королю», — дерзко подумал Юрась, и сам испугался этой мысли, словно вырос с ним рядом отец и заглянул в глаза ему своим пронзительным, суровым взглядом. Перекрестился дрожащею рукой Юрась, стал читать вслух «Отче наш».

Тревожно было у него на сердце, когда возвращался из Миргорода в Чигирин.

Позже, в Чигирине, гетман сказал Лесницкому укоризненно:

— Почто сыну негодные мысли, лживые втолковываешь? Голова у него и без того слабая. Гляди, полковник, как бы ты за это не поплатился…

Григорий Лесницкий побледнел. Мелькнула мысль: кто разболтал? Ведь, казалось бы, все свои люди гуляли тогда в Миргороде? Но выходило, и среди своих были уши Лаврина Капусты.

И тот же вечер, ужиная у Выговского, Лесницкий жаловался:

— Подозрительность гетмана уже но знает предела. Всех нас подозревает в злых умыслах. Разве такое слыхано?

— Ты брось! — резко оборвал полковника Выговский. — Со мною в жмурки играть нечего. Осторожен будь. А то когда еще Хмельницкий богу душу отдаст, а тебе успеет голову отсечь.

— Если мне, так и тебе! — гневно возразил Лесницкий. — Что запугиваешь?

— Не запугиваю, а предостерегаю. Земля колышется под ногами. Подумай только, что делается! Все усилия мои напрасны. Иезуиты ничего не могут поделать! Шведов обвел Хмельницкий вокруг пальца. Бояре московские наветов на него и слушать не хотят. Бутурлин верит, а Прозоровский, Ордын-Нащокин не верят, смеются. Опасаюсь, как бы не передали все Хмельницкому.

Лесницкий, наливая себе вина, успокоил Выговского:

— Не волнуйся. Недуг крепко точит гетмана. Ты приглядись к нему получше, увидишь — не жить ему долго.

— А тогда? — вырвалось у Выговского.

— Что ж тогда! — Лесницкий выпил вино, облизал губы, сказал с усмешкой: — Быть тебе гетманом, а мне генеральным писарем.

— С Варшавой сговоримся — конец тогда Переяславскому договору! — воскликнул Выговский. Помолчал немного и тихо сказал: — Капусту нужно было бы убрать.

— Да, да, — согласился Лесницкий, — зажился он на этом свете.

— Ястрембский тут… — почти прошептал Выговский.

Деланное спокойствие Лесницкого при этих словах как рукой сняло. Вскочил на ноги, чуть стул не перевернул.

— Когда прибыл?

— Вчера.

— Что говорит?

— Только Хмельницкого не станет — еще какое-то время придется нам поиграться с Москвой, чтобы чернь сразу не разобрала, что и куда; к тому же — мирный договор с царем Речь Посполитая сразу нарушить не сможет. Потом созовем раду, постановим отказаться от Переяславского договора и перейти в подданство королю Речи Посполитой.

— Ой, на раде ничего не выйдет! Не будут казаки кричать за короля, не захотят от Москвы отступиться. Смотри, как бы наши головы не полетели…

— А на раду, пан Лесницкий, соберем верных нам людей. Лишь бы только радный круг был. Сотников и есаулов найдем, а чернь и на пушечный выстрел не подпустим. Сделаем это тогда, когда королевское войско рубеж перейдет.

— С крымским ханом нужно загодя договориться, — заметил Лесницкий.

Выговский кивнул головой.

— Об этом подумал. Визирь Сефер-Кази готов по первому знаку выслать нам орду. Дадим ясыря нм сколько захотят.

— Скорей бы все это! — нетерпеливо проговорил Лесницкий.

— Думаешь, я этого не хочу?

— С Тетерей говорил? — спросил Лесницкий, внезапно заподозрив, что именно Тетере обещал Выговский должность генерального писаря. — У него замыслы широкие. Как-то, подвыпивши, хвастал: после Хмеля, мол, только ему гетманствовать…

Выговский презрительно сплюнул под ноги.

— Бахусов питомец. Пьяница. Напрасно надеется.

— А Юрась? А Ганна? — спросил с беспокойством в голосе Лесницкий.

— Юрась — это уж твоя забота. А Ганна что? Баба!

— Разум у нее мужской и воля казачья, о том не забывай, — предостерег Лесницкий.

— От тоски и она может безвременно помереть, когда гетмана не станет…

— А-а-а… — вроде бы догадался Лесницкий. — Гетманский ум у тебя, паи Выговский! — восторженно похвалил он генерального писаря. — Но только Москва весьма меня беспокоит. Как бы бояре пас не раскусили.

Лесницкий озабоченно поглядел на Выговского, но тот удивленно пожал плечами.

— Почто беспокоишься? Отец мой уже поехал навстречу Бутурлину. Много чего расскажет боярину про Хмельницкого, Богуна, Капусту, Пушкаря, Носача, Томилен-ка… Архимандрит Иосиф Тризна снова послал тайное письмо патриарху Никону про бесчинства гетмана и обиды, чинимые святой церкви. Все, ваша милость, пан полковник, к одному собирается.

Выговский рассмеялся, и Лесницкому показалось, что веснушки на лице генерального писаря растут, слились в сплошное багровое пятно.

— Гляди, — предупредил Лесницкий, — как бы нам сечевики да низовики не испортили свадьбы.

— Ничего, уж я позабочусь о них. Сниму их с Низу, чтобы татарам на руку было. От имени гетмана пошлю им универсал — идти на Каменец, а тогда янычары и орда окружат их.

— Атаман Гуляй-День — чистый Кривонос, — заметил Лесницкий.

— Да еще заклятый ворог нам, потому что сам выходец из черни.

— Ох, пан писарь, эта чернь еще даст нам себя знать!

— Не тужи без времени: татары подберут крикунов, поляки плетьми да палками поработают, усмирят голытьбу, Дай срок! — Глаза Выговского вспыхнули гневом, он заскрипел зубами.

— Держи свой полк наготове, — сказал генеральный писарь на прощание Лесницкому, — и постарайся не в долгом времени снова прибыть в Чигирин. Вскоре позову тебя. Жди!

12

Еще ранней весной, 1657 года низовому кошу назначен был, по приказу гетмана, постой на Низу, на острове Песковатом, вблизи Сечи.

Те из низового казачества, кому не терпелось скорее воротиться домой в надежде разыскать свою родню и мирно пожить некоторое время (понятно, хотелось бы подольше!), пока снова не затрубят тревогу военные трубы, были недовольны таким суровым повелением гетмана. Но что было делать? Не бежать же самим из казацкого войска… Слыхано ли было когда-нибудь такое средь вольного низового казачества? Если бы такой молодчик и родился, голыми руками сами задушили бы выродка. Что ни говори, а казацкое слово крепко. Обещали гетману край родной оборонять — значит, слова своего ломать никак нельзя. Да и кошевой атаман низовиков Иван Гуляй-День так и сказал на казачьем кругу своим воинам:

— Видать, еще нужны наши руки и головы гетману, коли так повелел. Будем ожидать его приказов тут.

Осели казачьи низовые сотни по берегу Днепра и, по давнему низовому обычаю, начали ладить себе землянки на берегу, мастерить чайки да челны, смолить их. Нашлись умелые кузнецы, добыли железа, выковали добрые рули для челнов — ну, чуть только май покроет зеленью степную целину, сразу садись в челны и ступай, коли есть охота, под самый город басурманский Трапезонд, а то и на Стамбул пускай правят опытные рулевые.

На всякий случай приказал Гуляй-День распахать большой кусок степи, засеять пшеницею. Сказал казачеству:

— Хлеб нам нужен свой, это первое дело для вольного казака — не чужое есть, а своими руками добытое.

Многие недовольно ворчали — это, мол, не казацкое дело, — но таким Гуляй-День поучительно говорил:

— Давно ли в сермяге ходил? Рано в паны лезешь, брат!

Пришлось и своеумцам покориться воле кошевого атамана.

Снова среди казаков пошли слухи — будут составлять реестр. Кто сказывал, что число реестровцев составит шестьдесят тысяч, как было поставлено в Переяславе, а кто твердил, что всего двадцать тысяч, как когда-то под Зборовом. Ходили низовики к Гуляй-Дню. Что мог ответить? Сказал одно:

— Пока сабли да мушкеты в руках, считайте, что вы в реестре.

Мудрый ответ! По нраву пришелся он казакам. Меж тем с дальних стоянок, из-под самого Перекопа, прибыли люди, которые там собирались возле острова Чертова Губа. Среди них был и Степан Чуйков. С Гуляй-Днем встретились как братья.

— Кабы не твоя помога, забили бы меня тогда из-за проклятого Цыклера на дыбе… — говорил благодарно Чуйков.

Он загорел, стал шире в плечах. Гуляй-День похваливал:

— Вон какой стал ты хватский казак!

— Сотню басурманов одною рукою положу навеки, — смеялся Чуйков.

…Однажды поутру, в копце мая, увидали дозорные на Днепре несколько десятков челнов. Сразу рассыпались в камышах. Кто бы это мог быть?.. А когда челны подплыли ближе, дозорные сразу узнали своих побратимов. Но как жалки и убоги были они! Одна кожа и кости. Не казаки, а живые мертвецы. Низовое войско поняло, кто едет на челнах, и пояснять не нужно было.

Возвращались из татарской неволи, из самой Кафы, взятые в полон казаки и посполитые.

Причалили челны. Выбрались на берег. От ветра шатались. Гуляй-День взглянул на двух ослабевших казаков и всплеснул руками от удивления. Стояли перед ним Нечипор Галайда и Семен Лазнев, взявшись за руки, поддерживали друг друга плечами.

Долги были муки пленников в татарской неволе, да короток рассказ. На треногах в котлах варились уха и саламата, казаки уселись вокруг костров, слушали страшные речи про полон, про муки и обиды. Мрачнели лица у низовиков. Нечипор Галайда вытащил из-за пазухи гайтан, отвязал тряпочку от нательного креста и высыпал себе на ладонь стертую в пыль горсточку земли, которую наскреб под Казикерменом.

Низовцы с уважением глядели на Галайду, внимательно слушали его.

— Вот эта горстка родной земли была для меня единой радостью и утехой. С пето легче сносил муки и обиды. Прикоснусь к ней рукой — и вижу перед собой просторы наших степей, белые стены хат, пыль над дорогами, мальвы у тына, слышу плеск днепровских волн, шелест яворов над водою…

Влажными глазами глядел Нечипор на серую горсть истертой в пыль земли. Отошел в сторону, кинул в степь. Ветер подхватил и развеял пылинки.

— Спасибо тебе, родная земля… — тихо проговорил Нечипор Галайда и почувствовал, как сердце его захлестывает теплая волпа.

Тогда следом за Галайдой многие казаки и посполитые, те, кто взял с собою в полон горстку родной земли, начали высыпать ее здесь, на днепровском берегу.

— Славно поступили, побратимы, — взволнованно молвил Гуляй-День, — не оставили родную землю в чужом краю. Отблагодарит она вас за это, земля наша родная.

Семен Лазнев молча уставился взглядом в синюю даль майского дня. Снова возникло в памяти недавнее былое. Видел перед собою горестное лицо Надийки, и сердце пролизывала едкая боль, которую — знал хорошо — никогда и ничем не утолить.

Нечипор, догадавшись, о чем задумался его побратим, только руку ему на плечо положил, но и у самого горько было на душе. Не дождалась воли Мария, терпит муку и обиду где-то в чужом краю, не лучше ли было и ей. как Надийке, найти себе вечный приют на дне морском?

Уже обо всем переговорено было меж давними побратимами. Знали уже о горе каждого и Гуляй-День, и Семен Лазнев, и Нечипор Галайда. Хотел было Федор Подопригора развлечь товарищей веселой песней, но не родила она улыбки на крепко сжатых, искривленных горем губах.

Жадно расспрашивали вызволенные невольники: что на Украине? Узнав, что комиссары польские попросили мира, что гетман мир подписал своею рукой и установлены новые рубежи, обрадовались казаки и посполитые.

— Лишь бы только спесивая шляхта на этом успокоилась, — заметил Печнпор Галайда.

— Шляхте верить — все равно что мачехе, — откликнулся Подопригора.

— Может, потому гетман и повелел нам домой не ходить, а ожидать его приказа здесь, на Низу?

— Где же все войско? — спросил Галайда, — Наш Уманский полк?

— Войско на южных рубежах стоит, чтобы из Каменца турки не лезли. Несколько полков на самом Сане стоят — шведских королевских солдат сдерживают. Часть еще на Белой Руси. Дело большое, есть что оружному человеку оберегать. А твой Уманский полк под Винницей…

Нечипор Галайда перебил Гуляй-Дня:

— А полковник Богун где?

— Богун там, где опасность. Тяжко стало на юге — послал его туда гетман, а после зашевелились ляхи за Збручем — туда пошел с полками. Где теперь, не знаю, — пояснил Гуляй-День.

Гуляй-День спросил Семена Лазнева:

— На Дон пойдешь?

— Нет, брат, мне теперь Днепр, как и Дои сродни: на этой земле жила моя Надежда.

— Наша надежда — воля, — заметил Подопригора.

Притихли у костра. Нарушив молчание, Хома Моргун запел.

Степ та воля —

Козацькая доля:

Немаэ степу та полi —

Нема в козака долi

— Теперь все посполитые такой доли хотят, — тихо проговорил человек в драной сермяге.

— Обещал когда-то Хмель всю Украину в казачество обернуть, всех нас казаками сделать, — задумчиво заметил Гуляй-День.

— Не захотят того паны, — решительно молвил Нечипор Галайда.

— Польские? — спросил Хома Моргуп. — Что нам польская шляхта! Небось выгнали ее, так и скажем ей словами гетмана Хмеля: сидите, ляхи, молчите, ляхи, пока мы вас за Вислой не достали.

— Не только польским — и нашим панам не с руки, коли все посполитые перейдут в казачество, — снова заговорил Галайда.

— Ты, я вижу, панов хорошо знаешь, — пошутил Подопригора.

— Видать, с ними компанию водил, — со смехом вставил Моргун.

— А как же! — согласился Нечипор Галайда. — Папскую натуру хорошо знаю. И своих и польских… А теперь еще басурманских узнал.

— Пожалуй, без тебя пан Потоцкий и за стол не садился. Чуть только принесут жареных куропаток да венгерского вина, так и приказывает: «Зовите, слуги мои верные, казака вольного Галайду Нечипора».

Нечипор улыбнулся, молча покачал головой. Пусть Подопригора развеселит товарищей. А тот не унимался:

— Кличут верные слуги казака Галайду. Входит он в покой, садится напротив пава Потоцкого, тот ему в кубок вина наливает, своими руками кладет на тарелку каплуна жареного, — знает, куропаткой казак не насытится. Но не ест Галайда каплуна и вина не пьет Галайда. Встревожился пан Потоцкий, велит слугам жареный бараний бок принести и студня доброго да пампушек с чесночной подливкой. Но и этим не может угодить пан Потоцкий казаку Нечипору. Беда, да и только! «Чего ж тебе, пане казаче, дать вкусного?» — спрашивает пан Потоцкий. «А видно, придется тебя самого, пан Потоцкий, зажарить», — отвечает ему казак Галайда.

Веселый хохот покрывает басовитый голос Подопригоры. И он, взявшись за бока, смеется сам вместе с товариществом. Только не смеется Нечипор Галайда. И не смеется он, когда Гуляй-День говорит казакам:

— Иные из нашей старшины не уступят Потоцкому.

Стихают у костра шум и хохот.

Кто-кто, а Галайда хорошо знает прав и своих и чужих панов. Хорошо, хоть от польской шляхты избавились.

Однако, если бы не гетман, кончил бы свою жизнь Нечипор Галайда в неволе басурманской. Ведь это гетманский приказ освободил его. Вспоминает Галайда беседу с гетманом после того, как с Громыкой посчитался. И все же вольготно жилось бы человеку на своей земле, кабы панов вовсе не было!

До поздней ночи, когда уже стих гомон возле шатров и порасходились казаки и освобожденные пленники, сидели Гуляй-День, Галайда, Степан Чуйков, Подопригора и Лазнев. И Хома Моргун подошел. Тихая беседа вплеталась в задумчивый шелест камыша. Ярко светил с вышины темно-синего неба Семизвездный Воз, дышлом своим указывая дорогу на Чигирин, И про Чигирин говорили побратимы, про гетмана, про своевольство старшины, про панские порядки, какие заводят полковники, есаулы и сотники.

— Подумай, брат, — рассказывал Гуляй-День, — у меня в войске набралось обездоленного товарищества со всех окраин земли пашей. С Поволжья есть воины, из Астрахани, из курских и орловских земель, с Дона, даже с коронных земель Речи Посполитой! С войском королевским как львы бились, сколько крепостей взяли, сколько хоругвей погромили! Наказной гетман Иван Золотаренко, покойник, нахвалиться ими не мог. Сила в нас родилась такая, что тверже стали. А почему? Потому, что вместо с русскими братьями за волю бьемся. Вот и думаю, побратимы, так: сообща нам нужно и дальше держаться, и тогда не только чужаков-захватчиков погромим, а и своими папами тряхнем…

— Разумно говоришь! — горячо воскликнул Галайда. — не раз о том толковали мы с Семеном в неволе.

— Радуется сердце, брат, — громко заговорил Гуляй-День, — душа поет потому, что теперь мы в полной силе и крепости. Угадал гетман Хмель, как силу нашу разбудить, — за это память о нем вовеки не угаснет.

— И правда, разве одержала бы Украина такую победу, если бы в Переяславе не соединились мы с братьями русскими? — спросил Подопригора сам себя и радостно ответил: — Да никогда! Теперь, видишь, все короли да князья с нашим гетманом заигрывают, а было время, когда с собаками охотились за ним. Когда тяжко пришлось ему, куда Хмель прискакал? На Низ. Не на Сечь, побратимы, а на Низ. Это кое-что значит. Ведь кто такие низовики? Честные люди, своим трудом живут, не гнетут никого и не обижают. Они-то первыми за гетманом пошли.

— Потому что одного хотели, — заметил Гуляй-День, — свободы для края родного.

— Ему без нас никак нельзя, — сказал Галайда, вспоминая, что эти слова говорил уже когда-то Гуляй-День.

— А толкуют, занедужил гетман, — сказал Хома Моргун. — Как бы беды какой не случилось.

— Избави бог! — воскликнул Подопригора.

— Бог не дал человеку жить вечно, — задумчиво проговорил Степан Чуйков.

— А почему бы такому не бывать, — мечтательно заговорил Моргун, — чтобы добрые люди жили себе да жили, а всякие побродяги, грабители, паны да подпанки поиздыхали! Вот бы житье было!

— А что бы тогда казаки делали? С кем воевали бы? — засмеялся Подопригора.

— А что, товарищи, славно было бы! — не успокаивался Моргун. — Хочешь — езжай в заморские края, хочешь— живи себе над Днепром, рыбку лови, зверя стреляй, свадьбы справляй, песни пой. И нигде тебе ни горя, ни обиды. Вот было бы житье!

— Такого и в сказках не услышишь, — сказал невесело Степан Чуйков. — Когда-то, еще в Туле, старый мастер-оружейник сказывал мне сказку, как простой кузнец дарю совет хороший давал.

— И что ж, послушал царь кузнеца? — полюбопытствовал Хома Моргун.

— А как же! Еще чего! — махнул рукой Степан Чуйков. — Не будет такого на свете, чтобы кузнецы в советниках у царя были. Эго, брат, уже не сказка, а правда. Этой правды работному человеку держаться надо, тогда будет знать, что делать.

— Святая истина! — промолвил Гуляй-День. — Разумный человек, Степан Чуйков.

Чуйков смущенно улыбнулся и опустил на грудь лохматую голову. Хоть и печально прозвучали его слова, но не одна печаль была в сердце у Чуйкова, и радость была в нем. не сгинул он в чужом краю. Да и какой это чужой край, если из одного котла едят, под одним шатром спят, в битве стоят плечом к плечу, один за всех и все за одного? Нет, велика и сильна Русь! Захотелось Степану Чуйкову очутиться сейчас на широком волжском берегу и, расправив грудь, запеть звонким голосом своим ту веселую, призывную песню про казацкую волю и долю, которой научился он у низовиков.

…Гуляй-День, оставшись один в своей землянке, задумчиво глядел на низкий потолок, точно видел на нем будущее, о котором думал непрестанно. Его собственное горе, навеки оставшееся на сердце, теперь уже не так тяготило его. Радовался кошевой, что ныне под его перначом большое войско. Радовался и тому, что дня не бывало, чтобы новые люди не приходили к нему. И люди, казалось, уже не те были, что несколько лет назад. Без страха глядели они на запад, где собирала свои силы польская шляхта, откуда грозили им шведы. О хане и султане отзывались пренебрежительно, не было страха и перед разбойною ордой татарскою. Глянь на любого — не в шелках златошитых он, не в жупане богатом, однако твердо стоит на земле. Как будто сказочный родник наполняет его мышцы силой, а сердце — уверенностью в себе. Знал Гуляй-День, как зовется тот родник: Переяславская рада. Вот он, этот родник силы и славы, твердости и уверенности в своих силах! Кем был он сам, посполитый Иван Гуляй-День из села Белые Репки, состоявшего когда-то во владения у Калиновского, потом у Жолкевского, потом у Адама Киселя, потом у полковника Михаила Громыки? А ныне начальствует он над войском, силу которого сам гетман признает. Но вот если не станет гетмана? Может, и вправду недуг у него неизлечимый… Сердце сжимает тоска и тревога. Тяжко будет без Хмеля. Перегрызутся полковники. Попользуется этим хитрая польская шляхта… Да не даст Москва старой неправде снова овладеть Украиной, это твердо знает Гуляй-День. Рад еще Гуляй-День и тому, что Нечипор Галайда и Семен Лазнев порешили остаться у него в курене. Добрые воины и побратимы навечные! С такими стоять плечом к плечу — радость немалая…

В сизом небе гаснут мерцающие звезды. Бледнеет серебристый месяц. Из густых кустов к берегу Днепра, настороженно озираясь, спускается лось. Застыл над рекой. Потом припал к воде. Пил долго, не отрываясь, Пущенная дозорным из табора стрела просвистела над лосем, он опрометью метнулся в кусты, и долго еще после того шелестела взвихренная его копытами листва.

Гуляй-День вышел из землянки, точно навстречу солнцу. Оно уже позолотило край далекого неба на востоке, и теперь над зарослями розово курился утренний туман. Низко над спящим табором низовиков пролетел степной беркут. Заржали кони за деревьями. Заиграла труба. Табор просыпался.

«Не стану дожидаться гетманского повеления, — решил Гуляй-День, — сам поеду в Чигирин. Должен знать, каким ветром веет».

Рассказал об этом Галайде и Подопригоре. Они одобрили его намерение.

— Не так уж легко досталась нам воля, чтобы нам не оберегать ее, — сказал Нечипор Галайда.

«Истинная правда!» — подумал Гуляй-День.

Обвел взглядом вокруг, точно хотел удостовериться, кому же среди многочисленного низового товарищества эта воля сама далась в руки. Вот они, казаки низовцы, загорелые, обкуренные пороховым дымом, со свежими рубцами на теле, с крепкими руками, которые не только сохой хорошо владели, но и саблю с мушкетом держали не хуже. Разве не каждый из них хлебнул горя и беды? Не каждому ли угрожало изнывать всю жизнь под палками и плетьми панов-ляхов или под ярмом басурманской неволи? Что ж, не ошибся старый Хмель, покликав посполитую голытьбу казаковать.

Солнце облило своим теплом широко раскинувшийся табор низовиков, высокую, статную фигуру Ивана Гуляй-Дня, яркими лучами озарило его суровое смуглое лицо. Он стоял посреди табора, окруженный своими побратимами, положив правую руку на саблю, которая честно служила ему еще с Берестечка и которого он честно служил родному краю. Крепко сжимая рукоять, знал нерушимо— не выпустит сабли из рук, обороняя до конца жизни свободу родного края.

13

…Лаврин Капуста перечитал письмо и задумался. Несколько кратких слов на небольшом желтом листке китайской бумаги поражали своею неожиданностью и загадочностью. Первая мысль, которая пришла по прочтении письма, — кинуть его в ящик стола, возвратиться к нему еще раз на досуге. Но такое решение держалось недолго, и он, сам себе удивляясь, снова и снова возвращался мыслями к загадочному извещению о том, что сегодня, в три часа ночи, в корчме «Меч и сабля» на Субботовском тракте, возле Лысых буераков, его будет ждать человек в черной сутане и что этот человек с глазу на глаз передаст ему важные вести относительно аббата Даниила — Оливерберга. Дальше было написано старательным и спокойным, совершенно незнакомым Лаврипу почерком, что, войдя в корчму, он этого человека найдет за столом, но правую руку от прилавка, а так как этот человек его в лицо не знает, то должен он, Лаврин, подойдя к нему, спросить, не знает ли случаем этот человек, где можно купить сулею питьевого липового меда. На это человек ответит, что он хорошо знает такое место, и после сообщит то, что крайне важно знать Лаврину Капусте и гетману Хмельницкому. Подписи не было.

Вслед за тем как ему посчастливилось прибрать к рукам аббата Даниила, горизонт, закрытый туманом, прояснился… Теперь Лаврин Капуста знал, куда ведут пути заговорщиков в Чигирине… Еще неделя-другая, и гетману наконец удастся распрощаться с Иваном Выговским и всей его родней, которые, как пауки, присосались к родному краю, пьют людскую кровь и плетут дьявольскую паутину вокруг великого, святого дела.

Полученное письмо, сказать по правде, несколько развеселило чигиринского городового атамана. Хотя он не имел склонности к сомнительным встречам, но отчего бы и нс взглянуть на этого монаха? Так или иначе, но Лаврин Капуста решил отправиться на это странное и загадочное свидание. Поначалу городовой атаман думал было взять с собой нескольких казаков, но затем отбросил эту мысль. «Для чего нужны казаки?» — спросил сам себя. И что могло быть опасного в корчме «Меч и сабля», хозяин которой, Чабрец, был верным слугою Капусты? Да и с какой стати так остерегаться? на шесть дней конного пути кругом нет вражьих отрядов, спокойствие и порядок господствуют в крае. Он сам приложил все свое умение, чтобы именно так было.

— Поеду!

Капуста встал, пристегнул саблю, засунул за пояс пистоль, отворил окно и выглянул в сад. Под яблоней напротив окна стоял караульный казак. Капуста тихо сказал:

— Охрим, скорее коня!

— Слушаю, ваша милость, — послышалось в ответ.

Казак исчез в темноте, а Капуста постоял еще несколько минут у окна, наслаждаясь запахами июльской ночи.

Задумчиво подкрутив тонкие усы, он посмотрел на часы на столе. Стрелка показывала первый час ночи; через два часа он будет в корчме «Меч и сабля».

Своим обычным, ровным, неторопливым шагом, хорошо знакомым страже при дверях, ои вышел на крыльцо, перед которым Охрим уже держал за повод оседланного атаманского коня, прозванного казаками за легкость бега Молнией. Лаврин Капуста принял из рук казака поводья. Конь радостно заржал и коснулся губой плеча городового атамана. Капуста потрепал его за холку и вскочил в седло.

Выезжая из ворот, он оглянулся. В гетманских покоях был свет, — должно быть, готовились к приезду гетмана, — и Лаврин Капуста подумал: будет чем порадовать Хмеля, когда тот утром приедет из Субботова…

Конь легко перебирал коваными копытами. Ночная улица плыла навстречу, надвигаясь темными купами деревьев. Блеснул впереди огонек караульни у городских ворот. Двое казаков точно из-под земли выросли перед Капустой. Один из них грубым, сонным голосом окликнул:

— Пароль?

— Желтые Воды, — весело ответил Капуста.

Второй казак толкнул кулаком в бок первого, — видно, узнал городового атамана, — и кинулся отворять ворота.

Конь вымчал Лаврина Капусту на шлях, а казаки еще долго стояли и глядели ему вслед, хотя густая темень уже укрыла и коня и всадника.

…Хорошо было ехать в ночную пору. В вышине сквозь тучи пробивался по временам зеленоватый свет звезд. Пахло дождем. Капуста придерживал горячего коня. Времени у него было достаточно, спешить не к чему. Было как-то на диво беззаботно, спокойно на сердце. Даже забыл, куда, собственно, едет-и по какому делу. Дышалось свободно и думалось легко. Ои думал о том дне, когда наконец будет положен предел войне, которая опротивела уже всем честным людям, когда наконец усмирят дерзкую, надменную польскую шляхту. Быть может, тогда и он поедет на свой хутор под Млиевом, сядет над ставком и будет ловить золотых карасей, а потом будет жарить их на сковороде в сметане и слушать рассказы матери про то, как старый Свирид Капуста ходил морем на Трапезонд и Царьград, как он сложил голову под стенами Азова, вместе с донскими казаками штурмуя турок.

Мысли обратились к иному. Недолго были они беззаботны. Пока что судьба заставляла не карасей ловить. Приходилось признаться — иезуиты стали осторожнее, и эта осторожность доставляла еще больше хлопот. Теперь, когда им подрезали крылья в Варшаве, они обратили свои надежды на Стокгольм. Оттуда уже ползет новая моровая язва. не случайно гетман так настаивал, чтобы любою ценою войско вступило в Речь Посполитую. Пусть шведы увидят казацкую силу! Даниил — Оливерберг — вот уже второй месяц сидит под замком в Чигиринских подвалах. Пусть хитрый иезуит благодарит Малюгу, доброе дело для края родного совершил Малюга! Недаром гетман назвал его братом. Теперь уже какое-то странное нетерпение охватило Капусту. Он должен своими глазами увидеть человека, который сообщит ему нечто чрезвычайно важное относительно аббата Даниила. Мелькнула мысль: не из прислуги ли Готарда Веллинга этот неизвестный? Может, чтобы скрыться от своих посольских людей, избрал он такой способ свидания?

Конь, как бы проникшись нетерпением своего господина, ускорил бег. Капли дождя упали на лицо. Далеко, где-то у края неба, блеснула молния, выхватила из темноты дорогу, темную громаду леса справа, и снова мрак сомкнул свои странные тени вокруг.

Лаврин Капуста тихо запел. В темноту, в глухую безвесть июльской ночи, понеслись слова про славного полковника Морозенка:

Ой, Морозе-Морозенку, ти славний козаче,

За тобою, Морозенку, вся Вкраiна плаче…

Конь вдруг бешено метнулся в сторону, что-то темное выскочило из-под копыт, с хрипом покатилось с дороги. Капуста насторожился, дернул поводья, заставляя коня держаться дороги, напряженно вглядывался вперед.

Вскоре Лаврин Капуста остановил коня перед невысокими воротами с деревянной башенкой, над которой качался фонарь, бросая полосу желтоватого света на утоптанную землю.

Капуста, не сходя с коня, позвал:

— Чабрец!

Мгновенно, точно его голоса ожидали, отворились ворота, и в растворе их, держа фонарь на уровне лица, появился сам Чабрец, мешковатый человек в длиннополом кафтане.

— Земной поклон вашей милости! — заговорил Чабрец, пряча лицо от пытливого взгляда Капусты.

Городовой атаман въехал во двор, сошел с коня и бросил поводья на руки Чабрецу. Не сказав ему больше ни слова, Лаврин Капуста знакомым путем прошел в корчму. Он решительно толкнул дверь и переступил порог. В глаза ударил ярким свет двух пятисвечников на прилавке, по правую сторону от которого Капуста, прищурив глаза, сразу разглядел согбенную фигуру монаха в островерхой скуфейке. Больше в корчме никого не было. Положив руку на пистоль, Лаврин Капуста подошел к столу, смерил фигуру монаха испытующим взглядом, усмехнулся и сел напротив него на скамью.

Рядом с прилавком скрипнула низенькая дверца, появился Чабрец с подносом в руках, подошел к столу и безмолвно поставил перед Капустой графин меда и высокую серебряную чарку, из которой всегда пил городовой атаман, когда ему случалось бывать в корчме «Меч и сабля».

Чабрец постоял минуту, ожидая, не пожелает ли еще чего-нибудь городовой атаман, но Капуста не обращал на него внимания; тогда он повернулся и отошел к прилавку. Недолго задержавшись возле него и что-то пробормотав себе под нос, корчмарь исчез в тех же дверях, из которых появился с подносом в руке.

Лаврин Капуста улыбнулся и не стал действовать так, как указано было в таинственном письме к нему. он поймал на себе тревожный взгляд монаха и все еще с улыбкой спросил:

— Так о чем должен пан сообщить мне?

В этот миг за спиной его прозвучали быстрые шаги, и, не успев опомниться, он почувствовал, как что-то острое вонзилось ему в спину. От неожиданной боли Капуста застонал. Через силу повернул голову назад, и последнее, что уловил он угасающим взглядом, было перекошенное страхом и злобой лицо Чабреца.

Когда монах в скуфейке вцепился своими когтистыми пальцами в горло Лаврину Капусте и начал душить его, повалив на пол, он уже ничего не чувствовал и не видел, только с присвистом вырывалась из-под кинжала кровь, ударяя вверх тонкой струйкой.

И не слышал Лаврин Капуста, как над его мертвым телом заговорило несколько человек, разом вбежавших в корчму, как Чабрец, вытирая окровавленные дрожащие руки, повторял без конца, обращаясь к высокому человеку, завернувшемуся в плащ:

— Он прибыл без охраны, милостивый пан, без охраны… Нужно скорей его зарыть… Скорей нужно… Пан генеральный писарь! Скорей… Не надо мешкать! Ведь я управился мигом! Нужно…

— Что нужно, мы сами хорошо знаем, — отозвался человек в плаще и, обращаясь к мопаху, спросил по-латыни: — Что дальше делать, паи Ястрембский?

Монах, подняв руку к низкому потолку корчмы, сказал!

— Как велено святым орденом.

Чабрец, разинув свой лягушачий рот, прижался мокрою спиной к стене. Уже чужими глазами смотрел он на свою корчму. Пес с ней! Через час он будет далеко от-сюда. Охранная грамота от генерального писаря на имя купца Самойленко лежит у него за пазухой, двадцать тысяч талеров, полученные вчера от иезуитов, хорошо зашиты в пояс. В Немирово, в монастыре доминиканцев, он получит вторую половину — еще двадцать тысяч. Что ни говори, а иезуиты хорошо платят! Он кинул исподлобья взгляд на Выговского и подумал: «Хотелось бы знать: а сколько получает от них паи генеральный?» Выговский, откинув плащ, поманил пальцем Цыбенка, который с пистолем в руке стоял у дверей. Он шепнул ему несколько слов на ухо, и тот, понимающе кивнув головой, позвал за собой Чабреца к выходу.

Выговский присел на краешек скамьи, тревожно поглядывая на Ястрембского. Он, казалось, прислушивался к тому, что происходит за дверью, и когда оттуда до-несся выстрел, вскочил на ноги.

— Пугливы стали, пан генеральный писарь! — язвительно процедил сквозь зубы Ястрембский.

В дверях появился Цыбенко с дымящимся пистолетом в руке.

— Все, ваша милость, — хрипло проговорил он.

Ястрембский подошел к Выговскому, положил костлявую руку ему на плечо и сказал:

— Теперь, пан Выговский, путь к гетманской булаве для вас открыт.

Ои отступил на шаг, давая дорогу Выговскому, и пошел за ним.

Во дворе, у коновязи, испуганно фыркали лошади, били копытами о землю. Конь городового атамана жалобно ржал, точно призывая своего господина. Выговский споткнулся и, выругавшись, должен был ухватиться рукой за локоть Цыбенка. Спросил Цыбенка:

— Грамоту охранную взял?

— Да, ваша милость, — ответил Цыбенко, подводя лошадей Выговскому и Ястрембскому.

— Деньги не забудь, разыщи! — напомнил Выговский, садясь в седло.

— Возьму, ваша милость.

— И сделай с ним, — он кивнул головой на корчму, — как велено.

— Слушаю, ваша милость.

Цыбенко отворил ворота, и всадники, выехав на шлях, вскоре свернули с него в лес. Потом Цыбенко возвратился в корчму, вынес оттуда Лаврина Капусту и, озираясь, потащил тело из ворот, бросил его поперек дороги, сворачивавшей дугой за буерак.

…Солнце всходило над степью. Багрянец ложился волнами на поле ржи, колыхавшейся при дороге. Лес полнился птичьим пением. В низких оконцах корчмы солнечным блеском заиграл рассвет, Облил лучами продолговатую вывеску, на которой странствующий маляр изобразил меч и саблю в руках у казака.

Со двора корчмы доносилось тревожное ржание коня, точно он все еще звал своего господина и не мог дозваться. На шляху было пустынно. Коршун неведомо откуда вынырнул в небе, закружил низко, высматривая поживу, и вдруг сел на камень при дороге, поводя хищным клювом из стороны в сторону. на опушку выскочил сайгак[27]. Повел белыми кривыми рогами, потянул желтоватыми ноздрями Воздух, испуганно метнулся в сторону и исчез в чаще, точно и не было его здесь. Коршун взмыл вверх, набирая высоту.

Конский топот нарушил утреннюю тишь.

Из-за леса, куда уходила выгнутая, как сабля, дорога, выехало десятка два верховых. Впереди, на белом коне, под бунчуком, который держал над его головой, откинув руку, один из всадников, ехал Хмельницкий, За ним, на небольшом; отдалении, в четыре ряда, придерживая резвых коней, гарцевала свита. Не дойдя до корчмы, где шлях, круто ломаясь, сползал под гору, конь гетмана встал ка дыбы и захрапел. Поглядев перед собой на дорогу, Хмельницкий вскрикнул. На дороге, у самых копыт копя, лежал навзничь Лаврин Капуста. Хмельницкий соскочил с седла и наклонился над городовым атаманом. Свита спешилась. Генеральный есаул Лученко, опустившись на одно колено, замер рядом с Хмельницким, дрожа всем телом. Приподняв обеими руками голову Лаврина Капусты, Хмельницкий заглянул ему в широко раскрытые, будто стеклянные, глаза.

— Лаврин! — тихо позвал Хмельницкий. — Лаврин! — повторил он. — Как же это так, Лаврин?

Но Лаврин Капуста молчал, и, как показалось Хмельницкому, немой укор застыл в его глазах.

Казаки кинулись в корчму. Лученко поднес к мертвым губам Капусты кварту горелки, будто она могла возвратить ему жизнь. Хмельницкий оттолкнул руку есаула и бережно, как бы опасаясь причинить боль Капусте, начал приподымать его. Тогда рука гетмана, обнимавшая спину Капусты, нащупала рукоять кинжала, и он с силой выдернул его из тела. Лученко подхватил ставшее вдруг тяжелым худощавое тело городового атамана из рук гетмана.

Хмельницкий держал в руках окровавленный кинжал. На белой костяной оправе рукояти он увидел четыре вычеканенные золотом буквы:

«А. М. D. G.».

Как бы четыре самых острых ножа пронзили его сердце. Кто-кто, а он-то хорошо знал, что означали эти четыре буквы, этот дьяволский клич каинова племени иезуитов! Смочив языком пересохшие губы, Хмельницкий прошептал:

— Ad majorem Dei gloriam!

Вот кто убил Капусту. Убил в спину, воровски, боясь встретиться с ним взглядом. Убил и с умыслом положил на дороге, должно быть желая напомнить этим ему, Хмельницкому, что и его должна постичь такая же доля. Он опустил кинжал в седельную суму и, подняв вместе с казаками Лаврина Капусту, посадил его на своего копя. Конь начал упираться, забил копытами, но гетман прижал конскую морду к груди, шепнул что-то на ухо верному другу, и конь, дрожа всем телом, покорился.

— Лученко, обыскать корчму, землю перерой… — и, уже не слушая, что отвечал есаул, гетман шел отяжелевшими шагами, держа в правой руке шапку, а левою ведя за повод коня, на котором, придерживаемый с обеих сторон казаками, качался в седле мертвый Капуста.

Позади, спешась, шла свита.

Медленно прошел гетман, ведя за повод коня, по улицам Чигирина к гетманской канцелярии. Уже предупрежденная гонцом, выстроилась казацкая стража. Когда вошел во двор, на крепостном валу однажды ударила пушка, салютуя Чигиринскому городовому атаману. Перед крыльцом стояла генеральная старшина, тревожно глядела на гетмана. он не посмотрел ни на кого, не отвечая на низкие поклоны, только прикоснулся губами к бледному лицу Ганны, бережно снял с коня Капусту и вместе с полковниками понес его в покои.

Долго стоял он над скамьей, на которую положили Лаврина. Кто-то уже прикрыл ему глаза золотыми талерами. Бледное, задумчивое лицо Капусты было сосредоточенно. Что-то похожее на виноватую, стыдливую улыбку застыло на крепко сжатых губах под тонкой черной полоской усов. Будто он прилег только на скамью отдохнуть, и ему даже неловко перед старшиной и перед гетманом за эту мгновенную слабость.

Осторожно подошел к Хмельницкому Лученко, тихо сказав:

— Пришел протопоп Ананий с монахами.

— Зачем? — спросил Хмельницкий, а после, точно догадавшись, махнул рукой, опустился в кресло и, обхватив голову руками, сидел, окаменевший, уставясь глазами в стену.

Так он просидел неподвижно до ночи. В покоях суетились, положили городового атамана в гроб и поставили гроб посреди палаты на стол, покрытый войсковыми знаменами. Горели неровным, мерцающим пламенем свечи. Пахло ладаном, гнусаво читали молитвы попы. Хмельницкий сидел недвижимо, ничего не видел и ничего не слышал. С каждой минутой он ощущал все больше и больше, какое страшное горе постигло его, какое преступление совершили иезуиты.

Ad majorem Dei gloriam! К вящей славе божией! Это они, «вызувиты», за этими лживыми словами скрывали свою подлость, свою злобу, свои злодеяния, коварство и измену. Палачи и выродки! Изуверы и висельники! Людоеды! Ненавистники солнца и жизни! Есть ли на свете такие слова, которыми можно выразить всю подлость этих чудовищ?

Подошла Ганна. Умоляла: «Пойди отдохни немного!» — он и ей ничего не сказал. Точно голоса ее не слышал, точно не видел ее скорбного лица. Почтительно стояли перед ним Мужиловский и Пушкарь, ожидали, — может, взглянет на них? Но он не видел их или не хотел видеть. Разве могли они понять всю страшную силу его нежданной утраты? Разве могли они ощутить все коварство сатанинского отродья иезуитов?

И когда уже настала ночь и медленно опустели покои, остались только попы да казаки-чигиринцы, замершие в головах и ногах городового атамана с обнаженными саблями в руках, он все еще сидел неподвижно в кресле, тяжело опершись локтями на поручни, не отводя налитых кровью глаз от спокойного лица Лаврина Капусты.

Ведь Лаврин шел с ним, плечом к плечу, все эти годы, от Желтых Вод, стремя в стремя шли их кони по полям битвы, из одного ручья пили они горе и радость, одно солнце грело их, одни попутный ветер напрягал их крылья, одну хлеб-соль ели, не было радости у одного, если не было у другого. Кому же, как не Лаврину, мог все потаенное высказать, кому, как не Лаврину, мог доверить то, чего бы и Ганне не доверил? И вот теперь, когда вышел родной край на светлую дорогу, когда был в силе и счастье достигнутой свободы, Капусту лишили жизни… Кто же виноват? Кто недоглядел? Кто выкопал западню, занес подлую руку свою и воровски вонзил нож в спину? Кто? Кто?

За окнами ветер шуршал листвой. Приносил приторный запах жасмина. Сгибалось, прыгало пламя восковых свеч, и диковинные тени скользили по стенам покоев.

А он все еще вел немую, никому не слышную беседу с Лаврином Капустой, добиваясь от него какой-то правды, какого-то признания. И то, что Лаврин загадочно молчал, только ему одному видимою виноватою улыбкой встречал все его вопросы, рожденные непереносимою мукой, жгло душу, разрывало сердце.

Нет, не заговорит Лаврин, никогда не скажет и слова… Сколько смертей перевидел на своем веку! Сколько побратимов его умирали на его руках! Только недавно схоронил Ивана Золотаренко, человека светлого ума и рыцарской доблести. С честью на ноле битвы погиб Степан Подобайло. А Кривонос, Морозенко, Нечай… Разве они были чужие ему? Но где-то была чуть приметная черта, вовсе невидимая для чужого глаза, между ним и всей этой старшиной. Только Лаврин Капуста всегда был рядом. Лаврин понимал его с полуслова, по глазам угадывал, что нужно делать, и всегда стоял бок о бок, был его десницей, наводящей страх на иезуитское иродово племя.

Ночь кончалась за окоемом, и рассвет победителем поднял свое солнечное знамя над Чигирином, окропил золотым дождем сады и тесовые крыши, осенил бледное лицо Лаврина Капусты медно мерцающим отблеском.

Хмельницкий поднялся с кресла и, ступая короткими шагами, бесшумно подошел к гробу, наклонился над ним и крепко поцеловал в холодные губы Лаврина Капусту.

— Прощай, брат, — скорбно проговорил он. — не забудет тебя Украина.

Казак Кирик Усатый, стоявший при изголовье с обнаженной саблей на плече, вдруг всхлипнул и горько заплакал. Никогда в жизни не плакал Кирик Усатый. Когда ляхи, захватив его в полон, жгли железом, когда басурманы раненного на поле битвы взяли в ясырь, разрезали кожу на ступнях и, насыпав туда рубленого конского волоса, пустили ковылять по Черному шляху, крепко связав за спиной руки, — и тогда не уронил слезы…

А теперь, как увидел атамана Капусту в гробу, как услышал гетманские слова, слезы сами побежали из глаз…

Хмельницкий посмотрел в глаза казаку и печально сказал:

— Вот такая-то, брат, беда. Беда!

…Когда Хмельницкий вошел в большую палату, где его ожидала генеральная старшина, Ганна даже вздрогнула: такие у него были сломленные плечи и желтое, измученное, скорбное лицо. «Будто постарел за эту ночь на десять лет», — подумала.

Хмельницкий поднял голову, поглядел сквозь широкое окно на солнце и сказал:

— Склоним колени, панове полковники, почтим неугасимую память храброго и мужественного рыцаря отчизны нашей чигиринского городового атамана Лаврина Капусты.

И Хмельницкий первый преклонил колена, а вслед за ним сделали то же все, кто был в палате. В этот миг, как-то боком протиснувшись в дверь, точно прокрался в палату Выговский, торопливо опустился на колени, прижал к груди скрещепные руки и набожно возвел глаза к небу, шепча молитву.

14

Гуляй-День переступил порог гетманской опочивальни. Перед ним на широкой постели, откинувшись на подушки, лежал гетман. Он беспокойно перебирал пальцами простыню, глаза были закрыты, грудь тяжело подымалась, и до самых дверей долетало его хриплое, прерывистое дыхание. Сквозь открытое окно в комнату доносился веселый птичий щебет, веял жаркий июльский ветер, наполняя комнату крепкими запахами спелой ржи, горькой полыни и душистой мяты. На столе, у кровати, поблескивали серебряные подсвечники, фарфоровые и стеклянный графины, лежали свитки бумаг. На деревянной подставке стояла бронзовая чернильница, возле нее лежала связка гусиных перьев и на оловянном блюде горсть золотистого песка. Здесь же, ближе к гетману, сверкала булава, рукоятка ее была прикрыта красною китайкой.

Ветер качнул ветвь жасмина, заслонявшую окно, и солнечный луч заиграл на желтом, измученном лице Хмельницкого. Нестерпимая тоска сжала сердце Гуляй-Дня. Не удержался, прошептал:

— Господи, как тебя скрутило, Хмель!..

Не открывая глаз, Хмельницкий отозвался:

— Так напугался, Гуляй-День, что позабыл и поздороваться с гетманом… Ничего не поделаешь, коли смерть пришла. Стоит с косой в головах, наседает…

Слеза набежала на глаза казака, скатилась по щеке, и Гуляй-День снял ее кончиком языка с уеов.

— Подойди ближе, — тихо приказал гетман и указал на низенькую скамеечку в ногах постели.

Осторожно ступая, Гуляй-День подошел и неторопливо сел, опустив голову, полную тревожных мыслей.

— Хотел видеть меня? — тяжело переводя дыхание, спросил гетман.

— Хотел. Нелегко далось. — Гуляй-День поднял голову и встретился глазами с воспаленным взглядом Хмельницкого.

Потирая лоб ладонью, гетман с болезненной улыбкой пояснил:

— Берегут меня, все беспокоятся, как бы заботы ради здоровья не повредил… А ты бы сразу к Ганне пошел.

— О том не подумал. Как чувствуешь себя, гетман?

Хмельницкий вдруг засмеялся.

— За этим ко мне ехал?

Гуляй-День промолчал. Смех гетмана сбил с толку.

— Не очень, видно, о моем здоровье думаете, казаки… Непокорства у вас много… В головах шумит… А мне только забота да горе…

— Хмель шумит, гетман, в головах наших… Хмель… — с силой произнес Гуляй-День, — А горе и забота не от нас у тебя… Да не о том речь, гетман…

— О чем же? — спросил настороженно Хмельницкий.

— Великую печаль причинил ты нам своим недугом… Глянул на тебя — сердце оборвалось. Что они наделали с тобой!

— Кто? — спросил тихо Хмельницкий.

Полковники твои, старшина, попы! — Голос Гуляй-Дня задрожал, он вскочил на ноги и, протягивая руки к Хмельницкому, с жаром заговорил: — Встань, подымись. Хмель! Не в пору недуг твой, нужен ты нам, как жизнь нужен! Встань, гетман!..

Хмельницкий закрыл глаза. Грудь тяжело подымалась. Не хватало воздуху. Пот оросил широкий лоб. Вздрагивала синяя жилка на виске, тихая радость трепетала в измученном сердце, живила его слабою верой, о которой даже самому себе мысленно боялся сказать… Думают о нем казаки, болеют сердцем, надеются… В сердце носят как надежду. Разве мало этого, чтобы подняться, приказать джуре подать коня, без помощи стремянного вскочить в седло, стиснуть шпорами горячие бока иноходца, лететь галопом по дороге, слушать, как шумят бунчуки и знамена, как шелестит ковыль в бескрайной степи?.. Господи! Да это и есть жизнь, многотрудная и увлекательная, тяжкая и причудливая. Кто считает годы? Каждый месяц и каждый день, каждый час? Сбросить бы с прожитых лет годы страданий и мук, терзаний и забот! Разве это жизнь? Вот тут, за стенами опочивальни, ткут паутину заговоров и предательств. Кто страдает, а кто уже радуется, как схватит хищными пальцами булаву… И снова начнется то, что сам своею рукой уничтожал. Именно теперь, когда путь уже избран, когда цель ясна, когда стоит родной народ плечом к плечу с народом русским, именно теперь нужно бы жить и жить.

Широко раскрыв глаза, пересиливая боль в груди, гетман осторожно приподнимается на постели, держась рукой за край стола.

— Не в пору смерть моя, Иван, — признается он Гуляй-Дню, — мне еще жить нужно…

— Нужно, ой как нужно… — говорит Гуляи-День, ближе придвигаясь к гетману.

— Постой! — Хмельницкий облизал запекшиеся губы. — Дай попить. Вот лекарь итальянец какое-то пойло дал, говорит — саксонского курфюрста оно из когтей смерти вырвало, французского короля Людовика спасло, Фердинанду, цесарю Римской империи, молодость возвратило… Видать, не из того теста я испечен… шляхетности мало… Мне бы не королевского лекарства… Ох, Иван…

Гуляй-День налил из высокого стеклянного графина в стакан желтого питья и протянул его гетману. Сморщившись, Хмельницкий с отвращением проглотил его одним духом и вытер усы рушником.

— Горькое, как правда, — пошутил оп.

— А может, это… — несмело начал Гуляй-День.

Я тоже так думал, — предупредил его Хмельницкий. — А кто его знает? Хотя лекаря еще Капуста привез… Нет Лаврина, нет… Рано ушел, рано…

— Рука у него тяжелая была, посполитых не очень жаловал лаской своею…

— Умен был, совести неподкупной — этого не забудь, Гуляй-День, об этом подумай. Грехов мертвому не добавляй, их ему на том свете сам сатана попомнит… — Хмельницкий слабо улыбнулся. — Постой… Что я хотел сказать тебе? Погоди, я скажу, а то войдут, помешают. Садись сюда, — указал пальцем возле себя, и когда Гуляй-День, затаив дыхание, присел на край постели, гетман положил ему руку на плечо. — Слушай внимательно мои слова. не время мне в темное царство уходить… Скажи казакам на Низу, всем посполитым, которые там у вас собрались, — пускай своевольничать перестанут! Не в пору ныне раздор между поспольством и старшиной. Кому на руку он?

Замолчал на минуту, перевел дыхание, в груди засвистело. Как бы припомнив что-то важное, глянул пристально в глаза Гуляй-Дню, спросил сурово:

— Думаешь, твои слова под Зборовом, у костра, забыл? Нет! Память у меня крепкая. Горевал ты, Гуляй-День: мол, чужих панов выгоним — свои на шею сядут…

— Сели, — чуть слышно, одними губами, уронил Гуляй-День.

— Сели, — согласился Хмельницкий и добавил решительно: — Сели и посидят. Без панов не можно, Гуляй-День.

— Можно, — так же тихо, но с еще большей уверенностью заговорил Гуляй-День. — Можно, — повторил он громче. — Меня низовое казачество, посполитые прислали к тебе. Война еще не окончена. Еще враг не оставил своего злого умысла — поработить нас и карать, а многие из старшины твоей не лучше панов-ляхов. Такое творят, что и словами не передать. Поглядел бы ты, что Выговский в Остре вытворяет, Солонина в Белой Церкви, Тетеря в Смоле… Ты бы посмотрел, как распустились все эти есаулы свежеиспеченные, как чинши дерут… Только шкура свистит на посполитых. Казак Хома Моргун шляхту воевал под Шкловом, теперь на Низу рубеж стережет, а Тетеря жинку его из хаты выгнал. Осыпа и сухомельщины не заплатила… У казака Данилы сердюки Выговского сына плетьми забили за то, что скотину пас на остерских лугах… Как такое стерпеть?

Гуляй-День глянул с беспокойством на гетмана. Тот лежал с закрытыми глазами, но по всему заметно было — слушал внимательно. Видел Гуляй-День — грызет гетмана тяжкая дума, как злой недуг. Нужно ли было о всех этих бесчинствах говорить? Оправдываясь, сказал:

— Кому ж, как не тебе, поведать горе наше? Только тебе, гетман.

И вспомнилось в этот миг Хмельницкому, как на Гармашовой рудне — давно это было! — точно такие же слова говорил ему Гуляй-День. О, как давно это было! Сила тогда в руках у него была железная, в сердце была сила! Господи! Куда же все это девалось? Слова Гуляй-Дня жгли, как расплавленная медь. В каждом слове — правда. Но тут же рождалась другая мысль: не слишком ли много посполитые хотят? Не присмирить ли дерзких своевольников?

— Не в пору, ох не в пору! — сказал он вслух.

— Не в пору занедужил ты, гетман, — отозвался Гуляй-День.

И то, что Гуляй-День именно так понял его слова, наполнило больное сердце Хмельницкого волной тепла и покоя. Осенила мысль: «Помру — Тетеря продаст и меня и Украину хоть ляхам, хоть туркам, лишь бы в кармане золото звенело, и Выговский продаст — этот уж непременно, а Гуляй-День не продаст — это наверно».

— Связала нас с тобой судьба одной веревочкой, — пошутил Хмельницкий.

— Я о том не жалею. Ты не гневайся только, гетман, все хочу сказать. Когда еще доведется так поговорить, когда еще увидимся?..

— Пожалуй, никогда уже, — ответил Хмельницкий.

И то, что гетман сказал это так уверенно и так твердо, заставило Гуляй-Дня сердито возразить:

— Зря ты, гетман, духом приуныл, надежду на себя теряешь…

— Постой! Дай сказать…

Хмельницкий захлебнулся кашлем, который внезапно вырвался из груди. Глаза налились кровью, набухли синие жилы на висках; растопырив пальцы, ловил воздух, точно летел куда-то в бездну и искал, за что ухватиться.

С треском распахнулась дверь, вбежала в опочивальню гетманша. Кинулась к столу, дрожащими руками налила воды в фарфоровую кружку, поднесла гетману. Кашель оборвался. Хмельницкий глотнул воды, упал, обессиленный, на подушки, крепко держась за руку жены.

— Иди, казак, — сурово сказала Ганна Гуляй-Дню. — Видишь, что с гетманом? Дали бы ему покой хоть в болезни… А ты, Богдан, о чем думаешь? Нельзя тебе говорить, нельзя.

— Много чего нельзя, — прохрипел гетман. — Умирать мне тоже никак нельзя…

— Я пойду, гетман, — сказал Гуляй-День. — Отдохнуть тебе надо.

— Останься, — приказал Хмельницкий. — Ты, Ганна, ступай к себе. Недолго я тут. Договорить о деле нужно. Важное дело, Ганна. Прикажи, чтобы никого не пускали, пока не окончу.

— Хороню, Богдан. Только смотри… — еще напомнила Ганна и добавила: — Прибыл от киевского митрополита преподобный Макарий, хочет тебя видеть.

— Слетаются черные вороны, — сердито заговорил Хмельницкий, — вчера из Почаева, позавчера из Межигорской обители, а нынче из Печерской… Чуют поживу, мертвечиной запахло… Скажи преподобному Макарию, пускай поворачивает оглобли… не хочу видеть его.

— Богдан! — взмолилась Ганна, но, поняв, что ничего поделать не сможет, покорилась. — Иду, Богдан, иду. — Ушла, укоризненным взглядом смерив понурого Гуляй-Дня.

— Слушай, Гуляй-День, — едва затворилась дверь, твердо заговорил Хмельницкий, — негоже замыслили вы, казаки и посполитые. Разве теперь время для распрей? Недалеко глядите. А нужно в будущее заглянуть. Шляхте и туркам, шведам и татарам того только и нужно, чтобы меж старшиной и посполитыми раздор начался. Знаю, тяжко. Зубы стиснуть нужно, кулаки сжать крепко, терпеть…

— Не в силах, — перебил Гуляй-День, — терпение оборвалось…

— Враг сильный перед нами, — продолжал Хмельницкий, — коварный враг, ему наш раздор на руку. Пойми, подумай, — мы только еще на свет родились, многие земли наши под чужими коронами изнывают… Червонная Русь, Буковина, Покутье еще в неволе. Стоны и муки там несравненно горше. Братья и сестры наши в неволе шляхетской и турецкой погибают… Всех вместе собрать в одной державе русской, с одним законом — вот единая паша цель… А ты на Низу всю голоту собираешь, потакаешь ей, из русских воеводств беглецы туда валом валят. Боярин Бутурлин жаловался — стрельцов да казаков донских туда сманиваете, всяческую хулу на бояр возводите.

Хмельницкий объяснял горячо, пронизывал взглядом загорелое каменное лицо Гуляй-Дня, но чувствовал: его слова не доходят до сердца казака.

— Чего хотите? — возвысил голос Хмельпицкий. — Король польский у вас в печенках сидит, султан — враг лютый, цесарь — недруг людям русским, бояре и полковники — не ко двору. Чего хотите?

— Воли, — твердо сказал Гуляй-День. — Воли, — повторил он. — Ты бы послушал, что беглецы из русских воеводств говорят…

Перед глазами Гуляй-Дня возникло вдруг как бы огнем опаленное суровое лицо тульского оружейника Степана Чуйкова. Горе его, казалось, жаркою волной хлынуло в растревоженное сердце казака. Будь Чуйков здесь, ту же правду горькую поведал бы Хмелю, теми же безбоязненными словами обиду свою высказал бы. И, как бы повторяя слова, которые мог произнести его побратим Степан Чуйков, Гуляй-День проговорил твердо:

— И мы и они за Русь единую и могучую, но без панов и бояр…

— Не бывать этому никогда! — гневно крикнул Хмельницкий. — Своевольству этому конец положу!

— Прикажи своим казакам на кол меня посадить, твоя воля, — сказал Гуляй-День. — По напомню тебе, что обещал нам: «Всех казаками сделаю…» Всех!

Хмельницкий не ответил. Длилось тяжкое, гнетущее молчание. За окном послышался басовитый оклик:

— Слушай!

В ответ отозвался кто-то вдали:

— Слушай!

Перекликалась стража.

— Как ты осмелился, как не побоялся мне дерзкие. слова говорить? — спросил Хмельницкий.

— Верю тебе, Хмель, много хорошего сделал ты для нас, — мирно пояснил Гуляй-Дспь, — из ляшской неволи вырвал край наш, туркам не поддался, отчизну возвысил, с Москвой воссоединил нас — оттого почитаем тебя, Хмель, и стоим за тебя нерушимо и твердо как скала. И страха перед тобою у меня нет: ведь ты хорошо знаешь, чем голота живет и чего хочет, хотя и сам ты из панов и к панам душа твоя лежит… Но это чернь прощает тебе за сердечную любовь к краю нашему.

— Тяжко мне, — проговорил вдруг с болью Хмельницкий. — Ох, как тяжко! Сердце в груди — как пороховницы без пороха…

— Свое отдал бы тебе! — со слезами в голосе прошептал Гуляй-День, вдруг остро ощутив, что гетману уже не подняться с этой проклятой, страшной постели. — И лея один, многие тысячи казаков и посполитых поступили бы так же.

— Подойди ближе! — гетман поманил Гуляй-Дня пальцем. — Сядь здесь, — указал на край постели. Слабо сжал рукой плечо. — Дай договорить… Вот все вы такие, каждый себя считает умнее других. Разве не вас я держался все эти годы?

— И мы тебя держались, гетман, крепко держались, а, случалось, ты о нас забывал…

— Бывало, — согласился Хмельницкий, — и такое бывало. Но послушай: пускай теперь все воедино стоят за отечество. В мире такое творится, что, если только от Переяслава отступитесь, орда, янычары, шляхта, шведы, немцы, французы потопчут нас, накинут петлю на шею, погибнем, как рабы, и потомки проклянут, проклянут и добрым словом не вспомнят.

— Мы тверды в этом, а вот старшина… — возразил Гуляй-День. — Оттого и приехал к тебе, что молва про старшину недобрая. Про умыслы многих из них худые слухи.

— Старшина? — переспросил гетман. — А что она без вас? Гроша ломаного не стоит она без вас! Помни, Иван, Переяслав… Раду… Это — свято! Этого держаться нужно на всю жизнь. на веки вечные поклялись, так и людям скажи, такова моя воля. Нужно, чтобы все мою волю знали.

— Это и наша воля, Хмель, — твердо проговорил Гуляй-День. — Тем только и живем. С Москвой стоять нам навеки нераздельно, одна доля посполитых у нас и у них, одно счастье, одно горе, один путь…

— Хороший путь, светлый, — мечтательно сказал Хмельницкий и, отталкивая от себя легким движением Гуляй-Дня, падая на подушки, пожаловался: — Мне бы еще лет десяток пожить… А вот видишь, не так выходит…

— Хотя бы еще с пяток! — скорбно, но откровенно откликнулся Гуляй-День, отступая от кровати.

— Твоя правда, еще бы пяток, — согласился Хмельницкий.

— Кому же булаву отдашь? — спросил Гуляй-День.

— О господи, господи! — взмолился Хмельпицкий, — У всех эта булана в мыслях, все точно с ума посходили. Папа римский иезуитов в Чигирин прислал, чтобы меня направили на путь истинный: мол, король Ян-Казимир мне грехи простит, а я в его руки булаву возвращу. Свейский король через своих комиссаров лестью глаза отводит, а в мыслях одно — как бы на шею народу нашему ярмо надеть. Лорд Кромвель английский братом своим меня называет, а султан Мохаммед Четвертый, прослышав про болезнь мою, из собственной аптеки прислал целительный эликсир вечности… Дали этот эликсир собаке — издохла. У всех одна забота: кому отдам булаву?

— Народ знать хочет. Сын у тебя, Юрий. Может, ему булаву…

— Э, брат, до булавы нужно еще и головы. Тимофей был бы жив… — перебил Хмельницкий. — Нету Тимофея… Капусты нет… Золотаренко нет… Кривоноса, Нечая, Морозенко…

— Кроме них, гетман, еще многие тысячи посполитых и казаков погибли за волю.

— Снова перечишь мне, а мне перечить нельзя, лекари это запретили. Вот как ты о моей жизни заботишься…

— Правду говорю, гетман, правда только лечит раны, а от лести антонов огонь нападает.

— Огонь, говоришь? — Хмельницкий задумался, искал чего-то беспокойным взглядом в дубовых брусьях потолка. — В душе у меня огонь, в теле огонь, а мышцы как измятая трава… Про Юрася спросил. он как былинка, травинка в поле… От ветра клонится, кто захочет — наступит, сорвет, сомнет… Словно и не кровь моя…

— Да ведь сын тебе?

— Сын! А что из того?

— Не может быть, чтобы такой слабый был. Ты силен, Хмель, великого ума, — Гуляй-День говорил горячо, точно уговаривал, — и у сына твоего этого должно быть вдосталь; ведь не зря говорят: яблоко от яблони недалеко падает…

— Врут! — сердито перебил гетман. — Дерево, может, и могучее, корнями глубоко в землю вросло, скалою стоит дерево под злыми бурями, пышно цветет, а плод гнилой… Так и Юрась мой. Старшина, знаю, как помру, гетманом будет кричать Юрася. Знаю, что и поспольство и казаки шапки вверх кидать будут. Им мое имя нужно! Моим именем черные дела свои покрыть замыслили…

Хмельницкий сжал кулаки.

— Не будет так. Нет! Людям правду скажи, Иван, пускай люди знают. Украине нужен гетман сильный, разумный, который бы ради народа своего жизни не щадил. Это хотел ты знать, Гуляй-День? Я тебе правду сказал. Так и людям передай. А теперь слушай. Видишь, вон там, в углу, знамя малиновое…

Удостоверяй., что Гуляй-День отыскал глазами знамя, приказал:

— Сними его с древка и подай мне.

И когда Гуляй-День исполнил его волю, гетман принял бережно из рук его малиновое знамя, благоговейно приложился к нему губами и прижал к лицу, жадно вбирая в себя запах порохового дыма, которым насквозь пропитался старый, почернелый по краям бархат.

— В тридцати четырех баталиях было оно со мною, — проговорил Хмельницкий, отнимая знамя от лица. — Шумело над головами воинов наших. Видело все и реяло гордо над многими замками и городами, которые отважно брали мы на аккорд… ни одна вражеская рука не коснулась его. Под Желтыми Водами надел его на древко, и было оно с тех пор неизменно при мне. В Переяславе восьмого января свидетелем было нашей Переяславской рады. Так вот, Гуляй-День, даю тебе знамя это. Бери. И твердо держи, и не обесславь, и не опозорь его. Держи.

Гетман протянул знамя Гуляй-Дню, и слеза скатилась но морщинистой щеке.

Гуляй-День бережно принял обеими руками знамя и, опустившись на колени, поцеловал его.

— Клянусь, гетман, не обесславим мы знамя твое, мертвыми телами ляжем вокруг него, зальем своею кровью, прежде чем вражья рука коснется его.

Хмельницкий молчал. Гуляй-День сел на скамью, крепко держа в руках знамя. Трепетно билась мысль: да был ли такой день, когда он увидел перед собою гетмана на горячем коне под Зборовом, в битве кровавой, с обнаженною саблей в руке? А еще — на красном помосте в январский день в Переяславе… Было! А теперь гетман лежал перед ним на постели, измученный, опрокинутый навзничь тяжелым, проклятым недугом. Может, увести его отсюда, из этих панских, богато убранных покоев, из этого шумного Чигирина, увести туда, на Низ, где собрались казаки и посполитые, избравшие себе Гуляй-Дня атаманом?

Там, среди воли и степи, среди люден чистых совестью выздоровел бы Хмель! Но сердце подсказывало Гуляй-Дню: гетману уже не подняться на ноги. Много раз на своем веку встречался Гуляй-День с курносой, не боялся ее ни в бою, ни в болезнях. Видел, как родителей скосила, воинов-побратимов жизни лишила, но еще ни разу за всю жизнь не чувствовал так своего бессилия перед него, как в эти минуты. Кликнуть бы сюда казаков, всю чернь от Сана до Дикого Поля, чтобы стали живою стеной перед смертью, заслонили собою Хмеля от проклятой… Если бы это помогло…

— Как же мы без тебя? — спросил растерянно Гуляй-День.

— Москвы держитесь, — раздельно сказал Хмельницкий, ясно поглядев в глаза Гуляй-Дню. — Москвы держитесь твердо… таков мой завет.

15

Казалось, все уже было позади. Завернувшись в овчинный кожух, он сидел к кресле, усталыми глазами глядя сквозь открытое окно в сад, щедро залитый июльским солнцем. Оно, должно быть, изрядно припекало, потому что его конь Вихрь, но его приказу привязанный к серебряному кольцу коновязи у самого окна, выглядел совсем изнуренным. Солнце припекало, это бесспорно, иначе и не могло быть в июле месяце, но Хмельницкого знобило. Будь у него сила, взял бы еще один кожух и накинул себе на плечи. Звать кого-нибудь не хотелось. Теперь ему правилось одиночество. В опочивальне остро пахло полынью и мятой. И об этом просил он, чтобы травой посыпали ковры. Зажмурясь, можно было представить себе степь, а если еще ветер зашелестит ветвями яблони за окном, тогда совсем хорошо… Что ж, мог себе позволить и такую забаву гетман всея Украины Зиновий-Богдан Хмельницкий. Так и подумал про себя — полным именем.

Кто-кто, а он доподлинно знал: жить уже недолго. Когда? Сегодня? А может, завтра? А может, посреди ночи? А может быть, сейчас? Болезненная улыбка шевельнула пересохшие губы. Прикрыл глаза дрожащими ладонями. Увидел вдруг перед собой молчаливый, скорбный майдан, весь заполненный старшиной, казаками, посполитыми, увидел алмазный блеск слез на глазах у многих, услышал сдержанные рыдания. Пс такие рады привык скликать он. Но где та сила, которая может побороть недуг? Гуляй-День знал к низовикам. Чудак! Разве туда, на Низ, смерти запрещено ходить? Ей что палата князя, что простая хата, что степной шалаш или сырые окопы — все равно. Лишь бы, ненасытная, могла поживиться…

Никогда не было у него такого полного удовлетворения достигнутым. Доводись умирать года четыре назад — о, как мучился бы за судьбу края! Теперь знает — но оставит брат брата в беде. Хотя с Бутурлиным и повздорили слегка, но и тот, утирая слезы, твердил: «Ты, гетман, будь надежен: Москва слова своего не ломала и не сломает!»

Верно! Был в твердой надежде Хмельницкий. Эта надежда позволяла заглянуть в будущее. Сегодня он это будущее увидел на диво ясным и счастливым. Что ж, он все сделал для того, чтобы так сталось. Какие были у него грехи перед родным краем, и то искупил. Божий суд может встретить со спокойным сердцем и чистого душой. И правда, не помешало бы там встретиться с Кривоносом, Нечаем, Морозенком, Капустой, с теми тысячами казаков и посполитых, которые судьбу свою доверили ему, жизни по пожалели ради воли и спасения веры. Им он может глядеть прямо в глаза. Оправдал их надежды, не обманул, вывел край на добрый путь.

Радостно в мыслях, тепло на сердце, даже и не знобит уже так. Полная тишина стоит вокруг. Видно, все в доме думают, что он спит. Что ж, пусть дадут ему покой. Он, пожалуй, заслужил его. Лишь бы так побыть наедине, припомнить, что нужно, помечтать немного. Заглянуть в будущее. Больше всего думал он о нем нынче. Сам отметил это про себя и не удивился. Больше того — мысли были на диво добрые и спокойные. Даже Юрась не мог уже вызвать гнева и тревоги. Что Юрась? Опозорит и обесславит он только себя одного, даже пятнышка черного не положит на отца! Нет! Все знают, как хотел он, Хмельницкий, сделать из сына доброго казака. Не посчастливилось. Хорошо знает Хмельницкий: недолго быть гетманом Юрасю, хотя бы и весь радный круг кричал — ему булаву передать. Тяжела эта булава для слабых и неуверенных рук Юрася, ой тяжела! Не такие руки не могли ее удержать. А вот он держал почти десять лет без малого. Держал крепко.

Резкая боль в сердце, судороги в животе стерли улыбку с губ. Едва сдержался, чтобы не закричать. Схватился пальцами за грудь, тихо застонал. Боль не проходила. Закрыл глаза и тут же раскрыл их широко. Может, это она?

Негоже ему встречать смерть с закрытыми глазами! Негоже! Перемогая боль и муку, глядел в окно, но не видел перед собой ни развесистых яблонь, ни боевого своего копя Вихря, ни светлого окоема, голубою чашей смыкающегося над Чигирином.

Мысленно считал до ста. Это был испытанный способ. Пока досчитывал шестой десяток, боль постепенно становилась тупее, а когда доходил до ста, она, казалось, уходила глубоко, в какой-то закоулок измученного тела, и там выжидала удобной минуты, чтобы снова внезапно, по-воровски накинуться на пего.

Вытер пот с холодного лба. Вздохнул облегченно. Потянулся рукой к кувшину с водой. Расплескивая, налил в фарфоровую кружку, жадно глотал холодную воду, которая казалась ему в этот миг целительной.

Поставил кружку на стол. Точно прозревая, глянул и окно. Те же яблони, та же развесистая черемуха, тот же обтесанный ветрами столб коновязи, и Вихрь бьет копытом о поросшую травой землю… Все это он уже видел и, надо признаться, хотел бы видеть еще много лет… Где-то родилось чувство, что недуг готов отступить. И в самом деле, жить бы ему теперь да жить. Хотя бы с пяток лет, как милостиво сказал тогда Гуляй-День. А правда, и пяток хорошо было бы. А может, на трех сойтись с курносой? Ему самому этот торг с курносой показался смешным и нелепым. Хорошо, что посоветовал Ганне после его смерти уйти в монастырь. Лучше ей быть монахиней, чем испытать вечный страх оказаться в когтях злых заговорщиков. А то, что заговорщиков будет достаточно, это он знал твердо. Старшина начнет грызться за маетности и уряды. Твердую надежду возлагал на Пушкаря, Мужиловского, Богуна… Этих польской шляхте не купить, нет! А казаки и чернь — те от Переяслава не отступятся. Это уж наверняка.

Скрипнула дверь. В опочивальню вошла Ганна. Исхудала она за эти недели его болезни. Он хорошо видел это, и сердце еще сильнее терзала боль за нее.

— Что тебе, казачка? — спросил ласково и слабо сжал в своей руке ее мягкую, нежную руку.

— Как ты себя чувствуешь?

— Хорошо.

— Видел — не верит.

— Хорошо, говорю, — повторил он и добавил: — Скоро в Субботов поедем. Там отдохну.

Ганна глядела на него со страхом. Перемогая тревогу, улыбнулась, но горькою улыбкой.

— Поедем, Богдан. Сама вижу — тебе лучше становится.

— То-то же! Как полковники?

— Все тут. Хотят к тебе. И боярин Бутурлин тут.

— Что ж, еще немного отдохну, а тогда позовешь. Ужинать нам прикажи подать. Меда субботовского пусть принесут. Вот только жара спадет. Пусть еще обождут немного.

— Хорошо, Богдан.

— Как же, решила? — спросил он вдруг, заглянув снизу вверх в ее строгие, отуманенные печалью глаза.

— Решила, Богдан. Твою волю исполню.

— Если только ради меня, так не нужно.

— Нет, не только ради тебя. Так для всего края лучше будет. Да и мне легче будет. Одно скажу тебе — Юрась недолго удержит булаву.

— Знаю. Жестокая правда, но правда.

Он выпустил ее руку и вздохнул.

— Прости, что боль тебе причинила. Но кому же, как не мне, тебе правду говорить? Это мой святой долг перед церковью.

— Передо мной прежде всего, — глухо ответил Хмельницкий, и в голосе его зазвенели те давние льдинки, которых так побаивалась старшина. Это был тот Богдан, которого она впервые услыхала тогда, под Корсунем, и сердце Ганны горестно сжалось.

— Ты выздоровеешь, — с надеждой сказала Ганна.

Он хотел сказать в ответ «нет», но, чтобы не причинить ей боли, ответил:

— Конечно. И я так думаю. Поцелуй меня, — попросил он.

Ганна наклонилась к нему и крепко поцеловала. Ее слезы оросили его щеку, и он закрыл глаза, чтобы не видеть лица Ганны. Одну минуту ои сидел так и вдруг попросил:

— Прикажи позвать старшину, боярина Бутурлина, Юрася, всех… сейчас…

С беспокойством поглядывая на Хмельницкого, Ганна вышла из опочивальни.

…И вот они все стояли перед ним. Он указал рукой на скамьи и кресла, но никто не садился. Вот они, побратимы боевые! Мартын Пушкарь, Силуян Мужиловский, Иван Богун, Василь Томиленко, Тимофей Носач, — хоть и был сердит на него, а все же порадовался, что и он здесь, простил его. «Надо будет сказать о том», — мелькнула мысль. Вот и Федор Коробка, и Иван Искра, почему-то в сторонке держатся Выговский и Лесницкий. Боярин Федор Бутурлин здесь. Это хорошо.

Хмельницкий тихо обратился к нему:

— Прошу тебя ближе, пан боярин. Негоже тебе, вестнику царя нашего, далеко стоять в такую минуту.

Бутурлин подошел ближе, стал рядом с креслом, в котором сидел гетман.

Вошел Лазарь Баранович, с месяц назад избранный, по воле гетмана, митрополитом киевским вместо умершего Коссова.

В стороне от всех, неподалеку от Ганны, замер Юрась в голубом златошитом кунтуше, в новых сапожках с блестящими, посеребрянными шпорами.

«Не с этого должен бы начинать гетманство», — горько подумал Хмельницкий и отвернулся.

— Пан боярин, паны рада, — начал тихим голосом Хмельницкий, — простите, что нету у меня силы подняться и поклониться вам, как надлежит. Может, выздоровею, тогда так и сделаю. А теперь у меня великая просьба к вам — чтобы, когда я помру, похоронили меня в Субботове. Там, в Субботове, родился замысел мой — поднять весь народ наш на войну за волю и веру. Там, в Субботове, разгорелось пламя войны, которая освободила нашу Украину и воссоединила нас навечно с братьями русскими. Верю, что вы исполните мое желание.

Он перевел дыхание и немного погодя продолжал, обратив свой взгляд на Юрася:

— Сын мой! Избрали тебя гетманом не для забавы. Это помни. Не гордись временным господством. Уважай старших тебя, не обременяй подчиненных тебе людей посполитых тяготами больше того, сколько они могут снести. Не прилепляйся к богатым и не презирай убогих. Имей равную любовь ко всем… Не дерзай нарушать верность его царскому пресветлому величеству; как я один раз присягнул в Переяславе и до смерти остался верен присяге, то и ты таким будь. Если же поступишь противно сему, то всякое зло, какое произойдет от тебя, да отвратится от всех людей наших и да падет на твою голову.

Юрась понурился, заплакал. Он искал украдкой взгляд Лесницкого, но тот спрятался за широкую спину Пушкаря. Хмельницкий потер пальцами лоб, вздохнул и сказал громче:

— Паны рада, вам поручаю сына своего, поддерживайте его своими советами. Сами пребывайте в единстве и братстве. Смотрите! Учиненное нами в Переяславе — это судьба края нашего. Кто иначе мыслит — хочет обиды и поругания народу нашему. И народ ему такой измены не простит.

— Верь нам, Богдан, — твердо проговорил Мартын Пушкарь. — Твоего гнезда мы орлята. Не коршуны.

— Выздоровеешь, гетман! — горячо сказал Богун, сделав шаг к Хмельницкому. — Сии слова твои преждевременны.

— Не знаю, не знаю, полковники, — проговорил Хмельницкий. — Одним веселюсь, побратимы, — если уж суждено мне оставить этот свет, то покидаю народ наш не в сиротстве. Была у нас мачеха Варшава, а ныне нашли мы матерь свою — Москву. Это мать на веки вечные. Она не даст народ наш угнетать и мучить. Не даст! — с уверенностью воскликнул Хмельницкий.

— Не даст, ясновельможный гетман. Будь крепко надежен на Москву, — твердо проговорил Бутурлин. — Для того и прислал меня царь и все люди думные, чтобы сказал я тебе и старшине, всему народу о том.

Хмельницкий благодарно склонил голову.

— А теперь прошу вас, панове рада, прошу тебя, боярин, потрапезовать у меня в дому, оказать мне честь. Может, и я за стол сяду с вами.

Хмельницкий тяжело дышал и с трудом сдерживался, чтобы не закричать, потому что снова, снова вылезла откуда-то из тайников страшная боль и крепко впилась своими когтями во все тело.

Когда остался один в опочивальне, тихо застонал и начал считать вслух, ожидая, что и на этот раз боль отступит.

Через прихожую доносился в опочивальню стук тарелок, звон кубков, поспешные шаги слуг. Прижимая руку к сердцу, он уже досчитывал до ста.

Сто один, сто два, сто три, сто десять, сто двадцать…

Он сбился со счета. Окно точно покосилось. Яблони упирались верхушками в землю. Вихрь рванулся у коновязи.

Черемуха клонилась ветвями на помощь ему в самую комнату. Он перестал считать.

Боль не оставляла его. Кровавые пятна заслонили кругозор. Перемогая боль, он поднялся на ноги и кинулся к окну, чтобы набрать полную грудь свежего спасительного воздуха. Вот вдохнет его — и сразу полегчает. Но он не дошел, хотя от кресла до окна было всего шесть шагов. Земля убегала из-под ног, и Хмельницкий упал навзничь, уставясь в черные бревна потолка широко раскрытыми глазами, которые теперь уже ничего не видели.

Горестно и призывно заржал за окном Вихрь, но Богдан Хмельницкий уже не слышал голоса своего верного коня.

…Мартын Терновой еще издали заметил на пыльном шляху верхового, который бешено махал ему шапкой над головой. Сердце упало у Мартына. Он хорошо понял, что это за знак. С надеждой ждал он еще несколько минут, но когда верховой крикнул уже у самых ворот крепости: «Стреляй!» — Мартын понял: совершилась великая беда.

Перехватило горло, защемило в сердце, в глазах запрыгали ворота, казак на коне, высокий вал крепости. Мартын выхватил из рук пушкаря фитиль и поднес к запалу.

Одинокий выстрел разорвал напряженную тишину июльского дня, оповещая Чигирин и всю Украину, что не стало гетмана Зиновия-Богдана Хмельницкого.

16

Не прошло и года с того дня, как низовье и сечевое казачество, выстроясь походными рядами, прощалось с гетманом Хмельницким, еще не утих плач по нему в землянках и шалашах, над широкими плавнями грозного Понизовья, еще многие матери смахивали натруженными руками безутешные слезы с глаз, и катилось еще над селами и городами долгое эхо от похоронного звона в церквах и соборах. Славили кобзари и бандуристы великие победы над ляхами и басурманами, совершенные казачеством и посполитою чернью под булавою Хмеля, казаки-реестровцы, стоя на западных рубежах, еще горевали по гетману — а черные тучи уже вещали новую, страшную грозу на юге и западе.

Побежденная соединенными силами московского и казацкого войска, Речь Посполитая вынуждена была отказаться от своих домогательств на владение всею Украиной.

Шведы, безнадежно потоптавшись на одном месте, устрашенные решительностью русских стрельцов, начали уходить с польских земель, опасаясь, как бы из Полоцка не ударил на них боярин Ордын-Нащокин. Затаили свои намерения император Фердинанд и султан Мохаммед. Делал вид, что он в стороне, хан Магомет-Гирей.

Римский папа собрал в Ватикане своих нунциев, легатов и кардиналов. Не о божьих делах шла речь в папских палатах.

Мир, который радовал сердца посполитых в польском королевстве, истощенном войнами и своевольством собственных гетманов, князей и воевод, был для польского панства хуже чумы.

Стрелецкие полки отошли на южные рубежи. В городах и селах Украины было спокойно. Из царства Московского, из многих городов, непрерывно шли купеческие обозы. Везли муку и зерно, соль и селитру, меха и коленкор, железные изделия и фарфор, пушки и мушкеты для нужд войска казацкого. На больших дорогах от Переяслава, Чигирина, Умани, Белой Церкви, Киева, Полтавы, Корсуня, Винницы множество всякого люда, непрестанное движение телег и рыдванов, арб и карет, топот конских копыт…

И тут же, у обочины пыльного шляха, примостясь под покосившимся каменным крестом, одетый в домотканую свитку седоголовый простоволосый кобзарь под печальный звон старенькой кобзы сказывал прохожему люду о великих орлиных делах гетмана Хмеля, о пламени, которое разжег он, испепелив навечно господство шляхты польской, о славной Раде Переяславской, на которой объявлена была воля для всех, кто не хочет изнывать в неволе ляшской и басурманской. И слова кобзаревы не летят по ветру, не тают на земле, а впитываются сердцами, и в недолгой времени уже где-нибудь в селе, на завалинке возле хаты, положив руки на русые головы хлопчиков, повторяет их случайный путник. И казак, задумчиво поглядывая в сизую ковыльную степь, карауля, чтобы ворог внезапно не наскочил, зычным голосом, состязаясь с ветром, поет кобзареву песню, а полтавский полковник Мартын Пушкарь, сорвав с ветки спелое яблоко, держа его перед собой на ладони, повторяет печально:

То не чорнi хмари ясно сонце заступили,

Не буйнi вiтри в темнiм лузi бушували,—

Козаки Хмельницького ховали,

Батька свого оплакали…

Так входит и добрую землю щедрый посев, чтобы вскоре взойти обильным урожаем, заколоситься буйно, озолотив необозримое поле, чтобы блеснули на солнце, соперничая с его лучами, косы и серпы, чтобы звенела крылато над головами жнецов, над Днепром и Бугом, Десной и Днестром, Горынью и Тясмином рожденная в походах и боях славная песня:

А ни тую чорвону калину, гей, гей, та й пiднiмемо,

А ми нашу славну Украшу, гей, гей, та й розвеселiмо.

Но не хотят враги этого. Выговский решил — настал долгожданный час. Жолнерские хоругви, зализав раны, надели латы и шлемы, полученные в долг от императора и папы, и начали подкрадываться к рубежам Украины. Молодой гетман отправлен был в Могилевский коллегиум. За ним зорко присматривал Григорий Лесницкий. Почать, булава и все гетманские клейноды были в руках Выговского, и он всеми правдами и неправдами добился того, чтобы на время отсутствия Юрася Хмельницкого стать наказным гетманом. Но наказным он был только для голоты, как презрительно именовал сам посполитых, и для той старшины, которая держалась Переяслава, как пчела солнца…

В Москву посылались многочисленные грамоты с обещаниями верной службы царю и Москве, доносы на полковников, которые, знал Выговский, никогда не будут его союзниками в предательстве, сообщалось как достоверное, будто бы шляхта собирается на следующий год воевать крымцев, — все это для того, чтобы на Москве не могли и подумать, куда ж действительно двинется шляхта в самом скором времени. Между тем есаул Солонина поскакал в Крым, везя в Бахчисарай, хану Магомет-Гирею, почтительную грамоту Выговского с просьбой заключить договор на вечный мир и прийти на зиму с ордой, едва уйдут с Понизовья сечелики и низовики. Придя на Украину, орда возьмет столько ясыря, сколько заблагорассудится, возместит обиды, какие терпела от Хмельницкого и казаков, и если будет воля хана, то Выговский пойдет с ним воевать Московское царство.

Одновременно Выговский послал бывшего сотника, а теперь уже генерального есаула Цыбенка с универсалом от имени Юрия Хмельницкого к низовикам и Сечи — оставить свои стоянки и идти спешно под Каменец, откуда снова угрожает Потоцкий. На деле же предполагалось так: из Хотина ударят на казаков янычары, молдаване, поляки, вместе разгромят навсегда лиходейное казачество. Чтобы было вернее, Выговский написал в Хотин Сиауш-паше, предупреждая: на зиму собирается своевольное казачество походом на Хотин промышлять султанские города и крепости, и он, Выговский, как усердный слуга паши и султана, сообщает о том, ибо сам не в состоянии сдержать бунтовщиков, тем более что Москва науськивает их на турок. Выговский надеялся, что тех реестровцев и старшин, которые с ним не пойдут, удастся в роковой для края час усмирить — кого саблями, кого палками, а кого подачками.

Вот так рассчитал все Выговский, не подозревая даже, что Варшава между тем уже подыскала более подходящего предателя и отступника; считали, что за Выговским чернь и казачество не пойдет, да и знал он больше, чем дозволено наемнику. Пусть только он начнет, рассуждали в Варшаве канцлер Лещинский и великие региментари, а там гетманство будет отдано Тетере, а чтобы не было никаких хлопот с самим Выговским, велено было полковнику кварцяного войска в час, какой укажет Варшава, казнить Выговского смертью. О том, что гетманом будет Тетеря, последнему, по поручению канцлера, лично сообщил ротмистр Иероним Ястрембский, который находился неотлучно при Выговском, представляя в Чигирине особу короля как высокий комиссар.

На опасения, высказываемые его подручными, Лесницким и Сулимой, относительно черни, Выговский отвечал раздраженно:

— Пусть только казаки уйдут с Понизовья, орда свалится черни на голову, и крикнуть не успеют. Москва не опомнится, как польская армия перейдет наши рубежи…

Но не сталось так, как усердно рассчитывал и готовил Выговский… Первыми затрубили тревогу боевые трубы Полтавского полка Мартына Пушкаря. Поскакал в Москву полковник Силуян Мужиловский. Под Конотопом его перехватили единомышленники Выговского — генеральный есаул Павлюк и сотник Черныш, — ночью привезли связанного в Чигирин. Выговский поначалу льстил, уговаривал. Но когда Силуян Мужиловский плюнул ему в глаза и назвал предателем, Выговский осатанел, завопил, брызгая слюной:

— Черныш, припеки его железом, пусть знает мою гетманскую волю!..

— Собачья твоя воля, не гетманская! — презрительно крикнул Мужиловский.

Поднятый на дыбу, залитый кровавым потом, он с ненавистью глядел на Выговского, стоявшего внизу, на каменном полу подвала.

— Издохнешь, — вопил Выговский, — если не скажешь, кому еще из старшины известны мои замыслы!

— Одно скажу, — прохрипел Мужиловский, — не сбыться никогда твоим предательским замыслам, иуда! Одно скажу, — харкнул он кровью, — именем твоим потомки назовут всякое предательство, измену и ложь.

— Черныш! — закричал, освирепев, Выговский. — Кончай!

Глухо прозвучал в подвале выстрел. Как подрезанная, упала на грудь голова Мужиловского.

Наутро подручные Выговского, по его приказу, пустили слух — Силуян Мужиловский хотел изменить войску, продался польской шляхте.

Дошла весть до Носача — он был о ту пору на хуторе под Чигирином, — долетела до Федора Коробки, услыхал ее Василь Золотаренко, прибывший из Белой Руси… Богуну, который с полком стоял под Винницей, Выговский отправил письмо, чтобы тот твердо стоял на рубеже, потому что из Хотина идут турки…

Но в ту ночь, как погиб Силуян Мужиловский, сотник Мартын Терновой, сменив уже третьего коня, влетел в Путивле на воеводский двор, и взмыленный конь рухнул, подминая всадника.

Стрельцы помогли Мартыну выбраться из-под коня, судорожно бившего ногами.

Воевода князь Хилков, разбуженный среди ночи по государеву делу, взял из рук Мартына грамоту от полковника Пушкаря и, неторопливо надевая очки, придвинул ближе свечу. Читал внимательно, и Мартыну казалось — прошла вечность. Положил воевода грамоту на стол, прикрыл широкой ладонью. Поглядел сквозь очки на Мартына, налил в кружку воды и поднес своею рукой.

— Ступай отдохни, — сказал тихо.

— Пан воевода, а как же будет…

— Это уж не твоя забота. Иди, — строго сказал Хилков.

Когда Мартын, измученный дорогой, забылся тяжелым сном, из воеводского двора вылетел верхом стольник Троекуров в сопровождении десятка конных. На рассвете стольник прибыл в крепость Сухой Дол. Осадив коня у ворот, крикнул караульным:

— К князю Трубецкому по государеву делу!

Галопом промчался в распахнутые ворота и, соскочив с коня, бегом кинулся в покои князя.

Через полчаса трубачи в крепости затрубили тревогу.

Князь Трубецкой, уже с пристегнутой саблей, в шлеме, сидел за столом и своею рукой писал грамоту в Москву, стрелецкому воеводе Артамону Матвееву.

Подписал, вручил Троекурову:

— Не медля часа в Москву. А мы выступаем.

Из широко раскрытых ворот выезжала на дорогу конница.

…И не покинули свои зимовки низовцы и Сечь. Хмуро Поглядывал на есаула Цыбенка Иван Гуляй-День. Тщетно добивался есаул сперва повидать кошевого Леонтия Лыська, а затем уже говорить с низовиками. Федор Подопригора хорошо выполнял приказ Гуляй-Дня — чтобы и птица не пролетела через дозоры низовцев к Днепру. Не помогли есаулу Цыбенку ни гетманская грамота, ни пернач наказного. Подлаживаясь, сыпал обещаниями, лгал, будто бы наказной гетман пан Выговский хочет дать Гуляй-Дню уряд полковника на Украине, не то в Белой Церкви, а не то в самой Умани. Темень осеннего вечера приникала к слюдяному оконцу землянки, но еще темнее было на душе у Гуляи-Дня. Сердцем чуял недоброе. Приказал Подопригоре запереть есаула в надежное место до утра. Тот расходился, начал угрожать:

— Погодите, проведает пан гетман Выговский — всем вам качаться тогда на виселице за такую дерзость…

Кинул взгляд на Гуляй-Дня и Подопригору, язык прикусил, да поздно.

— Говоришь, гетман Выговский? — прохрипел Подопригора, подступая к Цыбенку. — А кто выбрал его на гетманство, спрашиваю тебя?

Есаул испуганно попятился, но крепкая пощечина догнала его жирную рожу.

— Шляхтичем засмердело, — с отвращением заметил Нечипор Галайда, все время молча сидевший в углу на скамье.

Есаула увели; он, всхлипывая, просился:

— Я, паны казаки, не по своей воле… Отпустите… Отблагодарю щедро…

— Обожди, — пообещал Подопригора, — мы тебя еще лучше отблагодарим, предатель!

…Оправдались злые предчувствия Гуляй-Дня.

Поутру в воскресенье, шестого дин месяца сентября, прибыл с верховьев отряд, наполовину пеший, наполовину конный. Низовики остановили их перед частоколом. Кликнули Галайду.

Нечипор разобрался быстро. Оказалось, это беглецы из руден и хуторов Выговского. Привели их Пивторакожуха да Григорий Окунь. Рассказали такое, что мороз по коже прошел у низовиков. Велел Гуляй-День, помимо кошевого Лыська, позвать десятка два простых сечевиков — пусть послушают. Неслыханное творилось на Украине. Замышлялась страшная измена. Выговский со своими однодумцами ломал переяславскую присягу. Демид Пивторакожуха, обводя языком пересохшие губы, кидал в толпу казаков тяжкие, суровые слова:

— Кабы не ушли к вам на Низ, замучил бы всех пес Выговский. Только и делает, что мучает невинных людей. Точно решил всех посполитых со свету сжить.

— Не такие хотели этого, да не вышло, — сказал Гуляй-День.

— А чтобы не вышло, так давайте скорее все на Украину, на Чигирин! — крикнул Окунь.

— Чтобы сюда татары пришли?! — воскликнул Галайда. — Не так легко все сразу сделать…

Хорошо знал Гуляй-День, почему хотел Выговский, чтобы казаки ушли с Понизовья: легче орде пройти тогда беспрепятственно на Украину… Григорий Окунь подошел к Гуляй-Дню, дернул за рукав.

— А мы с тобой вроде бы в один день в Переяславе были, присягу приносили на вечное братство…

Гуляй-День пригляделся внимательнее. Вспомнился январский день, майдан, полный народу, перезвон колоколов, пушечные выстрелы, беседа с гетманом, торжественный возглас: «Будем!» — и рядом посполитый в рваной шапке и сермяге… Окунь! Ну да, он! Радостно раскрыл объятия Гуляй-День, прижимая к себе узкоплечего Григория Окуня.

— Не попался, Окунь, панам на крючок? — улыбаясь, спросил Гуляй-День.

— Э, они, может, и сетями и вентерем ловили, да не повезло панам, не сварили из меня юшки.

— Зато горшую беду принесли они краю нашему, — сумрачно покачал головой Гуляй-День.

…В понедельник довбыши ударили в котлы под стенами Сечи. Остров Песковатый покрылся голубыми, зелеными, красными кунтушами, выцветшими домоткаными свитками, латаными сермягами, забелел рубахами, запестрел разноцветными китайками…

Кошевой Лысько силой отпихивал сечевиков, которые спешили к воротам, чтобы попасть в радный круг, кричал люто:

— На что вам с этими висельниками компанию водить!

Не послушались кошевого.

Пришлось и Леонтию Лыську идти на радный круг. Перекрестился тайком: пронеси, господи, твоя воля! Не пронесло.

Вытолкнули на телегу есаула Цыбенка, заставили под пистолетом сказать правду казакам. А услыхав черные слова, загудело казачество:

— Смерть Выговскому!

— Долой иуду!

— Отомстим за надругательство над памятью Хмеля!

— На Чигирин веди, Гуляй-День!

— Долой кошевого Лыська! — кричали сечевики.

— Долой подпевалу Выговского!

— Он Выговского руку держит! — закричал казак Лихабеда. — А ну-ка, дадим ему понюхать перцу.

Кинулся было кошевой Лысько наутек, но поздно. Крепко ухватили за руки сеченые казаки. Мигом скрутили сыромятным ремнем, кинули под телегу к Цыбенку.

— Милуйтесь, целуйтесь, иуды! — сказали с хохотом.

Снова довбыши ударили в котлы. Гуляй-День вскочил на бочку. Поднял руку.

…Точно ковыль, взвихренный ветром, колыхнулись казацкие лавы. Защекотало в носу, слезы выступили на глазах. Почуяло сердце, когда глянул на море голов, прилив горячей молодой силы.

Плечом к плечу стояли в рядах воины, пришедшие сюда на многих полков Украины. Были тут и чигирынцы, и миргородцы, и полтавчане, и хорольцы, и переяславчане, и уманцы… Прижимались друг к другу плечами вчерашние посполитые, черносошная чернь, буйная юность и седоусые, с сизыми оселедцами на головах, покрытых рубцами от вражеских сабель, закаленные воины. Низовой ветер гнал пенистые волны над плавнями, метал бунчуки над казачеством, нес в далекую степь, вдоль синих в утренней мгле берегов Днепра, звонкий перестук котлов и тулумбасов.

Гуляй-День развернул знамя, поданное ему Подопригорой, и над головами казаков высоко взмыл поднятый Гуляй-Днем малиновый стяг. Опаленный по краям, он гордо и ясно, как могучий парус, клонился к востоку, точно указывал дорогу казачеству.

— Товарищи! — полным голосом выкрикнул Гуляй-День, и замолкли казаки, затихли тулумбасы, тесное сомкнулся радный круг. — Товарищи! Злые вести долетели до нас. Останемся ли здесь выжидать, что сама доля даст, или же своими руками будем ее добывать? Это знамя дал мне собственноручно сам покойный гетман Хмель. Прощался со мною и сказал: «Москвы держитесь, таков мой завет. Скажи о том казакам».

— Это и наша воля! — выкрикнул кто-то из толпы.

— Славная память нашему Хмелю!

— Будь он жив, не бывать бы новой измене!

— Не дадим панам снова разорять край наш!

— Не дадим! — закричал Гуляй-День. — не дадим! Разгромим Выговского и его подручных. Московское войско уже выступило нам на помощь. Под этим знаменем стоял гетман Хмель при Желтых Водах, под этим знаменем стоял он на майдане в Переяславе в восьмой день января месяца тысяча шестьсот пятьдесят четвертого года. Так неужто ошибся он, отдавая нам это знамя?

— Не обесславим его! — возгласил Нечипор Галайда.

— Изменник Выговский с умыслом хочет, чтобы низовики и сечевики ушли отсюда, чтобы орде сподручно было пройти на Украину. А я мыслю, товарищи, что низовой кош пойдет под Чигирин, а Сечь останется беречь рубежи.

— Верно мыслишь! — кричали в толпе. — Справедливо!

— Так оставите ли, сечевики, кошевым Лыська? — спросил Гуляй-День.

— На кол Лыська! — грянула одним голосом толпа.

— Долой холуя Выговского!

— Долой собаку Лыська!

— Кому же быть кошевым? — снова спросил Гуляй-Деиь.

Сечевик в широких штанах, без рубахи, вскочил в середину радного круга, поклонился до земли на все четыре стороны, всякий раз касаясь оселедцем земли, заговорил:

— Выберем кошевым казака Сирка. Всем он хорош, и татары и турки его боятся — еще недавно с промысла над ними пришел. Такой казак, что самому Байде в побратимы годился бы…

— Выходи, Сирко, на радный круг!

— Выходи, Сирко! Покажи свою морду товариществу! — раздалось со всех сторон.

Упирался Сирко — статный, в зеленом кунтуше казак с длинными черными усами, с худощавым, точно вырезанным из бронзы загорелым лицом. Но побратимы сечевики вытолкнули его на середину радного круга. Сняв шапку и поклонясь на все четыре стороны, Сирко сказал просто:

— Недостоин я такой высокой чести.

Гуляй-День улыбнулся Подопригоре. «Достоин, достоин!» — хотелось сказать. На Сирка он давно уже зорко поглядывал. Не раз с ним по душам говорили. Знал, чем дышит и чего хочет храбрый казак.

— Недостоин я такой чести, — отказывался Сирко, в то время как сечевики, поддержанные низовцами, кричали:

— Достоин! Достоин!

— Не кобенься, а то дадим жару!

— Быть тебе кошевым!

— Нечего церемониться, бери пернач!

Кто-то проворно выдернул из-за пояса у связанного Лыська пернач и подал его в руки Сирку.

— Бери, Сирко, бери, казак! — уговаривали растерявшегося казака товарищи.

— Начальствуй на Сечи, а станешь такою собакой, как Лысько, только себя уважать и казакам обиды чинить, — так и тебе такая же судьба будет… — поучительно говорили другие, указывая Сирку на Леонтия Лыська, который корчился от злобы под телегой рядом с замершим от страха Цыбеиком.

— Нехай Сирко скажет, что думает!

— Нехай говорит, сучий сын! — требовали третьи, успевшие уже вытянуть добрую кварту оковытой, хотя идти на радный круг под хмельком считалось преступлением.

Сирко снова поклонился на все четыре стороны, отдельно поклонился Гуляй-Дню, выпрямился и сразу точно вырос над толпой. Гордо держал голову, над которою ветер взвихрил длинный, как воронье крыло, оселедец.

— Товарищи, сечевики и казаки низовцы, братья по оружию! — Сирко перевел дыхание и заговорил еще громче: — Не хотел я быть кошевым, видит бог…

— Мы лучше видим, хотел, хотел! — завопил кто-то из толпы.

Сирко не стал спорить. О другом теперь шла речь.

— Товарищи, благодарю вас и кланяюсь земно, что веру свою ко мне явили. Вы, низовики, идите на Чигирин, рубите под корень иуду Выговского, спешите соединиться с русским войском, чтобы вместе на панов-ляхов ударить, а мы здесь всею Сечью стоять будем супротив басурманов и не пустим их, гадюк, на Украину, не дадим ясырь брать и землю нашу разорять…

— Не дадим! — взорвалось тысячеголосо над лугами, отлого сбегавшими к Днепру.

— Не дадим! — звучало над широким Днепром.

Гуляй-День радостно улыбнулся. Этого он и хотел, этого и ждал только. Соскочил с воза, держа в руках малиновое знамя. Обиял одною рукой Сирка, расцеловались, как братья.

Одобрительными возгласами загудел радный круг. Точно гром катил свои оглушительные раскаты над островом Песковатым.

Сирко преклонил колено и прижал край знамени к губам. То же сделал и Гуляй-День.

А когда затихли возгласы, Гуляй-День и Сирко ужо стояли рядом на возу.

И в этот миг, окинув ряды казаков, Гуляй-День почувствовал: все здесь, стоящие тесно, плечом к плечу, изверились в доброй воле старшинской шляхты, которая не только их обидеть готова, но и самого гетмана, потеряв всякий стыд, поносит и своим предательством век ему укоротила; все, кто собрался здесь, старые и молодые, сильные и слабые, испытанные и закаленные в битвах, и те, что только берутся за саблю, — все, над чьими головами реет на ветру малиновый стяг, полученный им, Гуляй-Днем из рук самого гетмана, — жизни своей не пощадят, а не отдадут край родной на поругание панам-ляхам и басурманам…

Гуляй-День знал твердо: придет войско русское, вся Русь подымется снова, чтобы не осуществились, черные замыслы врагов лютых. Теперь не то, что было когда-то. «Вот оно, твое войско, Хмель, — подумал Гуляй-День. — Кабы встал ты и поглядел, порадовалось бы твое сердце. Не посрамили мы тебя; вот мы — твоя надежда единая, которая никогда не предаст края родного; вот мы, кто не посрамит твой малиновый стяг. Жил ты между нами, и мы твою руку держали, когда начал ты край родпой оборонять, волю нам добывать, чужаков-захватчиков искоренять на родной земле. Тебе были мы благодарны, когда ты помыслы наши сердцем подслушал, объединил пас на веки вечные с Москвою. Потому теперь мы в крепости и силе».

Рьяно летит ветер над степью. Пригибает камыши в плавнях. Катит курай, играет ковылем. Лазурью сияют на солнце воды днепровские. И сам не замечает того Гуляй-День, как мысли его рвутся из уст сильными, чеканными словами, да такими, что все казаки, весь радный круг стоит окаменев, ловя каждое слово.

Широки степи Украины, полноводны реки ее, густы леса, чудесны города и села, а всего краше люди! Их-то, людей, тысячи тысяч, с руками, натруженными в целодневной работе, с мыслями, добрыми для родной земли, видит, кажется, всех в этот миг Гуляй-День, когда говорит.

— Не нарушим присяги нашей, не дождутся того лютые вороги земли нашей. Едины будем с Москвою, с людьми русскими, и неодолимы будем вовек тогда. С Москвою славною, матерью нашей, которая пришла к нам на помощь в тяжкие дни, будем навеки едины и неразлучны!

— Навеки с Москвою! — горячо воскликнул Федор Подопригора.

— С Москвою навеки!

— Смерть врагам земли русской!

— Слава народу русскому!

— Слава!

Под самое небо рвались победные возгласы всего казачьего круга. Жарко горели глаза у Галайды и Чуйкова, у Хомы Моргуна и Пивторакожуха, у Григория Окуня и Подопригоры, у Семена Лазнева и Ивана Сирка… Гуляй-День всех их видел, давних побратимов, — вместе и счастья изведали, и горя хлебнули… И то, что они здесь, в рядах воинов, которые собрались идти искоренять предателей, спасать край родной, полнило сердце его ясною и нерушимою верой.

Всем сердцем своим Иван Гуляй-День ощутил: нет такой силы на свете, которая могла бы теперь возвратить родной край в шляхетскую неволю или отдать его на поругание басурмана, оторвать его от матери-Москвы.

Высоко над казачьим кругом крылато пламенел малиновый стяг!..

1945–1953

Примечания

1

Пресвятая богородица! (лат.).

2

Капличка — небольшая часовенка, молельня, божничка.

3

Оковытая — горелка (от латинского «аква витэ» — вода жизни).

4

Гармата — пушка. Здесь игра слов: гармаш — пушкарь (укр.).

5

Око — мера жидкости, примерно 1–1,5 л.

6

Украина в XVII–XVIII столетиях делилась на полки с полковниками во главе, подчиненными гетману.

7

Медведик — старинный украинский сосуд для вина.

8

Аллах милостив! (татарск.)

9

Довбыш — литаврщик.

10

Сто лет! (польск.)

11

Домашняя война (лат.).

12

Война с рабами (лат.).

13

Так назывались тогда Спасские ворота.

14

Чумацкий Воз — созвездие Большой Медведицы.

15

Яловец — можжевельник.

16

Цап — козел (укр.).

17

Трамонтан — название ветра.

18

Мы согласны! (франц.)

19

Ваше величество! Я вам бесконечно благодарен! (франц.)

20

Да будет благословенна матерь божия! (польск.)

21

Да здравствует Речь Посполитая от моря до моря! (польск.)

22

С вами бог! (лат.)

23

О! Это колоссально! (нем.)

24

Названия старинных дорогих тканей.

25

Магдебургское право — существовало на Украине в XIII–XVIII веках; означало освобождение, хотя и неполное, от центральной власти, власти магнатов.

26

«К вящей славе божией» — девиз ордена иезуитов (лат.).

27

Сайгак — дикая степная овца, вид антилопы.

Content

Натан Рыбак
ПЕРЕЯСЛАВСКАЯ РАДА
Том 2

КНИГА ПЯТАЯ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

КНИГА ШЕСТАЯ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

КНИГА СЕДЬМАЯ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

КНИГА ВОСЬМАЯ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

Примечания