Э. О. Чировици

Книга зеркал

Роман

E. O. Chirovici

The Book of Mirrors

Copyright © 2017 by E. O. Chirovici

All rights reserved

© А. Питчер, перевод, 2017

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2017

Издательство АЗБУКА®

Моей жене, Микаэле, за то, что она никогда не забывает, кто мы и откуда

Что – мы? что – не мы? Сон тени – Человек.

Пиндар. Пифийские песни. Ода 8 «Алкмеон» (Аристомену Эгинскому), строки 96–97.

Перевод М. Л. Гаспарова

Человек часто бывает не самим собой, а кем-то другим.

Оскар Уайльд. Тюремная исповедь.

Перевод Р. Райт-Ковалевой, М. Ковалевой

Часть первая

Питер Кац

Воспоминания – как пули. Одни пролетают мимо и только пугают. А другие впиваются в плоть и разрывают тебя в клочья.

Ричард Кадри. Убить мертвых

Заявку на публикацию я получил в январе, когда все сотрудники агентства еще маялись послепраздничным похмельем.

Электронное письмо ловко миновало папку со спамом и оказалось в папке входящих сообщений, затерявшись среди нескольких десятков других. Прочтенное мельком, оно меня все же чем-то зацепило. Я распечатал его вместе с приложенным отрывком рукописи, сложил листки в ящик стола и, отвлеченный неотложными делами, забыл о них до конца месяца. Перед длинным уик-эндом в День Мартина Лютера Кинга я снова наткнулся на заявку в кипе тех, с которыми собирался ознакомиться в выходные.

В письме за подписью Ричарда Флинна говорилось следующее:

Уважаемый Питер!

Меня зовут Ричард Флинн. Двадцать семь лет назад я был студентом факультета английской филологии в Принстоне. Я мечтал стать литератором, напечатал несколько рассказов и даже написал роман в сто тысяч слов, однако отчаялся его опубликовать, получив отказы от ряда издательств (сейчас роман мне представляется посредственным и скучным). После этого я устроился на работу в небольшое рекламное агентство в Нью-Джерси, и моя карьера до сих пор связана с рекламой. Поначалу я внушал себе, что реклама – своего рода литературное творчество и что в один прекрасный день я вернусь к писательской деятельности. Разумеется, этого не случилось. По-моему, большинство из нас с возрастом приобретает злополучную способность запирать юношеские мечты в сейф и хоронить его на дне Ист-Ривер. Признаюсь, не избежал этой участи и я.

И все же несколько месяцев назад внезапное известие напомнило мне о ряде трагических событий, происшедших осенью и зимой 1987-го, в последний год моего обучения в Принстоне. Наверное, и с вами подобное случалось: вроде бы совершенно забываешь о чем-то или о ком-то, а потом вдруг оказывается, что эти воспоминания все время скрывались в каком-то тайнике сознания и до сих пор сохранили свежесть и непосредственность – будто открываешь чулан со всяким барахлом, ненароком сдвигаешь что-то на полке, а оттуда обрушивается целая лавина старья.

Вот и эта новость стала своего рода запалом; размышляя о скрытом в ней смысле, я сел за стол, начал переносить свои воспоминания на бумагу и остановился лишь после полуночи, написав не меньше пяти тысяч слов, как будто внезапно вспомнил о своем призвании, дотоле совершенно забытом. Я отправился в ванную почистить зубы перед сном, а из зеркала на меня смотрел кто-то другой.

Впервые за долгие годы я уснул без снотворного, а на следующий день взял в рекламном агентстве двухнедельный отпуск по болезни и продолжил писать.

Все события тех месяцев 1987 года, с необычайной отчетливостью возникшие перед мысленным взором, я воспринимал теперь ясно, в мельчайших подробностях. Разум, очнувшись от долгого оцепенения, воссоздавал яркие картины событий, участниками которых были Лора Бейнс, профессор Джозеф Видер и я сам.

Случившаяся трагедия в то время вызвала газетную шумиху. Из-за пристального внимания полицейских и журналистов мне пришлось оставить Принстон и завершить образование в Корнелле. Там, в скучной и пыльной Итаке, я провел два года, получив наконец степень магистра гуманитарных наук. Однако же никто не знал всей правды о событиях, навсегда изменивших мою жизнь.

Как упоминалось выше, правда стала мне известна всего три месяца назад, и я решил поведать ее миру, несмотря на горькую обиду и разочарование, гложущие меня до сих пор. Боль и гнев зачастую придают не меньше сил, чем любовь; плод моих трудов – эта рукопись, причинившая мне немало физических и душевных страданий. В соответствии с требованиями, изложенными на вашем веб-сайте, прилагаю ознакомительный отрывок; если он вас заинтересует, я готов представить полный текст под рабочим названием «Книга зеркал».

Пожалуй, на этом я прервусь, чтобы уложиться в требуемые пятьсот слов. О себе скажу лишь, что родился и вырос в Бруклине, не женат и бездетен – наверное, потому, что так и не смог забыть Лору. Мой брат Эдди живет в Филадельфии, но видимся мы редко. На поприще рекламы я не достиг особых успехов, но и провальной мою карьеру не назовешь; я влачу удручающе обыденное существование среди вавилонского столпотворения. За годы работы я дослужился до старшего копирайтера в агентстве средней руки на Манхэттене, неподалеку от Челси, где живу вот уже двадцать лет. Я не езжу в «порше», не заказываю люксы в пятизвездочных отелях, но и не тревожусь о завтрашнем дне, то есть денег мне хватает.

Благодарю за внимание. По возможности уведомите меня, заинтересовала ли вас рукопись. Адрес и телефон прилагаются.

С уважением,

Ричард Флинн

Далее следовал адрес – где-то рядом с вокзалом Пенн-стейшн. Район мне был хорошо знаком – я и сам там когда-то жил.

В целом заявка была необычной.

За пять лет работы в литературном агентстве «Бронсон и Мэттерс», где я начинал младшим помощником, мне довелось ознакомиться с сотнями, если не тысячами заявок от авторов. Агентство рассматривало любые заявки, но в основном поступавшие предложения были написаны неуклюже, безжизненно, стандартно, так что создавалось ощущение, будто автор обращается не к тебе лично, а рассылает типовые письма в сотни адресов, почерпнутых из реестра литературных агентов. Вдобавок многие заявки содержали избыточную, бесполезную информацию. Письмо Ричарда Флинна выгодно отличалось от них: оно было продуманно, хорошо написано, и от него веяло человеческой теплотой. Он не упоминал, что связался только со мной, но отчего-то хотелось думать, что по какой-то лишь ему ведомой причине он обратился именно ко мне.

Я невольно проникся необъяснимой симпатией к автору письма и, надеясь, что рукопись мне понравится, полагал, что смогу дать положительный ответ. Я отложил остальные рукописи, заварил кофе, уселся на диван в гостиной и начал читать присланный отрывок.

Глава первая

Для большинства американцев 1987-й был годом невиданного взлета и неожиданного крушения фондового рынка, годом Ирангейта[1], пошатнувшего репутацию Рональда Рейгана, и годом, когда мыльная опера «Дерзкие и красивые» заполонила экраны телевизоров. В 1987 году я впервые влюбился – и впервые поверил в существование дьявола.

Вот уже три года я учился в Принстоне, где жил в уродливом старом доме на Байярд-стрит, между библиотекой богословской семинарии и музеем изящных искусств. Первый этаж занимала гостиная, смежная с кухней, а на втором этаже размещались две просторные спальни, каждая со своей ванной комнатой. От дома до Маккош-Холла, где проводились лекции и семинары по английской литературе, было двадцать минут ходу.

Однажды в октябре я вернулся домой и, к своему неимоверному удивлению, обнаружил на кухне высокую стройную девушку с длинными белокурыми волосами, разделенными на прямой пробор. Она приветливо взглянула на меня сквозь стекла очков в широкой оправе, придававших ей одновременно и суровый, и сексапильный вид, и продолжила безуспешные попытки выдавить горчицу из тюбика, не замечая, что отверстие запечатано фольгой. Я отвинтил крышку, сковырнул фольгу и вернул тюбик незнакомке, которая тут же размазала густую желтую массу по толстой, только что отваренной сосиске.

– Спасибо, – произнесла девушка, нисколько не смущаясь говора, характерного для уроженцев Среднего Запада. – Хочешь?

– Нет, спасибо. Кстати, меня зовут Ричард Флинн. А ты – моя новая соседка?

Кивнув, она торопливо прожевала кусок сосиски, проглотила и ответила:

– Лора Бейнс. Приятно познакомиться. Слушай, а тот тип, который прежде здесь жил, – он что, ручного скунса держал? Вонь такая, что волосы кудрями завиваются. Ну, я все равно буду все перекрашивать. Да, и с титаном что? Я полчаса ждала, пока вода нагреется.

– Он курил, – объяснил я. – В смысле мой прежний сосед, не титан. И не только табак. А потом взял академический отпуск и уехал домой. Хорошо, что хозяйка не потребовала с него арендной платы за весь год. А с титаном три водопроводчика боролись, но так и не починили. Ну, надежда умирает последней…

– Скатертью дорожка, – сказала Лора, обращаясь к уехавшему жильцу, а потом кивнула на микроволновку в углу. – Я попкорна сейчас сделаю, а потом телевизор посмотрю – по Си-эн-эн Джессику будут показывать.

– Джессика – это кто?

Тренькнул звоночек микроволновки, давая знать, что горячий попкорн пора пересыпать в большую стеклянную миску, которую Лора достала из шкафчика над мойкой.

– Джессика Маклюр[2] – девчушка, которая в колодец упала, в Техасе, – объяснила она, протяжно выговаривая гласные. – По Си-эн-эн в прямом эфире спасательные работы. Не слыхал, что ли? Все только об этом и говорят.

Лора пересыпала попкорн в миску и поманила меня за собой в гостиную.

Мы уселись на диван, и Лора включила телевизор. Уставившись на экран, мы молча следили за происходящим. Стоял теплый октябрь, дождей почти не было. За окнами сгущались тихие сумерки. Близ церкви Святой Троицы загадочно темнел парк.

Лора доела сосиску, рассеянно зачерпнула горсть попкорна. Обо мне она словно бы забыла. На экране какой-то инженер-строитель объяснял репортеру, как продвигается рытье параллельной шахты, по которой спасатели спустятся под землю и вытащат ребенка. Лора скинула шлепанцы, подобрала ноги под себя. Ногти на пальцах ног были выкрашены пурпурным лаком.

– А ты что изучаешь? – наконец спросил я.

– Психологию, – ответила она, не отрывая взгляда от экрана. – Второй диплом. Первый в Чикагском университете получила, по математике. А родилась и выросла в Эванстоне, штат Иллинойс – ну, там, где все табак жуют и кресты палят, знаешь?

Я сообразил, что она на пару лет старше, и несколько напрягся – в юности даже небольшая разница в возрасте кажется огромной.

– А я-то думал, что это только в Миссисипи. Нет, в Иллинойс меня не заносило – я родился и вырос в Бруклине, а на Среднем Западе только раз бывал. Мне лет пятнадцать было, мы с отцом поехали рыбачить в Миссури, на плато Озарк. И в Сент-Луис проездом заглянули. А почему тебя после математики на психологию потянуло?

– Ну, меня в школе гением считали, – сказала Лора. – В старших классах я все время на математических олимпиадах выигрывала, даже на международных, а к двадцати одному году получила диплом магистра. Мне аспирантуру предлагали, но я от всех грантов отказалась и приехала в Принстон психологию изучать. А первый диплом помог мне получить место в исследовательской программе.

– Здóрово. Только я не об этом спрашиваю.

– Потерпи, узнаешь. – Она стряхнула попкорновые крошки с футболки.

Я хорошо помню, что на Лоре были джинсы – варенки с зипперами, по тогдашней моде, – и белая футболка.

Лора подошла к холодильнику за банкой кока-колы, спросила, не принести ли и мне, открыла обе банки, воткнула в них соломинки и вернулась на диван.

– Летом, сразу после выпуска, я влюбилась в парня из Эванстона, он домой на каникулы приехал из Массачусетского технологического института, компьютеры там изучал. Симпатичный такой, умный. Джон Финдли. Он меня на два года старше, мы по школе друг друга смутно помнили. А через месяц его у меня увели. Джулия Крейг, тупая как пробка, из тех мартышек, что два десятка слов затвердили, ноги научились брить и с вилкой и ножом обращаться. Так вот, меня осенило, что в интегралах и уравнениях я разбираюсь, но совершенно не понимаю мыслительный процесс людей вообще и мужчин в частности. Ну, для того чтобы не провести всю оставшуюся жизнь в обществе кошек, морских свинок и попугайчиков, я и решила поступить на факультет психологии, потому и приехала в Принстон. Поначалу мама отговорить меня пыталась, хотя хорошо знает, что я скорее на помеле летать выучусь, чем свое решение изменю. Вот, сейчас я на последнем курсе и нисколечко не жалею.

– И я на последнем курсе. Так ты разобралась, в чем хотела? – спросил я. – В смысле, мыслительный процесс мужчин изучила?

Она, в первый раз взглянув мне в глаза, ответила:

– Не знаю. Впрочем, каких-то успехов добилась. Джон со своей годзиллой расстался через пару недель, только я на его звонки не отвечала, хотя он несколько месяцев названивал. Наверное, я слишком переборчивая.

Она допила кока-колу и поставила жестянку на стол.

Мы смотрели телевизор, где все еще показывали операцию по спасению девчушки из Техаса, болтали почти до полуночи, пили кофе, иногда выходили в сад покурить «Мальборо» – сигареты Лора принесла из своей спальни. Я помог Лоре перетащить вещи из багажника старенького «хендая», запаркованного в гараже, и собрать платяной шкаф.

Лора оказалась очень милой, веселой и весьма начитанной. Я достиг того возраста, когда в молодых людях безудержно играют гормоны. Девушки у меня не было, а секса хотелось ужасно, однако я хорошо помню, что даже не мечтал заманить Лору в постель. Я считал, что у нее наверняка есть парень, хотя мы с ней об этом не говорили. Впрочем, мысль о том, что моей соседкой по дому стала девушка, будоражила воображение; внезапно я получил возможность прикоснуться к женским тайнам.

На самом деле в университете мне совсем не нравилось, очень хотелось поскорее получить диплом и уехать.

Я родился и вырос в Бруклине, в Вильямсбурге, рядом с Гранд-стрит, где в то время жилье стоило гораздо дешевле, чем сейчас. Мама была школьной учительницей, преподавала историю в одной из школ Бедфорд-Стейвесанта, а папа работал фельдшером в больнице округа Кингс. Хотя по происхождению я и не из рабочей семьи, из-за района, в котором мы жили, я полагал, что родители – из синих воротничков.

Детство мое прошло безбедно, семья не нищенствовала, хотя родители и не могли позволить себе особой роскоши. В многоязычной среде Бруклина я чувствовал себя как рыба в воде. Семидесятые годы были трудным временем для Нью-Йорка; помнится, многие жили впроголодь, а преступность цвела пышным цветом.

В Принстоне я вступил в несколько студенческих обществ и в один из знаменитых трапезных клубов на Проспект-авеню, часто встречался с членами братства Треугольника – актерами-любителями.

Несколько своих рассказов, написанных перед окончанием школы, я представил на суд литературного кружка с пафосным названием. Кружком руководил относительно известный писатель, которого тогда пригласили читать курс лекций. Участники кружка, как могли, издевались над английским, сочиняя бессмысленные поэмы; как только выяснилось, что мои рассказы были классическими по форме и содержанию, а вдохновение я черпал в произведениях Хемингуэя и Стейнбека, меня объявили моральным уродом. В общем, год спустя все свободное время я проводил в библиотеке или дома, в одиночестве.

Принстонские студенты по большей части были выходцами из семейств среднего класса, с Восточного побережья. Их родители, напуганные шестидесятыми, когда весь мир как будто перевернулся, воспитывали своих отпрысков так, чтобы не допустить повторения недавних безумств. Итак, в шестидесятые была музыка, марши протеста, лето любви, эксперименты с наркотиками, Вудстокский рок-фестиваль и противозачаточные средства. В семидесятые – конец кошмарной войны во Вьетнаме, расцвет дискотек, клеши и освобождение от расовых предрассудков. Восьмидесятые же казались мне совершенно непримечательным временем; ничего не происходило, мое поколение опоздало на нужный поезд. Рональд Рейган, как хитрый старый шаман, вызвал к жизни дух пятидесятых, замутняя сознание нации. Деньги сметали с пьедесталов всех богов, готовясь к победному шествию по стране, а улыбчивые златокудрые херувимы в стетсонах набекрень распевали гимны, восхваляя свободу частного предпринимательства: «Молодец, Ронни! Так держать!»

Принстонские студенты, как по мне, были снобами и конформистами, хотя и старались изо всех сил выглядеть бунтовщиками, дабы соответствовать традиционному образу Лиги плюща, сложившемуся в предыдущие десятилетия. Принстон всегда славился своими традициями, но мне они казались нелепым притворством – время лишило их всякого смысла.

Преподавателей я считал посредственностями и неудачниками, которые больше всего на свете боялись потерять свои важные посты. Те студенты, которые изображали из себя марксистов и революционеров, хотя и жили припеваючи на родительские денежки, не расставались с толстенным томом «Капитала», а те, кто именовал себя консерваторами, вели себя с важностью потомков того самого пилигрима на «Мейфлауэре», который, сидя на высокой мачте, первым крикнул: «Земля!» Для первых я был представителем мелкой буржуазии, которую надо презирать как класс и топтать все соответствующие моральные ценности, а для вторых – бруклинским нищебродом, который каким-то образом проник на священную землю принстонского кампуса, преследуя сомнительные и наверняка порочные цели. В общем, Принстон казался мне местом, населенным чванными роботами, говорящими с бостонским акцентом.

Вполне возможно, что все это существовало лишь в моем воображении. Решение стать писателем я принял еще в школе и постепенно составил мрачное и скептическое представление об окружающем меня мире с неоценимой помощью Кормака Маккарти, Пола Остера и Дона Делилло. Меня не покидала уверенность в том, что настоящий писатель должен быть разочарованным в жизни одиночкой, однако при этом исправно получать огромные гонорары и отдыхать в роскошных европейских отелях. Я говорил себе, что если бы Сатана не поразил Иова проказою лютою и не усадил бы его на гноилище, то человечество лишилось бы шедевра мировой литературы.

Стараясь проводить как можно меньше времени на кампусе, по выходным я уезжал в Нью-Йорк. Там я бродил по букинистическим магазинчикам Верхнего Ист-Сайда, смотрел спектакли в крошечных театрах Челси, ходил на концерты Билла Фризелла, Сесила Тейлора и Sonic Youth[3] в клубе «The Knitting Factory», недавно открывшемся на Хьюстон-стрит. Я часто сидел в кафе на Миртл-авеню или же, перейдя по мосту в Нижний Ист-Сайд, обедал с родителями и младшим братом Эдди, в то время еще старшеклассником, в одном из местных ресторанчиков, где все друг друга знали.

Экзамены я сдал без особого труда, хоть и не с блестящими результатами, но с хорошими оценками – это ни у кого не вызывало нареканий и оставляло мне время для литературного труда. Я написал десятки рассказов и начал роман – впрочем, дальше первых глав так и не продвинулся. Я печатал свои творения на стареньком «ремингтоне», который папа нашел на чердаке, отремонтировал и подарил мне в день отъезда в колледж. После многократного перечитывания и правки написанное обычно отправлялось в корзину для бумаг. Словно шимпанзе, восхищенно взирающий на женщину в красном платье[4], я бессознательно подражал своим любимым авторам.

В силу разных причин наркотиками я не увлекался. Травку я впервые попробовал в четырнадцать лет, на экскурсии в ботанический сад. Мой одноклассник, Мартин, принес два косячка, и мы с приятелями выкурили их на шестерых в укромном уголке, с восторгом представляя, что погружаемся в мутные воды преступного мира. В старших классах я еще пару раз курил марихуану и напивался дешевым пивом на вечеринках в каких-то притонах на Дриггс-авеню, но, к облегчению родителей, не испытывал удовольствия ни от наркотиков, ни от выпивки. В семидесятые те, кто сворачивал на кривую дорожку, о приличной работе не мечтали – обычно они умирали либо от ножа в переулке, либо от передоза. В школе я учился прилежно, окончил на «отлично», и меня были готовы зачислить и в Корнеллский, и в Принстонский университеты. Я выбрал Принстон – тогда он считался более прогрессивным.

В те годы на телевидении еще не было бесконечной череды передач, где бездарностей заставляют петь, сносить оскорбления вульгарных ведущих или забираться в бассейны, полные змей. Американские программы телевизионного вещания тогда еще не превратились в повесть, рассказанную дураком, где много и шума, и страстей, но смысла нет[5]. Однако меня не интересовали ни лицемерные политические дебаты, ни дурацкие шутки, ни глупые фильмы о глянцевых подростках. Немногие достойные репортеры и продюсеры, которые удержались в телестудиях с шестидесятых и семидесятых годов, теперь казались древними динозаврами, наконец-то заметившими метеорит, что грозил стереть их с лица земли.

Как выяснилось, Лора любила по вечерам смотреть дурацкие телепередачи, утверждая, что таким образом ее мозг расслабляется, позволяя переработать, систематизировать и сохранить всю информацию, накопленную за день. Так что осенью 1987 года от Рождества Христова я с мазохистским удовольствием проводил много времени перед телевизором: мы с Лорой, сидя на диване, обсуждали ток-шоу, новости и мыльные оперы, как два брюзги в ложе театра маппетов[6].

О профессоре Джозефе Видере она рассказала мне не сразу и только к Хеллоуину призналась, что с ним знакома. В те годы Видер был одним из самых известных профессоров, преподававших в Принстоне, и его считали своего рода Прометеем, раскрывшим человечеству тайну огня. Мы с Лорой смотрели ток-шоу Ларри Кинга[7], куда Видера пригласили поговорить о наркомании: за день до передачи в лесу близ города Юджин, штат Орегон, от передоза умерли трое молодых людей. Выяснилось, что профессор Видер был, по выражению Лоры, ее «хорошим другом».

К тому времени я, сам о том не догадываясь, уже в нее влюбился.

Глава вторая

Последующие недели стали счастливейшими в моей жизни.

Лекции по психологии читались в Грин-Холле, всего в нескольких минутах ходьбы от Маккош-Холла и Дикинсон-Холла, где проходили лекции и семинары по английской литературе, так что мы с Лорой много времени проводили вместе – в Файерстоунской библиотеке, по дороге домой мимо стадиона, в Музее искусств или в одном из многочисленных кафе по соседству, а иногда даже уезжали на поезде в Нью-Йорк, ходили в кино, смотрели «Грязные танцы», «Космобольцев» и «Неприкасаемых».

На факультете психологии у Лоры было много друзей. С некоторыми она меня познакомила, но в основном предпочитала проводить время со мной. Наши музыкальные вкусы разнились: она любила тогдашних новомодных исполнителей – Лайонела Ричи, Джорджа Майкла и Fleetwood Mac, но терпеливо слушала и мои диски – джаз и альтернативный рок.

Иногда мы сидели и болтали до самого утра, подбадриваемые кофе и сигаретами, а потом, вздремнув часок-другой, полусонными отправлялись на лекции. Свою машину Лора водила редко, мы оба любили ходить пешком или ездить на велосипедах. Когда ей не хотелось смотреть телевизор, она включала игровую приставку NEC и мы гоняли по экрану уточек или рыбку Бабблс в игре «Клу-клу-ленд».

Однажды, когда мы играли уже несколько часов, Лора сказала:

– Ричард… – (Она никогда не называла меня Ричи или Диком.) – А знаешь, что мы, в смысле наш мозг, по большей части не отличаем вымысел от действительности? Поэтому мы и способны рыдать и смеяться над фильмами, хотя прекрасно знаем, что перед нами – всего лишь представление, что вся история выдумана писателем. Без этого «изъяна» мы ничем не отличались бы от РОБов.

РОБом называли игрушечного робота, изобретенного японцами для развлечения одиноких подростков. Лора мечтала обзавестись такой игрушкой, назвать ее Армандом и научить подавать кофе в постель или покупать цветы, чтобы поднять хозяйке настроение. Ей было невдомек, что я без всякого обучения был готов делать для нее все это – и многое другое.

Что такое боль, понимаешь лишь тогда, когда уязвлен так глубоко, что все остальные обиды и огорчения представляются пустяковыми царапинами. За полгода до начала нового семестра, ранней весной, невзгоды моей студенческой жизни в Принстоне затмила горькая утрата – скончался мой отец.

Он умер на работе – от инфаркта, почти мгновенно. Не помогло даже своевременное вмешательство коллег: он скончался спустя час, после того как упал в вестибюле хирургического отделения на третьем этаже больницы. Пока мама оформляла все необходимые документы, мой брат сообщил мне горестную весть по телефону.

Первым же поездом я приехал домой, где уже собрались родственники, друзья и соседи. Отца похоронили на кладбище «Эвергрин», а вскоре, в начале лета, мама решила вместе с Эдди переселиться в Филадельфию, где жила ее младшая сестра, Корнелия. В последующие недели я с ужасом осознал, что все, связывавшее меня с детством, безвозвратно исчезнет и я больше никогда не войду в трехкомнатную квартиру, где провел всю свою жизнь.

Я и прежде подозревал, что мама не любит Бруклин и что она согласилась жить там только ради отца. Мама была женщиной, склонной к меланхолии, и не расставалась с книгами – сказывалось воспитание, полученное в доме ее отца, Рейнхардта Кнопфа, немца по происхождению и лютеранского пастора. Мой дед, высокий суровый старик, жил в Квинсе, в безукоризненно чистом доме с крошечным задним двориком. Даже трава на лужайках выглядела тщательно причесанной. Моя бабушка, мамина мама, умерла при рождении Корнелии. Новой женой дед не обзавелся и воспитывал двух дочерей в одиночку.

Он умер от рака, когда мне было десять лет, но до его смерти мама иногда заводила разговор о переезде в Квинс – в чистое, приличное место, как она его называла, – чтобы быть поближе к отцу. Увы, все ее просьбы были напрасны: отец мой, Майкл Флинн, упрямый ирландец, коренной уроженец Бруклина, наотрез отказывался сниматься с насиженного места.

Так что мой отъезд в Принстон и начало обучения в колледже совпало с переездом матери и брата в Филадельфию. К моменту нашей встречи с Лорой до меня только начало доходить, что в Бруклин я теперь смогу приезжать лишь как гость. Я чувствовал себя ограбленным до нитки. Все мои вещи перевезли в Филадельфию, в трехкомнатную квартиру на Джефферсон-авеню, у центрального вокзала. Я навестил родных вскоре после переезда и сразу же понял, что эта квартира никогда не станет мне домом. Вдобавок доходы семьи резко сократились. Мои скромные успехи в учебе не давали мне права на стипендию, поэтому для оплаты обучения пришлось подрабатывать.

Отец умер так неожиданно, что я не мог привыкнуть к этой мысли и постоянно думал о нем как о живом. Присутствие тех, кого нет с нами, часто ощущается острее. В память о них – тех, какими их помним, – мы делаем именно то, чего они безуспешно добивались от нас при жизни. Смерть отца заставила меня сильнее осознать ответственность за свое поведение и не воспарять над повседневностью. Живые, постоянно ошибаясь, быстро наделяют усопших ореолом непогрешимости.

Итак, моя дружба с Лорой завязалась в то время, когда я чувствовал себя очень одиноким, и ее присутствие стало для меня необычайно важным.

За две недели до Дня благодарения погода ухудшилась. Примерно тогда Лора и предложила познакомить меня с профессором Видером. Он был научным руководителем исследовательского проекта, по материалам которого Лора собиралась писать докторскую диссертацию.

Лора изучала когнитивную психологию, новую в то время область науки, – компьютеры завоевывали все больше и больше места в жизни людей, и термин «искусственный интеллект» был у всех на устах. Многие искренне считали, что лет через десять мы будем вести содержательные беседы с тостерами и обращаться за советами к стиральным машинам.

Лора рассказывала о своих исследованиях, но я мало что в них понимал и с эгоизмом, свойственным молодым людям, не пытался в них разобраться. Я узнал, что профессор Видер, получивший образование в Европе и защитивший докторскую диссертацию по психиатрии в Кембриджском университете, сейчас завершал работу над важным исследованием. Лора говорила, что результаты этого исследования выведут на качественно иной уровень наше представление о работе человеческого мозга, о его реакции на умственные раздражители. Из рассказов Лоры я понял лишь, что это имеет какое-то отношение к памяти и к тому, как формируются воспоминания. Лора утверждала, что ее познания в математике стали огромным подспорьем Видеру: точные науки всегда были его ахиллесовой пятой, а его исследования опирались на математические формулы для расчета переменных.

Вечер моей первой встречи с Видером навсегда остался в моей памяти, хотя и по несколько иной причине.

Однажды в середине ноября, в субботу, мы, вытряхнув из карманов последние деньги, купили бутылку «Кот-дю-рон руж» (его очень нахваливал продавец) и отправились в гости к профессору. Он жил в Западном Виндзоре, и Лора решила, что туда лучше поехать на машине.

Двадцать минут спустя мы припарковались у особняка в стиле королевы Анны, окруженного невысокой стеной, на берегу небольшого озера, загадочно поблескивавшего в сумерках. За распахнутыми воротами простирался ухоженный газон, обсаженный кустами роз и ежевики; его пересекала дорожка, усыпанная гравием. Слева на лужайке рос огромный дуб, безлистая крона которого нависала над черепичной крышей особняка.

Лора позвонила в дверь, и на порог вышел высокий, крепко сбитый мужчина – почти лысый, с окладистой седой бородой, спускавшейся на грудь. Джинсы, кроссовки и зеленая футболка «Тимберленд» с закатанными до локтя рукавами делали его похожим на футбольного тренера, а не на знаменитого университетского профессора, который собирался всколыхнуть мир науки своими открытиями. Профессор Видер держался как человек, уверенный в своей правоте.

Он крепко пожал мне руку и расцеловал Лору в обе щеки.

– Рад знакомству, Ричард, – сказал он неожиданно молодым голосом. – Лора мне о вас рассказывала.

В просторной прихожей с высоким потолком и картинами на стенах мы повесили пальто на вешалку, а профессор продолжил:

– Обычно она весьма язвительно отзывается о своих знакомых, но о вас я слышу от нее только хорошее. Мне очень хотелось с вами познакомиться. Проходите, проходите.

Мы вошли в огромную двухуровневую комнату; один ее конец занимала открытая кухня с гигантским рабочим столом посредине, над которым были развешаны медные кастрюли и сковороды. У западной стены стоял еще один стол, письменный, с бронзовыми ручками и петлями, заваленный бумагами, книгами и карандашами; к нему было придвинуто кожаное кресло.

Аппетитный запах еды смешивался с ароматом табачного дыма. Мы уселись на диван, обтянутый тканью с восточным рисунком, и профессор вручил нам по бокалу джина с тоником, объявив, что принесенное нами вино прибережет для ужина.

Среди роскошного убранства я чувствовал себя неловко – в доме, как в музее, было много картин, бронзовых статуй и антиквариата. До блеска натертые полы были устланы ковриками ручной работы. В таких домах мне прежде бывать не доводилось.

Профессор налил себе скотча с содовой и, усевшись в кресло напротив дивана, прикурил сигарету.

– Ричард, дом я купил пять лет назад и два года потратил на то, чтобы привести его в порядок. На месте озера было затхлое болото с комарами. А теперь мой приятель, который в недвижимости разбирается, уверяет, что стоимость особняка удвоилась.

– Ничего себе, – сказал я.

– Я потом вам библиотеку покажу, на втором этаже. Вот ею я больше всего горжусь, все остальное – пустяки. Надеюсь, вы ко мне еще придете. Я иногда устраиваю субботние вечеринки – ничего особенного, так, посиделки с друзьями и коллегами. Ну и в последнюю пятницу месяца играю в покер с приятелями – по маленькой, так что вам разорение не грозит.

С полчаса прошло в непринужденной беседе, и к тому времени, как мы сели ужинать (Видер приготовил спагетти-болоньезе, по рецепту итальянского коллеги), все мое смущение исчезло, – казалось, мы уже давно знакомы.

Лора почти не принимала участия в разговоре: она подавала еду, а после ужина убрала со стола и загрузила посудомойку. К Видеру она обращалась запросто, по имени – Джо. Видно было, что в роли хозяйки она выступает не в первый раз. Тем временем профессор разглагольствовал на всевозможные темы, куря одну сигарету за другой и сопровождая свои речи убедительными жестами.

Я на минуту задумался о характере отношений, связывающих Лору с Видером, но в конце концов сказал себе, что это не мое дело – в то время я и не предполагал, что их близость не просто дружеская.

Видер похвалил принесенное нами вино и начал подробный рассказ о французских виноградниках и правилах сервировки вина в зависимости от сорта винограда. Слова его звучали вполне естественно, не напыщенно. Потом он сказал, что в молодости несколько лет жил в Париже, изучал психиатрию в Сорбонне, получил там степень магистра, а потом переехал в Англию, где защитил докторскую диссертацию и опубликовал свою первую книгу.

Немного погодя он вышел из-за стола, принес откуда-то из глубин дома еще одну бутылку французского вина, и мы распили ее вдвоем. Свой первый бокал Лора так и не допила, объяснив профессору, что она за рулем. Она слушала наши разговоры и смотрела на нас благосклонным взглядом, как нянька, довольная тем, что ее подопечные не дерутся и не ломают игрушки.

Помнится, беседа с профессором была весьма хаотичной. Он говорил много, с ловкостью фокусника менял тему и высказывал мнение обо всем – от матчей «Нью-Йорк джайентс» до русской литературы девятнадцатого века. По правде сказать, его эрудиция меня изумила – видно было, что он много читал и что с возрастом не утратил интеллектуального любопытства (для юноши, которому недавно исполнилось двадцать, пятидесятилетний мужчина представлялся стариком). Однако в то же время складывалось впечатление, что он, как добросовестный миссионер, взвалил на себя нелегкую задачу обучения аборигенов, хотя и не был высокого мнения об умственных способностях своих подопечных. Он словно бы вел дискуссию Сократовым методом, но прежде, чем я успевал ответить на вопрос, сам давал ответ, а потом приводил встречные доводы, опровергающие все, сказанное ранее.

В сущности, я вспоминаю эту беседу как бесконечный монолог. Спустя пару часов мне почудилось, что Видер не умолкнет даже после того, как мы уйдем.

Телефон в прихожей несколько раз звонил. Видер, извинившись, на звонки отвечал, но разговор прекращал очень быстро, за единственным исключением, когда, понизив голос, чтобы не слышно было в гостиной, что-то долго обсуждал с собеседником – что именно, я не разобрал, но в голосе профессора явственно слышалось раздражение.

В гостиную Видер вернулся весьма недовольным и сердито сказал Лоре:

– Они там с ума все посходили! Как можно просить ученого о таких вещах?! Им дай палец – всю руку откусят. Нет, зря я согласился с этими болванами сотрудничать!

Лора, ничего не ответив, скрылась в глубине дома. Пока я раздумывал, кто так рассердил профессора, он принес еще одну бутылку вина. После того как мы распили и ее, он, словно позабыв о неприятном телефонном звонке, шутливо заявил, что настоящие мужчины пьют только виски. Немного погодя он принес откуда-то бутылку «Лагавулина» и миску со льдом. Когда бутылка наполовину опустела, он передумал и сказал, что начало прекрасной дружбы[8] лучше всего отметить водкой.

Я понял, что выпил слишком много, лишь когда встал с дивана, чтобы пойти в туалет – сдерживаться больше не было сил. Однако ноги меня не слушались, и я едва не растянулся на полу. От спиртного я обычно не отказывался, но прежде до такой степени не напивался. Видер смотрел на меня, как на забавного щенка.

В ванной я взглянул в зеркало над раковиной и, обнаружив, что на меня смотрят две знакомые физиономии, не удержался от смеха. В коридоре я вспомнил, что забыл вымыть руки, и снова направился в ванную, где едва не обварился горячей водой.

Лора, вернувшись, пристально посмотрела на нас и сварила кофе. Я украдкой поглядывал на профессора, пытаясь сообразить, сильно ли он опьянел, а он, как нарочно, выглядел трезвым, будто я пил в одиночестве. А когда выяснилось, что у меня заплетается язык, я вообще ощутил себя жертвой глупого розыгрыша. Я выкурил слишком много сигарет, грудь сдавило. По гостиной призраками кружили клубы дыма, хотя все окна были распахнуты.

Мы болтали еще около часа, но пили уже только кофе и воду, а потом Лора подала знак, что пора уходить. Видер проводил нас к машине, попрощался и еще раз повторил, что ждет меня в гости.

Лора вывела машину на Колониал-авеню, к ночи опустевшую.

– Ну и профессор! – сказал я. – Классный тип и выпить не дурак. Не, ну ты видела, сколько мы накатили? А он как стеклышко…

– Может, он таблетку какую заранее принял, – ответила Лора. – Обычно он столько не пьет. А ты не психолог, поэтому не сообразил, что он о тебе все выведал, а о себе ни слова не сказал.

– Он много чего о себе рассказал, – возразил я, мечтая, чтобы Лора остановила машину: очень хотелось проблеваться на обочине; голова кружилась, я насквозь пропах вином.

– Он тебе рассказал только общедоступные сведения, из тех, что на обложках пишут, – отрезала она. – А вот ты сообщил ему, что боишься змей и что тебя в четырехлетнем возрасте едва не изнасиловал сосед, а отец твой, узнав об этом, избил подонка до полусмерти. Это очень личная информация.

– Я ему все это рассказал? Когда? Не помню…

– Он любит в чужих головах ковыряться, исследовать их, будто дом осматривать. И это не просто профессиональный интерес, а какое-то патологическое любопытство. Сдерживать его он не умеет. Наверное, именно поэтому он согласился возглавить программу, кото…

Лора оборвала себя на полуслове.

Я не стал расспрашивать, что она скрывает, и открыл окно, чувствуя, как развеивается хмель. Бледный месяц сиял в небесах.

В ту ночь мы стали любовниками.

Это случилось просто, без долгих лицемерных разговоров о том, как бы, мол, не разрушить нашу дружбу. Лора завела машину в гараж, мы немного постояли во дворе, омытом золотистым светом уличного фонаря, молча выкурили по сигарете. Когда мы вошли в дом и я потянулся к выключателю в гостиной, Лора взяла меня за руку и увела в спальню.

Весь следующий день, воскресенье, мы не покидали спальни, но почти не разговаривали, открывая друг друга в любовных ласках. Вечером мы пошли в кафе на Линкольн-стрит, где съели по сэндвичу, а потом дотемна гуляли в парке. Я и прежде говорил Лоре, что хочу найти работу, и теперь упомянул об этом снова. Она сразу же предложила поработать с Видером – ему требовался помощник, чтобы навести порядок в библиотеке, о которой я слышал предыдущим вечером, но пока не видел.

– Думаешь, он меня возьмет? – удивился я.

– Я уже с ним об этом говорила, поэтому он и захотел с тобой встретиться. Разумеется, как настоящие мужчины, это вы с ним обсудить не успели. По-моему, ты ему понравился, так что вряд ли он откажет.

Я пока не понимал, нравился ли профессор мне самому, но ответил:

– Что ж, тогда ладно.

Она поцеловала меня. На левой ключице, над самой грудью, темнела крупная родинка размером с четвертак. В тот день я изучил все отметины на загорелой коже Лоры, словно бы хотел запомнить их на всю жизнь. Лорины лодыжки были необычайно стройны, а пальцы на ногах длинные – она называла их «баскетболистами».

В те дни любовные связи заводили с быстротой обслуживания в закусочных, так что я не был исключением из правил. Невинность я утратил в пятнадцать лет в спальне, украшенной постером с изображением Майкла Джексона. Моей партнершей стала некая Джоэль, на два года меня старше, – она жила через две улицы, на Фултон-стрит. В последующие годы случайных связей у меня было много, а пару раз я даже воображал, что влюбился.

Однако в тот вечер я понял свою ошибку. Да, я и прежде чувствовал влечение, страсть или привязанность, но с Лорой все было иначе – я хотел быть рядом с ней ежеминутно, ежесекундно. Наверное, уже тогда я смутно осознавал, что наша связь будет недолгой, и потому торопился запомнить как можно больше, чтобы хватило на целую жизнь.

Глава третья

В следующие выходные я начал разбирать Видерову библиотеку. В профессорский особняк я приехал автобусом, от остановки у церкви Троицы. Мы посидели на скамье у озера, выпили пива, и профессор объяснил, что нужно сделать с несколькими тысячами книг в его библиотеке.

Я купил компьютер и установил его в комнате без окон на втором этаже, где по стенам тянулись ряды деревянных полок. Видер хотел, чтобы я создал систематизированную классификацию книг, по которой, пользуясь поисковиком, можно было бы найти любую книгу на полке. Следовало ввести в компьютер все данные – названия, авторов, издателей, библиографические сведения Библиотеки Конгресса США и тому подобное, – а затем расставить книги по категориям. По нашим подсчетам, на это занятие потребовалось бы не меньше полугода работы по выходным и, может быть, еще пару дней еженедельно. Я уже начал работу над дипломом, но надеялся отыскать свободное время и среди недели.

За мои труды Видер предложил щедрую сумму и обещал платить еженедельно, вручив чек за первые три недели авансом. Я заметил, что в отсутствие Лоры он вел себя сдержаннее, а говорил меньше и конкретнее.

Потом он заявил, что пойдет заниматься в домашний спортзал в подвале, и оставил меня в библиотеке одного.

На изучение компьютерной библиотечной программы я потратил часа три и затем, спустившись на первый этаж, обнаружил, что Видер готовит бутерброды на кухне. За обедом мы говорили о политике. К моему удивлению, он придерживался весьма консервативных взглядов и считал либералов опасными не меньше коммунистов. По его мнению, Рейган вел себя правильно, угрожая Москве, а его предшественник, Джимми Картер, пресмыкался перед русскими.

Мы курили в гостиной, на кухне пыхтела кофеварка, и тут Видер спросил меня:

– А вы с Лорой приятели или как?

Вопрос меня неприятно удивил. Я хотел было ответить, что это мое личное дело, но сдержался, вспомнив, что Лора высоко ценит свою дружбу с профессором.

– Приятели, – соврал я. – Она случайно оказалась моей новой соседкой по дому, мы подружились, хотя общих интересов у нас почти нет.

– У вас есть подруга?

– Сейчас нет.

– Так в чем же дело? Лора умна, красива и во всех отношениях привлекательна. Из ее рассказов я понял, что вы много времени проводите вместе.

– Ну… не знаю. Видно, не сложилось.

Он принес кофе из кухни, протянул мне чашку, закурил сигарету и серьезно, пристально посмотрел на меня.

– И что она вам обо мне рассказывала?

Мне стало очень неловко.

– Она вас очень уважает и счастлива с вами сотрудничать. Насколько мне известно, вы с ней работаете над проектом, который изменит наши представления о человеческом мозге. Вроде бы что-то связанное с памятью. А больше я ничего не знаю.

– А подробно о наших исследованиях она не говорила? – быстро спросил он.

– Нет. К сожалению, я в этой области науки не разбираюсь, и Лора больше не пытается посвятить меня в тайны психологии, – с притворной небрежностью ответил я. – Не сочтите за оскорбление, но копание в чужих головах меня совершенно не привлекает.

– Вы же хотите стать писателем! – раздраженно напомнил он. – Как вы намерены разобраться в мотивации поступков своих героев, если не представляете себе мыслительного процесса?

– По-вашему, для того, чтобы заниматься скалолазанием, надо быть геологом? – возразил я. – Джо… – (Он просил меня называть его по имени, но мне все еще было неловко.) – Кажется, вы меня не совсем верно поняли. Иногда я сижу в кафе именно для того, чтобы наблюдать за людьми. Я разглядываю их лица, слежу за жестами и поведением, пытаюсь вообразить, чем все это вызвано. Но ведь все это – лишь внешние проявления, не важно, сознательные или бессознательные, и потому…

– По-вашему, я некий извращенец, – оборвал меня Видер, – которому доставляет удовольствие подглядывать за людьми в замочную скважину? Отнюдь нет! Без посторонней помощи человеку себя самого не понять. Нам, психологам, необходимо точно знать, когда и как следует помочь, чтобы сохранить целостность личности. Как бы то ни было, наша цель весьма отличается от того, что вы себе вообразили. Надеюсь, вы понимаете… хотя, возможно, и не понимаете, так что поверьте мне на слово… Итак, предмет моего исследования необходимо держать в секрете, во всяком случае до тех пор, пока я не опубликую результаты. Вообще-то, я уже подписал договор с издательством – нет, не с университетским, что вызвало некоторое недовольство в администрации. Полагаю, не нужно объяснять, сколько завистников в университетской среде, – вы уже не первокурсник, вполне представляете себе, что и как здесь происходит. Вдобавок для секретности есть еще одна причина, но пока я разгласить ее не вправе. Как продвигается дело в библиотеке? – спросил он, резко меняя тему разговора, будто стараясь подловить меня на лжи.

Я объяснил, что освоил программу-классификатор и что все идет по плану.

Спустя четверть часа я собрался уходить, но Видер остановил меня у двери и сказал, что нам надо кое о чем поговорить.

– После того как вы на прошлой неделе ко мне заходили, к вам никто не обращался? Никто не пытался выведать, над чем я работаю? Ну, может, кто-то из друзей или знакомых… или вообще посторонний человек?

– Нет. О том, что мы с вами встречались, знает только Лора.

– Отлично! Лучше об этом никому не рассказывать. И пусть никто не знает, что вы сортируете мою библиотеку. Кстати, а почему Лора сегодня с вами не пришла?

– Она в Нью-Йорке, с подругой встречается. Они хотели мюзикл посмотреть, так что Лора заночует у подруги и завтра утром вернется.

Он пристально посмотрел на меня:

– Великолепно. Я при случае спрошу, понравился ли ей мюзикл. А как подругу зовут?

– Дхарма, если не ошибаюсь.

– Двадцать лет назад хиппи не устраивали обычные имена, всякие там Розы и Лилии, – хмыкнул Видер. – Ну, до свидания, Ричард, увидимся после Дня благодарения. Я бы вас пригласил на ужин, но завтра уезжаю в Чикаго и вернусь только в пятницу. У Лоры есть запасные ключи от дома. Если у вас будет время, приходите, поработаете без меня.

Прежде чем отправиться на автобусную остановку, я долго бродил по улицам, раздумывая о недавнем разговоре.

Значит, у Лоры есть запасные ключи от профессорского особняка… Меня это очень удивило – до тех пор я не подозревал, что Лора с Видером так близки. И, если я правильно понял, Видер намекнул, что про подругу Лора мне солгала. А еще он слишком допытывался о наших с Лорой отношениях…

Настроение у меня испортилось. Дома я с отвращением сунул чек Видера в ящик комода, будто бы мне заплатили за что-то непристойное. Впервые после знакомства с Лорой я проводил выходные в одиночестве. Пустой, темный дом угнетал.

Я принял душ, заказал по телефону пиццу и посмотрел какую-то серию «Женаты… с детьми», рассеянно следя за жизнью семейства Банди и не находя в ней ничего занимательного. Аромат Лоры витал над диваном, будто она была рядом. Мы с ней встретились всего несколько недель назад, но мне чудилось, что мы знакомы целую вечность, – Лора уже стала частью моей жизни.

Ни Би Би Кинг, ни Норман Мейлер не смогли отвлечь меня от мыслей о Лоре и профессоре Видере.

Профессор отнесся ко мне хорошо и предложил работу, за что его следовало бы благодарить. К тому же мне очень повезло, что он, именитый ученый, вообще узнал о моем существовании – пусть и от своей протеже. Однако же, несмотря на все это, в его поведении, под маской дружелюбия и разговорчивости, сквозило что-то странное и пугающее.

Вдобавок я и без его намеков начал подозревать, что Лора мне соврала. Я навыдумывал всевозможных способов убедиться в достоверности ее слов, но на поезд в Нью-Йорк уже не успевал, а чуть погодя решил, что шпионить за ней исподтишка, как в плохом кино, – дурацкая затея.

С этими сумбурными мыслями я задремал на диване в гостиной, но среди ночи проснулся и ушел досыпать в спальню. Мне приснилось, что я стою на берегу огромного озера, среди зарослей камышей. Глядя в темную воду, я явственно ощутил опасность: в камышах мелькнули очертания громадной чешуйчатой туши – аллигатор. Чудовище уставилось на меня круглыми глазами, и я с ужасом заметил, что они того же водянисто-голубого цвета, что и глаза профессора Видера.

Лора вернулась в воскресенье, ближе к вечеру. С утра я с двумя знакомыми бродил по кампусу, в полдень мы пришли к ним на Холбрук-стрит, заказали пиццу, послушали музыку. Лорина машина подъехала к дому как раз тогда, когда я делал себе кофе.

Лора, с темными кругами под глазами, выглядела очень усталой. Она сдержанно поцеловала меня и ушла к себе, принять душ и переодеться. Я налил две кружки кофе и улегся на диван. Она спустилась в гостиную, поблагодарила за кофе, схватила пульт дистанционного управления и стала рассеянно щелкать каналами. Судя по всему, ей было не до разговоров, поэтому расспрашивать ее я не стал. Наконец она предложила выйти покурить.

– Мюзикл мне не понравился, – сказала она, жадно затягиваясь сигаретой. – Дхармины родители весь вечер нас пилили, а на обратном пути в туннеле авария случилась, я полчаса в пробке торчала. И мотор в машине барахлит… надо бы в мастерскую.

Моросил дождь, и капли в Лориных волосах сверкали крошечными бриллиантами.

– А что за мюзикл? – спросил я. – Ну, на будущее. Глядишь, помогу кому-нибудь тридцать баксов сэкономить.

– «Звездный экспресс», – ответила она. – Критики его расхваливают, но у меня настроения не было.

Она помнила, что я должен был встретиться с Видером, и спросила, как прошла встреча. Я сказал ей, что не только приступил к работе, но и получил аванс, как раз хватит заплатить за жилье.

Мы вернулись в дом, сели на диван.

– Ричард, что-то случилось, – сказала Лора. – Может, объяснишь?

Я решил, что скрывать произошедшее бессмысленно.

– Видер начал меня расспрашивать о наших с тобой отношениях. И…

– Что именно он спрашивал?

– Да так, странные вопросы задавал… Спросил, кто им интересовался, а еще хотел узнать, чтó ты мне о проекте рассказала.

– Ах вот оно что… – протянула она и умолкла.

– А еще намекнул, что ты мне соврала… Что в Нью-Йорк ты уехала не из-за Дхармы, а совсем по другой причине.

Помолчав, она спросила:

– И ты ему поверил?

– Не знаю… – Я пожал плечами. – Не знаю, что и думать. Не знаю, имею ли я право спрашивать у тебя, что ты делала и чего не делала. Ты не вещь, я не собственник, да и лишней подозрительностью не страдаю.

Лора держала кружку в руках, будто птицу, которую вот-вот выпустит на свободу.

– Что ж, если хочешь, давай сейчас все и выясним, – сказала она.

– Давай.

Она опустила кружку на стол, выключила телевизор и прикурила сигарету, хотя мы и договорились не дымить в доме. Похоже, в чрезвычайных обстоятельствах правила можно было не соблюдать.

– Ну, начнем с самого начала. Когда я сюда переехала, то вовсе не собиралась заводить роман – ни с тобой, ни с кем другим. В конце второго курса я встречалась с парнем с экономического факультета. Летом мы разъехались на каникулы, а осенью снова сошлись, и какое-то время все было прекрасно. Я считала, что влюбилась, хотя и понимала, что он не отвечает мне взаимностью и встречается не только со мной, но и с другими. Ну, я, конечно, злилась на себя за то, что все это терплю. Примерно в то же время я начала работать у Видера – сначала волонтером, вместе с несколькими десятками студентов. Профессор меня заметил, мы с ним часто обсуждали исследования, и в конце концов я стала его ассистентом. Мой парень взревновал, начал за мной следить и вечно допытывался, в каких отношениях мы с Видером. Декан получил анонимку о том, что профессор якобы склонил меня к сожительству.

– А как твоего парня звали?

– Это не важно.

– Еще как важно!

– Тимоти Сандерс. Он сейчас в магистратуре. Помнишь, мы как-то сидели в баре «У Роберта» на Линкольн-стрит?

– Да, конечно.

– Так вот, Тимоти там был. С очередной подругой.

– А! Ладно, рассказывай дальше.

– Узнав об анонимке, Видер разозлился не на шутку. К тому времени я уже втянулась в проект, и мне очень хотелось продолжать – эти исследования помогли бы мне сделать карьеру, а дурацкое поведение моего парня ставило все под угрозу. Я призналась Видеру, что догадываюсь, кто автор анонимки, и пообещала, что больше не стану встречаться с Сандерсом. Тимоти я сказала, что не вижу смысла в наших отношениях. Как ни странно, после этого он влюбился в меня по-настоящему, стал ходить по пятам, слал длинные слезные письма, угрожал наложить на себя руки, предупреждая, что в его смерти буду виновата я. Он посылал мне цветы домой и в университет, умолял о свидании. Я наотрез отказалась с ним встречаться. Видер несколько раз спрашивал, видимся ли мы с Тимоти, и в конце концов удовлетворился ответом, что мы с ним больше не встречаемся и менять своего решения я не намерена. Затем Тимоти начал мне угрожать и распространять грязные слухи. Казалось, он на мне зациклился. Он начал появляться у дома Видера, часами сидел в машине под фонарем на углу… В общем, поэтому мне и пришлось жилье сменить. Потом Тимоти куда-то пропал, и снова я его увидела только в тот вечер «У Роберта». После этого мы случайно встретились на кампусе, и я сдуру согласилась пойти с ним в кофейню, надеясь, что больше он меня донимать не станет.

– Послушай, а почему ты в полицию не обратилась? – спросил я.

– Да ну, одна морока. Тимоти же с кулаками не лез, опасность мне не угрожала. Да и копы вряд ли серьезно бы к этому отнеслись – ведь он не преступник, а обычный влюбленный студент. В общем, мы с ним в кофейне посидели, и все началось снова: он утверждал, что я его до сих пор люблю, что просто сама этого не понимаю… что после нашего разрыва он обратился к нью-йоркскому психотерапевту и регулярно его посещает… А потом оказалось, что он мой новый адрес узнал. Я испугалась, что он сюда заявится, устроит здесь скандал… Короче говоря, я согласилась поехать с ним к психотерапевту, ну, как доказательство того, что Тимоти не выдумал себе подругу, что я – не плод его воспаленного воображения. Поэтому я и отправилась в Нью-Йорк. А после того, как мы сходили к психотерапевту, я встретилась с Дхармой и заночевала у нее. Вот и все. Тимоти пообещал больше ко мне не приставать.

– А почему ты мне сразу правду не сказала?

– Потому что пришлось бы тебе во всем признаться, вот как сейчас… А мне тогда этого совершенно не хотелось. Тимоти, как и многое другое, остался в прошлом. Там ему самое место. Ричард, у каждого человека есть тайны, о которых лучше бы забыть, и с этим ничего не поделаешь. Прошлое не следует выставлять напоказ, потому что зачастую с ним связано слишком много горьких, очень личных переживаний. Их лучше хранить в секрете.

– И это все? То есть вы сходили к психотерапевту, побеседовали и расстались?

Она удивленно поглядела на меня:

– Конечно. Я же тебе только что объяснила.

– А что психотерапевт сказал?

– Ну, выяснилось, что он и вправду подозревал, будто Тимоти выдумал всю историю наших отношений. Будто воображаемая подруга – своего рода проекция, созданная его воображением и никак не связанная с реально существующей Лорой. Что все это из-за мачехи, которая не уделяла мальчику достаточно внимания в детстве. Якобы Тимоти просто не в состоянии примириться с тем, что его бросили. А зачем тебе все это знать?

Сгустились сумерки, но свет мы включать не стали, сидели в полумраке, будто персонажи на картине Рембрандта под названием «Лора умоляет Ричарда о прощении».

Я сгорал от желания, хотел сорвать с нее одежду и коснуться обнаженного тела, но в то же время меня терзали подозрения, мысли о лжи и предательстве. Я словно бы зашел в тупик и не знал, как оттуда выбраться.

– А Видер об этом знает? – спросил я. – Ему известно, зачем ты в Нью-Йорк поехала?

Она кивнула.

– И почему он решил дать мне понять, что ему это известно?

– Потому что в этом – он весь! – сердито бросила она. – Ему не нравится, что мы с тобой близки. Может быть, он из ревности захотел нас рассорить, он прекрасно умеет манипулировать окружающими и обожает мутить воду. Я тебя предупреждала, что ты его совсем не знаешь. Зря ты мне не верил.

– Но ты же говорила, что он – гений, чуть ли не божество. Что вы с ним друзья. А теперь…

– Знаешь, гениальность нисколько не мешает ему быть редким мудаком.

Я хорошо представлял себе, чем рискую, задавая следующий вопрос, но все-таки спросил:

– Лора, а вы с Видером были близки?

– Нет.

Я был благодарен за ее ответ – честный, без лицемерного возмущения, мол, да как ты посмел даже такое вообразить…

Чуть погодя она добавила:

– Знаешь, Ричард, хоть я и понимаю почему, но все равно жаль, что тебе эта мысль пришла в голову.

– Ну, вообще-то, странно, что у тебя есть запасные ключи от его дома. Видер мне сам об этом сказал.

– И я бы тебе сказала, если бы ты меня спросил. Это не секрет. Он живет один, подруги у него нет, уборщица приходит по пятницам, а еще заглядывает один из его бывших пациентов, он вроде как домашний мастер, по соседству живет. Видер мне ключи дал на всякий случай, я ими ни разу не пользовалась и без него в доме никогда не бывала.

Лицо ее было едва различимо в полумраке гостиной. Я задумался о том, кто Лора на самом деле – Лора Бейнс, с которой я познакомился совсем недавно и о которой почти ничего не знал. Ответ пришел мгновенно: она – женщина, которую я люблю, и это самое главное.

Мы уговорились больше никогда не вспоминать о случившемся – в молодости легко давать невыполнимые обещания, – и Лора рассказала мне все, что знала об экспериментах Видера. Впрочем, известно ей было немного.

Лет семь назад профессора попросили дать экспертные показания в суде, где слушалось дело об убийстве. Адвокат подсудимого утверждал, что его клиент страдает психическим расстройством и, будучи невменяемым, неподсуден. Как объяснила Лора, в таких случаях для оценки психического состояния подсудимого созывают комиссию из трех экспертов и суд выносит решение на основании ее выводов. Если комиссия подтверждает, что в силу психического расстройства подсудимый не в состоянии понять, в чем его обвиняют, то его отправляют в специализированную психиатрическую лечебницу, а впоследствии, по ходатайству адвоката, пациента могут перевести в обычную психиатрическую больницу или даже освободить по решению суда.

Видер, тогда преподававший в Корнеллском университете, утверждал, что сорокавосьмилетний Джон Тайбертон, обвиняемый в убийстве соседа, фальсифицирует симптомы амнезии – потери памяти, – а двое его коллег-экспертов настаивали, что подсудимый страдает параноидной шизофренией и что потеря памяти объясняется психозом.

В конце концов выяснилось, что Видер был прав: следователи обнаружили дневник Тайбертона, где содержалось не только подробное описание подготовки к убийству, но и заметки о целом ряде предыдущих преступлений, а также сведения о симптомах различных психических заболеваний, дающих основания для вынесения оправдательного приговора. Иначе говоря, преступник заранее готовился как можно убедительнее изобразить психическое расстройство.

После этого Видера стали часто приглашать в качестве эксперта, а сам он заинтересовался изучением памяти и анализом так называемых подавленных воспоминаний – феномена, вызвавшего необычайный интерес после публикации книги «Мишель вспоминает»[9], написанной психиатром по рассказам своей пациентки, якобы ставшей в детстве жертвой сатанистского культа. Видер исследовал сотни подобных случаев, погружал людей в гипнотический транс, опрашивал заключенных в тюрьмах и пациентов специализированных психиатрических лечебниц. Особый интерес он проявлял к потере памяти.

В итоге он пришел к выводу, что в некоторых случаях, в частности когда пациенты перенесли серьезную психологическую травму, включается своего рода система аутоиммунной защиты, которая либо полностью стирает травматические воспоминания из памяти, либо намеренно искажает их, делает приемлемыми, подобно тому как белые кровяные тельца атакуют вирус в организме. Следовательно, наш мозг обладает своеобразной мусорной корзиной.

Эти процессы происходят самопроизвольно, однако Видер задался вопросом, нельзя ли обнаружить механизм их действия, с тем чтобы терапевт мог ими управлять. Процесс, начавшийся самопроизвольно, часто наносит непоправимый вред пациенту, стирая не только болезненные, но и приятные воспоминания, что в некоторых случаях травмирует еще больше, – иными словами, как будто для лечения раненой или обожженной руки предписывают ампутацию.

Свои исследования Видер продолжил в Принстоне, где к нему обратились представители какой-то государственной организации, предложив принять участие в секретной программе. В подробностях Видер об этом не рассказывал, ограничиваясь лишь туманными намеками, но Лора предполагала, что программа как-то связана с устранением болезненных или нежелательных воспоминаний у разведчиков или военных, принимавших участие в секретных операциях. От разговоров об этом Видер уклонялся, и в последнее время его отношения с Лорой разладились.

От рассказа Лоры меня пробила дрожь. Неужели все то, что я считал неоспоримыми проявлениями действительности, на деле могло быть моим субъективным восприятием, и только? Неужели наши воспоминания – это всего лишь искусный монтаж, будто ролик кинопленки, или нечто, вылепленное из бесформенного комка пластилина?

Я попытался объяснить, что с подобной теорией трудно согласиться, но Лора уверенно возразила:

– А у тебя никогда не возникало ощущения, будто ты уже сталкивался с чем-то подобным, что-то такое уже переживал? Неужели незнакомое место никогда не представлялось тебе смутно знакомым – всего лишь потому, что в детстве тебе о нем рассказывали? Потому что память стерла воспоминания о рассказах и подменила их воспоминаниями о событии…

Действительно, я долгое время считал, будто видел по телевизору Супербоул 1970 года, решающий матч между командами «Канзас-сити чифс» и «Миннесота вайкингс» – мне тогда не было и пяти лет, – хотя на самом деле всего-навсего наслушался отцовских рассказов об этой игре.

– Ну вот, об этом я и говорю! Именно потому исследователи всегда сомневаются в рассказах очевидцев: как правило, свидетели дают противоречивые показания, путаются в деталях. К примеру, машина сбила пешехода… Одни свидетели утверждают, что автомобиль был синего цвета, другие – что красного, хотя на самом деле он был желтым. Наша память – не видеокамера, которая правдиво фиксирует происходящие события; она, как сценарист и режиссер одновременно, создает кинофильм из обрывков действительности.

Не знаю почему, но Лорины слова запали в память. Мне было все равно, в чем именно замешан Видер, гораздо больше меня волновало, рассказала ли Лора правду о Тимоти Сандерсе.

Даже сейчас, тридцать лет спустя, я помню это имя. А еще в тот вечер я снова задумался над отношениями Лоры и Видера – были ли они чем-то бóльшим, чем строго профессиональные? В восьмидесятые годы прошлого века сексуальные домогательства широко обсуждались в прессе; скандальные истории коснулись и университетов. Иногда одного обвинения в недостойном поведении было достаточно для того, чтобы разрушить карьеру или запятнать репутацию. Не верилось, что Видер, знаменитый исследователь, пойдет на такой риск ради интрижки с привлекательной студенткой.

Ночь мы с Лорой провели на диване в гостиной. Лора быстро уснула, а я, не в силах сомкнуть глаз, глядел на ее обнаженное тело, на длинные ноги, на изгиб бедер и четко очерченные плечи. Она спала как дитя, сжав кулаки. В конце концов я решил, что она сказала мне правду: иногда очень хочется поверить в то, что фокусник действительно вытаскивает из шляпы слона.

Глава четвертая

Следующий четверг, День благодарения, я провел с Лорой. Мы купили жареную индейку в ресторанчике на Ирвинг-стрит, пригласили Лориных друзей. Эдди, мой брат, болел гриппом, температурил, и мама очень за него волновалась – я больше часа проговорил с родными по телефону, рассказал им, что нашел временную работу. Ни о Видере, ни о Тимоти Сандерсе мы с Лорой больше не упоминали. Веселье затянулось до утра, а на выходные мы поехали в Нью-Йорк, где поселились в крошечной гостинице в Бруклин-Хайтс.

На следующей неделе я, пользуясь запасными ключами, дважды приходил домой к Видеру, пока сам он читал лекции в университете.

Вся моя жизнь прошла в тесных, шумных квартирах, а потому профессорский особняк, тихий и просторный, я считал поистине волшебным местом. Тишина в доме завораживала, а из окон гостиной открывался чарующий вид на озеро; хотелось часами стоять у окна, разглядывая ивы, склоненные над водой, будто картину пуантилиста.

Пользуясь случаем, я осторожно осмотрел весь дом. Первый этаж занимали гостиная, кухня, ванная комната и кладовая. На втором этаже располагались две спальни, библиотека, еще одна ванная и гардеробная, которая при необходимости тоже могла служить спальней. В подвале находились винный погреб и спортивный зал с гантелями, гирями, тяжелой красной грушей, подвешенной к брусу на потолке, и боксерскими перчатками на стене. В спортивном зале пахло потом и дезодорантом.

Книги я любил, а потому разбирать Видерову библиотеку было не в труд, а в радость. На полках стояли редкие издания и произведения, о которых я прежде не слыхал. Почти половину библиотеки составляли научные труды и учебники по медицине, психологии и психиатрии, а остальное – художественная литература и работы по истории и искусству. Я заносил необходимые сведения в библиотечную базу данных, но старался урвать время и для чтения, потому что профессор вряд ли согласился бы расстаться, пусть и ненадолго, с какой-нибудь из своих драгоценных книг.

Во второе самостоятельное посещение профессорского дома я осознал, что особняк, как и его хозяин, производит на меня двойственное впечатление. Прервавшись на обед, я жевал бутерброд и глядел из окна на озеро, как вдруг сообразил, что дом и притягивает, и отталкивает одновременно.

Именно в таком доме хотелось бы жить, если бы я преуспел на литературном поприще. Мое обучение в Принстоне подходило к концу, я начал серьезно раздумывать о будущем и боялся, что мои радужные надежды не оправдаются. Свои творения я разослал в несколько литературных журналов, но ни один рассказ не приняли, хотя от редакторов я получил письма со словами одобрения. Я по-прежнему работал над романом, однако начал сомневаться, стоит ли продолжать это занятие.

Если писателем стать не суждено, то оставалось только одно – сделаться скромным учителем английской литературы где-нибудь в провинциальном городке, учить бестолковых подростков, жить замкнуто и уединенно, носить твидовые пиджаки с кожаными заплатками на локтях и таскать в потертом портфеле незаконченный роман, как камень на шее.

Профессорский особняк был общепризнанным символом успеха. Я на минуту вообразил, что это мой дом, что я живу здесь с любимой женщиной, нет, с женой… и сейчас, оторвавшись от работы над следующим бестселлером, спокойно и уверенно жду Лору, чтобы отправиться с ней на ужин в «Таверну на лужайке» или во «Времена года», где на нас будут украдкой взирать восхищенные посетители.

Однако воображаемая картина померкла, будто разъеденная какими-то химикатами, едва лишь я вспомнил, что хозяин этого особняка – человек, которому я не доверяю. Мне очень хотелось, чтобы уверения Лоры были правдой, но сдержать разгулявшееся воображение я не мог. Я представлял, как Видер и Лора совокупляются здесь, в гостиной, на диване или в спальне, как они торопливо сбрасывают одежду, как предаются развращенным играм… как пресыщенный старик заставляет обнаженную Лору встать на четвереньки и залезть под стол, а она с похотливой улыбкой подчиняется ему… как он, расстегивая ширинку, похабно ухмыляется…

Незримое присутствие Видера накладывало на все свой отпечаток, будто каждая вещь в доме была священной реликвией на алтаре профессорского величия.

Утром мы с Лорой договорились встретиться в парке в три часа пополудни, чтобы успеть на поезд в Нью-Йорк. В два часа дня я запер дверь в библиотеку и спустился на первый этаж, где едва не упал в обморок от испуга: в гостиной сидел какой-то высокий тип с молотком в руках.

Профессор Видер жил в тихом, благополучном квартале, но в те годы газеты постоянно писали о грабежах и страшных убийствах.

Незнакомец в анораке, футболке и джинсах опустил молоток и уставился на меня. В горле у меня пересохло, и я с трудом произнес:

– Вы кто такой?

Круглолицый, бледный мужчина с растрепанной шевелюрой и щетиной на щеках помедлил, будто не зная, что ответить.

– Дерек… – наконец сказал он. – Джо… ну, профессор Видер, просил меня карниз починить.

Он ткнул молотком куда-то в сторону окна. Я только сейчас заметил ящик с инструментами на полу.

– А как вы сюда попали? – спросил я.

– У меня ключи есть. – Он кивнул на журнальный столик у дивана, где действительно лежала связка ключей. – А вы библиотекой занимаетесь?

Я наконец-то сообразил, что это, должно быть, тот самый домашний мастер – бывший пациент, о котором упоминала Лора. Впрочем, разговаривать с ним времени не было. Часом позже, встретившись с Лорой, я рассказал ей о странном типе, из-за которого меня чуть удар не хватил.

– А, это Дерек Симмонс, – ответила она. – Профессор Видер за ним уже несколько лет приглядывает.

По дороге на вокзал в Принстон-Джанкшен, откуда уходил поезд в Нью-Йорк, Лора рассказала мне о Дереке.

Четыре года назад Дерека Симмонса обвинили в убийстве жены. Супруги жили в Принстоне, в браке состояли пять лет, детей не было. Дерек работал монтером, а его жена, Анна, – официанткой в кафе на Нассау-стрит. По свидетельству соседей и знакомых, супруги жили счастливо, не ссорились.

Однажды рано утром Дерек вызвал «скорую», объяснив диспетчеру, что жене плохо. Врачи «скорой помощи» обнаружили Анну на полу в прихожей, в луже крови, с ножевыми ранениями в груди и на шее. Судмедэксперт сразу же заверил ее смерть и вызвал бригаду криминалистов.

Дерек утверждал, что произошло следующее: он вернулся домой в семь вечера, по пути с работы зашел в магазин за продуктами, после ужина посмотрел телевизор и лег спать, зная, что Анна придет с работы поздно ночью.

Проснулся он, как обычно, в шесть часов утра, но жены рядом с ним не было. Он вышел из спальни и увидел жену в луже крови посреди прихожей. Не зная, жива она или нет, он тут же позвонил в «скорую».

Поначалу следователи решили, что Дерек говорит правду – входная дверь не была заперта, следов взлома не обнаружили. Вполне возможно, что преступник увязался за Анной и напал, как только она открыла дверь, а потом сбежал, сообразив, что в доме кто-то есть (кошелек с деньгами – около сорока долларов – остался в сумке Анны, рядом с телом). Судмедэксперт установил, что Анну убили в три часа ночи. У Симмонса не было никаких причин для убийства жены – он искренне скорбел о ее смерти, любовницы у него не было, как не было ни долгов, ни прочих неприятностей. Среди сослуживцев он пользовался репутацией добросовестного работника и слыл человеком тихим.

Все это Лора узнала от Видера, который был одним из трех членов комиссии, назначенной для оценки психического состояния Дерека Симмонса, обвиненного в убийстве жены. Адвокат Симмонса утверждал, что его клиент невиновен, так как страдает психическим расстройством. По какой-то причине Видер счел это делом особой важности.

Следствие выявило ряд обстоятельств, неблагоприятных для Дерека.

Во-первых, Анна Симмонс вот уже несколько месяцев как изменяла мужу – правда, кто был ее любовником, так и осталось неизвестным (во всяком случае, широкой публике) – и собиралась подать на развод. В день убийства она ушла из кафе в десять часов вечера, встретилась с любовником в дешевой съемной квартире на той же улице, оставалась там до полуночи, после чего вызвала такси и приехала домой – согласно словам водителя такси и показаниям счетчика – в 01:12.

Дерек уверял, что об измене жены ему ничего не известно, но следователи выдвинули версию об убийстве на почве ревности.

Во-вторых, на теле Анны были раны, свидетельствовавшие о том, что она сопротивлялась, то есть пыталась отбиться от преступника, скорее всего вооруженного ножом, и звала на помощь, так что шум наверняка разбудил бы Дерека в спальне второго этажа. (Соседи впоследствии утверждали, что слышали крики, но полицию вызывать не стали, потому что крики вскоре прекратились.)

В-третьих, подруга Анны подтвердила, что из кухни пропал большой нож, – она его запомнила, потому что за несколько недель до убийства помогала Анне готовить угощение для праздничного ужина (дня рождения). Дерек, узнав о пропавшем ноже, невозмутимо пожал плечами, – мол, о судьбе ножа он ничего не знает, потому что на кухне хозяйничала жена.

И наконец выяснилось, что в юности из-за нервного срыва Дерек провел два месяца в психиатрической больнице Марлборо, где его обследовали, поставили диагноз «шизофрения» и прописали лекарственные препараты, которые он принимал до сих пор. Несмотря на успехи в учебе, Дерек отказался от мысли продолжить обучение в колледже, получил специальность электромонтера и устроился на низкооплачиваемую работу в компании «Сименс».

Следствие выдвинуло весьма убедительную версию случившегося.

Анна вернулась домой в 01:12 ночи, супруги разругались. Дерек уличил жену в измене, Анна заявила, что хочет развестись. Два часа спустя Дерек убил жену кухонным ножом, избавился от орудия убийства и лишь утром вызвал «скорую», словно только что обнаружил тело. Психиатрам требовалось определить, совершил ли он убийство в состоянии острого шизофренического приступа.

После ареста Симмонса его адвокат настаивал на том, что подзащитный невменяем, а значит – невиновен. Сам Дерек упрямо стоял на своем, утверждая, что не убивал жену.

После нескольких бесед с обвиняемым Джозеф Видер пришел к выводу, что Дерек Симмонс действительно страдает психическим заболеванием, но не шизофренией, а редкой формой психоза, так называемой диссоциативной фугой. В этом состоянии, которое может длиться от нескольких часов до нескольких месяцев или даже лет, больной совершенно не осознает, кто он такой, и полностью утрачивает память о себе. В некоторых случаях больные уходят из дома, и лишь много лет спустя их обнаруживают в другом городе или даже штате, причем они не помнят абсолютно ничего о своей прежней жизни. Иногда – как правило, внезапно – прошлые воспоминания возвращаются, полностью вытесняя новые, но многие больные так и живут под новой личиной.

Если Видер поставил верный диагноз, то вполне возможно, что Симмонс действительно не помнил, что случилось ночью, когда он действовал в измененном состоянии сознания, ведь, проснувшись утром, он был совсем другим человеком. Видер убедил своих коллег в правильности нового диагноза, и суд отправил Дерека Симмонса в Трентонскую психиатрическую лечебницу в Нью-Джерси, где содержались опасные преступники, страдающие психическими расстройствами. Видеру позволили проводить сеансы психотерапии с использованием гипноза и противосудорожных лекарственных препаратов.

К сожалению, спустя несколько месяцев один из пациентов жестоко избил Дерека Симмонса, который получил серьезную черепную травму и совершенно утратил память о прошлом. Его мозг, однако же, не потерял способности формировать и хранить новые воспоминания, но восстановить старые не удавалось. Лора объяснила, что это называется ретроградной амнезией.

Годом позже по настоянию Видера Дерека перевели в психиатрическую больницу Марлборо, заведение с менее суровым режимом. Профессор помог Симмонсу восстановить личность, – впрочем, по словам Лоры, это было полуправдой. Новый Дерек Симмонс походил на прежнего лишь именем и внешностью. Да, он умел писать, но не помнил, где и когда этому научился; воспоминаний о школьных годах у него не сохранилось. Он обладал всеми навыками и умениями электромонтера, но не знал, когда и как их приобрел. Воспоминания о жизни до психиатрической лечебницы были надежно спрятаны где-то в глубинах его мозга.

Весной 1985 года судья удовлетворил запрос адвоката об освобождении Симмонса из психиатрической больницы в связи с тем, что пациент не проявляет никакой склонности к насилию и ведет себя примерно. Однако же ясно было, что Дерек Симмонс не способен вести самостоятельный образ жизни, не сможет устроиться на работу и рано или поздно снова вернется в лечебницу. Он был единственным ребенком в семье, мать его умерла от рака, а отец, с которым Дерек не ладил, после убийства Анны Симмонс переехал в другой город и судьбой сына не интересовался.

Видер снял в аренду двухкомнатную квартиру рядом со своим домом, поселил в ней Дерека и стал выплачивать ему ежемесячное жалованье за всевозможные ремонтные работы. Дерек жил один, держался особняком, и соседи на него косились. Иногда он запирался в своей квартире и не показывался целыми днями, а то и неделями. В такие дни Видер навещал его, приносил еду и заставлял принимать лекарства.

Меня растрогали и судьба Дерека, и отношение Видера к своему пациенту. Подумать только, профессор Видер помог Дереку – не важно, убийце или нет, – жить нормальной жизнью. Да, душевная болезнь ограничивала свободу Дерека Симмонса, но все же он был не за решеткой, а на воле. Без Видера он провел бы остаток жизни в психиатрической лечебнице, окруженный жестокими охранниками и безумными пациентами. Лора рассказывала, что вместе с Видером несколько раз посещала Трентонскую больницу и заведение произвело на нее угнетающее впечатление.

На следующей неделе выпал первый снег. Я трижды приезжал в профессорский особняк и всякий раз заставал там Дерека, который вечно что-то чинил. Мы разговаривали, курили и смотрели на озеро, придавленное тяжелыми серыми небесами. Если бы я не знал, что Дерек болен, то счел бы его обычным человеком – застенчивым, нелюдимым и не особо умным, но в остальном вполне нормальным. На опасного преступника он нисколько не походил, о Видере отзывался с благоговением и прекрасно понимал, чем обязан профессору. Однажды Дерек сказал мне, что взял щенка из собачьего приемника, назвал его Джек и теперь каждый вечер гуляет с ним в парке.

Я так подробно рассказываю о Дереке потому, что ему отведена важная роль в дальнейших трагических событиях.

Глава пятая

В начале декабря я получил самое важное известие в жизни.

Лайза Уилер, сотрудница Файерстоунской библиотеки и моя хорошая знакомая, сказала мне, что в Нассау-Холле выступит редактор нью-йоркского литературного журнала «Сигнатура». В то время этот журнал, ныне исчезнувший, считался весьма влиятельным изданием в литературных кругах, хотя и распространялся небольшим тиражом. Лайза, зная о моем желании стать писателем, раздобыла мне приглашение и посоветовала встретиться с редактором после окончания лекции и передать ему мои рассказы. Я не отличался ни особой робостью, ни назойливостью и три дня перед лекцией мучительно раздумывал, как лучше поступить. В конце концов, уступив уговорам Лоры, я отобрал три рассказа, составил свое резюме, вложил их в конверт и отправился с ним на лекцию.

Я пришел в Нассау-Холл раньше назначенного часа и остановился покурить. День выдался пасмурным, свинцово-серым, и в деревьях неподалеку каркали вороны.

Недавно выпал снег, и два бронзовых тигра у входа выглядели марципановыми фигурками на огромном торте, присыпанном сахарной пудрой. Ко мне подошел какой-то худощавый мужчина в вельветовом пиджаке с кожаными заплатками на локтях и в галстуке в тон, попросил зажигалку. Большим и указательным пальцем он, будто эдвардианский денди, сжимал длинный мундштук слоновой кости, в который была вставлена тонкая самокрутка.

Мы разговорились. Он поинтересовался моим мнением о предстоящей лекции, и я честно ответил, что тема лекции мне неизвестна, но по окончании я надеюсь передать лектору – редактору журнала «Сигнатура» – мои рассказы.

– Великолепно! – воскликнул он, выдувая облако голубоватого дыма; над верхней губой незнакомца чернела тонкая полоска усиков, по моде эпохи регтайма. – А о чем ваши рассказы?

– Трудно сказать, – ответил я, пожав плечами. – Их лучше читать, а не обсуждать.

– А знаете, Уильям Фолкнер говорил то же самое. То есть что хорошую книгу можно только читать, а не обсуждать ее содержание. Что ж, давайте их сюда. Они же у вас в конверте, правда?

Я обомлел.

– Джон Хартли, – представился незнакомец, переложил мундштук в левую руку и протянул мне правую.

Я смущенно пожал ему руку, чувствуя, что с самого начала допустил оплошность. Заметив мое смущение, он улыбнулся, обнажив два ряда прокуренных желтых зубов. Я протянул ему конверт с рассказами, и Хартли небрежно сунул его в потрепанный кожаный портфель, прислоненный к металлической стойке пепельницы между нами. Мы докурили сигареты и молча вошли в аудиторию.

В конце лекции, ответив на вопросы слушателей, Хартли поманил меня к себе, вручил мне свою визитку и попросил связаться с ним через неделю.

Я рассказал Лоре обо всем, что произошло.

– Это предзнаменование, – с торжествующей уверенностью заявила она.

Лора сидела на столе, который я наскоро сколотил в углу гостиной, – обнаженная, болтая ногами, чтобы побыстрее просохли только что накрашенные ногти, – и протирала очки кусочком замши.

– Так оно всегда бывает, когда на роду написано, – продолжила Лора. – Все совпадает и происходит естественно, без напряга, будто читаешь хорошо написанный текст. Добро пожаловать в мир высокой литературы, мистер Ричард Флинн.

– Ну, радоваться пока рановато, – скептически хмыкнул я. – Интересно, взглянет ли он на мои рассказы… А вдруг я выбрал не те? Может, он их уже в мусор выкинул.

Лора близоруко сощурилась – от этого лицо ее стало сердитым – и, сведя брови, показала мне язык.

– Ох, какой ты упертый пессимист! Пессимисты, особенно юные, меня очень раздражают. Отец вечно твердил, что на пути к любой моей мечте стоят непреодолимые преграды. Из-за него я в пятнадцать лет рисовать забросила, хотя учитель в школе говорил, что у меня талант. А когда я поехала во Францию на международную олимпиаду по математике, отец предупредил, что на успех надеяться не стоит, потому что судьи будут завышать оценки лягушатникам.

– И что, завышали?

– Ничего подобного! Я заняла первое место, а парень из Мэриленда – второе.

Отложив замшу, Лора водрузила очки на нос, подтянула колени к груди и обхватила их руками, будто внезапно продрогла.

– Знаешь, Ричард, по-моему, все будет хорошо. Тебе суждено стать писателем – мы оба это знаем. Вот только на серебряном блюде тебе ничего не поднесут. Мне шестнадцать лет было, когда отец умер. Ну, я порылась в его письменном столе – он все время ящики запирал, а мне было интересно узнать, что он там хранит, – и нашла среди бумаг старую черно-белую фотографию девушки, моей ровесницы. Не красавица, простушка с ободком в волосах, но глаза очень выразительные. Мать неохотно призналась, что эта девушка – школьная подруга отца. Представляешь, он все эти годы хранил ее фотографию… Наверное, потому, что ему смелости не хватило с этой девушкой остаться, вот он и копил свои несчастья, прятался в них, как каракатица в своих чернилах. Ну да ладно… Эй, капитан, а ты почему до сих пор одет? Не видишь, что ли, тебя нагая красотка дожидается?!

Лора оказалась права.

Неделю спустя, за пиццей в ресторанчике на Нассау-стрит, мне внезапно захотелось позвонить в редакцию «Сигнатуры». Я подошел к телефону на стене у туалета, сунул в прорезь пару четвертаков и набрал номер с визитки, с которой не расставался вот уже неделю. Трубку взяла какая-то девушка, и я, представившись, попросил ее соединить меня с мистером Хартли. Через несколько секунд я услышал его голос.

Я снова назвал свое имя, и Хартли сразу же сказал:

– У меня для вас отличные новости, Ричард. Вас опубликуют в следующем выпуске, в январе. Журнал обещает быть интересным. Вдобавок после праздников тираж всегда увеличивается. А в вашем тексте я ни запятой не изменил.

– А какой рассказ вы выбрали? – ошеломленно спросил я.

– Они же небольшие, так что я решил все три опубликовать. Вам целых пять страниц отведено. Да, и пришлите свою черно-белую фотографию и краткую биографию.

– Невероятно… – пролепетал я и, запинаясь, рассыпался в благодарностях.

– Что ж, ваши рассказы достойны того, чтобы их читали. Давайте-ка встретимся после праздников, есть о чем поговорить. Продолжайте в том же духе, Ричард, и вас ждет блестящее будущее. Надеюсь, праздники вы проведете с пользой.

Я тоже пожелал ему счастливого Рождества и повесил трубку.

– Ты прямо весь светишься, – сказала Лора, когда я вернулся к столу. – Хорошие новости?

– В январе все три рассказа опубликуют, – выдохнул я. – Все три, представляешь?! В «Сигнатуре»!

Мы не стали заказывать шампанское, не отпраздновали это событие ужином в роскошном ресторане, а отправились домой и весь вечер обсуждали планы на будущее. Нам казалось, что можно звезды с неба хватать. Голова кружилась, слова «публикация в „Сигнатуре“», «три рассказа», «черно-белая фотография», «настоящий писатель» мелькали перед глазами, будто карусельные лошадки, окутывая меня ореолом бессмертной славы.

Сейчас я хорошо понимаю, что тогда, ошеломленный неожиданными переменами, я переоценивал важность происходящего: «Сигнатуре» до «Нью-Йоркера» было далеко, за публикацию авторам платили не чеками, а журнальными экземплярами. Но самое главное – предаваясь восторженным мечтаниям, я не заметил, что с Лорой тоже произошли перемены. Она держалась отчужденно, со мной почти не разговаривала и вечно была чем-то занята. Несколько раз я заставал ее за телефонным разговором, но она клала трубку, как только замечала мое присутствие.

В особняк Видера я приходил чуть ли не каждый день, по три-четыре часа работал в библиотеке, которая постепенно приобретала должный вид, а все вечера проводил с Лорой – других развлечений мне не требовалось. Лора, однако же, с головой ушла в работу и часами сидела на полу в гостиной, обложившись книгами, записями и карандашами, будто шаман на камлании. Помнится, даже секс перестал ее интересовать. По утрам я просыпался рано, но Лоры уже не было дома – она уходила, не разбудив меня.

А потом я обнаружил в профессорской библиотеке рукопись.

Под полками напротив двери был шкафчик, который я прежде не открывал. Однажды мне понадобилась чистая бумага – нарисовать общее расположение полок у двери, с которых я и начал работу. Спускаться вниз, к письменному столу Видера, я поленился, заглянул в шкафчик, обнаружив там стопку чистой бумаги, какие-то старые журналы, карандаши, ручки и фломастеры.

Я неловко вытянул стопку, и листы бумаги разлетелись по полу. Встав на колени, я начал их подбирать и тут заметил, что один из карандашей в шкафу застрял в щели между стенками. Из любопытства я сдвинул в сторону журналы и бумаги и, приглядевшись, обнаружил, что за левой стенкой шкафчика – тайник размером с телефонный справочник. В тайнике оказалась картонная папка со стопкой исписанных листов.

Имени автора на обложке не было. Перелистав страницы, я понял, что рукопись – труд по психологии или психиатрии, но имени автора так и не нашел.

Впрочем, ясно было, что над рукописью работали как минимум двое – среди страниц, напечатанных на машинке, попадались листы, написанные черными чернилами, мелким убористым почерком; какие-то страницы были покрыты размашистыми строками с наклоном влево, написанными синей шариковой ручкой. На всех листах содержались поправки, добавления и пометки, а в двух местах прозрачным скотчем к странице были подклеены несколько абзацев.

Наверное, это был черновик (или один из черновых вариантов) того самого нового труда профессора Видера, о котором упоминала Лора, или, возможно, рукопись старой, уже опубликованной работы.

Я просмотрел первые страницы и, запутавшись в незнакомых терминах, вернул рукопись на место и привел в порядок шкафчик – не хотелось, чтобы Видер узнал, что я нашел его тайник или вообще рылся в его вещах.

Однажды, заработавшись в библиотеке, я спустился в гостиную и увидел там Дерека с Видером. Дерек ушел, а профессор пригласил меня остаться на ужин. Видер, мрачный и усталый, мимоходом поздравил меня с предстоящей публикацией (наверное, Лора ему рассказала), но расспрашивать о подробностях не стал, хотя я был бы рад с ним поделиться. Начиналась метель, и я подумал, что дороги занесет снегом и возвращаться домой будет трудно, но отказаться от приглашения не смог.

– Позвоните Лоре, пусть приезжает на ужин, – сказал Видер. – Мы с ней весь день в лаборатории просидели. Если б знал, что вас здесь застану, сам бы ее привез.

Он направился к холодильнику за стейками, а я вышел в прихожую и позвонил домой. Лора сразу же взяла трубку. Я объяснил, что Видер приглашает нас на ужин.

– Он сам предложил тебе мне позвонить? – недовольно спросила она. – А он где?

– На кухне. В чем дело?

– Ричард, я себя неважно чувствую. Кстати, погода совсем испортилась, так что лучше возвращайся домой поскорее.

Я пообещал скоро вернуться и, не настаивая, повесил трубку и пошел в гостиную.

Видер вопросительно посмотрел на меня. Пиджак он уже снял и надел белый фартук с красной вышитой надписью на груди: «Ням-няма, лучшая мама». Профессор исхудал, под глазами залегли темные круги. В резком свете неоновых ламп лицо, будто постаревшее лет на десять, приняло испуганное, загнанное выражение.

– Ну, что Лора сказала?

– Не хочет выходить из дома в метель. И…

– Могла бы и получше отговорку придумать, – раздраженно сказал он, швырнул один из стейков в холодильник и с силой захлопнул дверцу. – Женщины всегда могут сказать, что им нездоровится, не вдаваясь в излишние подробности. Будьте добры, принесите из подвала бутылку красного вина. Что ж, поужинаем вдвоем, как старые холостяки. И хоть мы с вами футболом не увлекаемся, сядем после ужина матч посмотреть, потягивая пиво и рыгая, как настоящие мужчины.

Я принес бутылку вина. Пока стейки жарились на большой чугунной сковороде, Видер занялся приготовлением порошкового картофельного пюре. В распахнутое окно влетали снежинки, таяли в жарко натопленной комнате. Я откупорил бутылку и, следуя указаниям профессора, перелил вино в пузатый графин.

– Год назад, если б я Лору на ужин пригласил, она б сюда стрелой примчалась, даже если бы с небес кипящая смола хлестала, – сказал Видер, отхлебнув виски. – Послушайте старика, Ричард, – как только женщина понимает, что вы питаете к ней какие-то чувства, то сразу начинает злоупотреблять своей властью, пытается вами помыкать.

– А какие именно чувства? – спросил я.

Он пристально поглядел на меня и ничего не ответил.

Ужин прошел в молчании. Стейки были плохо прожарены, картофельное пюре оказалось комковатым. Видер в одиночку выпил почти все вино, а за кофе налил себе полный бокал бурбона и выхлебал его большими глотками. Метель за окном не стихала.

После ужина он сложил грязные тарелки в посудомойку, достал из деревянной шкатулки сигару и закурил. От предложенной сигары я отказался, предпочитая «Мальборо». Видер безмолвно попыхивал сигарой, словно забыв о моем присутствии. Я хотел было поблагодарить его за ужин и попрощаться, но тут он заговорил:

– Ричард, а какое ваше самое раннее воспоминание? Ну, в хронологическом порядке. Как правило, первые воспоминания образуются годам к двум с половиной или трем.

Неоновые лампы на кухне все еще горели, но гостиная погрузилась в полутьму. Горящий кончик профессорской сигары выписывал сложные узоры в сумраке. Длиннобородый Видер походил на библейского пророка, который напряженно вслушивался в темноту, ожидая еще раз услышать глас Божий. На безымянном пальце правой руки таинственно поблескивал перстень с красным камнем. Стол, накрытый белой скатертью, казался гладью замерзшего озера, разделявшего нас, будто каменная стена.

Я никогда прежде не задумывался о своих воспоминаниях «в хронологическом порядке», но через несколько минут понял, что он имеет в виду.

– Я в Филадельфии, в доме тетушки Корнелии… Вы правы, мне три года… ну, почти три, – начал я. – Примерно за месяц до моего третьего дня рождения, в начале лета шестьдесят девятого года. Я сижу на балконе – балкон кажется огромным – и пытаюсь отломить дощечку от зеленого шкафчика. Я в шортах и в белых сандалиях. Потом на балкон выходит мама и уводит меня куда-то… Я не помню, как мы приехали в Филадельфию – на поезде или на машине. Не помню ни обстановки тетушкиного дома, ни ее саму, ни ее мужа. Помню только дощечку, шкафчик и балкон, облицованный кремовой плиткой, и запах какой-то еды, – наверное, рядом с балконом была кухня.

– Значит, когда Нил Армстронг высадился на Луну, вам было три года… – сказал он. – У вас был телевизор? Это как раз тем летом произошло.

– Да, телевизор у нас был – маленький, цветной, стоял на столике у окна в гостиной. А потом мы купили другой, побольше… «Сони».

– Ваши родители наверняка смотрели трансляцию этого исторического события. А вы что-нибудь об этом помните?

– Я точно знаю, что они его по телевизору смотрели, потому что еще долго об этом вспоминали. В тот день отец вернулся от зубного врача и мама приготовила ему ромашковое полоскание, а отец ошпарил себе нёбо… Я раз сто от них об этом слышал. Но совершенно не помню, как Армстронг произнес свою знаменитую фразу. И не помню, как он прыгал по поверхности Луны, будто надувная белая кукла… Нет, я видел это, конечно, но позже.

– Вот видите… В три года высадка на Луну для вас ничего не значила – тогда для вас важнее была дощечка. А теперь представьте, что на самом деле вы не ездили в Филадельфию и что ваше воспоминание – всего лишь образ, выдуманный вашим сознанием, а не память о реальном событии.

– Ну, мы с Лорой об этом не раз говорили… Вполне возможно, что некоторые воспоминания относительны. Может быть, что-то в них приукрашено, затушевано или даже изменено, но относительны они не полностью, а лишь в какой-то мере.

– В том-то и дело, что они не относительны «в какой-то мере», – возразил он. – Вот, например, вы в детстве никогда не терялись? В торговом центре, когда родители за покупками пошли.

– Нет, ничего такого не припоминаю.

– А вот в конце пятидесятых, когда на смену мелким магазинчикам пришли торговые комплексы, матери больше всего боялись, что в толпе дети потеряются или их украдут. Малышей, рожденных в те годы, особенно в больших городах, постоянно этим запугивали, велели не отставать от родителей в магазине, так что люди этого поколения до сих пор испытывают безотчетный страх перед торговыми центрами, хотя и не понимают почему.

Он наполнил бурбоном два бокала, вручил один мне, уселся в кресло, затянулся сигарой и, отхлебнув из своего бокала, взглядом предложил мне сделать то же.

– Несколько лет назад я провел любопытный эксперимент – собрал студентов, рожденных в конце пятидесятых в городах с населением свыше трехсот тысяч человек. Все участники эксперимента утверждали, что никогда не терялись в торговом центре. Под гипнозом я внушил им, что они терялись. А после этого три четверти испытуемых заявили, что хорошо помнят, что в детстве заблудились в торговом центре, оторвались от родителей, подробно описали, как были напуганы, как их утешали продавцы, как искали родителей, как объявляли на весь торговый центр, что Томми или Гарри ждет маму в кафе… Самое удивительное, что большинство отказывались потом верить, будто все эти четкие и ясные «воспоминания» не настоящие, а всего лишь вымысел, результат гипнотического внушения и усвоенных в детстве страхов. К примеру, если бы я попытался внушить уроженцу Нью-Йорка, что в детстве на него напал аллигатор, то подобного результата не добился бы – у жителей больших городов нет страха перед аллигаторами.

– А к чему вы все это рассказываете? – спросил я.

К бурбону притрагиваться не хотелось – от одного запаха меня мутило, а еда тяжелым комом лежала в желудке. Я рассеянно думал, ходят ли еще автобусы.

– К чему я это рассказываю? Да к тому, что на мой вопрос о самом раннем воспоминании вы рассказали обычную, ничем не примечательную историю о ребенке, играющем на балконе. Видите ли, дело в том, что наш мозг устроен своеобразно: существует какая-то причина, по которой вы запомнили именно этот эпизод, а не какой-то другой, – если, конечно, это воспоминание настоящее. Может быть, в дощечке был гвоздь и вы поранились, хотя этого уже не помните. Может быть, балкон был на верхнем этаже и ваша матушка испугалась, что вы можете упасть… Когда я начал свои исследования… – Он умолк, словно раздумывая, стоит ли об этом рассказывать, и чуть погодя продолжил: – Если с человеком происходит травмирующее событие, воспоминания о нем со временем могут быть заблокированы. Это своего рода «синдром боксера» – после особенно жестокого поражения на ринге спортсмен уже не стремится стать чемпионом, потому что срабатывает инстинкт самосохранения. Так вот, если группу студентов можно убедить, что в детстве они потерялись в торговом центре, то почему бы не переубедить человека, который действительно потерялся, что с ним ничего подобного не случилось, а в тот день мама просто купила ему игрушку. Таким образом можно не просто сгладить последствия травмы, но уничтожить саму травму.

– Иначе говоря, вы, как мясник, отрубаете чьи-то воспоминания, – сказал я и сразу же пожалел о своей резкости.

– Ну, если люди готовы лечь под нож ради того, чтобы приукрасить свою внешность, почему бы не провести косметическую хирургию памяти? Особенно для тех, кого пережитое превратило в сломанных кукол, – тех, кто не в состоянии нормально функционировать в обществе.

– Но это же промывание мозгов… насилие над личностью! А что, если настоящие воспоминания вернутся? В самый неподходящий момент? Представляете, если вдруг альпинист вспомнит о страхе высоты как раз тогда, когда болтается на веревке в трех тысячах футах над пропастью?

Видер встревоженно посмотрел на меня. Еще недавно в его голосе звучали снисходительные нотки, но сейчас к удивлению примешивался страх.

– Великолепный вопрос! Не поймите меня превратно, но подобной проницательности я от вас не ожидал. Итак, что же произойдет в такой ситуации? Пожалуй, многие обвинят в этом человека, который «отрубил» воспоминания альпиниста…

Тут, как нарочно, зазвонил телефон, и я подумал, не Лора ли это, но профессор звонка будто бы не заметил и, как обычно, резко сменил тему разговора, видимо полагая, что слишком много рассказал о своих исследованиях.

– Жаль, что Лора не пришла. С ней было бы веселее. Кстати, я прекрасно знаю о ваших отношениях, так что можете больше не притворяться. У нас с Лорой нет секретов друг от друга. Она рассказала вам о Тимоти, верно?

Я смущенно кивнул, понимая, что Видер не лжет. Мне было очень неловко. Приходилось признать, что Лору с профессором связывают более тесные отношения, чем я предполагал, и что к их тайнам меня не допускали.

– Когда я спросил вас, близки ли вы с Лорой, я уже знал о вашей связи и прекрасно понимал, что задаю вам слишком личный вопрос, – сказал он. – Что для вас значит Лора? Точнее, как по-вашему, много ли она для вас значит?

– Очень много.

– Вы ответили не раздумывая, – заметил он. – Что ж, надеюсь, между вами все сложится хорошо. А скажите, никто не интересовался, чем вы у меня занимаетесь?

– Нет.

– Если вас об этом спросят – не важно кто, – немедленно сообщите мне.

– Непременно.

– Спасибо.

Я решил последовать примеру Видера и внезапно сменил тему:

– А вы были женаты?

– Ричард, моя биография всем известна. Кроме вас, как ни странно. Нет, я никогда не был женат. Почему? Потому что в молодости меня интересовала только наука – наука и карьера. Ну, карьеру я сделал поздно. В молодости люди легко сходятся друг с другом, притираются к чужим привычкам и поведению. С возрастом это становится все труднее и труднее. Хотя, возможно, я просто не встретил достойную женщину. Между прочим, однажды я влюбился, но все закончилось печально.

– Почему?

– Может, вам еще и код от сейфа сообщить? Пожалуй, на сегодня хватит. А знаете, какое у меня самое раннее воспоминание?

– Нет, но сейчас узнаю.

– Верно, дружище. Вы умеете предсказывать будущее. Так вот, я не сижу на балконе, выламывая дощечку. Я в саду, среди роз, раннее лето, ярко светит солнце. Я стою у куста алых роз, у моих ног сидит трехцветная кошка. Какой-то высокий щеголеватый человек – в детстве все взрослые очень высокие – наклоняется ко мне и что-то говорит. Он одет в мундир, грудь его увешена медалями, и одну я помню очень хорошо, наверное, потому, что она сверкает больше других… Серебряный крест. Молодой человек, коротко остриженный блондин, уделяет мне внимание, и я этим очень горжусь. Это воспоминание до сих пор стоит у меня перед глазами. Если вы незнакомы с моей биографией, я – еврей, родился в Германии. В Америку я приехал в четыре года, с матерью и сестрой. Инга тогда была совсем малюткой. Мама рассказывала мне, что в тот день к нам явились штурмовики, избили моего отца до полусмерти. Он умер в больнице несколько дней спустя. Этого события я не помню, но скрывшее его воспоминание храню. Я все свои воспоминания берегу, даже самые неприятные. Они для меня – как власяница для католиков: болезненный раздражитель. Помогают не забывать, что даже самые обычные люди способны на ужасные поступки, а за приятной внешностью скрываются чудовища.

Видер встал и включил свет. Я болезненно сощурился. Он подошел к окну и задернул штору.

– На улице настоящая пурга поднялась. Скоро полночь. Может быть, останетесь переночевать?

– Нет, Лора будет волноваться, – ответил я.

– Позвоните ей… – Видер кивнул на телефон. – Она поймет.

– Нет, спасибо, я доберусь.

– Я вызову такси, оплачу вам поездку. В конце концов, это я вас допоздна продержал.

– С вами интересно разговаривать, – сказал я.

– Я вас уже предупреждал, не надо врать, – вздохнул он и вышел в прихожую к телефону.

На самом деле я не солгал. В ту пору профессор Видер был для меня одним из немногих по-настоящему интересных людей – не только из-за своей славы и репутации, но и потому, что он, несомненно, обладал личной притягательностью. Однако же создавалось впечатление, что он заперт в стеклянной клетке и не в состоянии признать, что его окружают не куклы, вовлеченные в замысловатые психологические игры, а живые люди.

Я подошел к окну. В свете балконного фонаря снег казался сонмом призраков, круживших в ночи. Внезапно шагах в десяти от окна я заметил чью-то фигуру. Неизвестный метнулся влево и скрылся в заснеженных кустах магнолий. Я был почти уверен, что мне не привиделось, несмотря на снег и темноту, но Видеру об этом говорить не стал – он и без того был встревожен.

Такси пришлось ждать долго, и до дому я добирался целый час. Таксист высадил меня у памятника Битве за Принстон, и оттуда я побрел по глубоким, до колена, сугробам, а холодный ветер хлестал щеки.

Двадцать минут спустя я, завернувшись в плед, сидел с чашкой горячего чая на диване рядом с Лорой.

– Три часа назад приходил Тимоти, – внезапно сказала она (его, как и меня, она называла только полным именем – не Тим или Тимми, а Тимоти). – По-моему, он снова решил меня преследовать. Даже не знаю, что делать…

– Я с ним поговорю, хочешь? Или давай в полицию сообщим?

– А смысл? – вздохнула она, не уточняя, к которому из моих предложений относится ее вопрос. – Жаль, что тебя дома не было, вдвоем мы бы с ним быстро разобрались.

– Видер пригласил меня на ужин.

– А ты не мог отказаться? И о чем вы с ним говорили?

– Ну, о памяти, о воспоминаниях, что-то в этом роде. Слушай, а скажи-ка, чего ты на него так сердишься? Ты же сама меня с ним познакомила, а он мне работу предложил. Все-таки он профессор, знаменитость, вот я из вежливости и согласился остаться на ужин. А еще потому, что ты его очень уважаешь, я же знаю.

Лора сидела на коврике у дивана, скрестив ноги, будто собралась медитировать. На ней была моя футболка с логотипом «Джайентс», и я впервые заметил, как Лора исхудала.

Она извинилась за резкость, а потом сказала, что ее мать, обнаружив опухоль в груди, сходила к врачу и теперь ждет результатов маммограммы. О родных Лора всегда говорила урывками, воспоминаниями не делилась, поэтому я плохо представлял себе их семейные отношения, хотя о своих родителях рассказал ей все. Я хотел провести новогодние каникулы с матерью и братом – наше первое Рождество без отца – и пригласил Лору, но она сказала, что поедет в Эванстон. До начала каникул оставалось несколько дней, и я уже ощущал металлический холод расставания – мы еще никогда не проводили так много времени друг без друга.

На следующий день я сфотографировался для «Сигнатуры» в небольшом фотоателье, через пару часов забрал снимки и послал два в редакцию, а еще два оставил себе: один для Лоры, а один – для мамы. Впрочем, перед отъездом я забыл вытащить их из сумки, поэтому Лоре фотографию так и не подарил. О снимках я вспомнил много позже, уже в Итаке, но они куда-то запропастились.

Журнал вышел в конце января, но к тому времени меня уже преследовали полицейские и репортеры, поэтому я переехал, так и не увидев экземпляры «Сигнатуры», отправленные по моему старому домашнему адресу. Впервые журнал попал мне в руки лишь пятнадцать лет спустя – его подарил мне приятель, который случайно обнаружил экземпляр «Сигнатуры» в букинистическом магазине на Миртл-авеню в Бруклине. С редактором я больше не разговаривал, а в начале 2000-х годов случайно узнал, что он погиб в автокатастрофе на Западном побережье летом 1990-го.

Лора назвала бы предзнаменованием и участь журнала, и участь моей литературной карьеры. Я больше никогда и нигде не печатался, хотя еще некоторое время продолжал писать.

Профессора Джозефа Видера убили в его собственном доме спустя несколько дней после нашего с ним ужина, в ночь с 21 на 22 декабря 1987 года. Убийцу так и не нашли, хотя следствие велось долго и упорно. В силу ряда причин, изложенных ниже, я был одним из подозреваемых.

Глава шестая

Кто-то однажды сказал, что у повествования на самом деле не существует ни начала, ни конца – они выбраны рассказчиком произвольно, как отправные точки для того, чтобы представить читателю события, начавшиеся гораздо раньше и окончившиеся позднее.

Теперь, двадцать шесть лет спустя, моя точка зрения на происшедшее изменилась. Правда о событиях тех месяцев открылась мне не в процессе переосмысления воспоминаний, а неожиданно, как шальная пуля.

Впоследствии я долго размышлял, как и почему расстроились наши с Лорой отношения, а вместе с ними и вся моя жизнь – та, которую я себе тогда воображал. Скорее всего, это произошло в тот день, когда Лора, не прощаясь, исчезла из дома – на следующий день после убийства Видера. Больше я ее никогда не видел.

Вообще-то, все изменилось к худшему сразу же после моего ужина с профессором.

Подобно тому как на заснеженной вершине горы резкий звук или упавший камень может вызвать лавину, сметающую все на своем пути, так и пустячное событие изменило все мои представления о Лоре и, в сущности, о себе самом.

В те выходные я решил поехать в Нью-Йорк с Бенни Торном, моим приятелем. Он попросил меня помочь перевезти кое-какие вещи и предложил заночевать у него. Бенни переезжал в меблированную двухкомнатную квартиру, и ему надо было сдать на хранение то немногое, что не удалось распродать. Лора, не желая оставаться в одиночестве, сказала, что поедет к подруге, а заодно и поработает над диссертацией. Подругу звали Сара Харпер, она жила в Роки-Хилле. Работа над профессорской библиотекой приближалась к концу, и я решил не приходить к Видеру в выходные перед Рождеством.

Однако в тот день Бенни, загружая вещи в фургон, поскользнулся и сломал ногу за час до того, как должен был заехать за мной. Разумеется, он за мной не заехал и на телефонные звонки не отвечал. Я оставил сообщение на автоответчике и вернулся домой ждать его звонка. Спустя час, когда Бенни наложили гипс, он позвонил мне из больницы и сообщил об изменении планов – вместо того чтобы ехать в Нью-Йорк, мы решили сдать вещи на склад у аэропорта.

Я позвонил на склад, узнал, что месячная аренда обойдется в двадцать долларов, погрузил вещи в фургон, отвез их на склад и вернул фургон в автопрокат. На это ушел весь день. К тому времени, как Бенни приехал на такси из больницы, я заверил его, что все в порядке, и пообещал сходить в магазин за едой.

Лора не дала мне номера телефона подруги, поэтому я не мог сообщить ей, что поездка в Нью-Йорк отменилась. Я решил оставить ей записку в профессорском особняке, на случай если она туда зачем-то заглянет. Ключи от дома Видера мы обычно хранили на комоде, в банке с мелочью. Я собрался уходить, но тут в дверь позвонили.

На крыльце стоял молодой человек, по виду – мой ровесник, высокий, тощий и какой-то взъерошенный. Несмотря на снег и холод, незнакомец был одет только в твидовый пиджак, а шею обвивал красный шарф, на манер французских художников. Молодой человек сунул руки в карманы вельветовых брюк и удивленно уставился на меня.

– Вы к кому? – спросил я, думая, что он ошибся адресом.

Он вздохнул и грустно посмотрел мне в глаза:

– Да так…

– Нет уж, скажите.

– Я Тимоти Сандерс, мне нужна Лора.

Я растерялся, не зная, что делать. Можно было захлопнуть дверь перед его носом. Нет, лучше сначала обругать, а потом захлопнуть дверь. А может быть, пригласить в дом, чем-нибудь отвлечь, вызвать полицию и обвинить его в назойливых домогательствах?

Как ни странно, вместо этого я спокойно сказал:

– Лоры нет дома. Может быть, все-таки зайдешь? Я – Ричард, ее бойфренд.

– Я… – Он осекся, вздохнул, огляделся – на улице смеркалось – и, стряхнув снег с ботинок, вошел в дом и остановился посреди жилой комнаты. – А у вас уютно.

– Хочешь кофе?

– Нет, спасибо. Можно закурить?

– В доме мы не курим. Давай выйдем во двор, я тоже покурю.

Я открыл стеклянную дверь во двор. Сандерс вышел следом за мной, порылся в карманах, вытащил смятую пачку «Лаки страйк» и прикурил сигарету.

– Слушай, Лора мне про тебя все рассказала, – начал я.

– Ну конечно, – вздохнул он.

– Жаловалась, что ты ей проходу не даешь. Я знаю, ты к нам несколько дней назад приходил, когда меня дома не было.

– Неправда, – робко возразил он.

Он так глубоко затягивался сигаретой, что докурил ее до фильтра в четыре-пять затяжек. Руки у него были неестественно бледные, будто восковые, с тонкими длинными пальцами.

– И в Нью-Йорк вы вместе ездили, – добавил я.

Он помотал головой:

– Нет, тут какая-то ошибка. Мы с Лорой в Нью-Йорк ни разу вместе не ездили. Я сам там с прошлого лета не был, с родителями разругался. И вообще, я последние два месяца в Европе провел.

Все это он произнес, глядя мне в глаза, совершенно обыденным тоном – так говорят об очевидных вещах, к примеру о том, что Земля круглая.

Внезапно я проникся уверенностью, что он сказал мне правду, а Лора все это время лгала. Меня замутило, и я торопливо погасил сигарету.

– Ну, я пойду, – сказал он.

– Да, пожалуй, – кивнул я, сообразив, что расспрашивать его дальше – лишь нарываться на унижение.

В дверях он остановился:

– Ох, прости, пожалуйста… Похоже, я что-то не то сболтнул. В общем, наверное, это просто недоразумение, все уладится, вот увидишь.

Я согласно кивнул. Мы попрощались.

Захлопнув за Сандерсом дверь, я вышел во двор, выкурил одну за другой несколько сигарет. Холода я не чувствовал, думал только о Лоре – о том, как она мне врала. Я вспомнил один из первых вечеров, когда мы с ней стали близки… мы сидели на диване, я перебирал ее волосы, восхищаясь их мягкостью и пышностью. Сейчас меня трясло от злости; я пытался сообразить, как отыскать адрес Сары.

Потом, неизвестно откуда, во мне возникла уверенность, что Лора сейчас не у подруги, а в доме Видера, хотя ключей от профессорского особняка она с собой не брала. Я сам взял их с комода и положил в карман перед тем, как явился Тимоти Сандерс. Не знаю почему, но я решил, что если сейчас поеду к Видеру, то застану их с Лорой вместе. Все, абсолютно все было обманом – извращенным, жестоким обманом, придуманным Лорой и профессором неизвестно для чего – наверное, для очередного дурацкого эксперимента.

Наверняка они все это время смеялись надо мной, исследовали, как безмозглую морскую свинку. Может быть, и работа в профессорской библиотеке тоже обман, необходимый для того, чтобы зачем-то удержать меня в доме. Неожиданно все события последних месяцев предстали в совершенно ином свете. И как я сразу не сообразил, что все сказанное Лорой – вранье?! Это и дураку ясно!

Я вызвал такси и отправился к профессору Видеру домой. Метель не прекращалась.

На этом отрывок заканчивался. Я аккуратно сложил страницы, рассыпанные по журнальному столику. Часы на стене показывали 01:46, глубокая ночь. Я читал, не прерываясь, больше двух часов.

Что представляла собой рукопись Ричарда Флинна?

Запоздалое признание? Неужели он – убийца профессора Видера, который каким-то образом обвел полицию вокруг пальца, а теперь решил исповедоваться? В присланной заявке упоминался объем рукописи – 78 тысяч слов. Похоже, после убийства много всего произошло, потому что о самом преступлении говорилось в первых главах.

Я плохо представлял себе точную последовательность событий, но отрывок, случайно или намеренно, завершался тем, что Ричард, убежденный в Лорином обмане, отправился к Видеру в ту самую ночь, когда Видера убили. Значит, он оказался в доме профессора перед самым убийством. Может быть, он застал Лору и Видера вдвоем? Может быть, это было убийство из ревности?

А может быть, Ричард Флинн не убивал профессора Видера, а лишь много лет спустя догадался, что произошло, и в рукописи раскрывается имя настоящего убийцы? Может быть, убийца – Лора Бейнс?

Я с трудом успокоился, – в конце концов, автор сам обо всем расскажет в своей рукописи, – допил кофе и ушел спать с твердым намерением попросить у Флинна полный текст романа. Книги о реальных преступлениях были очень популярны, особенно те, в которых описывались нераскрытые убийства. В свое время Видер был знаменитостью, да и «Гугл» мне подсказал, что профессора до сих пор считают одной из важнейших фигур в истории американской психологии. Ричард Флинн писал гладко, чтение захватывало. В общем, я был почти убежден, что рукопись следует приобрести, потому что издатели за нее хорошо заплатят.

К сожалению, мои надежды не оправдались.

На следующее утро, еще не придя на работу, я отправил Ричарду Флинну мейл со своего личного адреса, но ответа в тот день не получил, – наверное, Флинн уехал куда-нибудь на выходные и электронной почты не проверял.

Спустя два или три дня, так и не дождавшись ответа, я позвонил на мобильный телефон, указанный в заявке, однако не смог оставить сообщения в голосовой почте – она была переполнена.

Еще несколько дней прошли в напрасном ожидании. Я пробовал звонить, но теперь телефон был выключен, и я решил навестить Флинна дома, опять же по адресу, указанному в заявке, неподалеку от вокзала Пенн-стейшн. Ситуация становилась нелепой – не автор преследовал агента, а, наоборот, агент искал автора, однако если гора к тебе не идет, то ничего другого не остается, как самому пойти к горе.

Ричард Флинн жил в квартире на втором этаже, в многоэтажном доме на Тридцать третьей Восточной улице. Я нажал кнопку домофона. Немного погодя мне ответил женский голос. Я назвался, объяснив, что разыскиваю Ричарда Флинна. Женщина коротко сказала, что его нет. Я снова пустился в объяснения.

Наконец замок щелкнул, дверь открылась. Я поднялся на лифте на второй этаж, где женщина, встретив меня у порога квартиры, наконец-то представилась. Звали ее Данна Ольсен.

Мисс Ольсен, непримечательная женщина лет за сорок, была одета в синий домашний халат; черные, наверняка крашеные волосы были откинуты со лба и прижаты пластмассовым ободком.

Оставив пальто на вешалке в прихожей, я вошел в небольшую, чисто убранную комнату и сел на кожаный диван. Судя по цвету ковров и штор, а также неимоверному количеству безделушек, в квартире жила одинокая женщина, а не супружеская пара.

Я еще раз объяснил мисс Ольсен, зачем пришел.

Вздохнув, она торопливо ответила:

– Ричарда пять дней назад положили в больницу Всех Святых. В прошлом году у него обнаружили рак легких, в третьей стадии. Оперировать было поздно, но ему назначили курс химиотерапии. Поначалу лечение шло успешно, а две недели назад он подхватил пневмонию, и его состояние резко ухудшилось. Врачи говорят, надежды нет.

Я, как принято, пробормотал какие-то выражения соболезнования. Мисс Ольсен сказала, что она сама из Алабамы, в Нью-Йорке родственников у нее нет, с Ричардом они познакомились несколько лет назад, на семинаре по маркетингу, долго переписывались, однажды съездили на экскурсию в Гранд-каньон, а потом Ричард предложил ей переехать к нему. Она призналась, что Нью-Йорк ей не нравится, работой в рекламном агентстве она недовольна, так что, когда Ричарда не станет, намерена вернуться домой.

Она всплакнула, тихонько, без рыданий, утерла глаза и нос бумажными салфетками из коробки на журнальном столике и, успокоившись, предложила мне чаю и попросила рассказать о рукописи. По-видимому, мисс Ольсен не подозревала, что Ричард пишет книгу о своем прошлом. Она ушла на кухню, приготовила чай и внесла чашки и сахарницу на подносе.

Я рассказал ей о содержании отрывка, показал ей копию заявки. Мисс Ольсен, внимательно прочитав письмо, удивленно поглядела на меня и с горечью произнесла:

– Ричард мне об этом ничего не говорил. Наверное, ждал вашего ответа.

– Возможно, он не только в наше агентство заявку направил, – объяснил я. – С вами литературные агенты или издатели не связывались?

– Нет. Его в больницу увезли, и в первые дни все его звонки на мой мобильный перенаправлялись, но потом я его отключила. Его коллеги на работе и Эдди, его брат, он в Пенсильвании живет, знают о болезни Ричарда, но у них есть мой телефон. А пароля его электронной почты я не знаю, мейлы читать не могу.

– И где рукопись, вам неизвестно? – уточнил я.

Она помотала головой, но, предложив проверить Ричардов лэптоп, вытащила из ящика стола небольшой «Леново» и подключила к сети.

– Раз он вам заявку послал, то, видимо, надеялся на успех, – сказала она, дожидаясь, пока загрузится компьютер. – Разумеется, если рукопись отыщется, то сначала я должна поговорить с Ричардом, вы же понимаете.

– Да, конечно.

– И о какой сумме может идти речь?

Я объяснил, что литературный агент – всего лишь посредник, а размер аванса и гонорара определяет издатель.

Мисс Ольсен надела очки и занялась поиском файлов. Запоздало сообразив, что не успеваю на встречу, я позвонил клиенту, извинился и попросил перенести ее на другой день.

Мисс Ольсен тем временем объявила, что рукописи среди документов нет – она проверила все файлы, к счастью не запароленные. Потом она предположила, что рукопись, возможно, сохранена на флешке или у Ричарда на работе. В ящике письменного стола обнаружилось несколько флешек. Мисс Ольсен как раз собиралась в больницу к Ричарду и пообещала разузнать, где хранится рукопись. Номер моего телефона она внесла в список контактов и сказала, что позвонит, как только все выяснит.

Я допил чай, поблагодарил хозяйку и собрался уходить.

– Об этой Лоре Бейнс Ричард никогда не упоминал, – внезапно сказала мисс Ольсен. – А месяца три назад ему кто-то позвонил, и он ушел на кухню, чтобы я не слышала беседы. Так вот, меня поразил его тон. Ричард никогда не сердится, а тут прямо разозлился. Я его таким никогда прежде не видела. Он весь дрожал, когда вернулся в гостиную. Я спросила, кто звонил, а он сказал, что объявилась его старая знакомая из Принстона, некая Лора, из-за которой вся его жизнь пошла наперекосяк, но теперь-то он с ней посчитается.

Спустя пять дней Данна Ольсен сообщила, что Ричард умер, и объяснила, где состоятся похороны. В больнице ей ничего не удалось узнать о рукописи – Ричард был без сознания, а потом впал в кому. Она проверила все флешки в доме, но текста так и не обнаружила, хотя пообещала проверить личные вещи Ричарда, которые должны были прислать с его места работы.

Похороны состоялись в пятницу после обеда. В городе шел снег, совсем как в тот декабрьский день, когда убили профессора Джозефа Видера.

На стульях, расставленных перед закрытым гробом, сидели несколько человек в траурных костюмах. У гроба стояла фотография, перевитая черной лентой, – мужчина лет за сорок, с печальной улыбкой и добрыми глазами. На длинном лице выделялся крупный нос, волнистые волосы надо лбом поредели.

Мисс Ольсен не знала, где и когда была сделана эта фотография. Ричард хранил снимок в ящике письменного стола, который в шутку называл «волчьим логовом». Среди вещей Ричарда рукописи не оказалось, хотя, судя по всему, он посвятил ей последние месяцы своей жизни. Мисс Ольсен представила меня хмурому мужчине, который оказался братом Ричарда, Эдди Флинном. Его жена, Сюзанна, невысокая и бойкая, в нелепой шляпке на огненно-рыжих кудрях, крепко пожала мне руку. После недолгой беседы над гробом у меня возникло странное ощущение, что мы знакомы всю жизнь и сейчас встретились после долгой разлуки.

С похорон я ушел, думая, что никогда не узнаю, чем закончилась вся эта давняя история. Похоже, что свою тайну Ричард унес с собой в могилу.

Часть вторая

Джон Келлер

Молодые придумывают будущее для себя, а старики – прошлое для других.

Джулиан Барнс. Предчувствие конца.

Перевод Е. Петровой

Глава первая

Беседовать с покойниками я начал из-за поломанного стула.

Перефразируя Курта Воннегута-младшего, шел 2007 год, и Джон Келлер наконец разорился[10]. Джон Келлер – это я, прошу любить и жаловать. Я занимался на курсах писательского мастерства в Нью-Йоркском университете, и, если честно, наивные мечтания очаровывали меня, как пламя свечи – неосторожного мотылька. Мансарду в Нижнем Ист-Сайде я делил с начинающим фотографом, Нилом Боуменом, и посылал длинные путаные заявки в литературные журналы в надежде, что какой-нибудь издатель смилостивится и напечатает мои творения. Увы, моего таланта никто не замечал.

Дядя Фрэнк – старший брат мамы – разбогател в 1980-е, вложив деньги в информационные технологии, которые тогда развивались, как на стероидах. Сейчас ему перевалило за пятьдесят, он занимал роскошные апартаменты в Верхнем Ист-Сайде, обожал антиквариат и ухлестывал за женщинами. Дядя Фрэнк, мужчина импозантный, одевался как франт и круглый год щеголял ровным искусственным загаром. Иногда он приглашал меня на ужин к себе или в ресторан и делал дорогие подарки, которые я потом продавал за полцены своему знакомому, Максу, – тот водил дружбу с владельцами сомнительного магазинчика на Четырнадцатой Западной улице.

Антикварную мебель для гостиной дядюшка приобрел в Италии, давным-давно. Стулья резного дерева были обтянуты коричневой кожей, что от времени сморщилась и обвисла, как стариковские щеки. Спинка одного из несчастных стульев то ли отломилась, то ли еще что – не помню точно.

Мой дядюшка отыскал в Бронксе знаменитого реставратора, к которому обычно записывались загодя, и пообещал оплатить работу в двойном размере, лишь бы не ждать. Реставратор, недолго думая, подхватил сундучок с инструментами и тут же явился к Фрэнку. Совершенно случайно в гостях у дядюшки оказался и я.

Реставратор, пожилой мужик с бритой головой, широкими плечами и проницательным взглядом, был одет во все черное, как наемный убийца. Он осмотрел поломанный стул, что-то пробурчал и разложил инструмент на балконе. Погода стояла прекрасная, и под яркими лучами солнца особняки на Семидесятых Восточных улицах сверкали, будто огромные куски кварца, окутанные пеленой утреннего тумана. Пока реставратор занимался своим делом, мы с дядюшкой пили кофе и болтали о девчонках.

С собой реставратор принес журнал под названием «Амперсанд» и оставил его на столике в прихожей: сорок восемь страниц глянца, а на третьей странице список редакционного совета. Издавала журнал компания некоего Джона Л. Фридмана.

Дядюшка припомнил, что учился с этим самым Фридманом в Университете Рутгерса, но в последнее время потерял старого знакомого из виду. А что, если попросить его устроить меня на работу? Разумеется, связи, как и деньги, решают многое, но по молодости лет я хотел всего добиться сам, а потому сразу отказался от дядюшкиного предложения. Вдобавок, перелистав журнал, я увидел сплошь статьи об оккультных и паранормальных явлениях и прочей нью-эйджевской белиберде, что меня совершенно не интересовало.

Фрэнк настаивал на своем, – мол, от хорошего предложения глупо отказываться. Приятель его со студенческих лет отличался финансовой сметкой, деньги мог выжать даже из камня и в провальное предприятие вкладываться не стал бы. А хороший журналист обязан выдавать отличные статьи на любые темы – к тому же о тайнах египетских пирамид писать гораздо интереснее, чем о футболе или о заурядных преступлениях. Кроме того, нынешний читатель – дурак дураком.

Мы угостили реставратора кофе, и он тоже включился в беседу, приглушенным голосом заметив, что антикварные вещи впитывают положительные или отрицательные эмоции прежних владельцев – он сам в этом не раз убеждался: коснется какого-нибудь предмета, а кончики пальцев так и покалывает. Фрэнк выставил на стол бутылку бурбона, реставратор начал рассказ о буфете, приносящем несчастье хозяевам, и я решил, что пора прощаться.

Два дня спустя Фрэнк позвонил мне на мобильный и сообщил, что Фридман готов принять меня на следующий день, у себя в офисе. Выяснилось, что ему нужен человек грамотный, – главный редактор, невменяемый тип, набрал на работу странных людей, не имеющих представления о том, как писать статьи. Журнал начали издавать пару месяцев назад, и дело продвигалось туго.

Ну, дальше можно не объяснять.

Ссориться с дядюшкой Фрэнком не хотелось, поэтому я встретился с Фридманом. Мы друг другу понравились: паранормальные явления его совершенно не интересовали, в привидения он не верил, но знал, что подобного рода издание будет пользоваться спросом у беби-бумеров.

Фридман предложил зарплату куда выше той, на которую можно было бы рассчитывать, и я немедленно подписал договор. Моей первой публикацией стала статья о реставраторе, – в конце концов, именно ему я был обязан знакомством с оккультным изданием. За два года в «Амперсанде» я повстречался с большей частью нью-йоркских фриков, побывал в ист-гарлемских домах с привидениями и на сеансах вуду в Инвуде, получал письма от читателей пострашнее Ганнибала Лектера и от священников, суливших мне костры преисподней.

Потом Фридман решил закрыть журнал и помог мне устроиться репортером в «Нью-Йорк пост», где я проработал четыре года, пока приятель не уговорил меня перейти в издательство, основанное какими-то европейскими инвесторами. Еще через два года, когда онлайновые новостные сайты похоронили мелкие ежедневные газеты, а солидные издания исчезали одно за другим, я остался без работы. Пришлось переключиться на ведение блога, незаметно превратившегося в новостной сайт, но особых доходов это не принесло. Я подрабатывал фрилансером, брал сторонние заказы и с грустью вспоминал добрые старые времена. Мне, тридцатилетнему, странно было ощущать себя динозавром.

Примерно тогда мой приятель Питер Кац, из литературного агентства «Бронсон и Мэттерс», рассказал о рукописи Ричарда Флинна.

Мы с Питером подружились давно, еще когда я учился в Нью-Йоркском университете. Застенчивый и робкий, Питер привлекал не больше внимания, чем пластмассовое дерево в кадке, но был человеком интеллигентным и разносторонне образованным, и у него было чему поучиться. Он ловко обошел все ловушки, расставленные матерью, и упрямо оставался холостяком, несмотря на огромное количество знакомых с дочерями на выданье. Более того, он, белая ворона в семействе Кац, вместо юридического поприща избрал карьеру литературного агента.

Однажды Питер пригласил меня на ланч, и мы отправились в кафе «Кандис» на Тридцать второй Восточной улице. В начале марта снег валил уже несколько дней и повсюду на дорогах были пробки. Расплавленный свинец небес грозил залить город. В длиннющем пальто, путаясь в полах, как гном из «Белоснежки», Питер старательно обходил лужи на тротуаре и крепко сжимал в руках старый кожаный портфель.

За салатом Питер рассказал мне о рукописи. Ричард Флинн умер за месяц до того, а его спутница, Данна Ольсен, утверждала, что никакой книги не обнаружила.

Когда подали стейк, Питер перешел к своей просьбе. Я, как бывший репортер, знал и умел добывать нужную информацию. Начальники Питера считали, что книга Флинна может стать бестселлером, и готовы были заплатить за рукопись миллион долларов, однако сам по себе отрывок и цента не стоил.

– Я готов обсудить все с мисс Ольсен и подписать с ней соглашение, – объяснил Питер, близоруко щурясь. – Она женщина практичная, договориться с ней будет непросто, но от хорошего предложения она не откажется. Флинн оставил ей в наследство все свое имущество, за исключением нескольких памятных личных вещей, которые он завещал брату Эдди. С юридической точки зрения соглашения с мисс Ольсен для нас будет достаточно, понимаешь?

– И как я должен искать эту рукопись? – спросил я. – Что, где-то спрятана карта, нарисованная на салфетке? Или надо съездить на необитаемый остров в Тихом океане, найти две близкостоящие пальмы, наклоненные строго на северо-запад, и вырыть клад из-под корней?

– Не ерничай, – сказал Питер. – В отрывке много прямых указаний, которые помогут поискам. Нам известны участники, место и время действия. Даже если рукопись не отыщется, можно восстановить ход событий, а отрывок включить в книгу, которую ты напишешь по материалам своего расследования. В конце концов, читателю интереснее читать об убийстве Джозефа Видера, а не книгу какого-то никому не известного Ричарда Флинна. Главное – восстановить события последних дней жизни профессора, понимаешь?

Давний словесный тик Питера – привычка оканчивать фразу словом «понимаешь?» – создавал неприятное впечатление, что приятель сомневается в моих умственных способностях.

– Понимаю, понимаю, – раздраженно ответил я. – Однако все расследование может оказаться напрасной тратой времени. Секрет, о котором Флинн написал в своей книге, нам неизвестен, и что искать – поди пойми. Выходит, что надо раскрыть убийство почти тридцатилетней давности!

– Лора Бейнс, одна из главных участников событий, наверняка еще жива. Вот и отыщи ее. Вдобавок я уверен, что материалы расследования в полиции тоже сохранились. Да, дело глухое, как говорят копы, то есть нераскрытое, но в архивах досье найдется. – Он подмигнул мне и заговорщически понизил голос, будто опасаясь, что нас подслушают: – Судя по всему, профессор Видер проводил секретные психологические эксперименты. Вот бы о них побольше разузнать!

Он уговаривал меня, как непослушного ребенка, которого заставляют делать домашнее задание по математике, обещая поездку в Диснейленд.

Предложение меня заинтересовало, но в успехе я по-прежнему сомневался.

– Пит, а вдруг Флинн все это выдумал? О покойниках дурно не говорят, но вдруг он и впрямь сочинил роман об убийстве знаменитого ученого, чтобы опубликовать перед смертью, только книгу дописать не успел.

– Вообще-то, я что-то в этом роде предполагал… Однако, пока мы не проведем самостоятельное расследование, у меня ни в чем уверенности нет. Ричард Флинн не слыл лгуном. Он на самом деле был знаком с Видером, работал в профессорском доме и некоторое время считался подозреваемым. Все эти сведения я нашел в интернете, а теперь нужен знающий человек, который сможет расследовать дело дальше.

Я почти поддался на уговоры, но решил еще немного помучить приятеля. На десерт я заказал эспрессо, а Питер – тирамису.

После кофе я наконец объявил, что согласен выполнить задание. Питер вытащил из портфеля экземпляр договора с обязательством о неразглашении информации (я его тут же подписал) и лишь потом передал мне стопку бумаг: копию отрывка из книги Ричарда Флинна и свои записи, которые должны помочь мне в дальнейшем расследовании. Все документы я сунул в объемистую сумку с большим количеством отделений и карманов – я не расставался с ней с самого начала своей карьеры журналиста.

Затем я проводил Питера до метро, а сам ушел домой и весь вечер читал рукопись Ричарда Флинна.

Глава вторая

На следующий день я ужинал со своей подругой Сэм. Она была на пять лет старше меня и, получив диплом бакалавра английской филологии в Калифорнийском университете Лос-Анджелеса, несколько лет работала по телестудиям на Западном побережье, а потом переехала в Нью-Йорк, где стала продюсером утренних новостей канала Эн-уай-уан. Обычно ее рабочий день начинался в пять утра, а заканчивался не раньше восьми вечера. Приходя домой, она буквально валилась с ног. Мы даже разговаривали урывками, потому что каждые пять минут ей кто-то звонил и она, извинившись, вставляла в ухо телефонную гарнитуру.

Прежде она была замужем за неким Джимом Сальво, диктором какого-то калифорнийского телеканала. Супружеская жизнь продолжалась три года – Сальво не пропускал ни одной юбки и был из тех бабников, которые к сорока годам приобретают полный набор дурных привычек и больную печень. С самого начала Сэм предупредила меня, что второй раз замуж выйдет только после сорока и что наши отношения ни меня, ни ее ни к чему не обязывают.

В перерывах между телефонными разговорами, упреками в адрес нерасторопной официантки и рассказами о бестолковых сотрудниках телестудии Сэм выслушала историю рукописи Ричарда Флинна и восторженно объявила:

– Джон, да это же сенсация! Прямо как у Трумена Капоте. Читательский успех обеспечен.

Слово «сенсация» в устах Сэм означало высшую похвалу: сенсацией должно быть все – от местных новостей до книжных новинок или секса, – иначе говорить об этом не имеет смысла.

– Ага, успех обеспечен, – хмыкнул я. – Только сперва надо найти либо рукопись, либо убийцу.

– Ну, если не отыщешь ни того ни другого, напиши книгу, основанную на существующем отрывке. Вы же с Питером так договорились?

– Договориться-то мы договорились, но я в этом совершенно не разбираюсь.

– Времена меняются, и вместе с ними меняются люди, – наставительно сказала она. – Пятнадцать лет назад, когда я впервые пришла на студию, телевидение было совсем другим. Нам всем когда-нибудь приходится заниматься совершенно незнакомыми вещами. Если честно, мне хочется, чтобы рукописи ты не нашел… Тогда книга с твоим именем на обложке появилась бы в витрине «Риццоли».

Из ресторана я отправился домой и приступил к работе. Родители два года назад переехали во Флориду, а старшая сестра, Кэти, вышла замуж за парня из Спрингфилда, штат Иллинойс. Я жил в Адской кухне, точнее, в Клинтоне, как предпочитали называть этот район агенты по продаже недвижимости, в четырехкомнатной квартире старого дома, где провел все свое детство. И хоть комнаты были темными и тесными, платить за жилье не приходилось, что меня вполне устраивало.

Я еще раз прочел отрывок, подчеркивая важные подробности разноцветными фломастерами: те, что касались Ричарда Флинна, – синим, Джозефа Видера – зеленым, Лоры Бейнс – желтым. Все, связанное с Дереком Симмонсом, я тоже пометил синим, так как в рукописи говорилось, что ему принадлежала важная роль в трагических событиях. На отдельном листе я составил список всех людей, упомянутых в рукописи, – если повезет, у них можно кое-что разузнать. Все обожают говорить о своем прошлом, хоть и нещадно его приукрашивают – это одна из основных заповедей, которые быстро усваивает любой журналист.

Итак, расследование предполагалось провести в трех направлениях.

Во-первых, закинуть невод в глубокие воды интернета и внимательно изучить улов – сведения об убийстве и о людях, так или иначе с ним соприкоснувшихся.

Во-вторых, отыскать тех, кто упоминался в рукописи, особенно Лору Бейнс, и выведать у них все, что им известно о деле. В записях Питера говорилось, что, по словам подруги Ричарда Флинна, перед смертью тот ссорился по телефону с некой Лорой, из-за которой якобы вся его жизнь пошла наперекосяк, и он собирался с ней посчитаться. Была ли неизвестная собеседница той самой Лорой из рукописи?

И в-третьих, попасть в архив полицейского управления Западного Виндзора в округе Мерсер и ознакомиться с протоколами осмотра места преступления, допросов свидетелей и подозреваемых и прочими материалами следствия. Видер был известным ученым и знаменитостью, поэтому следствие велось по всем правилам и с должной тщательностью, хотя убийцы найти так и не удалось. Фрилансеру, ведущему журналистское расследование, на особую помощь полиции надеяться не стоит, но если я зайду в тупик, то в крайнем случае можно попросить содействия Сэм – один намек на вмешательство всемогущего телеканала Эн-уай-уан часто творит чудеса.

Начал я с Ричарда Флинна.

Все имевшиеся у меня сведения подтверждались информацией из Сети. Он работал в небольшом рекламном агентстве «Вольфсон и партнеры»; на веб-сайте компании обнаружилась краткая биография Флинна, которая совпадала с изложенной в рукописи. Он изучал английскую филологию в Принстоне, в 1988 году получил степень бакалавра, а два года спустя – степень магистра в Корнелле, после чего устроился на работу в рекламное агентство и постепенно вскарабкался до середины служебной лестницы. По результатам дальнейшего поиска выяснилось, что он три раза делал пожертвования Национальному комитету демократической партии США, был членом спортивного стрелкового клуба, а в 2007 году оставил весьма неудовлетворительный отзыв о какой-то чикагской гостинице.

После того как добрый дедушка «Гугл» исчерпал щедрые дары относительно Флинна, я принялся за поиски Лоры Бейнс, но, как ни странно, не отыскал ничего – или почти ничего. На просторах интернета хватало всевозможных Лор Бейнс, но ни одна не подходила под описание нужной мне женщины. Она значилась в списках выпускников факультета математики Чикагского университета за 1985 год и в магистратуре факультета психологии Принстонского университета в 1988 году, но после этого исчезла бесследно, будто растворилась в воздухе. Я решил, что она, скорее всего, вышла замуж и поменяла фамилию, так что ее поиски нужно вести иначе – если она жива, конечно.

Как и ожидалось, больше всего сведений в Сети нашлось о профессоре Джозефе Видере: большая статья в «Википедии», подробная биография на веб-сайте Принстонского университета, в почетном списке знаменитых преподавателей, а в поисковой системе «Академия Гугл» было больше двадцати тысяч ссылок на его труды и научные работы. Его книги до сих пор издавались, их можно было приобрести в интернет-магазинах.

Вкратце вся эта информация сводилась к следующему: Джозеф Видер родился в 1931 году, в Берлине, в зажиточной еврейской семье. В ряде интервью он рассказывал, что его отец, врач по профессии, умер весной 1934 года, жестоко избитый нацистскими штурмовиками в присутствии беременной жены.

Годом позже, после рождения дочери, мать Видера вывезла семью в США, где у нее были родственники. Сначала они приехали в Бостон, позднее переселились в Нью-Йорк. Мать Видера вышла замуж за некоего Гарри Шонберга, архитектора, на четырнадцать лет старше. Он усыновил детей, хотя они сохранили фамилию погибшего отца из уважения к его памяти.

К несчастью, спустя десять лет Джозеф и его сестра Инга осиротели – Гарри и Мириам Шонберг погибли вместе со своими друзьями, супружеской парой из Нью-Йорка, во время поездки на Кубу. Гарри был заядлым яхтсменом, но его яхта затонула, попав в шторм. Тела погибших не нашли.

Сироты Видеры, наследники огромного состояния, переселились в дом своего дяди на севере штата Нью-Йорк. Джозеф, которого всегда тянуло к науке, поступил сначала в Корнеллский университет, а потом продолжил обучение в Кембридже и Сорбонне. Инга стала манекенщицей, в конце 1950-х прославилась, вышла замуж за итальянского бизнесмена и переехала в Рим.

Джозеф Видер опубликовал свыше десяти научных трудов; один из них, сборник полуавтобиографических статей под названием «Воспоминания о будущем: десять эссе о пути к себе», вышел в издательстве «Анкор» в 1984 году.

Сведений об убийстве в интернете тоже хватало.

Труп Видера был обнаружен Дереком Симмонсом, домашним мастером, упомянутым в рукописи, который и стал одним из подозреваемых. В 06:44 утра 22 декабря 1987 года он позвонил из профессорского особняка в службу спасения и объяснил диспетчеру, что профессор лежит посреди гостиной в луже крови. Врачи «скорой помощи», приехавшие по вызову, спасти Видера не смогли, и судмедэксперт на месте официально установил факт смерти.

В заключении патологоанатомической экспертизы говорилось, что Видер умер примерно в 2 часа ночи, от внутреннего кровоизлияния и сильной кровопотери, вызванной ударами тупого предмета, скорее всего – бейсбольной биты, нанесенными неустановленным преступником примерно около полуночи. Убийца проник в дом через парадную дверь и, пробравшись незамеченным к дивану, где сидел профессор, нанес жертве первый удар. Видер, здоровый и сильный мужчина, сумел встать и рванулся к окну, выходящему на берег озера, отбиваясь от ударов, что привело к множественным переломам предплечий. Затем он, повернувшись лицом к середине комнаты, попытался отбиться от противника (в ходе схватки с тумбочки был свален телевизор), но преступник нанес своей жертве смертельный удар в левый висок (из этого следователи сделали вывод, что преступник – правша). Два часа спустя Видер умер, причиной смерти стали остановка сердечной деятельности и жестокая черепно-мозговая травма.

Согласно показаниям Дерека Симмонса, он пришел в профессорский дом утром. Входная дверь и окна были заперты изнутри, следов взлома не обнаружилось. Предположительно преступник, воспользовавшись ключом от дома, незаметно проник внутрь, застал профессора врасплох, а затем снова запер за собой дверь. Перед уходом убийца обыскал дом, однако грабеж как мотив преступления пришлось исключить: на левой руке профессора были дорогие часы «Ролекс», на безымянном пальце правой руки – перстень с драгоценным камнем, а в незапертом ящике стола полицейские нашли сто долларов наличными. Не были похищены ни антикварные безделушки, ни произведения искусства.

В гостиной обнаружили два пустых бокала; судя по всему, к профессору приходил гость. Судмедэксперт определил высокую концентрацию алкоголя в крови Видера – 1,5 промилле, – что свидетельствовало о сильной степени опьянения, но следов лекарственных препаратов или наркотиков не обнаружили. Джозеф Видер не состоял в близких отношениях с какой-либо женщиной, у него не было спутницы жизни, любовницы или подруги, он ни с кем не встречался, а его друзьям и коллегам о любовных связях профессора было неизвестно. Следователи пришли к выводу, что убийство совершено не из ревности.

Убийство Джозефа Видера получило широкую огласку в газетах того времени, и я воссоздал примерную картину следствия.

Имени Лоры Бейнс не упоминалось вообще, однако о Ричарде Флинне писали. В рукописи говорилось, что одно время его считали подозреваемым. Дерек Симмонс в подозреваемых не числился, поскольку «у него было убедительное алиби». О секретных экспериментах Видера ничего не сообщали, хотя постоянно подчеркивали, что профессор пользовался уважением в полицейских управлениях Нью-Йорка и Нью-Джерси, судя по тому, что часто выступал экспертом при оценке психического состояния преступников.

Именно этот факт дал возможность следователям выдвинуть еще один, основной мотив преступления – месть. Они проверили все дела, в которых Видер проводил экспертизу психического состояния обвиняемых, особенно те, где вина подсудимых была подтверждена приговором. Впрочем, это ни к чему не привело – никто из преступников, приговоренных к тюремному заключению по результатам экспертизы, не был выпущен на свободу, за исключением некоего Джерарда Панко, освобожденного из тюрьмы Бейсайд за три месяца до убийства, однако же Панко почти сразу же перенес инфаркт и вышел из больницы за неделю до убийства. Согласно показаниям врачей, он был не в состоянии совершить нападение, и эту версию следствию пришлось отвергнуть.

Ричарда Флинна допрашивали несколько раз, но подозреваемым не объявляли и официального обвинения не выносили. Флинн нанял адвоката, Джорджа Хокинса, который укорил полицейских в некомпетентности и заявил, что его подзащитного намеренно превращают в козла отпущения.

Что именно Ричард Флинн рассказал следователям и журналистам? Информация, найденная в Сети, весьма отличалась от того, что излагалось в рукописи.

Во-первых, он не объяснил следствию, что с Видером его свела Лора Бейнс, а уклончиво заметил, что его порекомендовал профессору некий «общий знакомый», поскольку Видеру требовался человек, разбирающийся в компьютерных базах данных, для составления библиотечных каталогов, а Ричард в то время подрабатывал в университетской библиотеке. Видер часто уезжал по делам и поэтому дал Флинну ключи от дома, чтобы тот мог работать там в отсутствие хозяина. Да, Флинн несколько раз посещал профессорский особняк, когда Видера не было дома. Да, профессор два или три раза приглашал его остаться на ужин. Ужинали они всегда вдвоем. Однажды в пятницу Флинн играл в покер с профессором и еще двумя приятелями Видера (в рукописи об этом не упоминалось). С Дереком Симмонсом он встречался, и о прошлом Симмонса рассказал сам профессор.

По словам Флинна, с Видером их связывали «теплые, дружеские отношения». Профессор никогда не говорил, что ему может грозить опасность. Видер был человеком доброжелательным, с хорошим чувством юмора. Он часто рассказывал о своей новой книге, которую должны были издать в будущем году, и утверждал, что она произведет фурор в научных кругах и будет интересна широкому кругу читателей.

На беду Флинна, алиби у него не было. Присланный Питеру фрагмент обрывался на том, что Флинн отправился к профессору домой минут через десять после визита Тимоти Сандерса, то есть примерно в шесть часов вечера. Сверившись с картой, я определил, что на дорогу туда у него ушло бы около двадцати минут (может быть, больше – из-за ненастной погоды) и столько же времени он потратил бы на обратный путь. Однако Ричард Флинн сказал следователям, что поехал к Видеру примерно в девять часов вечера, поговорить о дальнейшей работе в библиотеке перед отъездом на рождественские каникулы. Он утверждал, что после разговора с профессором вернулся домой в десять вечера, а потом лег спать. Что произошло на самом деле? Солгал ли он следствию? Или оговорился в рукописи, потому что его память подвела?

В те годы, как верно упоминает и сам Флинн в своем отрывке, уровень преступности в Нью-Джерси был очень высок, особенно из-за резкого увеличения числа наркоманов в пригородах. Спустя несколько дней после убийства Видера, в промежуток между Рождеством и Новым годом, всего через две улицы от профессорского особняка произошло еще одно преступление: в собственном доме были убиты супруги Истон – муж семидесяти восьми лет и его семидесятидвухлетняя жена. Преступник забрался в дом в три часа ночи, убил хозяев и обокрал их. Орудиями убийства стали кухонный нож и молоток. Поскольку убийца унес деньги и драгоценности, мотив преступления был налицо – ограбление. Похоже, к убийству Видера это преступление отношения не имело.

Однако же полицейских это не остановило: неделю спустя задержали человека, который пытался заложить драгоценности Истонов в одном из принстонских ломбардов. Двадцатитрехлетний Мартин Лютер Кеннет, афроамериканец, наркоман, состоявший на учете в полиции, был объявлен главным подозреваемым в убийстве Джозефа Видера.

После этого – с конца января 1988 года – имя Ричарда Флинна почти не упоминается в газетных репортажах о расследовании. По завещанию Видера небольшая сумма денег предназначалась в дар Дереку Симмонсу, а все остальное состояние наследовала Инга Росси, сестра профессора. В «Принстон газетт» 20 апреля 1988 года была опубликована статья «Продается дом с привидением», где среди прочего упоминалось о продаже профессорского особняка. Автор статьи утверждал, что после убийства дом приобрел репутацию прóклятого, а по ночам соседи замечали странный призрачный свет в окнах и какие-то смутные тени, так что вряд ли особняк будет легко продать.

Мартин Лютер Кеннет наотрез отказался признать свою вину, хотя прокурор округа Мерсер обещал заменить смертную казнь пожизненным заключением. Кеннет утверждал, что действительно сбывал наркотики в университетском кампусе и на Нассау-стрит и что один из покупателей предложил ему драгоценности в обмен на марихуану. Алиби у Кеннета не было, потому что тем вечером он сидел дома один, смотрел взятые напрокат видеофильмы. О том, что драгоценности краденые, ему было неизвестно, и он решил сдать их в ломбард. Знай он, откуда эти побрякушки, уж вряд ли средь бела дня поволок бы их в заведение, хозяин которого был давним полицейским осведомителем. Вдобавок о Видере он никогда прежде не слыхал, а ночь убийства провел в зале игровых автоматов, откуда ушел только утром.

Адвокатом Кеннета назначили общественного защитника по имени Хэнк Пеликан[11] – весьма подходящая фамилия для борца с несправедливостью. Судебные слушания провели быстро, чтобы не расходовать попусту деньги налогоплательщиков. Спустя несколько недель присяжные вынесли приговор «виновен», а судья назначил мерой пресечения пожизненное заключение. В то время в штате Нью-Джерси еще практиковали смертную казнь – отменили ее лишь в 2007 году, – но, по словам журналистов, судья принял во внимание возраст подсудимого и не вынес смертного приговора, на котором настаивал прокурор. Я решил, что судья Ральф М. Джексон, ветеран судебных разбирательств, счел неубедительными доказательства, представленные обвинением. К сожалению, присяжные сочли их достаточными.

Как бы то ни было, прокурор не стал обвинять Кеннета в убийстве профессора Видера, а других подозреваемых у следователей не было, и постепенно о громком деле забыли. Убийство в Западном Виндзоре осталось нераскрытым.

По давней журналистской привычке я посмотрел одиннадцатичасовой выпуск новостей на канале Эн-уай-уан, сварил кофе и уселся с чашкой у окна, пытаясь сопоставить содержание рукописи с информацией, обнаруженной в сети. Если Лора Бейнс была протеже, а возможно, и любовницей профессора Видера, то об этом наверняка знали на факультете психологии. Почему же ее не допрашивали? Она вполне могла заказать еще один комплект ключей от профессорского дома, даже если допустить, что в тот вечер Ричард Флинн воспользовался ее ключами. Однако же, судя по всему, о Лоре Бейнс не знали ни полицейские, ни журналисты. О ней не упоминал никто – ни Флинн, ни коллеги Видера, ни ее сокурсники, ни Дерек Симмонс, которого допрашивали неоднократно. Похоже было, что ее связь с профессором хранили в секрете.

Видер, здоровый и сильный мужчина, в юности боксировал, да и потом занимался спортом. Первый удар убийцы не свалил Видера с ног, и профессор пытался защищаться. Женщине, даже очень сильной, не удалось бы справиться с Видером. Более того, судя по жестокости, с которой было совершено убийство, напал на Видера скорее мужчина. Вряд ли Лора Бейнс, которую Флинн описывал как хрупкую и болезненную девушку, совершила это преступление. И самое главное – из-за чего она пошла бы на убийство? Ради чего ей было убивать человека, от которого зависела ее карьера?

Однако же Флинн сказал своей подруге, что из-за Лоры «вся его жизнь пошла наперекосяк» и что он «с ней посчитается». Подозревал ли он ее в убийстве или упрекал в том, что она бросила его в трудную минуту? В его действиях и поступках не прослеживалось логики. Если Лора виновата в том, что оставила его в тяжелой ситуации, почему он не попытался отомстить ей, когда подозрение в убийстве пало на него? Почему не рассказал о ней журналистам? Почему не попытался переложить на нее хотя бы часть вины? Почему тридцать лет назад он ее всеми силами защищал, а теперь внезапно решил вывести на чистую воду? Почему он считал, что его жизнь пошла наперекосяк именно из-за Лоры? Ведь официальным подозреваемым его никто не объявлял. Может быть, случилось что-то еще?

С мыслями об этом я и уснул. Меня не отпускала уверенность, что за всем этим кроется какая-то страшная тайна, о которой Флинн не упоминал в своей рукописи и которая осталась неизвестной следствию. В общем, я был весьма признателен Питеру за то, что он поручил мне это расследование.

Тревожила меня и еще одна смутная подробность – то ли дата, то ли имя, – которая совершенно не укладывалась в общее описание событий, но в полудреме мысль ускользала, и я не мог за нее ухватиться: так иногда мельком заметишь что-то краем глаза, а потом не можешь понять, видел это на самом деле или только померещилось.

Глава третья

На следующее утро я составил список всех тех, с кем необходимо встретиться и побеседовать. Главным свидетелем была, разумеется, Лора Бейнс, но мне в голову не приходило, как ее отыскать. Потом я перелистал старые записные книжки, пытаясь найти знакомых, как-то связанных с полицейским управлением Западного Виндзора в конце 1980-х годов.

Однажды, проводя журналистское расследование для газеты «Нью-Йорк пост», я познакомился с Гарри Миллером, частным детективом из Бруклина, который занимался поиском пропавших. Внешне Гарри напоминал сыщика из фильмов-нуар 1940-х годов – невысокий толстяк в вечно измятом костюме при галстуке-ниточке и с неизменной сигаретой за ухом. Жил он у Бруклин-Джанкшен и постоянно искал состоятельных клиентов, поскольку часто проигрывался на бегах. Я позвонил ему на мобильный. Судя по шуму и гомону в трубке, Гарри сидел в каком-то винном погребке, где играла громкая музыка, а посетители перекрикивали друг друга.

– Привет, Гарри! Как дела? – спросил я.

– Ха, Келлер! Куда ты запропастился? Сто лет не виделись! А дела… ну, как обычно на планете обезьян, – буркнул он. – Притворяюсь бабуином, чтобы в клетку не заперли. И тебе то же самое советую. Ну, что там у тебя происходит?

Я в общих чертах рассказал ему о деле, особо упомянул Дерека Симмонса и Сару Харпер, объяснил, что мне о них известно. Пока он записывал эти сведения, в трубке послышался звон посуды, – похоже, Гарри принесли еду, потому что он сказал: «Спасибо, Грейс».

– Ты на кого сейчас работаешь? – подозрительно осведомился он.

– На литературное агентство.

– А чего это вдруг литературным агентам понадобилось убийство расследовать? Серьезное, небось, бабло замешано, а?

– Не волнуйся, платят хорошо. Я могу тебе прямо сейчас деньги перевести. Мне еще кое-кого надо отыскать, но пока начни с этих двоих.

– Ладно, – с облегчением ответил он. – Дерека отыскать легко, но с Сарой Харпер придется попотеть. Информации маловато, сам понимаешь. Мало ли кто магистра психологии в Принстоне получал в восемьдесят восьмом… Ну, я через пару дней перезвоню, – пообещал он, продиктовал мне номер банковского счета и отключился.

Я открыл лэптоп, перевел Гарри деньги и снова задумался о Лоре Бейнс.

Полгода назад, перед тем как Флинн начал писать книгу, в его жизни произошло какое-то событие – нечто важное, из ряда вон выходящее. Именно это и заставило его изменить свою точку зрения на трагедию, случившуюся в 1987 году. Именно на это он и намекал в своей заявке. При встрече с Питером мисс Ольсен была слишком расстроена и наверняка упустила из виду какие-то подробности, которые могут помочь моему расследованию. Я решил, что с ней стоит побеседовать, и набрал номер телефона, полученный от Питера. Мисс Ольсен трубку не взяла, но я оставил сообщение на голосовой почте, объяснив, кто я такой, и пообещав перезвонить. Впрочем, перезванивать не пришлось – она сама со мной связалась несколько минут спустя.

Я представился. Оказалось, что Питер ее уже предупредил о моем возможном звонке и о том, что меня интересует любая информация об убийстве Джозефа Видера.

Мисс Ольсен объяснила, что через несколько недель уезжает из Нью-Йорка. Квартиру она решила не продавать, а сдавать, обратилась к риелторам, но, не желая встречаться с будущими жильцами, попросила выставить квартиру на рынок только после своего отъезда. Бóльшую часть вещей она отдала в благотворительные магазины, а теперь паковала остальное. За ней должен приехать двоюродный брат из Алабамы, у него грузовичок есть. Все это мисс Ольсен рассказала мне, будто закадычному приятелю, хотя голос ее звучал глухо и монотонно, как механический, а между словами она делала большие паузы.

Я пригласил ее на ланч, но она предложила встретиться у нее дома. К Пенн-стейшн я отправился пешком и через двадцать минут уже жал на кнопку домофона.

В квартире царил беспорядок, обычный при переезде. В прихожей стояли картонные коробки, обклеенные изолентой и надписанные черным фломастером, – в основном в них были книги.

Мисс Ольсен пригласила меня в гостиную, предложила чаю. Мы обменялись стандартными любезностями, а потом она стала рассказывать, как во время урагана Сэнди с ней разругалась какая-то женщина в очереди на бензоколонке. В Алабаме, заметила мисс Ольсен, ураганы и наводнения тоже не редкость, только там люди жизнью рискуют, спасая друзей и соседей, полицейские и пожарные инвалидов на себе выносят, а вот в больших городах и не знаешь, что страшней – то ли буйство стихий, то ли реакция окружающих.

У нее была аккуратная прическа, а черное платье оттеняло здоровый цвет лица. Мне стало любопытно, сколько ей лет, – она явно была моложе сорокавосьмилетнего Флинна. В общем, она выглядела милой провинциалкой и вела себя соответственно; по ее разговору и манере держаться чувствовалось, что ее воспитывали в те времена, когда при встрече собеседнику вполне искренне желали доброго дня.

С самого начала она предложила называть ее по имени.

– Данна, я Ричарда знаю только по отрывку рукописи, – начал я, – а вы знакомы с ним гораздо ближе. Скажите, он когда-нибудь упоминал о профессоре Видере или о Лоре Бейнс? Может быть, рассказывал о своей учебе в Принстоне?

– Понимаете, Ричард был очень замкнутым и скрытным человеком. Нелюдимом, если можно так выразиться. С людьми он сходился плохо, знакомых у него было мало, а друзей и вовсе не было. С братом он виделся редко. Отца он потерял, когда в колледже учился, а мать умерла от рака в конце девяностых. Мы пять лет жили вместе, но за все это время ни разу гостей не принимали, да и сами в гости не ходили. С коллегами он общался только по работе, ни с кем из университетских сокурсников не встречался. – Она помолчала, налила еще чаю. – Однажды он получил приглашение на встречу выпускников в Принстонский клуб на Сорок третьей Восточной. Уж не знаю, как устроители его адрес отыскали. Я предложила составить ему компанию, но он отказался, объяснил, что никаких хороших воспоминаний о студенческой жизни у него нет. Скорее всего, так оно и было. Питер дал мне прочесть отрывок рукописи… По-моему, из-за этой Лоры он очень расстроился и обо всем хорошем забыл – ну, так оно обычно и бывает. Поэтому и не сохранил никаких напоминаний о том времени – ни фотографий, ни сувениров, только экземпляр журнала «Сигнатура», где его рассказы напечатаны. Ричард в отрывке об этом упоминал. Какой-то знакомый случайно в букинистическом магазине журнал нашел… Я его уже упаковала, но могу отыскать, мне нетрудно. Я, конечно, не литературный критик, но, по-моему, рассказы великолепные. Вообще-то, понятно, почему Ричарда сторонились. На первый взгляд он казался нелюдимом, хотя если приглядеться получше и узнать его поближе, то становилось ясно, что он добрый и отзывчивый, просто натура у него ранимая. С ним можно было о чем угодно говорить. Он был очень честен и всегда готов помочь любому, только попроси. Потому я его и полюбила, потому и согласилась в Нью-Йорк переселиться, а вовсе не потому, что мне было одиноко или хотелось уехать из Алабамы. Нет, правда, я его очень любила. Так что простите, но, боюсь, больше я вам ничем помочь не могу, – вздохнула она. – Я вам рассказала о Ричарде, но вас ведь профессор Видер интересует, верно?

– А вот вы сказали, что прочли отрывок…

– Да, отрывок я прочитала. И рукопись повсюду искала – интересно же, чем все закончилось. К сожалению, я так ничего и не нашла. Наверное, Ричард передумал и удалил файл из компьютера.

– А как вы думаете, в тот вечер ему Лора Бейнс звонила? Та самая, про которую он сказал, что из-за нее у него вся жизнь наперекосяк?

Она ответила не сразу, как будто забыв о моем присутствии, а потом, рассеянно оглядев комнату, молча встала и вышла в спальню, не закрывая двери. Через несколько минут Данна вернулась и снова села в кресло.

– По-моему, я смогу вам помочь, – сказала она неожиданно официальным тоном. – Только сначала пообещайте, что когда вы напишете книгу, то ничем не оскверните память о Ричарде, что бы там ни выяснилось в вашем расследовании. Если я правильно понимаю, вас интересует профессор Видер, а Ричард имеет ко всему этому весьма отдаленное отношение. Прошу вас, опустите некоторые подробности, касающиеся Ричарда. Обещаете?

Надо сказать, что святым меня не назовешь, а в бытность свою журналистом я всегда готов был солгать, для того чтобы заполучить нужные сведения. Однако сейчас я сказал себе, что с Данной надо объясниться честно.

– Видите ли, я журналист и подобных обещаний давать не вправе. Если выяснится, что между Видером и Ричардом существует какая-то прямая и непосредственная связь, утаить этого я не смогу. Вдобавок не забывайте, он сам писал об этих событиях, а значит, хотел огласки. По-вашему, он передумал и удалил файл… По-моему, он этого не сделал. Скорее всего, он спрятал рукопись в надежное место. Судя по вашим словам, он был человеком практичным. Он затратил на рукопись много труда и наверняка задумывался о последствиях ее публикации. Нет, свою книгу он не уничтожил. Я почти уверен в ее существовании. Более того, я считаю, что Ричард до последнего вздоха надеялся ее издать.

– Может, вы и правы, – сказала Данна. – Вот только мне он об этом и словом не обмолвился. Знаете что, сообщите мне о результатах вашего расследования. Я вас очень прошу. Мне самой не хочется вас попусту тревожить, да и все равно я из Нью-Йорка уезжаю… Позвоните мне, пожалуйста, а?

Я пообещал с ней связаться, если узнаю что-нибудь важное о Ричарде Флинне. Тогда она выложила на стол смятый листок – страницу, вырванную из записной книжки, – разгладила его ладонью и вздохнула:

– Вот, это вам.

На листке было имя и номер мобильного телефона.

– В тот вечер, когда Ричард расстроился из-за телефонного разговора, я дождалась, пока он уснет, проверила его входящие звонки и переписала номер. Стыдно, конечно, но я не из ревности так поступила, а потому, что очень за него переживала, – таким расстроенным я его никогда прежде не видела. На следующий день я позвонила. Трубку взяла женщина, я ей представилась, мол, я подруга Ричарда Флинна, и сказала, что он просил меня передать ей нечто важное – такое, что по телефону лучше не обсуждать. Не очень охотно, но она согласилась встретиться за ланчем, тут, неподалеку, в кафе. Представилась Лорой Вестлейк. Я извинилась за беспокойство и объяснила, что очень встревожена состоянием Ричарда после вчерашнего телефонного звонка. Она сказала, что тревожиться не о чем, что они с Ричардом знакомы по Принстону и что произошло небольшое недоразумение, касающееся какого-то события в прошлом. Она утверждала, что действительно была соседкой Ричарда по дому, но они были всего лишь друзьями, никакой романтической связи между ними никогда не было. Мне не хватило смелости передать ей слова Ричарда, но я сказала, что он признался мне, будто между ними был роман. А она ответила, что у Ричарда слишком богатое воображение и что за давностью лет он запамятовал, и снова подчеркнула, что их отношения были исключительно платоническими.

– А она не говорила, где работает?

– Преподает психологию в Колумбийском университете. После ланча мы попрощались, и этим все закончилось. Не знаю, звонил ей Ричард потом или нет. Может, номер телефона она менять не стала.

Я поблагодарил ее и ушел, еще раз пообещав сообщить ей все, что узнаю о роли Ричарда в этих событиях.

В Трибеке я зашел пообедать в кафе, подключился к их вайфаю и ввел на лэптопе запрос в поисковик. На этот раз «Гугл» расщедрился.

Лора Вестлейк была профессором медицинского центра Колумбийского университета и вела совместный исследовательский проект с Корнеллским университетом. В 1988 году она получила степень магистра в Принстоне, спустя четыре года защитила докторскую диссертацию в Колумбии, в середине девяностых преподавала в Цюрихе, а потом снова вернулась в Колумбийский университет. В ее биографии упоминались образовательные программы, исследовательские разработки и научные проекты, а также то, что в 2006 году она стала лауреатом известной премии. Иными словами, Лора Вестлейк была немалой величиной в академических кругах.

Я решил попытать счастья и позвонил ей в офис, как только вышел из кафе. Секретарша по имени Брэнди, объяснив, что мисс Вестлейк нет на месте, записала мое имя и номер телефона. Я попросил передать мисс Вестлейк, что мой звонок касается мистера Ричарда Флинна.

Вечер я провел дома, в постели с Сэм. Она пребывала в ностальгическом настроении и требовала особого внимания к себе, однако терпеливо выслушала мой рассказ о расследовании. Она даже перевела мобильный телефон в тихий режим, чего почти никогда не случалось, и сунула его в сумку, лежавшую на полу у кровати.

– Может, вся эта история лишь выдумка, – сказала Сэм. – А вдруг Ричард взял за основу реальные события, а все остальное нафантазировал, вот как Тарантино в «Бесславных ублюдках»?

– Вполне возможно, – ответил я. – Но журналист имеет дело с фактами. Так что я буду считать все написанное правдой до тех пор, пока не докажу обратное.

– Слушай, так называемые факты – это то, что издатели пишут в газетах, а продюсеры выпускают в эфир на радио и телевидении. Без нас никто бы и не знал, что в Сирии идет междоусобная война, что у какого-то сенатора есть любовница или что в Арканзасе произошло очередное убийство. Без нас все это никого бы не интересовало. Понимаешь, людям неинтересно, что происходит на самом деле, им подавай истории. Может быть, Флинн и хотел написать такую историю, только и всего.

– Значит, придется это проверить.

– Конечно придется, – вздохнула она, прильнув к моей груди. – Знаешь, одна наша сотрудница сегодня обнаружила, что беременна. Она так обрадовалась! А я ушла в туалет и десять минут там рыдала, просто остановиться не могла. Представила себя одинокой старухой, которая всю жизнь растратила по пустякам. То, чем мы сейчас занимаемся, через двадцать лет никому не будет интересно, а самое важное я проглядела.

Я ласково погладил ее по голове. Сэм тихонько всхлипывала. Меня очень удивила ее резкая смена настроения, но я не знал, что делать.

– А сейчас ты должен сказать, что я не одинока и что ты меня любишь… ну хоть чуть-чуть, – прошептала она. – Как герой дамского романа.

– Конечно. Ты не одинока, и я тебя чуть-чуть люблю, солнышко.

Она приподнялась и, тепло дохнув мне в подбородок, посмотрела в глаза:

– Джон Келлер, ты врешь и не краснеешь. В добрые старые времена тебя за это повесили бы на первом же дереве.

– В добрые старые времена жизнь была трудной, мадам.

– Так, все, я уже опомнилась и больше не буду. Прости. А знаешь, по-моему, ты очень увлекся этим своим расследованием.

– И за это меня бы тоже повесили, верно? Ты же сама сказала, что история интересная.

– Мало ли что я сказала… Вот через месяц окажешься в тупике, в версиях запутаешься да так ни к чему и не придешь. Такой возможности ты не представлял, да?

– Послушай, расследование я провожу, потому что меня приятель попросил. Обычное разовое задание, ничего особенного. Может, ничего сенсационного я не найду. Мало ли что случилось: ну, влюбился парень, но в силу разных обстоятельств любовь не сложилась, а он всю жизнь прожил с разбитым сердцем. А одновременно еще и профессора убили… Может, эти два события никак между собой не связаны. Всякое может быть. Профессия репортера научила меня полагаться на чутье. Кто знает, может, вся эта история – череда историй, скрытых одна в другой, как матрешки… Звучит абсурдно, но…

– Пора бы знать, что в хорошей истории без абсурда не обойтись.

Мы долго лежали молча, тесно обнявшись, погруженные не друг в друга, а в свои мысли. В комнате стемнело, а шум ночных улиц доносился как будто с другой планеты.

Лора Бейнс позвонила мне на следующее утро, когда я собирался уезжать в Нью-Джерси. Голос у нее был приятный, низкий, с легкой хрипотцой – в такой голос можно влюбиться, даже не видя собеседницу. Я знал, что ей за пятьдесят, но голос звучал молодо. Она сказала, что ей передали мою просьбу, и поинтересовалась, как я связан с Ричардом Флинном. Ей было известно, что он недавно умер.

Я представился, объяснил, что мой интерес носит конфиденциальный характер и что поговорить нам лучше не по телефону, а при личной встрече.

– Простите, мистер Келлер, но с незнакомыми людьми я не встречаюсь, – возразила она. – Я понятия не имею, кто вы такой и чего хотите. Если вы настаиваете на встрече, то объясните подробнее, в чем дело.

Я решил сказать ей правду.

– Доктор Вестлейк, перед смертью мистер Флинн написал книгу о своих студенческих годах в Принстоне, в частности о событиях осени и зимы восемьдесят седьмого года. Полагаю, вам известно, о чем я говорю. Герои романа мистера Флинна – вы и профессор Джозеф Видер. Издательство поручило мне провести расследование описанных в книге обстоятельств.

– Значит, издательство уже купило права на книгу?

– Пока нет, но литературное агентство…

– А вы, мистер Келлер, частный детектив или кто-то в этом роде?

– Нет, я журналист.

– И для какого издания вы пишете?

– Последние два года я фрилансер, а до того работал в «Нью-Йорк пост».

– По-вашему, сотрудничество с известным таблоидом – хорошая рекомендация?

Говорила она спокойно и ровно. Среднезападный акцент, о котором Флинн упоминал в рукописи, совершенно исчез. Я представил себе, как она читает лекцию – педантично, уверенно, глядя на студентов поверх очков в толстой оправе, таких же, как в юности; белокурые волосы забраны в тугой пучок… Весьма привлекательный образ.

Я молчал, не зная, что ответить, и она продолжила:

– В рукописи Ричарда названы настоящие имена или вы просто предположили, что речь идет обо мне и Джозефе Видере?

– В рукописи названы настоящие имена. Правда, о вас Ричард пишет под вашей девичьей фамилией, Лора Бейнс.

– После стольких лет мне очень странно слышать это имя. Надеюсь, литературному агентству известно, что публикация рукописи может быть отложена на неопределенный срок, если я обращусь в суд для возмещения ущерба, нанесенного моей репутации.

– А почему вы считаете, что книга Флинна нанесет ущерб вашей репутации?

– Мистер Келлер, не увиливайте. Я согласилась с вами поговорить лишь потому, что мне интересно, о чем написал Ричард. Помнится, в Принстоне он мечтал быть писателем. Что ж, я готова предложить взаимовыгодный обмен: вы предоставляете мне копию рукописи, а я встречусь с вами и отвечу на ваши вопросы.

Согласиться на ее предложение я не мог – оно нарушало обязательство о неразглашении в моем договоре с агентством. А если отказаться, то Лора Вестлейк повесит трубку. Я решил пойти на компромисс.

– Договорились, – сказал я. – Однако должен вас заранее предупредить: в агентстве я получил лишь отрывок из рукописи Ричарда – страниц семьдесят, только первые главы. Книга начинается с описания вашей встречи.

Подумав, она ответила:

– Хорошо. Я в медицинском центре Колумбийского университета. Давайте встретимся через час, в половине третьего пополудни? Если можно, привезите отрывок с собой.

– Да, конечно.

– На входе в отделение Маккина скажете, что вы ко мне. До свидания, мистер Келлер.

– До свида… – начал я, но она отключилась прежде, чем я успел ее поблагодарить.

Я торопливо вернулся домой, проклиная Питера, не сообразившего прислать мне электронную версию, забрал рукопись и отправился на розыски печатного салона, где можно было сделать копию, – к счастью, таковой обнаружился неподалеку, всего в трех кварталах от дома.

Пока заспанный тип в татуировках и с серебряным кольцом в левой ноздре копировал страницы на стареньком ксероксе, я раздумывал, как лучше вести себя при встрече. Лора Вестлейк производила впечатление женщины холодной и рассудительной, однако ни в коем случае нельзя было забывать, что ее специальность – копаться в чужих головах; именно об этом она много лет назад предупреждала Ричарда, когда знакомила его с профессором Видером.

Глава четвертая

Медицинский центр Колумбийского университета расположен в районе Вашингтон-Хайтс, поэтому я, обогнув парк, выехал на 12-ю авеню, переходящую в шоссе 9А, а затем свернул на 168-ю улицу. Спустя полчаса я добрался к двум многоэтажным зданиям, соединенным застекленными переходами.

Отделение Маккина находилось на девятом этаже больницы Мильштейна. Я представился секретарю в приемной, объяснил, что доктор Вестлейк меня ждет, и девушка набрала внутренний номер.

Через несколько минут ко мне спустилась Лора Вестлейк – Лора Бейнс. Она оказалась высокой миловидной женщиной; правда, белокурые волосы не были стянуты в пучок, а свободно рассыпались по плечам. Очков она больше не носила – видимо, перешла на контактные линзы.

Кроме меня, в приемной никого не было.

– Лора Вестлейк, – представилась она, протягивая мне руку. – Мистер Келлер?

– Рад знакомству, – сказал я. – Спасибо, что согласились со мной встретиться.

– Хотите кофе или чаю? На втором этаже есть кафе. Давайте спустимся, – предложила она.

Мы проехали на лифте семь этажей, прошли по коридорам и оказались в кафе, из широких окон которого открывался великолепный вид на Гудзон. Лора, погруженная в глубокую задумчивость, шла уверенной походкой, распрямив плечи. От нее веяло слабым ароматом духов. Мы не сказали друг другу ни слова. Косметикой она не пользовалась, a на гладком загорелом лице с тонкими чертами почти не было морщин. Я взял капучино, она выбрала чай. Посетителей в кафе было мало, обстановка в стиле ар-нуво заставляла забыть, что это больница.

Лора добавила в чай молоко и сказала:

– Мистер Келлер, вы обещали мне рукопись.

Я вытащил из портфеля папку и вручил Лоре. Она неторопливо пролистала рукопись и бережно положила ее на стол. Я достал диктофон, нажал кнопку записи, но Лора укоризненно покачала головой:

– Выключите, мистер Келлер. Я не намерена давать вам интервью. Мы просто поговорим – и все.

– То есть конфиденциально?

– Да.

Я выключил диктофон и спрятал в портфель.

– Доктор Вестлейк, когда и как вы познакомились с Ричардом Флинном.

– Гм, так сразу и не вспомнить. Кажется, осенью восемьдесят седьмого. Мы учились в Принстоне и некоторое время оба жили в доме неподалеку от памятника Битве за Принстон. Я переехала туда перед Рождеством, прожила там месяца три, не больше.

– Вы познакомили Ричарда с профессором Видером?

– Да. Я как-то сказала, что знаю доктора Видера, и Ричард настоял, чтобы я его представила – профессор в то время был весьма известной личностью. В беседе с Ричардом доктор Видер упомянул о своей библиотеке – если не ошибаюсь, он хотел обзавестись электронной базой данных. Флинну нужны были деньги, он предложил свои услуги, и профессор согласился. К сожалению, впоследствии у Ричарда возникли какие-то проблемы, его даже подозревали в убийстве… Вам наверняка известно, что профессора убили.

– Да, поэтому агентство и попросило меня расследовать это дело. А в каких отношениях вы были с Ричардом? Простите, что задаю вам этот нескромный вопрос, но в рукописи Ричард утверждает, что вы были близки и любили друг друга.

Лора нахмурилась, между бровями залегла морщинка.

– Знаете, сейчас об этом смешно говорить, мистер Келлер… Помнится, Ричард был в меня влюблен… точнее, он меня преследовал. Но никаких интимных отношений между нами не было. У меня был бойфренд…

– Тимоти Сандерс?

– Да, Тимоти Сандерс, – удивленно подтвердила она. – Он тоже в рукописи упомянут? Либо у Ричарда была великолепная память, либо он опирался на тогдашние дневниковые записи. Даже не верится, что он запомнил мельчайшие подробности, хотя если подумать, то ничего удивительного. В общем, я была влюблена в своего бойфренда, мы жили вместе, но его на пару месяцев отправили с каким-то исследовательским проектом в Европу, а платить за нашу квартиру мне одной было не по карману, поэтому я нашла жилье подешевле. Так и случилось, что на время отъезда Тимоти я сняла комнату в доме, где жил Ричард. А когда Тимоти вернулся, перед самым Рождеством, мы снова съехались.

– Вы всех называете полным именем, даже тех, с кем очень близки, – заметил я, вспомнив слова Ричарда в рукописи.

– Да. Уменьшительные имена звучат слишком по-детски.

– В рукописи Ричард упоминает, что ревновал вас к профессору Видеру и подозревал, что вы с ним любовники.

Она едва заметно вздрогнула, уголки губ чуть опустились. На миг показалось, что невозмутимая маска вот-вот сползет с ее лица, но Лора быстро оправилась.

– Да, у Ричарда была такая навязчивая идея, – подтвердила она. – Видите ли, мистер Келлер, профессор Видер не был женат, подруги у него тоже не было, поэтому ходили слухи о каких-то его тайных связях на стороне. Он был некрасив, но очень обаятелен и ко мне относился весьма благосклонно, можно сказать, опекал. По-моему, романтические отношения его совершенно не интересовали, он увлекался только своими исследованиями. Если честно, то я знала о подозрениях Ричарда, но, уверяю, у нас с Джозефом Видером были самые обычные отношения: он был профессором, а я – его любимой студенткой, он этого не скрывал. Вдобавок я очень помогла в работе над его тогдашним проектом.

Я опасался, что мой следующий вопрос положит конец нашему разговору, но все-таки не утерпел:

– Ричард также утверждает, что профессор дал вам ключи от дома и что вы часто к нему приходили.

Она помотала головой:

– Этого не было. Не припомню, чтобы Видер давал мне ключи от дома. Вот у Ричарда ключи точно были – он работал в профессорской библиотеке в отсутствие Видера. Из-за этого у Ричарда и возникли проблемы с полицией.

– А как вы думаете, мог Ричард убить профессора? Его ведь некоторое время считали подозреваемым.

– Мистер Келлер, я избрала работу в той области науки, которая наглядно показывает, как обманчивы наши впечатления. После того как мы с Тимоти снова съехались, Ричард долго не оставлял меня в покое – ждал после лекций, писал письма, донимал звонками. После смерти профессора Тимоти несколько раз встречался с Ричардом, просил его не вмешиваться в нашу жизнь, но все без толку. Я не стала обращаться в полицию, потому что у Ричарда и без этого хватало неприятностей. Я его не столько боялась, сколько жалела. А со временем его поведение ухудшилось… Ну, о мертвых плохо не говорят. Нет, по-моему, на убийство он был не способен.

– Вы сказали, что его поведение ухудшилось. А что именно произошло? Из рукописи понятно, что он вас ревновал. Но ведь ревность часто становится мотивом убийства.

– Для ревности у Ричарда не было никаких оснований. Он на мне просто зациклился, а все потому, что какое-то время мы с ним жили в одном доме. Годом позже, когда я поступила в Колумбийский университет, Ричард разыскал мой адрес, снова начал мне писать и звонить, а однажды даже приехал в Нью-Йорк. От его преследований я избавилась, лишь переехав в Европу.

Удивленный услышанным, я заметил:

– В рукописи Ричард утверждает, что вас преследовал и донимал Тимоти Сандерс.

– Вот поэтому я и попросила у вас рукопись, мистер Келлер. Видите ли, для Ричарда Флинна граница между действительностью и вымыслом не существовала или была очень тонка. Признаюсь, в то время он доставил мне немало неприятных минут.

– Вы не приходили к профессору в день убийства?

– В доме у Видера я была всего лишь три или четыре раза. Принстон – городок небольшой, слухи разлетаются моментально, а ни мне, ни Видеру неприятности были ни к чему. Нет, в день убийства я к профессору не приходила.

– А после убийства следователи с вами беседовали? В газетах о вас не упоминали, а вот Флинна склоняли на все лады.

– Да, меня один раз вызывали в полицию, я объяснила, что провела вечер у подруги, – сказала она и взглянула на часы на левой руке. – Простите, мне пора. Приятно было побеседовать. Надеюсь, мы встретимся с вами еще раз, после того, как я прочту рукопись и освежу в памяти прошлое.

– Скажите, а вы сменили фамилию после того, как вышли замуж?

– Нет, на замужество у меня времени не было. Если честно, я сменила фамилию, чтобы забыть и о Ричарде Флинне, и обо всех этих ужасных событиях. Профессора Видера я очень уважала, и его смерть глубоко потрясла меня. А Флинн мне очень досаждал своими приставаниями – не поймите меня превратно, никакой угрозы для меня он не представлял, просто хотелось от него отвязаться. Поэтому перед отъездом в Европу я взяла девичью фамилию матери и стала Лорой Вестлейк.

Я поблагодарил ее за встречу, она взяла со стола папку с рукописью, и мы вышли из кафе. У лифта я спросил Лору:

– Подруга Флинна, мисс Данна Ольсен, рассказала мне, что однажды краем уха слышала, как Ричард с вами разговаривал по телефону. Она потом из-за этого вам позвонила, и вы с ней встретились. Можно узнать, о чем вы с Ричардом беседовали? И как он вас нашел?

– С Ричардом я не встречалась лет двадцать, а то и больше, а прошлой осенью он неожиданно пришел ко мне домой. Вообще-то, меня трудно ошарашить, но тут я просто остолбенела – он явился взбудораженный, наговорил какой-то ерунды… Я даже заподозрила у него психическое расстройство. Он, видите ли, грозил раскрыть тайну, связанную с профессором Видером, – я так и не поняла, на что он намекал. Если честно, о давнем знакомстве с Ричардом Флинном я почти забыла. В конце концов я попросила его уйти, но он мне еще раза три звонил, требовал встречи. Я ему отказала, а потом и на телефонные звонки отвечать перестала. О том, что он смертельно болен, я не знала – он об этом ничего не говорил. А потом выяснилось, что он умер. Может быть, он ко мне потому и пришел, что из-за болезни у него рассудок помутился – рак легких часто дает метастазы в мозг. Вполне возможно, что и с Ричардом это случилось.

– В рукописи также говорится, что профессор Видер проводил какие-то секретные эксперименты. Вы не знаете, какие именно?

– Если эксперименты были секретными, то, разумеется, знать о них никому не положено. И вообще, чем больше вы мне рассказываете о содержании рукописи, тем больше я убеждаюсь, что все изложенное в ней – выдумки. Многие университеты проводят научные исследования и по заказам государственных властей и учреждений, и для частных компаний. Почти все эти проекты строго конфиденциальны, ведь предполагается, что результаты исследований принесут заказчикам немалый доход. Возможно, профессор Видер над чем-то подобным работал, не знаю. Я всего лишь помогала ему в работе над книгой и была совершенно не в курсе всех его исследований. До свидания, мистер Келлер. Хорошего вам дня.

Я еще раз поблагодарил ее за встречу, и мы расстались.

По пути на парковку я размышлял о рассказе Лоры Вестлейк. Что в нем было правдой, а что – ложью? Были ли они с Флинном близки, или он выдумал всю историю их отношений? За напускным спокойствием Лоры Вестлейк скрывался страх. Наверное, она боялась, что Ричард Флинн разгласит какой-то секрет из ее прошлого. К этому выводу я пришел по наитию: ни поведение Лоры, ни выражение ее лица не выдавало страха, но запах его ощущался так же явственно, как слабый аромат ее духов.

На вопросы она отвечала очень точно и определенно – слишком определенно, хотя и повторяла, что подробностей не помнит. Вдобавок мне показалась странным утверждение, что она почти забыла о существовании человека, который ей досаждал, с которым она жила в одном доме и которого впоследствии подозревали в убийстве ее наставника и учителя.

Глава пятая

Мой давний приятель, вышедший на пенсию следователь по уголовным делам, пообещал разыскать кого-нибудь из знакомых в полицейском управлении Западного Виндзора. Я пообедал с ним в «Орсо» на Сорок шестой Западной улице и побрел к машине, припаркованной в двух кварталах от ресторана. С неба цвета разваренной капусты сыпал дождь. Тут мне и позвонил Гарри Миллер. Я остановился под навесом у винного погребка и спросил, удалось ли ему что-нибудь узнать.

– Ага, – сказал он. – В восемьдесят девятом году Сара Харпер защитила диплом, но жизнь у нее не сложилась. После университета она устроилась на работу в спецшколу в Квинсе, для детей с недостатками развития, и лет десять спокойно там преподавала. А потом сдуру вышла замуж за Джерри Лаундеса, джазового певца, и ее жизнь превратилась в ад. Она стала наркоманкой, год провела в тюрьме. В две тысячи восьмом наконец развелась и теперь живет в Бронксе, в Касл-Хилл. Ну, согласилась поговорить о прошлом.

– Отлично. Пришли мне эсэмэску с адресом и телефоном, ладно? А про Симмонса что скажешь?

– Дерек Симмонс по-прежнему живет в Нью-Джерси, с некой Леонорой Филлис. Вот с ней я и говорил, потому что его самого дома не было. Она за Симмонсом вроде как присматривает, единственный источник доходов – социалка. Я объяснил, что ты журналист, который хочет поговорить с Дереком об убийстве профессора Видера. Ей самой об этом ничего не известно, но она ждет твоего звонка. Кстати, если поедешь к ним, возьми с собой наличные. Адрес я тебе сейчас пришлю. Еще поручения будут?

– У тебя среди принстонских полицейских знакомые есть?

– У меня везде знакомые есть. Я вообще по этой части дока, – хвастливо заявил он. – По-твоему, как я Сару Харпер отыскал? В справочное бюро, что ли, обращался?

– Ну, раз ты такой умный, найди мне тех, кто в конце восьмидесятых служил на факультете психологии вместе с профессором Видером: коллег, сотрудников, участников его проекта, – в общем, всех, кто был с ним знаком.

Он согласился, и мы перешли к обсуждению бейсбола.

Приехав домой, я позвонил Сэм. Голос ее в телефоне звучал гулко и глухо, как со дна колодца. Она сказала, что сильно простыла и начальник отправил ее домой выздоравливать. Я пообещал вечером ее навестить, но она заявила, что рано ляжет спать – мол, в таком состоянии не хочет показываться мне на глаза. Я позвонил в службу доставки цветов и отправил Сэм букет тюльпанов. Помня о нашей договоренности, навязываться я не хотел, но скучал по ней, если мы несколько дней не виделись.

Потом я набрал номер Сары Харпер; она не ответила, и я оставил сообщение на голосовой почте. С Дереком Симмонсом мне повезло больше. Трубку взяла мисс Филлис, его сожительница, говорившая с сильным каджунским акцентом, как персонаж телепрограммы «Люди болот». Напомнив ей о звонке Гарри Миллера, я объяснил, что хотел бы побеседовать с Дереком Симмонсом.

– А газета ему заплатит? Ну, ваш приятель обещался…

– Да, заплатит.

– Ладно, мистер…

– Келлер, Джон Келлер.

– Ну, вы тогда наведывайтесь к нам, а я Дери про вас все расскажу. Он попусту болтать не любит, но я его уговорю. Вы когда приедете?

– Прямо сейчас, если можно.

– А сейчас сколько времени, голубчик?

– Четверть четвертого.

– Вот к пяти и приезжайте.

Я пообещал приехать к пяти и еще раз попросил ее уговорить Дерека.

Размышляя о разговоре с Лорой Вестлейк, я въехал в туннель и внезапно сообразил, чтó именно не давало мне покоя с тех самых пор, как я занялся расследованием. Профессор Видер готовил к публикации новую книгу. По словам Ричарда, Лора утверждала, что книга «всколыхнет мир науки» (Сэм назвала бы ее сенсацией).

Я проверил труды профессора на «Амазоне» и в других источниках, но никакого упоминания об этой книге не обнаружил. Последней публикацией Видера стала 110-страничная монография об искусственном интеллекте, изданная «Принстон юниверсити пресс» в 1986 году, за год до убийства. Опять же, согласно рукописи, Видер сказал Ричарду, что уже подписал контракт с неакадемическим издательством, вызвав недовольство в университетских кругах. Значит, перед смертью Видер отправил свою рукопись в издательство и наверняка получил какой-то аванс. Почему же книга так и не была напечатана? Этому могло быть только две причины.

Во-первых, издатели могли отказаться от публикации рукописи, – впрочем, это было маловероятно: существовали контрактные обязательства, а кроме того, если рассуждать цинично, то трагические обстоятельства смерти профессора создали бы шумиху вокруг книги, что увеличило бы продажи. Нет, издатели отказались бы от такой выгодной публикации только под давлением извне. Но кто мог помешать изданию книги? Что в ней говорилось? Может быть, ее содержание было как-то связано с так называемыми секретными исследованиями Видера? Может быть, именно о них упоминалось в книге?

Во-вторых, публикацию могли запретить душеприказчики профессора. По имевшейся у меня информации, профессор завещал все свое имущество сестре, Инге Росси. Возможно, нашлись какие-то действенные юридические аргументы, из-за которых книгу публиковать не стали. Значит, необходимо было побеседовать с сестрой Видера, хотя она уже много лет жила в Италии и, скорее всего, об исследованиях брата ничего не знала.

Я проехал по Вэлли-роуд, затем повернул налево, на Визерспун-стрит, и десять минут спустя попал на Рокдейл-лейн, где рядом с полицейским участком стоял дом Дерека Симмонса и его сожительницы. Путь из Нью-Йорка занял около часа, так что я приехал раньше назначенного времени. Оставив машину у школы, я зашел в кафе, заказал кофе и стал обдумывать новые направления расследования. Больше всего меня заинтриговала неопубликованная книга профессора.

Дерек Симмонс и Леонора Филлис жили в одноэтажном доме с верандой в самом конце улицы, рядом с заброшенным футбольным полем, поросшим сорняками. Перед домом был разбит садик с кустами роз, слева у крыльца торчал обшарпанный садовый гном.

Я нажал кнопку звонка; где-то в глубине дома раздался трезвон.

Дверь открыла невысокая темноволосая женщина с морщинистым лицом. Во взгляде ее сквозило недоверие. В правой руке она сжимала половник. Я представился, она несколько расслабилась и пригласила меня войти.

Узкий темный коридор вел в тесную гостиную, уставленную старой мебелью. Я сел на диван, потревожив клубы пыли. Откуда-то раздался детский плач.

Леонора извинилась и ушла успокоить ребенка.

Я оглядел убогую обстановку гостиной: потертая мебель, будто найденная на свалке или купленная из третьих рук, покореженные половицы, оборванные углы обоев. На подоконнике натужно тикали дряхлые каминные часы. Похоже, деньги, завещанные профессором, давным-давно кончились.

Леонора вернулась с полуторагодовалым малышом на руках. Ребенок сосредоточенно сосал палец и задумчиво, оценивающе глядел на меня. Лицо его было по-взрослому серьезно, и я бы ничуть не удивился, если бы он спросил недовольным басом, какого черта я сюда приперся.

Мисс Филлис уселась в ветхое бамбуковое кресло напротив и, баюкая младенца, объяснила, что это ее внук, Том. Дочь мисс Филлис, Триша, уехала в Род-Айленд на встречу с каким-то парнем, с которым познакомилась по интернету, и попросила мать присмотреть за ребенком. Ну, она за ним и присматривает, вот уж два месяца.

Она сказала, что Дерек согласен со мной поговорить, но прежде надо бы денег дать, потому что жить не на что. Три года назад они добились назначения небольшой пенсии, но других источников дохода у них нет, только Дерек изредка подрабатывает, соседям помогает. А еще надо о внуке заботиться. Рассказ Леонора сопровождала тихими всхлипами, а Том продолжал смотреть на меня странным взрослым взглядом.

Я вручил ей деньги, и она, аккуратно пересчитав купюры, сунула их в карман. Потом встала, посадила ребенка в кресло и пригласила меня следовать за ней.

По коридору мы вышли на застекленную веранду заднего двора. Свет закатного солнца пробивался сквозь грязные стекла, превращая их в подобие витражей. Почти всю веранду занимал верстак, заваленный всевозможными инструментами. На табурете у верстака сидел высокий здоровяк в засаленных джинсах и футболке. Увидев меня, он встал, пожал мне руку широкой мозолистой ладонью и представился. В сумрачном свете блеснули ярко-зеленые глаза. Дереку перевалило за шестьдесят, он поседел, но держался прямо, не горбился. Глубокие морщины на лице казались шрамами.

Леонора вернулась в дом, оставив нас наедине. Дерек сел на табурет, а я оперся о верстак. Посреди крохотного заднего двора, обнесенного покосившейся оградой, на вытоптанном пятачке земли, среди редких кустиков травы стояли ржавые металлические качели.

– Ну чего, о Джозефе Видере узнать хотите? – Дерек вытащил из кармана пачку сигарет «Кэмел» и щелкнул желтой пластмассовой зажигалкой. – Про него вот уж лет двадцать никто не спрашивал.

Он выглядел усталым дряхлым клоуном, обреченно исполняющим древние репризы на арене старого цирка перед скучающими детьми, которых больше интересуют мобильные телефоны и жевательная резинка.

Я вкратце рассказал ему, что мне удалось узнать о профессоре Видере, Лоре Бейнс и Ричарде Флинне. Уставившись в пространство невидящими глазами, словно бы не слушая, Дерек докурил сигарету, затушил ее и затянулся новой.

– А вам-то что за интерес? Это все давным-давно было, – равнодушно произнес он.

– Меня попросили расследовать это дело. Понимаете, я пишу книгу о нераскрытых убийствах.

– А я знаю, кто профессора убил, – невыразительным голосом сказал он, как будто обсуждая погоду. – И сейчас знаю, и тогда знал. Я и копам говорил, только меня слушать не стали. Я же ненадежный свидетель, меня самого в убийстве обвинили и в психушку заперли, ну, по семьсот тридцатой статье[12]. На таблетках сидел. В общем, любой адвокат сказал бы, что я все выдумал или мне померещилось. Только я убийцу своими глазами видел. И никакой я не псих, – уверенно завершил Дерек.

– Вы знаете, кто убил Видера?

– А то! Я им все рассказал, только мне не поверили. А больше меня никто и не спрашивал, ну я и молчал.

– Мистер Симмонс, так кто же убил профессора?

– Зовите меня Дерек, так привычнее. Да парень этот, Ричард, – он и убил. И девка эта бедовая, Лора, тому была свидетельницей. А может, и сообщницей. Значит, оно вот как было…

За окнами сгущались сумерки. Целый час, куря сигареты одну за другой, Дерек в мельчайших подробностях рассказывал обо всем, что видел и слышал вечером 21 декабря 1987 года.

Тем утром Дерек пришел к профессору чинить бачок в туалете на первом этаже. Видер паковал чемодан – рождественские каникулы он собирался провести у друзей на Среднем Западе. Профессор заказал еду в китайском ресторане, угостил Дерека ланчем, а потом взволнованно сообщил, что на задний двор ночью кто-то пробрался – наутро на снегу остались следы. Он пообещал Дереку, что не оставит его на произвол судьбы, даже если уедет из Америки, попросил не забывать принимать лекарства. В два часа дня Дерек отправился на кампус, где его попросили покрасить комнату в общежитии.

Вечером Дерек вернулся домой, поужинал, но, обеспокоенный состоянием профессора, решил его навестить. У профессорского особняка стояла машина Лоры Бейнс. Дерек хотел постучать, однако, услышав за дверью громкие голоса, обошел дом и заглянул в окно, выходившее на озеро. Было около девяти часов вечера. В гостиной горел свет, жалюзи были подняты. Джозеф Видер и Лора Бейнс сидели за столом, а Ричард Флинн расхаживал по комнате и, возбужденно жестикулируя, что-то выкрикивал.

Спустя несколько минут Лора встала из-за стола и ушла. Ричард с Видером продолжали спорить. Наконец Ричард успокоился. Они с профессором покурили, выпили кофе, потом чего-то покрепче и больше не ссорились. Часам к десяти вечера Дерек продрог и решил уйти, но тут спор разгорелся снова.

Видер, который до тех пор вел себя сдержанно, внезапно рассердился и заговорил громким голосом.

Ричард ушел. Дерек быстро обогнул дом и направился к парадному входу, чтобы узнать у Ричарда, в чем дело, однако тот исчез. Дерек выскочил на улицу, но Ричард как сквозь землю провалился.

В конце концов Дерек решил, что Ричард куда-то убежал, и вернулся к дому, проверить, как там профессор. Видер тем временем открыл окно в гостиной, и Дерек ушел, боясь, что его заметят. Автомобиль Лоры был припаркован на том же месте, – очевидно, она вернулась. Дерек подумал, что она останется ночевать у профессора, и побыстрее смылся.

На следующее утро он проснулся рано и снова отправился к Видеру – убедиться, что все в порядке. Он позвонил в дверь, а когда ему не открыли, отпер дверь своим ключом и увидел профессора, распростертого в луже крови посреди гостиной.

– Я считаю, что в ту ночь Ричард спрятался где-то неподалеку, а потом вернулся и убил профессора, – заявил Дерек. – Но Лора тоже была в доме. Профессор был сильным, в одиночку она бы с ним не справилась. Вот я и думаю, что убил его Ричард, а она – свидетель или соучастница. Только я копам про нее не стал рассказывать, чтобы газетчики имя профессора почем зря не замарали. А про мальчишку этого я им сразу сказал, мол, был он у профессора, и ругались они.

– А Лора с профессором были любовниками?

– Не знаю. – Он пожал плечами. – Я ж их в постели не застал. Но она иногда на ночь оставалась, это точно. А мальчишка от нее был без ума, он мне сам говорил. Мы с ним часто болтали, когда он в профессорской библиотеке работал. Он мне много чего о себе понарассказывал.

– И копы вам не поверили?

– А кто ж их знает?! Присяжные моим показаниям тоже бы не поверили. Прокурор рисковать не захотел, вот копы и оставили меня в покое. Да вы сами у них спросите – я им тогда все изложил, вот как вам сейчас. Дело ведь до сих пор в архиве хранится.

– И как же вы все эти подробности запомнили, если память потеряли?

– Так ведь потерял я память о прошлом! Моя болезнь потому и называется ретроградной амнезией, что я из прошлого ничего не помню. После того, как в больнице меня избили, я ничего не помню о прошлой жизни, а так память у меня хорошая. Что было до того, как мне голову разбили, – не помню, а что было после – помню отлично. Все свое прошлое мне пришлось учить заново, как в учебнике истории: где и когда родился, в какой семье рос, когда в школу пошел и все такое. Странно, конечно, но я постепенно привык. Ну, вроде как ничего ведь не поделаешь…

Он встал, включил свет. На застекленной веранде мы выглядели, как две мухи в банке. Я не знал, верить его рассказу или нет.

– А можно вас еще кое о чем спросить?

– Валяйте.

– В подвале профессорского дома был спортзал. Там бейсбольной биты, случайно, не было? Или в самом доме?

– Нет, в спортзале были гири, гантели и боксерская груша.

– В материалах следствия говорится, что, скорее всего, профессора убили бейсбольной битой, но орудия убийства так и не обнаружили. Если в доме ее не было, значит убийца принес биту с собой. Но под пальто или курткой ее не спрячешь. Вы не помните, как был одет Флинн?

Дерек задумался, потом помотал головой:

– Нет, не помню. Обычно он в анораке ходил… Может, и в ту ночь тоже, но я не уверен.

– И последний вопрос. Я знаю, что в начале следствия копы считали вас подозреваемым, но потом выяснилось, что у вас было алиби. Однако же по вашим словам выходит, что около одиннадцати вечера вы были на заднем дворе профессорского особняка, а потом ушли домой. Так в чем же заключалось ваше алиби?

– Ну, прежде чем домой пойти, я заглянул в местный бар, он допоздна работает. Не хотелось одному оставаться, вот я туда и отправился, чуть позже одиннадцати. Хозяин бара – мой приятель, я ему мелкий ремонт делал. Он копам и подтвердил, что я в баре сидел. Они ко мне еще поприставали, а потом оставили в покое. Вдобавок я профессору зла не желал. Зачем мне его было убивать?

– А что вы в баре делали? Вы же лекарства принимали, вам пить нельзя было.

– Так я и не пил. И сейчас ни капли в рот не беру. Я в баре заказываю колу или кофе, сижу… Все-таки веселее, когда люди кругом.

Он затушил в пепельнице очередную сигарету.

– Дерек, а вы левша? Сигарету вы в левой руке держите.

– Ага, левша.

Мы еще несколько минут побеседовали. Он рассказал мне, как сложилась его жизнь, как он познакомился с Леонорой, упомянул, что вот уже двенадцать лет ему не надо каждый год проходить психиатрическую медкомиссию.

Мы попрощались. Он остался в своей мастерской, а я прошел в гостиную, где Леонора сидела на диване перед телевизором. Внук спал у нее на руках. Я поблагодарил ее, пожелал ей доброй ночи и уехал.

Глава шестая

Лора Бейнс позвонила мне два дня спустя, когда я сидел в очереди в конторе на Пятьдесят шестой Западной улице – надо было поменять фотографию на водительском удостоверении – и рассеянно перелистывал оставленный кем-то журнал.

– Мистер Келлер, я прочитала отрывок, и мои подозрения подтвердились, – сказала она. – Ричард Флинн выдумал все от начала и до конца – ну, почти все. Может быть, он и впрямь писал роман. Знаете, в прошлом писатели часто пользовались таким приемом: утверждали, что все изложенное – чистая правда, а не художественный вымысел, что автор обнаружил какую-то анонимную рукопись, или что рассказчик – реально существовавшая личность, или что-то в этом роде. А может быть, по прошествии стольких лет он и сам поверил в то, о чем писал. Вам удалось заполучить полный текст?

– Пока нет.

– Похоже, Флинн свою книгу так и не закончил. Наверняка он разуверился в себе, а вдобавок сообразил, какими неприятностями может обернуться вымышленное повествование о реальных людях, вот и забросил писать.

Меня разозлил ее спокойный, почти торжествующий тон. Если все рассказанное Дереком правда, то Лора Бейнс лгала мне не краснея.

– Доктор Вестлейк, как бы то ни было, профессор Видер погиб от удара бейсбольной биты – этого Ричард Флинн не выдумал. А вы после убийства почему-то решили сменить фамилию. Да, у меня пока нет рукописи целиком, но сведений собралось больше чем достаточно. Признайтесь, вы приезжали к Видеру в ночь убийства, верно? А потом к нему приехал Флинн, застал вас там и устроил скандал, поскольку вы ему соврали, что заночуете у подруги. Все это я знаю наверняка, так что не лгите мне больше. Лучше расскажите, что потом произошло.

Она молчала, и я представил ее на ринге боксером в нокауте, а сверху склонился рефери, отсчитывая секунды. Похоже, она не ожидала, что мне станут известны все подробности того злополучного вечера. Профессора убили, Флинн умер, а о том, что все это видел Дерек Симмонс, она не подозревала. Я решил, что сейчас она начнет все отрицать или выдумает еще какой-нибудь фокус.

– А вы подлец, – неожиданно сказала она. – И что вы намерены сделать с этой информацией? Или вы в детектива играете? Почти тридцать лет прошло, я всего этого просто не помню! Вы хотите меня шантажировать?

– По-вашему, у меня есть чем вас шантажировать?

– Келлер, у меня в этом городе много знакомых.

– О, это звучит как угроза из старого детективного фильма. Теперь мне остается только сказать: «Извините, мадам, работа у меня такая», грустно улыбнуться, надвинуть шляпу на лоб и поднять воротник плаща…

– Что за вздор вы несете! Вы пьяны, что ли?

– Значит, вы отрицаете, что были в гостях у профессора в ночь убийства и что Ричард Флинн, защищая вас, скрыл это от полиции?

Помолчав, она спросила:

– Вы записываете этот разговор, Келлер?

– Нет, не записываю.

– Может быть, у вас, как у Флинна, рассудок помутился. Надеюсь, ваша медицинская страховка, если у вас таковая имеется, позволит оплатить несколько сеансов психотерапии. Вам это пойдет на пользу. Я никого не убивала. Теперь, почти тридцать лет спустя, никого не интересует, где я была в день убийства.

– Это интересует меня, доктор Вестлейк.

– В таком случае поступайте, как вам будет угодно. И больше не пытайтесь со мной связаться, предупреждаю. Из вежливости я вам рассказала все, что могла. А если вы еще раз мне позвоните, я заявлю на вас в полицию – за домогательства и преследование. Прощайте.

Я раздраженно сунул мобильник в карман. Ну вот, сам виноват – потерял важный источник. После такого разговора общаться со мной Лора больше не станет. Зачем я это сделал? Дерек Симмонс вручил мне пару козырей, а я сдуру выложил их в бестолковом телефонном разговоре.

Вскоре подошла моя очередь. Фотограф посмотрел на меня и предложил:

– Да не волнуйтесь вы так. У вас такое напряжение на лице, будто вам в одиночку бороться с глобальным кризисом.

– Что-то типа того, – вздохнул я. – Вот только денег за это мне не платят.

Пока в город постепенно приходила весна, Гарри Миллер день за днем сообщал мне сведения о людях, так или иначе связанных с Джозефом Видером, и с каждым из них я беседовал или встречался.

Сэм долго болела: простуда перешла в пневмонию. Луиза, изучавшая историю искусства в Калифорнийском университете, прилетела в Нью-Йорк ухаживать за старшей сестрой. Я их навещал, но Сэм всякий раз просила потерпеть – не хотела, чтобы я видел ее с распухшим красным носом и слезящимися глазами.

Питер вечно был занят или уезжал в командировки, поэтому я время от времени ему звонил, сообщал о ходе расследования. Мисс Ольсен так и не обнаружила полный текст рукописи.

Несколько раз я звонил Саре Харпер, сокурснице Лоры Бейнс, но она на звонки не отвечала и не перезванивала. С Ингой Росси, сестрой профессора Видера, связаться тоже не удавалось. Я разыскал ее адрес и телефон, но поговорил только с экономкой, которая почти не знала английского, и в конце концов понял, что синьор и синьора Росси на два месяца уехали в путешествие по Южной Америке.

Гарри отыскал след Тимоти Сандерса: выяснилось, что бывший бойфренд Лоры Бейнс погиб в декабре 1998 года – его застрелили на пороге его дома в Вашингтоне. Убийцу не нашли, и следствие заключило, что Сандерс был убит в результате вооруженного ограбления. Он был холостяком и преподавал экономику в Школе без стен при Университете Джорджа Вашингтона.

Телефонный разговор с Эдди Флинном был краток и неприятен. Эдди, обиженный на брата, отписавшего нью-йоркскую квартиру своей сожительнице, мисс Ольсен, хмуро сказал, что ничего не знает ни о каком профессоре Джозефе Видере, попросил больше не звонить и повесил трубку.

Бывшим коллегам Видера я представлялся сотрудником издательства, собирающим сведения о профессоре для публикации его биографии, объяснял, что меня интересует все, даже самые незначительные подробности его жизни и деятельности.

В округе Эссекс, штат Нью-Джерси, я встретился с бывшим профессором психологического факультета, семидесятитрехлетним Дэном Т. Линдбеком, который жил в великолепном особняке, окруженном сосновым бором. Линдбек заявил, что в доме обитает привидение некой Мэри, которая умерла в 1863 году, во время Гражданской войны. Я припомнил свою работу в журнале «Амперсанд» и рассказал профессору о доме с привидениями, в котором мне довелось побывать. Линдбек аккуратно записал мой рассказ в старомодный блокнот.

По словам Линдбека, Видер был человеком необычным: он прекрасно сознавал свою значимость, все время посвящал работе, блистал умом, но с людьми сходился плохо. Линдбек помнил, что Видер собирался опубликовать книгу, но запамятовал, в каком издательстве. Между прочим он объяснил, что публикация в стороннем издательстве не вызвала бы никакого конфликта между университетской администрацией и профессором, потому что профессорско-преподавательский состав имел право издавать свои труды где угодно – любая публикация лишь повышала престиж университета. О каких-либо секретных исследованиях Линдбеку известно не было.

Любопытные, хотя и противоречивые, сведения я получил еще от двух бывших коллег Видера.

Один из них, профессор Монро, бывший помощник Видера, в конце восьмидесятых годов готовился к защите докторской диссертации. Еще одним помощником профессора была Сюзанна Джонсон, которой сейчас перевалило за шестьдесят. Монро все еще преподавал в Принстоне, а Джонсон вышла на пенсию в 2006 году и сейчас жила в Джексон-Хайтс, в Квинсе, с мужем и дочерью.

После долгих и обстоятельных расспросов по телефону, Джон Л. Монро согласился на встречу. Тощий коротышка с землистой, под цвет костюма, кожей хмуро принял меня в своем кабинете, не предложил ни чаю, ни кофе, а при разговоре неодобрительно косился на прорехи на коленях моих джинсов. Говорил он тихо, словно оберегая связки.

По его словам, Видер был наглым шарлатаном и тщеславным выскочкой, не брезговал присваивать чужие заслуги и при любом удобном случае выставлял себя напоказ. Теории его были надуманными и пустыми сенсациями, из тех, что вызывают интерес широкой публики, когда о них рассказывают по радио или телевидению, но в научных кругах к ним даже тогда относились с недоверием. Последние достижения нейробиологии, психиатрии и психологии лишь подчеркнули недостатки теорий Видера, так что теперь никто не станет тратить времени на их опровержение.

Слова Монро сочились таким ядом, что, казалось, прикуси он язык – сам отравится. К Видеру он относился неприязненно и с удовольствием чернил память профессора.

Впрочем, он вспомнил, что книгу Видера собиралось опубликовать мэрилендское издательство «Оллман и Лимпкин», и подтвердил, что этот вопрос обсуждался на заседании административного совета университета. Видера обвинили в использовании университетских средств на проведение исследований ради собственных нужд.

Монро не знал, почему книгу так и не опубликовали, но предположил, что Видер либо ее не закончил, либо издатели предложили внести изменения, на которые он не согласился. Монро объяснил, что научные публикации обычно издаются после подачи так называемого предложения, в котором автор описывает предмет исследований, их содержание и предполагаемую читательскую аудиторию. Как правило, к предложению прилагаются две-три первые главы, а завершенный труд отправляется издателю позже, в заранее оговоренные сроки. Контракт на публикацию подписывается лишь тогда, когда издательство получает полный текст.

Монро не был знаком с Лорой Бейнс, но заметил, что Видер вечно увивался за женщинами и заводил интрижки со студентками. Университетская администрация не собиралась продлевать его контракт; все знали, что летом 1988 года Видер покинет Принстон, и психологический факультет уже объявил конкурс на замещение должности профессора.

Сюзанну Джонсон я пригласил на ланч в «Марбейю», неподалеку от Университетского сада в Квинсе. Придя в ресторан раньше назначенного времени, я сел за стол и заказал кофе. Десять минут спустя появилась миссис Джонсон – к моему удивлению, в инвалидной коляске – в сопровождении своей дочери, Вайолет. Девушка помогла матери сесть за стол и ушла, обещая вернуться через час.

Миссис Джонсон оказалась жизнерадостной, бойкой женщиной, несмотря на свое увечье – у нее были парализованы ноги. Она объяснила, что десять лет назад они с семьей поехали в Нормандию, по следам ее отца, участника высадки десанта союзных войск во Францию во время Второй мировой войны. В Париже они взяли напрокат машину, но попали в страшную аварию. К счастью, ее муж, Майк, почти не пострадал.

Миссис Джонсон рассказала, что была не только ассистентом, но и доверенным лицом Видера. По ее словам, профессор был настоящим гением и наверняка блистал бы в любой области науки, но сферой своих интересов избрал психологию. Разумеется, его талант вызывал резкую неприязнь у посредственностей, которые не могли подняться до его уровня. В университете у него почти не было друзей, он подвергался всевозможным преследованиям, а его враги распускали клеветнические слухи, – к примеру, Видер якобы был пьяницей и ловеласом.

Сюзанна Джонсон часто встречалась с Лорой Бейнс, знала о том, что профессор считал ее своей протеже, но была уверена, что интимной связи между ними не было. Миссис Джонсон подтвердила, что профессор в то время как раз завершил работу над научным трудом – книгой о памяти. Сам Видер писал от руки, не пользовался ни пишущей машинкой, ни компьютером, поэтому перепечатывала книгу миссис Джонсон. Рукопись была готова за несколько недель до смерти профессора, однако миссис Джонсон никогда прежде не задумывалась, почему книгу не опубликовали.

За десертом я спросил, принимал ли Видер участие в секретных исследованиях. Она замялась, но в конце концов признала, что ей об этом было известно.

– Помнится, он разрабатывал программу психотерапии для военных, страдающих посттравматическим стрессовым расстройством, – к сожалению, точнее объяснить не могу. Видите ли, я училась на экономическом факультете, в психологии и психиатрии не разбиралась, документы печатала, не задумываясь об их содержании. Однако следует признать, что профессор Видер был весьма встревожен результатами исследования.

– А могла ли существовать какая-то связь между убийством профессора и этой секретной программой?

– Если честно, я и сама об этом задумывалась. Конечно, все мои знания ограничиваются конспирологическими книгами и фильмами, но если бы от профессора решили избавиться из-за его участия в программе, то устроили бы правдоподобное ограбление или несчастный случай. По-моему, преступник не был наемным убийцей, ему просто повезло, что его не поймали. Хотя, насколько я могу судить, профессор разочаровался в своих работодателях. Примерно за два месяца до смерти он перестал давать мне документы, связанные с этими исследованиями и, по-моему, вообще отошел от программы.

Немного помолчав, она продолжила:

– А ведь я была в него влюблена, мистер Келлер. Звучит нелепо, знаю: я была замужем, счастлива в браке, очень любила мужа и детей. А вот в профессора Видера влюбилась как девчонка. Он об этом и не подозревал. Для него я оставалась коллегой, сотрудницей, готовой посвящать все свободное время работе. Я надеялась, что он все-таки поймет, но этого так и не случилось. А когда его убили, я очень горевала… Весь мой мир перевернулся. По правде говоря, такого удивительного человека я больше не встречала и не встречу никогда.

Тут вернулась Вайолет Джонсон, и я пригласил ее посидеть с нами. Она окончила антропологический факультет, но работала в агентстве по продаже недвижимости и рассказала, что рынок стал оправляться от недавнего кризиса. Они с матерью были очень похожи друг на друга, я словно бы видел перед собой одну и ту же женщину в молодости и в старости. Я проводил их до машины, мы попрощались, а Сюзанна обняла меня и пожелала мне успехов в расследовании.

На следующее утро я позвонил в издательство «Оллман и Лимпкин». Секретарь соединила меня с редактором отдела психологической литературы. Выслушав мою просьбу, эта женщина любезно посоветовала мне обратиться в архив издательства – профессор Видер до сих пор считался известной фигурой в научных кругах, поэтому его предложение наверняка сохранилось. Вдобавок в то время электронной почты еще не было и переписка с авторами велась на бумаге.

В архиве мне не повезло – сотрудник ответил, что без разрешения начальства не имеет права отвечать на запросы журналистов.

Я перезвонил редактору отдела психологической литературы, рассказал о возникшем затруднении и еще раз перечислил свои вопросы: получило ли издательство заявку Видера, представил ли он рукопись, а если представил, то почему ее не напечатали. По-видимому, на редактора подействовал мой дружелюбный и уважительный тон, потому что она пообещала мне обо всем разузнать.

Особой надежды у меня не было, но спустя два дня я получил мейл от редактора.

Выяснилось, что заявка Видера поступила в издательство в июле 1987 года, вместе с первой главой рукописи. В заявке упоминалось также, что книга полностью завершена. В августе издательство отправило Видеру договор для подписания, в котором устанавливался срок начала работы с редактором – ноябрь 1987 года. В ноябре профессор попросил перенести эту дату на январь – якобы для того, чтобы за рождественские праздники внести в рукопись некоторые изменения. Просьбу Видера удовлетворили, но затем случилась трагедия. Полный текст рукописи издательство так и не получило.

В приложении к мейлу оказалась копия заявки – отсканированный машинописный документ, почти пятьдесят страниц. Я его распечатал, глядя, как из принтера один за другим выползают листы, мельком просмотрел, сколол скрепкой и отложил на письменный стол.

В тот вечер я решил подвести предварительные итоги моего расследования и понять, куда оно движется.

Спустя полчаса, рассматривая сложную диаграмму, я пришел к выводу, что совершенно потерял путеводную нить в этом лабиринте. Вместо того чтобы отыскать рукопись Ричарда Флинна, я собрал массу информации о людях и событиях, которая отказывалась складываться в единую картину. Я как будто бродил в темноте по чердаку, натыкаясь на всякую рухлядь и не понимая назначения незнакомых вещей. Ни смысла событий, ни их важности уяснить я не мог.

Обрывочные, противоречивые сведения представлялись мне бесформенной лавиной, я не понимал ни истинного смысла происходящего, ни поступков всех этих людей. Поначалу объектом моего расследования был Ричард Флинн, автор рукописи, но по ходу дела он отошел на задний план, и теперь центральное место в моих поисках заняла величественная фигура Джозефа Видера. Знаменитый профессор в смерти, как и при жизни, оттеснил беднягу Флинна в тень, превратив его в неприметного статиста.

Вдобавок я не видел связи между Лорой Бейнс, выведенной в рукописи Флинна, и Лорой Вестлейк, профессором медицинского центра Колумбийского университета. Эти два образа – воображаемый и реальный – так разительно отличались друг от друга, что совместить их не представлялось возможным.

Я попытался сравнить Ричарда Флинна, изображенного в рукописи, – студента Принстонского университета, жизнелюбивого, полного радужных надежд, мечтающего стать писателем, опубликовавшего несколько рассказов, – и мрачного нелюдима, ведущего скромное существование в маленькой квартирке, бок о бок с Данной Ольсен. Неужели он потратил последние месяцы своей жизни на создание рукописи только для того, чтобы унести ее секрет в могилу?

А ведь был еще и Джозеф Видер – то ли гений, то ли самозванец и шарлатан, тоже нелюдимый одиночка, запертый в холодном особняке, преследуемый непонятными угрызениями совести. По странному совпадению его рукопись, как и рукопись Ричарда Флинна почти тридцать лет спустя, бесследно пропала. Я искал одну пропавшую книгу, но узнал лишь, что пропала еще и вторая.

Все участники этих событий совершали необъяснимые, непоследовательные поступки, в их поведении не было смысла. Прошлое упрямо оставалось в тени, не желая раскрывать своих секретов. Ни начала истории, ни ее конца мне отыскать не удавалось, отдельные части загадки не желали складываться в единое целое.

Парадоксальным образом чем больше я погружался в расследование прошлого, в изучение огромного объема противоречивых сведений, тем важнее становилось настоящее. Я словно бы спускался в глубокий колодец, и уменьшающийся круг света над головой напоминал о существовании места, откуда я пришел и куда должен вернуться.

Я каждый день звонил Сэм, которая понемногу выздоравливала. Я скучал по ней больше обычного, иначе, нежели прежде, до того, как приступил к расследованию, и до того, как болезнь нас разлучила. Чем больше я плутал в обманчивом сумраке прошлого, тем явственнее выступали на первый план наши отношения, приобретали неведомую прежде важность и значимость.

Поэтому, наверное, случившееся меня потрясло.

Я собирался на встречу с Роем Фрименом, детективом, принимавшим участие в расследовании убийства Видера и три года назад вышедшим на пенсию. Неожиданно позвонила Сэм и без обиняков заявила, что нам надо расстаться. Впрочем, она тут же добавила, что «расстаться» – слово неправильное, поскольку наши отношения она никогда не считала серьезными, мы были просто друзьями и не скрепляли себя никакими узами или обязательствами.

Она объяснила, что хочет выйти замуж и родить ребенка, а один из ее приятелей давно уже делал ей предложение и, по ее мнению, будет надежным спутником жизни.

Все это она произнесла тем тоном, которым актеру объявляют, что на роль в фильме выбрали другого.

Сначала я с горечью подумал, что Сэм мне изменила, но потом сообразил, что она всегда тщательно просчитывала все возможные варианты, прежде чем принимать какое-либо решение, и если, по ее словам, во время болезни размышляла, чего хочет от жизни, то, скорее всего, они с этим приятелем давно уже были близки.

– Ты же сама говорила, что не хочешь серьезных отношений, – возразил я. – То, что я пошел навстречу твоим желаниям, не значит, что мне этого не хотелось.

– А почему ты мне об этом раньше не сказал? Что тебя остановило?

– Ну, я собирался…

– Джон, мы слишком хорошо друг друга знаем. Вы, мужчины, все одинаковы – как только теряете женщину, сразу понимаете, насколько она вам дорога. А известно ли тебе, что, пока мы были вместе, я боялась, что ты встретишь кого-нибудь помоложе и бросишь меня? Мне было обидно, что ты никогда не знакомил меня с друзьями и с родителями, что ты от всех скрывал наши отношения. Я для тебя была женщиной в возрасте, интимная связь с которой тебя устраивала, только и всего.

– Сэм, мои родители живут во Флориде, ты же знаешь. А друзья мои тебе вряд ли бы понравились – бывшие коллеги из «Нью-Йорк пост» и университетские приятели, обрюзгшие, мерзкие типы, которые любят напиться и рассказывать о том, как изменяют женам.

– Все равно, это принципиальный вопрос.

– А я объясняю тебе не принцип, а то, как обстоят дела по правде.

– Слушай, давай не будем друг друга обвинять. Расставаться всегда тяжело, не стоит вспоминать былые обиды.

– Я тебя ни за что не виню.

– Ладно… прости. Понимаешь, я… – Она зашлась кашлем.

– Что с тобой? – встревоженно спросил я.

– Ничего страшного, врачи говорят, через пару недель кашель пройдет. Все, мне пора. Может, созвонимся еще. Береги себя.

Она оборвала разговор прежде, чем я успел предложить встретиться прямо сейчас и поговорить. Я тупо смотрел на телефон, будто не понимая, зачем он мне.

На встречу с Роем Фрименом я отправился, больше всего на свете желая как можно скорее покончить с этим расследованием. Если бы я не увлекся играми в частного сыщика, то наверняка заметил бы надлом в наших с Сэм отношениях. Я корил себя и проклинал тот день, когда ввязался в это запутанное дело, не понимая, почему разрыв с Сэм так на меня подействовал.

Я совершенно не суеверный человек, но вся эта история с Ричардом Флинном, будто гробница фараона, заключала в себе какое-то проклятие. Я хотел позвонить Питеру и сказать, что отказываюсь от его поручения, поскольку все равно не докопаюсь до истины и никогда не узнаю, что на самом деле произошло в ту ночь между профессором Джозефом Видером, Лорой Бейнс и Ричардом Флинном.

Глава седьмая

Рой Фримен жил в округе Берген, неподалеку от моста Джорджа Вашингтона, соединяющего Нью-Джерси с Манхэттеном, но в тот день у него были дела в Нью-Йорке, и я заказал столик в ресторане на Тридцать шестой Западной улице.

Фримен, высокий и худощавый, напоминал актера, которого обычно приглашают на роли второго плана – пожилой коп, верный товарищ и наставник главного героя в борьбе с преступниками, личность запоминающаяся и внушающая доверие, хотя в фильме он произносит всего несколько слов и ему почти не уделяют экранного времени.

И волосы, и коротко подстриженная бородка были совершенно седыми. Он представился, и мы разговорились. Фримен рассказал, что почти двадцать лет был женат, но развелся в конце восьмидесятых и жена, Диана, после развода переехала в Сиэтл. У них был сын, Тони, который давно окончил колледж и теперь работал диктором на местной радиостанции.

Фримен откровенно признался, что семья распалась из-за него – он слишком много времени уделял работе и сильно пил. В полицейское управление Нью-Джерси он пришел сразу после полицейской академии, в 1969 году. Хотя сейчас и утверждают, что к середине семидесятых расизм в полиции был искоренен, Фримен заверил меня, что это не так – он, афроамериканец, испытал это на себе. Да, конечно, уже в то время начали снимать фильмы, где роли судей, прокуроров, университетских профессоров и начальников полицейского управления исполняли чернокожие актеры, но жизнь на экране мало соответствовала действительности. Однако Рой с детства мечтал служить в полиции, а жалованье патрульного составляло почти двадцать тысяч в год – немалые деньги по тем временам.

В начале восьмидесятых в полицейском управлении Западного Виндзора служили пятнадцать полицейских, большинство из них – белые мужчины лет около сорока. Впрочем, Хосе Мендес представлял испаноязычное меньшинство, а потом в управление приняли и женщину. В Нью-Джерси и в Нью-Йорке в то время стал популярен крэк, и, хотя в Принстоне таких наркоманов было немного, копам там приходилось несладко. Десять лет Фримен служил в полицейском управлении Принстона, а в 1979-м его перевели в округ Мерсер, в недавно учрежденное управление Западного Виндзора.

Он был рад знакомству со мной, признался, что после выхода на пенсию жил одиноко – у бывших копов мало близких друзей, – и предложил перейти на «ты».

– Джон, а почему тебя это дело так заинтересовало?

То, как он себя держал, внушало невольное уважение, и, непонятно почему, я решил рассказать ему всю правду – мне надоело выдумывать несуществующие книги о биографиях знаменитостей и о расследовании нераскрытых убийств. Нет, мой новый знакомый, который сразу же согласился на встречу и без утайки поведал мне историю своей жизни, был достоин откровенности.

Я рассказал ему, что Ричард Флинн написал книгу, отправил заявку в литературное агентство, но саму рукопись отыскать не удалось. По заказу агентства я начал расследование, точнее, попытку восстановить ход событий, опросил массу людей, но ничего конкретного так и не выяснил.

– Я зашел в полицейский архив и снял копии с материалов дела, – объяснил Фримен, кивнув на пухлый коричневый конверт. – Переводить документы в электронный формат стали только в начале девяностых, поэтому пришлось копаться в коробках. Хорошо, что материалы без грифа «секретно». Возьми, почитаешь, – предложил он.

Я сунул конверт в портфель, а Фримен тем временем рассказал все, что помнил о ходе расследования: как вместе с криминалистами прибыл на место преступления, как убийство освещала пресса и как, ввиду отсутствия улик, было трудно сформировать рабочую версию.

– В деле было очень много непонятного, – объяснил Фримен. – Профессор ни в чем не был замешан, наркотиков не употреблял, с криминальным элементом не знался, проституток не посещал. Он ни с кем не ссорился, жил в благополучном районе, соседи были людьми респектабельными – научными работниками и преуспевающими бизнесменами. И вдруг как гром среди ясного неба: кошмарное убийство, знаменитый профессор избит до смерти у себя дома. Из ценностей ничего не пропало – ни денег, ни украшений, – хотя видно было, что дом обыскивали, опустошили ящики письменного стола и шкафов, разбросали документы по полу. Мы сняли отпечатки пальцев, но они принадлежали только парню, который работал в профессорской библиотеке, и домашнему мастеру, который за особняком присматривал.

– А разбросанные документы к делу приобщили? – спросил я.

– Ну, таких подробностей я уже не помню. Там в материалах дела все написано. Да, в доме сейф обнаружили, только кода никто не знал, пришлось мастера вызывать, чтобы вскрыл. В сейфе были наличные, какие-то официальные бумаги, фотографии. К делу ничего отношения не имело.

– Профессор тогда закончил писать книгу, но рукопись пропала.

– С его имуществом сестра разбиралась, когда из Европы прилетела. Я ее хорошо помню – вся такая как кинозвезда, в мехах и драгоценностях, и говорила с иностранным акцентом. В общем, фифа. Мы стали ее расспрашивать, а она объяснила, что с братом редко общалась и о его жизни ничего не знает.

– Ее зовут Инга Росси, – сказал я. – Она уже давно в Италии живет.

– А, ну вот, значит… Наверное, у нее рукопись и осталась, или еще кто-нибудь ее забрал. Спустя несколько дней мы все свое хозяйство оттуда увезли. Сестра ни о каких пропажах не упоминала, но она вряд ли знала, что там у профессора было, они ведь лет двадцать не виделись. И вообще, она домой торопилась, сразу после похорон уехала.

– У вас был подозреваемый, Мартин Лютер Кеннет, его потом за убийство пожилой супружеской четы осудили.

– Ага, было такое. Истоны. Жуткое дело. Кеннету пожизненное дали, он до сих пор в Райкерсе. Но в убийстве профессора его не обвиняли.

– А правда, что он какое-то время считался главным подозреваемым в деле об убийстве Видера?

Фримен пожал плечами:

– Ну, всякое бывает. Видер был знаменитостью, в прессе поднялся шум, о деле все газеты писали, так что от нас требовали как можно быстрее найти убийцу. Полиция округа Мерсер подключилась, прокурор направил к нам Айвена Фрэнсиса, детектива из окружного убойного отдела, – неприятный такой тип, карьерист, с большими связями. Для него местные копы были мелкой сошкой, они с прокурором всем заправляли. Я тогда считал, да и сейчас так думаю, что Кеннет никого не убивал – ни Истонов, ни Видера. Прокурор пытался парня в убийстве профессора обвинить, поэтому остальные версии рассматривать не стал. Ну, все понимали, что это полная дурь. Кеннет умом не блистал, но только полный кретин понесет в ломбард цацки, украденные в нескольких кварталах оттуда, вместо того чтобы сбыть их с рук в Нью-Йорке или в Филадельфии. А парень наркотой приторговывал, по мелочи, и серьезных приводов у него не было. Вдобавок у него было четкое алиби, так что профессора он по-любому убить не мог.

– А в газетах писали, что…

– Вот я точно помню, что он в зале игровых автоматов сидел. Тогда еще камер видеонаблюдения повсюду не было, но три свидетеля с самого начала подтвердили, что во время убийства он там находился. А потом Айвен Фрэнсис с ними побеседовал, и они показания быстренько изменили. Ну и общественный защитник Кеннету достался никудышный – дурак дураком, никому слова поперек не скажет. Сам понимаешь, чем все это закончилось…

– Значит, с Ричарда Флинна подозрения почти сразу сняли?

– Да, его тоже подозревали, но потом, как ты говоришь, почти сразу подозрения сняли, и не только с него. Я всех подробностей уже не помню, но, по-моему, он последний застал профессора в живых, поэтому мы его несколько раз допрашивали, да все без толку. Он признался, что в тот вечер приходил к профессору, но распрощался с ним часа за три до убийства. А в своей рукописи он что пишет?

– В том-то и дело, что рукопись пропала, поэтому никто не знает, что он там понаписал. А вот полиции кое-что осталось неизвестно, потому что Ричард Флинн и Дерек Симмонс, ну, второй свидетель, не стали об этом упоминать. В тот вечер с профессором была его студентка, Лора Бейнс. Симмонс утверждает, что Лора и Ричард приходили к профессору и устроили скандал.

– Зря ты копов недооцениваешь, Джон, – улыбнулся Фримен. – Все думают, что полицейские – идиоты, которые только и делают, что пончики жуют. Эту студентку мы с самого начала проверили. Ходили слухи, что у нее с профессором роман, но доказать ничего не удалось. Я сам ее допрашивал, но у нее тоже было алиби, так что в тот вечер к профессору она не приходила.

– Но этот тип, который за домом присматривал…

– Ну, его словам тоже особой веры нет… Как там его звали?

– Симмонс. Дерек Симмонс.

Внезапно Фримен умолк, уставился куда-то в пространство, потом достал из кармана флакон с зелеными таблетками, смущенно вытряхнул одну на ладонь и проглотил, запив водой.

– Прошу прощения, – сказал он. – Да, так вот, Дерек Симмонс. Не помню, что он там наговорил, но от его показаний толку было мало. Вдобавок у него была потеря памяти, да и с головой не все в порядке, крыша поехала, ну, ты понимаешь… В общем, доказать связь этой студентки с профессором мы не могли. И алиби у нее было проверенное.

– А кто это алиби подтвердил?

– В материалах дела все написано. Кажется, ее подруга, сокурсница.

– Сара Харпер?

– Говорю же, подробностей не помню. Все имена в деле перечислены.

– У Лоры Бейнс был бойфренд, Тимоти Сандерс. Может, он приревновал ее к профессору? Его допрашивали?

– Говорю же, у Лоры Бейнс было алиби, поэтому ее бойфренда допрашивать не стали. А ты о нем что-то разузнал?

– Нет, ничего такого. К делу это отношения не имеет. Его убили на пороге собственного дома в Вашингтоне. Говорят, вооруженное ограбление…

– Надо же…

Мы заказали кофе. Фримен выглядел усталым и опустошенным, будто наша беседа исчерпала все его силы.

– А почему Флинна не стали обвинять? – спросил я.

– Опять же точно не помню, но стервец Фрэнсис без веской причины его бы в покое не оставил. Парень на убийцу был не похож. Как его суду присяжных представить? Усердный студент, законопослушный гражданин, в драки не ввязывался, наркотиков не употреблял, да еще и на детекторе лжи обследование прошел. В общем, такие на преступление не пойдут даже в состоянии аффекта, даже если речь идет о спасении своей жизни или жизни близкого человека. Я тут как-то читал статью, где говорилось, что во Второй мировой американские солдаты часто стреляли в воздух, а не в немцев или в японцев. Убить человека бейсбольной битой очень трудно, это не как в кино. Даже если он твою дочь изнасиловал. Нет, тот парень не убивал.

– Рой, а женщина на такое убийство способна? Ну, сил ей на это хватило бы?

– Бейсбольной битой мужику голову проломить? – поразмыслив, переспросил он. – Нет, это вряд ли. Женщины вообще убивают редко, да и не так жестоко – все чаще бескровными способами, ядом там или еще как. Ну, иногда стреляют, конечно. Понимаешь, криминалистика оперирует шаблонами, безошибочных рецептов не предлагает, так что детективам приходится рассматривать любые гипотезы. Если не ошибаюсь, Видер был мужчина крупный, сильный, мог за себя постоять. Да, у него в крови алкоголь обнаружили, но это еще ничего не значит. Спиртное на разных людей по-разному действует – у одного реакция остается нормальной, а другой совсем раскисает.

– И Симмонса в убийстве подозревали?

– А Симмонс у нас кто? Ах, ну да, тот тип, что за домом присматривал, у него еще с головой не все в порядке было…

– Он самый. Его в прошлом обвинили в убийстве жены, но признали невменяемым. Так почему его в убийстве профессора не подозревали?

– У него алиби было, да и следствию он старался помочь. Вначале его рассматривали как возможного подозреваемого, как всех, кто так или иначе был связан с убитым. Ну, допросили его пару раз, но никаких зацепок не обнаружили и оставили его в покое.

В Нью-Йорк Фримен приехал поездом, и я предложил отвезти его домой, в Нью-Джерси. По дороге он занимал меня рассказами из жизни копов. Его одноэтажный дом стоял в сосновом бору в конце проселочной дороги, недалеко от 95-й автомагистрали. Фримен попросил меня сообщать ему о ходе расследования, и я пообещал держать его в курсе дел, хотя и знал, что дальнейшими поисками заниматься не буду.

Вечером я ознакомился с архивными материалами, однако ничего нового в них не обнаружил.

Ричарда допрашивали трижды. Всякий раз он давал ясные и убедительные ответы, а обследование на детекторе лжи прошел с блестящими результатами.

Имя Лоры Бейнс упоминалось только в общем списке знакомых, коллег и прочих из окружения Видера. Она не значилась ни свидетелем, ни подозреваемым, и беседовали с ней только однажды. Да, у следствия была информация, что она в тот день могла быть в доме профессора и ушла оттуда около девяти часов вечера, после прихода Ричарда. Однако и Ричард, и Лора это отрицали. Флинн подтвердил, что профессор предложил ему выпить, но утверждал, что Лоры при этом не было.

Чуть позже, рассеянно копаясь в Сети, я вспоминал Сэм: ее улыбку, странный цвет ее глаз, крошечную родинку на левом плече. Казалось, память о ней понемногу исчезает, прячется в каком-то тайнике упущенных возможностей, ключ от которого выброшен, потому что эти воспоминания слишком горьки.

Уснул я только под утро, слушая глубокое размеренное дыхание города, где миллионы снов и житейских историй сплетались воедино в огромный шар, что лениво вздымался в небеса.

За последние недели я несколько раз пробовал связаться с Сарой Харпер, а она перезвонила мне на следующий день после встречи с Роем Фрименом, как раз перед тем, как я хотел сообщить Питеру, что отказываюсь от расследования. Сара Харпер милым голосом попросила о немедленной встрече, потому что собралась надолго уезжать из Нью-Йорка. Она помнила свой разговор с Гарри Миллером и поинтересовалась, что мне от нее нужно.

Если честно, мне совершенно не хотелось с ней встречаться. К тому времени я опросил множество людей, чьи рассказы противоречили друг другу, и, расстроенный разрывом с Сэм, был не в состоянии сосредоточиться на событиях тридцатилетней давности. Внезапно вся история убийства превратилась в примитивную иллюстрацию из детской книжки и моего любопытства больше не возбуждала. Зачем было тащиться в Бронкс и беседовать с наркоманкой, которая наверняка расскажет мне что-то неправдоподобное в надежде содрать денег на очередную дозу?

Однако же Сара Харпер сказала, что готова встретиться со мной на Манхэттене. Я продиктовал ей адрес паба на углу, и она пообещала приехать через час, предупредив, что опознавательным знаком будет ее зеленая дорожная сумка.

Опоздав на десять минут, Сара Харпер появилась в пабе как раз тогда, когда я допивал свой эспрессо. Я приветственно помахал ей, она подошла, пожала мне руку и села за стол.

Выглядела она совсем не так, как я ее себе представлял: невысокая, худенькая, как подросток, с ярко-оранжевыми волосами, которые подчеркивали ее бледность. Пришла она опрятно одетой – джинсы, футболка с длинными рукавами и надписью «Жизнь хороша», поношенный джинсовый пиджак, – и от нее чуть заметно пахло дорогими духами. Я предложил выпить, но она отказалась, объяснив, что после месяца, проведенного в наркодиспансере, уже год не притрагивается ни к спиртному, ни к наркотикам. Водрузив дорожную сумку на соседний стул, она сказала:

– Я скоро уезжаю, поэтому решила с вами побеседовать.

– А куда вы собрались?

– Мы едем в штат Мэн, на один из островов. Моему бойфренду там работу предложили, в заповеднике. Я давно об этом мечтала, только сначала надо было морально подготовиться… Ну, вы понимаете. Конечно, по Нью-Йорку я буду скучать, ведь я целую жизнь здесь прожила, а теперь все заново придется начинать.

Она объяснила это с легкостью, говорившей о неоднократных посещениях групп поддержки типа «Анонимных алкоголиков». На бледном лице почти не было морщин, но под бирюзовыми глазами залегли темные круги.

– Спасибо, что согласились со мной встретиться. – Я вкратце рассказал ей о рукописи Ричарда Флинна и о своем расследовании событий, произошедших в конце 1987 года. – Должен вас предупредить, что мой бюджет, назначенный литературным агентством, довольно ограничен, поэтому…

Она небрежно отмахнулась:

– Ох, не знаю, что там этот Миллер вам про меня наговорил, но ваших денег мне не нужно. Моих сбережений нам хватит, а там, куда мы едем, расходы будут невелики. Я согласилась встретиться с вами из-за Лоры Бейнс, точнее, Лоры Вестлейк. Мне надо вам кое-что о ней рассказать.

– Я, пожалуй, выпью еще эспрессо. А вы не хотите? – предложил я.

– Если можно, капучино без кофеина, – попросила она.

Я отправился к барной стойке, заказал кофе и вернулся за стол. Сегодня была пятница, после обеда паб постепенно заполнялся шумными посетителями.

– Итак, Лора Бейнс, – напомнил я.

– Вы ее хорошо знаете?

– Я с ней знаком, но и только. Полчаса мы говорили при личной встрече и пару раз по телефону.

– И какое она произвела на вас впечатление?

– Если честно, не самое приятное. Она изложила мне свою версию событий и, по-моему, солгала. Похоже, ей есть что скрывать.

– Мы с Лорой были близкими подругами, вначале жили вместе, а потом она переехала к своему бойфренду. Я тогда была наивной девчонкой из Квинса, в старших классах еще в куклы играла, а Лора, хотя и родом со Среднего Запада, была вся такая независимая, образованная, притягательная. Все на нее внимание обращали – и парни, и девушки. Она сразу обзавелась друзьями, ее приглашали на все вечеринки, преподаватели ее хвалили. В общем, она стала самой заметной студенткой на курсе.

– А какие отношения связывали ее с Видером? Вам об этом что-нибудь известно? Мне говорили, что у них был роман, и Ричард Флинн в своей рукописи на это намекает, а сама Лора все это отрицает.

Сара прикусила нижнюю губу и, поразмыслив, ответила:

– Даже не знаю, как вам объяснить… Нет, ничего такого у них с Видером не было, но они много значили друг для друга. Профессор за студентками не увивался, но его окружал такой ореол… Мы все им восхищались, а лекции у него были просто великолепные. Он читал их с огоньком, все доходчиво растолковывал, так что мы действительно понимали, о чем идет речь, а не просто тупо заучивали материал. Вот, например, однажды осенью на кампусе устроили фейерверк – ну, там было много дурацких обычаев – и весь выпускной курс отправился на площадь у музея изящных искусств полюбоваться зрелищем. Преподаватели тоже с нами пошли, а через полчаса оказалось, что все столпились вокруг Видера, хотя он ни слова не произнес.

– Некоторые его бывшие коллеги утверждают, что он был алкоголиком и за женщинами увивался.

– Нет, это неправда. Да и Лора мне никогда об этом не говорила. По-моему, это просто злые сплетни. И вообще, у Лоры был бойфренд…

– Тимоти Сандерс?

– Да, кажется, его так звали. Простите, я имена плохо запоминаю. Лора вроде бы тепло к нему относилась – ну, насколько она вообще способна тепло к кому-либо относиться. Ну а потом ее поведение стало меня пугать.

– Пугать? Как это?

– Ну, была в ней какая-то неистовость. Неистовое упрямство, вот. А еще – расчетливость. В юности ведь о жизни всерьез не задумываешься. Скажем, для меня бойфренд был важнее будущей карьеры, да и вообще я много времени на пустяки потратила – в кино ходила, до утра с подругами о ерунде болтала… Лора была совсем не такая. Однажды она мне призналась, что бросила легкую атлетику, как только поняла, что в олимпийскую сборную к восемнадцати годам не попадет, а четыре года спустя ее по возрасту туда не возьмут. Я удивилась, мол, при чем тут олимпийская сборная, а Лора ответила: «Я хочу быть лучшей – а если не получается, то и время на это тратить незачем». Понимаете? Она занималась спортом только ради славы. Ей больше всего хотелось прославиться, добиться общественного признания, быть лучшей. Я только потом поняла, что она с детства к этому стремилась, добивалась этого любой ценой, и чем скорее, тем лучше. Конечно, сама она этого не сознавала, считала себя человеком открытым, добрым, готовым к самопожертвованию на благо окружающих… А на самом деле она ни перед чем ни останавливалась ради того, чтобы достичь своей цели. Поэтому, безусловно, отношения с Видером для нее много значили. Естественно, ей льстило, что на нее обратил внимание прославленный профессор, которым все восхищались. Студентки считали Видера чуть ли не богом, а он выделил Лору в этой толпе. Ухаживания Тимоти она принимала как должное – он, как щенок, бегал за ней по пятам, а она время от времени снисходила до секса с ним, вот и все.

На бледных щеках Сары вспыхнули красные пятна, она то и дело покашливала, будто в горле у нее пересохло. Она допила капучино, и я предложил взять еще, но она, помотав головой, продолжила:

– Наверное, поэтому Лора и со мной подружилась: я была наивной дурочкой, даром что из Нью-Йорка, на меня легко было произвести впечатление, и ей это нравилось – можно было не напрягаться, забыть о провинциальном происхождении. Она меня вроде как опекала, а я, как верный Санчо Панса на своем осле, плелась за ней, пока она себе дорогу к славе прокладывала. Только вот она от меня требовала безусловного подчинения. Однажды я, не спросив ее совета, купила себе пару туфель. Лора заявила, что они ужасны, обвинила меня в отсутствии вкуса, на смех подняла… В общем, туфли я кому-то отдала.

– Значит, она была бездушной и расчетливой стервой? Ну, таких много. А как вы думаете, она могла быть как-то причастна к убийству профессора Видера? И если да, то почему?

– Из-за книги… Из-за проклятой книги, которую профессор написал, – сказала Сара Харпер.

Выяснилось, что с помощью Лоры профессор Видер составлял математические модели поведения испытуемых, а полученные данные использовал в своей книге. По мнению Сары, Лора, переоценив важность своего участия в проекте, вообразила, что без нее профессор не завершил бы свой труд. Она потребовала, чтобы Видер указал ее соавтором, и профессор якобы согласился. Тем временем Тимоти предложили провести семестр в одном из европейских университетов, и Лора сняла комнату в доме, где жил Ричард Флинн. По словам Лоры, он был ничем не примечательным занудой, много о себе воображал и втрескался в нее по уши. Лору это развлекало.

Она часто приходила в гости к Видеру, и однажды наткнулась на копию письма с заявкой, которую профессор отправил издателю. Разумеется, имя Лоры нигде не упоминалось. Она поняла, что брать ее в соавторы Видер не собирался.

Лора пришла в ярость. Нет, она не закатывала истерик, не била посуду, не визжала, а пришла к Саре, несколько часов молча глядела в стену, а потом разработала подробный план мести, как полководец, решивший стереть противника с лица земли.

Зная, что в ходе секретных исследований между Видером и его работодателями возникли разногласия, она начала внушать профессору, что за ним следят, а его дом обыскивают. Следы присутствия посторонних она украдкой оставляла сама – чуть передвигала вещи, будто в доме что-то искали.

Познакомив профессора с Флинном, она притворилась, будто у них с Ричардом роман, чтобы Видер ее приревновал, и всячески задерживала отправку рукописи в издательство, надеясь, что он все-таки передумает и сделает ее соавтором.

Скорее всего, профессор счел требования Лоры нелепыми – имя студентки на обложке серьезного научного труда выставило бы его на посмешище и запятнало бы его репутацию.

Я вспомнил, как Флинн описывал свою первую встречу с Видером. Если верить Саре Харпер, то Флинна попросту подставили – Лора использовала его, чтобы возбудить в профессоре ревность. Ричард Флинн был всего-навсего марионеткой в коварном плане Лоры Бейнс.

– В день убийства профессора Лора приехала ко мне в три часа ночи, – продолжила Сара. – Я рано легла спать, потому что на следующий день собиралась домой на рождественские каникулы, меня приятель обещал подвезти. Лора меня разбудила, перепуганная, сказала, что Ричард Флинн слишком серьезно воспринял ее заигрывания и теперь не дает ей проходу, поэтому она погрузила свои вещи в машину и уехала. За несколько дней до того из Европы вернулся Тимоти, она собиралась переселиться к нему.

– В рукописи Ричард утверждает, будто Лора ему сказала, что весь день у вас проведет и останется на ночь.

– Вот среди ночи она и приехала. А где до того была, не знаю. Она упросила меня сказать, что мы весь вечер вместе были, ну, я и пообещала – я же думала, что все дело в Ричарде.

– А где вы тогда жили?

– В Роки-Хилле, в пяти милях от кампуса.

– А сколько времени занимала дорога от дома Ричарда до вас?

– Они жили где-то на Байярд-стрит… Даже ночью и в плохую погоду минут двадцать, не больше.

– Значит, на дорогу от дома профессора в Западном Виндзоре до дома Флинна ушло полчаса, еще с полчаса – собрать вещи… Скажем, в общей сложности часа два. Если она действительно в тот день была на месте преступления, то уехала оттуда не в девять вечера, как сообщил Флинн следователям, а в час ночи, то есть после того, как Видера убили…

– Ну, я сразу поняла, что Лора врет. Обычно она держалась уверенно, но в ту ночь была очень напугана. Она меня разбудила, я полусонная была, спать очень хотелось, так что ее рассказ меня не интересовал. Вдобавок к тому времени мы уже не дружили. Если честно, мне было не до нее. Я устроила ее на диване, предупредила, что рано утром уезжаю, и ушла спать. А когда проснулась в семь утра, Лоры уже не было – она записку оставила, что поедет к Тимоти. В восемь утра мы с приятелем отправились в Нью-Йорк, в машине радио включили, а там новости… Мне дурно стало, мы на обочину съехали, и меня стошнило. Я сразу поняла, что Лора как-то во всем этом замешана. Приятель перепугался, хотел меня в больницу отвезти, но мне полегчало. В общем, приехала я домой и все каникулы в постели провалялась. Где-то в промежутке между Рождеством и Новым годом со мной полиция связалась, я вернулась в Нью-Джерси, дала показания, что Лора весь день провела со мной, с обеда и до самого утра. Не знаю даже, зачем я соврала, – наверное, потому, что Лора всегда мной помыкала и я ни в чем не могла ей отказать.

– А после этого вы виделись?

– Да, после того как меня в полицию вызвали, мы с Лорой пошли пить кофе. Она вся рассыпалась в благодарностях, уверяла, что никак не замешана в этом деле. Якобы мое заявление ей нужно было для того, чтобы за ней репортеры не бегали. А еще она упомянула, что Видер наконец-то согласился взять ее в соавторы. Помнится, я тогда еще удивилась – с чего это он вдруг передумал?

– Вы ей не поверили?

– Нет, конечно, но я была так измотана, что даже расспрашивать не стала. Мне хотелось побыстрее уехать домой и обо всем забыть. Я взяла академический отпуск, вернулась в университет только осенью восемьдесят восьмого, а Лора к тому времени уже диплом защитила. Потом она мне пару раз звонила, но я не стала с ней разговаривать. Сказала родителям, что рассталась со своим парнем, сходила к психотерапевту, в общем, выкарабкалась. А годом позже об убийстве Видера в Принстоне уже не вспоминали и меня об этом деле никто не расспрашивал.

– И вы с Лорой больше не встречались?

– Нет. А в прошлом году я случайно наткнулась вот на что…

Она вытащила из сумки книгу, протянула мне. На обложке красовалось имя доктора философских наук Лоры Вестлейк, на последней странице – черно-белая фотография автора и краткая биография. Судя по фотографии, за двадцать лет Лора почти не изменилась: те же черты, то же решительное выражение лица, которое делало ее старше своих лет.

– Книгу в девяносто втором опубликовали, я ее в библиотеке наркодиспансера обнаружила, узнала фотографию на обложке, сообразила, что Лора фамилию сменила. По слухам, книгу очень хвалили, вся Лорина карьера на ней выстроена. По-моему, это та самая книга, которую Видер написал.

– Да, кстати, когда я пытался разузнать, почему труд профессора не опубликовали, то выяснил, что рукопись пропала.

– Так вот, я не знаю точно, была Лора замешана в убийстве или нет, но, по-моему, она эту рукопись украла. Может быть, как-то подговорила Флинна на убийство и книгу похитила. В общем, я решила… – Она утерла губы бумажной салфеткой, оставив на ней следы помады, кашлянула. – Я разыскала адрес Флинна – не без труда, Флиннов в Нью-Йорке много, но я его все-таки нашла и отправила ему книгу. Ни письма, ни объяснений прилагать не стала.

– Он, наверное, и не подозревал, что Лора рукопись похитила, и всю жизнь страдал от разбитого сердца и несчастной любви.

– Вот и я так считаю. А потом я узнала, что Флинн умер. Не знаю, может, он решил свой роман написать из-за того, что я ему Лорину книгу послала… Может, он этим Лоре хотел отомстить.

– Значит, из-за того, что вы с Ричардом Лору выгораживали, она осталась безнаказанной, – упрекнул я.

– Она всегда умела играть на чужих чувствах, – вздохнула Сара. – Что ж, я вам все рассказала, только официальных заявлений делать не собираюсь.

– А их и не понадобится, – сказал я. – Рукопись Флинна не найдена, а все остальное – бездоказательные домыслы.

– Наверное, так оно и лучше. Сейчас вся эта древняя история никому не интересна, даже мне. Приключениями я на всю оставшуюся жизнь сыта.

Я попрощался с Сарой и задумался о том, какой странный оборот приобрело мое расследование, – как только я утратил к нему интерес, запутанный клубок событий удалось распутать.

Я не собирался добиваться торжества справедливости, поскольку фанатичное служение истине меня не прельщало. Вдобавок я прекрасно понимал, что истина и справедливость – не одно и то же. Приходилось признать, что Сэм права: люди предпочитают не бесполезную истину, а интересные истории.

Джозеф Видер погиб почти тридцать лет назад, Ричард Флинн тоже умер. Карьера Лоры Бейнс была основана на лжи и, возможно, на убийстве. Однако точно так же поступали и те герои, которых почитают до сих пор, – достаточно заглянуть в любой учебник истории.

По дороге домой я представлял, как Лора Бейнс лихорадочно искала рукопись в профессорском особняке, а бездыханное тело Видера лежало в луже крови на полу в гостиной. А что же Ричард Флинн? Неужели он, убив профессора, остался в доме? Или ушел и унес с собой окровавленную бейсбольную биту? Если он сделал это ради Лоры, почему она его бросила? И почему он продолжал ее выгораживать?

Вполне возможно, что все это – плод больного воображения Сары Харпер. Ее бывшая подруга прославилась, а Сара осталась неудачницей. Кто из нас по-настоящему радуется успехам других? Кто из нас не мечтает заставить их расплатиться за наши неудачи? За примерами далеко ходить не надо, стоит лишь включить телевизор.

Впрочем, теперь все это было не важно. Может, мне просто нравилось представлять, что Лора Бейнс, бездушная и жестокая, совершила нечто, подобное бильярдному трюку, когда один удар вызывает на зеленом сукне своего рода цепную реакцию и шары сталкиваются один за другим, поочередно. Ричард Флинн, Тимоти Сандерс, Джозеф Видер – все они были для нее такими шарами.

Как ни парадоксально, Видеру пришлось бы признать, что его, знаменитого психолога, прекрасно разбиравшегося в тонкостях человеческого мышления, обвела вокруг пальца его собственная ученица. Если это действительно так, то Лора Бейнс по праву добилась успеха, доказав, что способна препарировать чужие умы гораздо лучше, чем ее маститый наставник.

На следующий день я встретился с Питером в кофейне «Абрасу», в Ист-Виллидже.

– Как дела? – спросил он. – Ты какой-то вымотанный. Что случилось?

Я сказал, что завершил расследование, и вручил ему письменный отчет и книгу Лоры Бейнс. Питер, не глядя, сунул папку в свой дурацкий портфель и больше ни о чем спрашивать не стал – похоже, думал о каких-то других делах. Тогда я вкратце объяснил ему, чтó, по моему мнению, произошло осенью и зимой 1987 года. Он рассеянно выслушал меня, крутя в пальцах пакетик сахара и время от времени прихлебывая чай.

– Может, ты и прав, – наконец сказал он. – Представляешь, как трудно будет опубликовать эту версию без каких-либо доказательств?

– Да не хочу я ничего публиковать, – вздохнул я. – Знаешь, я сравнил первую главу книги Лоры Бейнс с отрывком рукописи, который Видер направил в издательство… Они идентичны. Разумеется, это ничего не доказывает, – может, Лора похитила профессорскую рукопись, а может, они работали над книгой вместе. Возможно, Лора действительно внесла существенный вклад… Как бы то ни было, это не доказательство того, что Лора Бейнс и Ричард Флинн убили Видера из-за рукописи. Вот если бы отыскать книгу Флинна…

– Нет, вряд ли Флинн убийца, – заметил Питер. – Ну, то есть специально убивать профессора он не собирался, но… Думаешь, рукопись содержит его признание?

– Наверное, да. Жить ему оставалось недолго, о своей репутации он не заботился, наследников у него не было… Может быть, Лора обманом вынудила Флинна убить Видера, потом бросила его на произвол судьбы, а сама тем временем с помощью похищенной рукописи сделала карьеру. Только увидев книгу, Ричард сообразил, ради чего Лора все это подстроила. А из-за ее обмана жизнь Ричарда Флинна действительно пошла наперекосяк. Лора ему с самого начала лгала. Наверное, она убедила его, будто их разрыв – необходимое зло, чтобы не вызывать подозрений, и что она к нему вернется, когда шумиха уляжется.

– Да-да, это очень любопытная версия, но рукопись Флинна пропала, а сам ты писать книгу не хочешь, – вздохнул Питер и попросил у официанта чек.

– Увы, ничего не поделаешь, – сказал я. – Выходит, ты только время зря потратил.

– Ничего страшного. Если честно, то издатели вряд ли стали бы связываться со всей этой запутанной историей, особенно если бы узнали, что Лора Бейнс в суд собирается подавать.

– И то правда. Спасибо за кофе.

Я вернулся домой, сложил все материалы расследования в коробку и запер ее в кладовой. Потом позвонил Данне Ольсен, объяснил, что ничего нового мне выяснить не удалось и что моя работа на этом завершена. Мисс Ольсен согласилась и изрекла, что прошлое лучше не ворошить и что жизнь продолжается. Я счел эти слова достойной эпитафией Ричарду Флинну.

Вечером я зашел в гости к дядюшке Фрэнку и целый час рассказывал ему обо всем.

Он внимательно выслушал меня и заявил, что я сглупил, добровольно отказавшись от такого интересного расследования. Представляете?! Впрочем, дядя Фрэнк склонен к восторженным преувеличениям.

Мы поболтали, выпили пива и посмотрели по телевизору бейсбольный матч. Мне очень хотелось забыть и о Сэм, и о пропавших рукописях. В ту ночь, как ни странно, я спал крепко, как младенец.

Несколько месяцев спустя один из моих бывших коллег по «Нью-Йорк пост», переехавший в Калифорнию, предложил мне должность сценариста в каком-то новом сериале. Я согласился и, решив сдать свою нью-йоркскую квартиру, принялся наводить в ней порядок перед отъездом. Наткнувшись на копии досье об убийстве Видера, я позвонил Рою Фримену, чтобы их вернуть. Он взял трубку и тут же заявил, что у него есть новости.

– Хорошо, что ты позвонил, – сказал он. – Похоже, убийца признался.

Сердце замерло в груди.

– Что? Кто признался? Лора Бейнс?

– Нет, не она. Слушай, приезжай ко мне в гости. Не забудь досье привезти. Я тебе все расскажу.

– А когда лучше приехать?

– Да когда хочешь. Я дома сижу. Адрес помнишь? Ну вот и приезжай. Только досье не забудь, там должна быть какая-то зацепка, она мне до сих пор покоя не дает.

Часть третья

Рой Фримен

…Говорить о том, что видел своими глазами, и о том, что слышал от людей… чтобы книга была правдива, истинна, без всякой лжи…

Марко Поло. Книга о разнообразии мира.

Перевод И. Минаева

Глава первая

В один из тех вечеров, когда очень хочется завести кота, мне позвонил Мэтт Доминис. Мы поговорили, и я вышел на крыльцо, пытаясь собраться с мыслями. Смеркалось, в небе мерцали редкие звезды, а машины на трассе гудели, как рой потревоженных пчел.

Когда наконец узнаешь правду о деле, которое долго не выходило из головы, начинает казаться, что расстаешься со спутником – болтливым и бесцеремонным пронырой, которого терпишь по привычке, потому что видишься с ним ежедневно и ежечасно. Таким делом в последние месяцы стало для меня убийство Видера. То, что рассказал Мэтт, заставило меня отвергнуть все версии, которые я много часов просчитывал в своем так называемом кабинете, некогда бывшим гостевой спальней. Однако же я говорил себе, что так просто история закончиться не может: что-то по-прежнему царапало и не вписывалось в общую канву, даже если то, что рассказал мой приятель, – чистая правда.

Я перезвонил Мэтту, сотруднику департамента исправительных учреждений в Потоси, штат Миссури, и спросил, можно ли устроить встречу с Фрэнком Спэлом – приговоренным к смерти преступником, который теперь сознался еще и в убийстве профессора Джозефа Видера. Директор департамента, узнав, что о свидании с Фрэнком просит детектив, расследовавший дело в конце восьмидесятых, любезно согласился удовлетворить мою просьбу. Я хотел лично встретиться с приговоренным и из его уст услышать рассказ об убийстве в Западном Виндзоре. Мне не верилось, что Спэл говорит правду, – скорее всего, ему хотелось привлечь к себе как можно больше внимания, потому что кто-то в Калифорнии собирался написать о нем книгу. Видера убили почти одновременно с тем, как Спэл, выйдя из психиатрической лечебницы, завис в Нью-Джерси, так что он наверняка знал об убийстве из газет.

Джон Келлер привез мне все материалы дела. Он не подозревал, что после нашей встречи я возобновил расследование убийства Видера, и за кофе мы обсудили неожиданное признание Спэла. Келлер упомянул, что из-за всей этой истории расстался со своей подругой.

– Я в приметы не верю, но это дело будто заговоренное. Прóклятое оно, – сказал он. – Так что ты будь осторожнее. Я рад, что от него избавился, и впутываться в расследование ни за что не стану. Да и вообще, вроде бы все выяснилось, правда?

Я с ним согласился, пожелал ему удачи на новом месте, но меня не покидала уверенность, что в деле Видера еще остались загадки. Две недели спустя позвонил Мэтт, назвал дату свидания с Фрэнком Спэлом. На следующий день я купил авиабилет по интернету и собрал дорожную сумку.

Такси приехало в пять часов утра, и через час я уже был в аэропорту. В Сент-Луисе Мэтт должен был меня встретить и отвезти в тюрьму Потоси.

В самолете моим соседом оказался коммивояжер, из тех, что и перед казнью будут предлагать палачу купить новый пылесос. Звали его Джон Дубчек. Наконец, после десяти минут непрерывной болтовни, он сообразил, что я его не слушаю.

– А спорим, вы в старших классах преподаете, – заявил он.

– Вот и проспорите. Нет, не преподаю.

– Рой, я никогда не ошибаюсь. Вы – учитель истории.

– Мимо.

– А, знаю – не истории, а математики.

– Не-а.

– Ладно, тогда сдаюсь. Послушайте, рядом с аэропортом есть кафе, давайте я вас завтраком угощу. Вы ведь не завтракали, верно? А я в одиночестве есть не люблю…

– Спасибо, но меня встречают.

– Эх, жаль! Кстати, вы мне так и не назвали вашу профессию.

– Я бывший полицейский, детектив. Сейчас на пенсии.

– Ух ты! Я б в жизни не подумал. Ха, а знаете анекдот: три копа входят в бар и…

Он рассказал какую-то дурацкую шутку, смысла которой я не понял, а после посадки вручил свою визитную карточку – яркую, как рождественская открытка, – и попросил обращаться по любым вопросам, мол, он все устроит. Проходя через зал прибытия, я заметил, как мой случайный знакомец беседует с длинноволосой блондинкой в стандартном кантри-прикиде – джинсы «Ливайс», клетчатая рубашка, кожаный жилет и ковбойская шляпа.

Мэтт встретил меня у газетного киоска, и мы направились в ближайшую кофейню – до визита в тюрьму Потоси оставалось еще несколько часов.

Мы познакомились в полицейском управлении Западного Виндзора, где Мэтт прослужил восемь лет, а потом переехал в Миссури. Мы изредка перезванивались, рассказывали друг другу новости, а пару раз я приезжал к нему в гости поохотиться. Вот уже одиннадцать лет Мэтт служил в департаменте исправительных учреждений, но собирался выходить на пенсию. Женился он всего два года назад, на одной из своих коллег по имени Джулия. Я приезжал к нему на свадьбу, и с тех пор мы не виделись.

– Супружеская жизнь пошла тебе на пользу, – заметил я, высыпав пакетик сахара в чашку размером с суповую миску. – Ты помолодел.

Мэтт с унылой улыбкой посмотрел на меня – он всегда выглядел побитым жизнью, будто постоянно ожидал какого-то несчастья. Он был высоким крепышом, и мы прозвали его Фонзи, по имени медведя из «Маппет-шоу». Прозвище звучало не издевкой, а дружески – Мэтта Доминиса любили все.

– Да уж, не жалуюсь. Джулия – прекрасная женщина, так что все путем. Больше всего мне на пенсию хочется, пока здоровье есть, а то мало ли, инсульт хватит, буду лежать овощем, под себя ходить. Вот уволюсь, поедем в Луизиану или в Ванкувер, а может, и в Европу махнем. Надоело за арестантами присматривать. Жаль, Джулия просит подождать…

– Знаешь, я уже шесть лет на пенсии и только раз съездил в Сиэтл, когда внучка родилась, да тебя пару раз навестил – вот и все. Так что, приятель, губу закати.

– Ну да, оно конечно… Может, ни в какую Луизиану или там в Ванкувер долбаный не поеду, но все равно… Лучше дома газеты по утрам читать и кофе пить, чем в бетонной коробке за арестантами присматривать. Кстати, о Сиэтле… Как там Диана и Тони?

Моя бывшая жена, Диана, после развода переехала в Сиэтл вместе с сыном, Тони, которому теперь исполнялось тридцать восемь и который до сих пор винил меня за то, что мы с Дианой расстались. В общем-то, он был совершенно прав – развелись мы, конечно, по моей вине. Но, по-моему, людей надо прощать. За свою тогдашнюю глупость я поплатился и вот уже двадцать лет жил один.

Три года назад Тони женился. Эрин, моей внучке, было уже полтора года, а видел я ее всего раз, новорожденной. Диана рассказывала мне, как растет малышка, и я хотел было развлечь Мэтта забавными историями о внучке, но он резко сменил тему разговора:

– Представляешь, как этого типа торкнуло? Ну, Фрэнка Спэла. Столько времени прошло, а он…

– Знаешь, четыре месяца назад на меня журналист вышел в связи с этим делом, ну, я и решил снова им заняться.

– Надо же, какое совпадение…

– Вот мне тоже интересно, почему Спэл решил сознаться. Сколько ему до казни осталось?

– Пятьдесят восемь дней. А за месяц до инъекции его должны перевести в тюрьму Бон-Тейр в округе Сент-Фрэнсис, там смертные приговоры в исполнение приводят. А почему он сознаться решил… Я же тебе по телефону сказал, что к нему приехал какой-то профессор из Калифорнии, книгу пишет о психологии преступников, что-то в этом роде. Ну и решил Спэла расспросить, как тот убийцей стал. До сих пор считалось, что первое убийство Спэл совершил в восемьдесят восьмом году в округе Кэррол, штат Миссури, на Шестьдесят пятой трассе – зарезал старика, который, на свое несчастье, согласился его подвезти. Спэлу тогда двадцать три было, а перед этим он два года провел в Трентонской психиатрической лечебнице – его за грабеж взяли, но признали невменяемым. А сейчас ему терять нечего: в тюрьме он с две тысячи пятого года, два месяца назад Верховный суд Миссури отклонил его последнюю апелляцию, а губернатор Никсон скорее сам застрелится, чем такого подонка помилует. Так вот, Спэл решил, что правдивая история его великих дел должна остаться в веках… Ох, прости, я сейчас вернусь.

Он грузно поднялся из-за стола и пошел в туалет. На меня накатила усталость, я попросил официантку принести еще кофе. Она наполнила мою чашку, мило улыбнулась. На кармашке форменной блузки виднелся бейджик «Алиса». Судя по всему, женщина была ровесницей моего сына. Я взглянул на стенные часы в форме черепашки-ниндзя – времени оставалось достаточно.

– Так вот, – продолжил Мэтт, втиснувшись за стол и благодарно кивнув официантке, которая налила кофе и ему. – Спэл наплел этому калифорнийскому писаке, что, мол, все началось с того, будто Видер с ним что-то сделал…

– Погоди, Спэл утверждает, что убил Видера, но тот в этом сам виноват?

– Ну, там как-то все запутанно. Короче, когда Спэлу было двадцать лет, он ввязался в драку с какими-то типами, украл у них деньги. Его защитник настоял на проведении психиатрической экспертизы. Пригласили Видера, тот объявил подсудимого невменяемым, и Спэла отправили на принудительное лечение в психушку. Защитник пообещал Спэлу, что через пару месяцев его отправят на переосвидетельствование и выпустят, но из-за Видера Спэл два года в лечебнице проторчал.

– Вот, кстати, после того, как журналист со мной связался, я еще раз все материалы дела изучил. Была у нас версия про месть, мы все дела проверили, в которых Видер экспертом проходил, но Фрэнк Спэл среди них не упоминался.

– Мало ли… Может, проглядели. Первый привод, не рецидивист, молодой парень – вот и не обратили внимания. В общем, он сам тебе все расскажет, я этих историй наслушался до отвала, тошнит уже. Ох, я так рад тебя видеть! Давай ты у нас заночуешь, а?

– Нет, не могу – в доме ремонт затеял, крышу надо подлатать, пока дожди не начались. Как-нибудь в другой раз, дружище. Ну что, поехали?

– Да не спеши ты так! На Пятьдесят пятой трассе сейчас машин немного, до тюрьмы полчаса ехать, не больше. – Мэтт вздохнул. – Спэл жалуется, что его незаконно в психушку упекли, мол, он был здоров и вменяем. Обычно все наоборот. Между прочим, в тюрьмах строгого режима у трети заключенных поехавшая крыша. Два месяца назад меня в Чикаго послали, на семинар о преступности. Там собрались всякие шишки из Вашингтона, академики и так далее, говорили, что преступность циклична – двадцать лет был спад, а теперь число преступлений пошло на подъем. Психиатрические лечебницы переполнены, поэтому людей с расстройствами отправляют в обычные тюрьмы, а нам, охранникам, приходится с этими психами каждый день дело иметь. – Он посмотрел на часы. – Ну что, по коням.

Пока мы ехали по трассе, я вспоминал дело Фрэнка Спэла, с которым ознакомился прежде, чем приехать в Сент-Луис. Даже среди смертников Фрэнк Спэл считался жестоким убийцей: до поимки он успел убить семерых в трех штатах. Если его признание в убийстве Видера – правда, то восемь. Вдобавок он признался в четырех изнасилованиях и бесчисленных грабежах. Его последними жертвами стала его тридцатипятилетняя сожительница и ее двенадцатилетняя дочь. По словам Фрэнка, он убил их потому, что они ему денег не давали. С женщиной он познакомился в каком-то баре, за два месяца до убийства, и переселился в ее трейлер у реки.

Как упомянул Мэтт, в ходе расследования обнаружилось, что первое убийство Спэл совершил в 1988 году, в возрасте двадцати трех лет. Он родился и вырос в округе Берген, штат Нью-Джерси, а первое серьезное преступление совершил двадцатиоднолетним. Он провел два года в психиатрической лечебнице, а потом перебрался на Средний Запад, где несколько лет перебивался случайными заработками. Его первой жертвой был семидесятичетырехлетний пенсионер из округа Кэррол, Миссури, который взял Спэла в попутчики на 65-й трасе. Добычей Фрэнка Спэла стали пара долларов, старая кожаная куртка и сапоги, случайно подошедшие по размеру.

После этого Спэл отправился в Индиану, где совершил второе убийство, а потом примкнул к шайке воров из Мариона. Когда шайка распалась, Спэл вернулся в Миссури и, как ни странно, восемь лет проработал в сент-луисской пиццерии, не совершив ни единого преступления. Затем он переехал в Спрингфилд, где еще три года трудился на бензозаправочной станции, после чего внезапно пустился во все тяжкие. В 2005 году его случайно задержал дорожный патруль.

Ко времени убийства Видера мой развод был почти оформлен, и я остался один-одинешенек в большом доме. Для меня, как и для любого алкоголика, это стало прекрасным поводом напиваться еще больше и жаловаться на судьбу всякому, кто готов был слушать пьяные бредни. Остатки незамутненного рассудка я пытался применить к расследованиям, но беспомощно путался как в деле Видера, так и в других. Начальник полиции, Илай Уайт, оказался человеком понимающим – на его месте я бы немедленно уволил себя с такой характеристикой, что не взяли бы и на работу ночным сторожем в гараж.

Мы выехали на 55-ю трассу, пересекавшую прерию. Мэтт открыл окна и закурил. В конце лета стояла прекрасная погода.

– Ты когда в последний раз в тюрьму приходил? – Он повысил голос, заглушив заунывную песню Дона Уильямса о девушке, которая его совсем не знала[13].

– По-моему, осенью две тысячи восьмого, – ответил я. – В Райкерс приехал, брал показания у заключенного, в связи с одним тогдашним расследованием. Бр-р, жуткое место.

– Там, куда мы едем, ничуть не лучше. Ох, вообще, вот по утрам на работу собираюсь, так и хочется что-нибудь порушить. Какого черта мы с этим связались? Стали бы врачами или юристами…

– Мэтт, у нас для этого мозгов не хватило. Вдобавок не мое это – в чужих внутренностях ковыряться.

Глава вторая

Тюремный комплекс Потоси – гигантский кирпичный восьмиугольник, окруженный заграждениями из колючей проволоки, – раскинулся посреди прерии, будто огромный зверь, пойманный в капкан. Здесь, в тюрьме строгого режима, содержались восемьсот заключенных под надзором сотни охранников и вспомогательного персонала. Пыльная зелень чахлых деревьев у гостевой стоянки оттеняла унылый ландшафт.

Мэтт припарковал машину. Через служебный вход с западной стороны мы вошли во двор, вымощенный кроваво-красной щебенкой, и направились к двери в коридор, уходивший в глубину здания. На ходу Мэтт здоровался с охранниками – мрачными здоровяками, слишком много повидавшими на своем веку.

Мы прошли через рамку металлоискателя, забрали личные вещи с пластмассовых подносов и оказались в квадратной комнате с линолеумным полом, к которому были привинчены столы и стулья.

Охранник по имени Гарри Мотт протяжным южным говорком изложил давно знакомые мне правила:

– На свидание отводится ровно час. Если хотите прекратить его раньше, сообщите охране. К заключенному не прикасаться. Любые предметы для передачи заключенным должны быть досмотрены. Свидание проходит при включенных камерах наблюдения, и сведения, полученные в ходе свидания, могут быть впоследствии включены в материалы судебного разбирательства.

После этого охранник удалился, а мы с Мэттом сели.

– Так вот где ты работаешь… – вздохнул я.

– Да, не самое приятное место, – хмуро ответил он. – А ради тебя выходным пришлось пожертвовать.

– За это я тебя обедом угощу.

– Одним обедом не обойдешься, придется проставиться.

– Ну, пить будешь сам.

– Ты дай знак, когда начинать. – Мэтт кивнул в сторону глазка видеокамеры в углу и встал. – Сегодня Джулия в центре наблюдения дежурит. Ну, я пойду, мне кое-что купить надо, а тут торговый центр недалеко. Через час вернусь. Береги себя. И смотри у меня, чтобы без неприятностей.

Он помахал рукой видеокамере. Где-то там, перед стеной экранов, сидела Джулия – высокая, статная женщина родом откуда-то из Каролины.

Спустя несколько минут загудел зуммер в дверях и два вооруженных охранника ввели в комнату Фрэнка Спэла в сером тюремном комбинезоне с белой нашивкой на левой стороне груди. Руки, заведенные за спину, были закованы в кандалы; короткие цепи на ногах лязгали при каждом шаге.

Спэл, невысокий и худощавый, оказался совершенно неприметным типом с невыразительным лицом. Впрочем, так выглядит большинство арестантов, осужденных за страшные преступления, – обычные люди, то ли автомеханики, то ли водители автобусов, на таких никто не обращает внимания. Прежде, до семидесятых годов прошлого века, о принадлежности к уголовному миру свидетельствовали тюремные наколки, но теперь татуировками украшают себя все подряд.

Спэл уселся на стул напротив и обнажил в улыбке яично-желтые зубы. Светло-русые усы обрамляли рот, спускались к бороде. К потной лысине липли редкие пряди волос.

– Фрэнки, ты не дури тут, – предупредил один из охранников.

– А то что будет? – буркнул Спэл не оборачиваясь. – Досрочного освобождения не видать? Щас вот прибор вытащу, наручники разомкну лучше любой отмычки.

– Эй, разговорчики, – пригрозил охранник и сказал мне: – Мы за дверью подождем. Если вдруг кочевряжиться начнет, мы его живо приструним.

Охранники вышли, оставив меня наедине с заключенным.

– Привет, – сказал я. – Меня зовут Рой Фримен. Спасибо, что согласились со мной встретиться.

– А ты коп?

– Бывший. Я на пенсии.

– Так я и знал. В девяносто седьмом был у меня друган, тут, в Индиане. Бобби звали. У него был пес по кличке Отморозок, так он копов на раз вынюхивал, даже в цивильном. Крутой пес, ваще-та. Я так и не понял, как он их вынюхивал: только носом поведет – и ну лаять.

– Крутой пес, – согласился я.

– Ага. А ты что, про то дело в Нью-Джерси поговорить хотел?

– Да, я расследовал дело об убийстве профессора Видера. Его бейсбольной битой забили.

– Ага, помню. Курево есть?

Сам я вот уже пятнадцать лет не курил, но по совету Мэтта взял с собой блок «Кэмела»: в тюрьме сигареты – те же деньги, как наркотики и снотворное. Я вытащил из сумки сигареты, показал их Спэлу и снова спрятал.

– После свидания получите, – пообещал я. – Их досмотреть надо.

– Спасибо. У меня на воле никого не осталось. Родных лет двадцать не видел, а то и больше. Может, их и в живых уж нет. А через три недели и меня не будет. Страшно, конечно. Ну как, рассказывать, что там случилось?

– Фрэнк, вы утверждаете, что убили профессора Джозефа Видера. Это правда?

– Правда, а как же. Если честно, то убивать я его не хотел. Я ж не убийца какой… ну, тогда не был. Я его отмудохать собирался – не до смерти, а так, чтоб запомнил. Он мне такую подляну подстроил, вот я и хотел рассчитаться, чтобы все по-честному. Только все иначе вышло, ну, я и стал убийцей. Хотя чего еще ждать, после двух лет в психушке-то.

– Вот и расскажите мне все по порядку. У нас с вами целый час есть.

– Ага, а холуи пока мой «ягуар» до блеска начистят, – натужно пошутил он. – Расскажу, чего ж не рассказать. Я и писателю то же самое рассказал, ну, тому, что книжку написать обещался.

В пятнадцать лет Фрэнк Спэл бросил школу и стал мальчиком на побегушках у каких-то типов, державших зал игровых автоматов. Отец Фрэнка работал на заправке, мать была домохозяйкой; была и сестра, на пять лет старше. Два года спустя семья переехала в Нью-Джерси, и Фрэнк с ними больше не виделся.

К двадцати годам он стал настоящим мошенником, втянулся в преступную жизнь: сбывал краденое бруклинским скупщикам, продавал контрабандные сигареты и контрафактную электронику, выколачивал из должников деньги для местных ростовщиков, не брезговал и сутенерством.

Такие мелкие воришки обычно обитают в самом низу запутанной преступной сети, раскинувшейся от бедных кварталов до многомиллионных роскошных особняков с бассейнами. По большей части эти типы всю жизнь гоняются за призрачной наживой, стареют и умирают в безвестности, хотя некоторым и удается подняться повыше, обзавестись дорогими костюмами и золотыми часами. А кое-кто, совершив серьезные преступления, попадает в тюрьму и гниет там годами.

Осенью 1985 года Спэл продал две коробки контрабандных сигарет каким-то типам из Принстона в обмен на французские духи – как выяснилось, контрафактные. Он решил стрясти денег с обманщиков, нашел одного из парней, избил его и отобрал все наличные. На беду, поблизости оказался полицейский патруль, и Спэла арестовали за уличный грабеж. О контрабандных сигаретах Фрэнк умолчал, чтобы не усугублять свою вину.

Ему назначили общественного защитника, некоего Терри Дуэнна. Избитый Спэлом парень оказался добропорядочным гражданином – тридцативосьмилетний хозяин небольшого магазинчика, отец троих детей, примерный семьянин. Фрэнк Спэл, напротив, был человеком без определенных занятий, с неоднократными приводами в полицию. Дуэнн попытался все уладить без суда, но пострадавший настоял на возбуждении уголовного дела.

Фрэнку Спэлу грозило от пяти до восьми лет тюремного заключения, а потому – по совету Дуэнна – он согласился пройти судебное медицинское освидетельствование для подтверждения временной невменяемости. Дуэнн намекнул, что хорошо знаком с одним из членов комиссии и что через несколько месяцев Фрэнка выпустят из психушки. Трентонская психиатрическая лечебница – не самое приятное место, но все лучше тюрьмы Бейсайд.

Экспертная комиссия, в состав которой входил и Джозеф Видер, пришла к заключению, что Фрэнк Спэл страдает маниакально-депрессивным психозом, и рекомендовала суду приговорить обвиняемого к принудительному лечению в психиатрической больнице. Спустя несколько дней Фрэнка отправили в Трентон, откуда он надеялся выйти на свободу через пару месяцев.

– А почему вас не выпустили? – спросил я.

– А ты сам в психушке был?

– Нет.

– Значит, повезло. Там такое… В общем, меня привезли, чаем напоили – а два дня спустя я очнулся и ни фига не помню. Даже имя свое забыл. А кругом психи воют и улюлюкают, кулаками машут, на всех бросаются. Один сиделке ухо зубами оторвал, когда она его накормить пыталась. Ох, я там всякого навидался. Говорят, в шестидесятые у пациентов нарочно все зубы вырывали, мол, чтобы заразу не разносили. Ага, как же…

По словам Спэла, его избивали все подряд – и пациенты, и охранники. Вдобавок охранники за деньги поставляли пациентам все, что угодно, а тем, у кого денег не было, приходилось туго.

– Все думают, что в заключении только о бабах и мечтают, – вздохнул Фрэнк. – А на самом деле бабы – не главное. Ну да, перепихнуться хочется, но самое главное – деньги. Без денег хана. Затюкают. А у меня денег-то и не было. В тюряге хоть как-то заработать можно, даже если родичи ни фига не присылают, а в психушке сидишь весь день, в стену пялишься.

Спустя три недели Спэла отправили в специальное отделение, где содержали десяток пациентов в возрасте от двадцати до тридцати лет, совершивших тяжкие насильственные преступления. Только много позже он узнал, что все они проходили экспериментальный курс лечения, разработанный профессором Джозефом Видером.

– Адвокат толком ничего объяснять не хотел, все отмалчивался, а потом наконец признался, что только через год имеет право подать апелляцию в суд, чтобы меня из психушки выпустили или перевели в другую лечебницу, где режим помягче. Ох, прямо не верится. Все началось с того, что два придурка меня обманули, я одного побил и деньги у него отобрал – всего-то восемьдесят баксов, сигареты дороже стоили… Так вот, из-за этого меня в психушку заперли на целый год, а то и больше.

– А с профессором Видером вы говорили?

– Ну да, он к нам на отделение приходил, вопросы всякие задавал – то картинки ему выбирай, то анкету заполняй, фигня всякая, короче. Мы у него подопытными кроликами были. Ну, я ему сразу и сказал, что, мол, Дуэнн, говнюк эдакий, мне присоветовал на медицинское обследование согласиться, чтобы срок не мотать, а так у меня с головой все в порядке. А профессор посмотрел на меня – бр-р, я до сих пор помню, глаза у него мертвые такие, как у снулой рыбы, – и заявил, что психические расстройства надо лечить, а потому из психушки меня не выпустят, пока он сам этого не разрешит. Такая вот хрень.

Потом у Спэла начались бредовые кошмары, он не отличал сон от яви, а от лекарств становилось только хуже. Все пациенты отделения испытывали ужасные головные боли, тошноту и сыпь на коже. Из-за постоянных галлюцинаций больных приходилось привязывать к кровати.

Годом позже у Фрэнка появился новый адвокат, Кеннет Болдуин, – Дуэнн переехал из Нью-Джерси в другой штат. Спэл объяснил ему, из-за чего и как попал в психиатрическую больницу, и Болдуин подал апелляцию о пересмотре дела. Фрэнка снова заставили пройти медицинское освидетельствование, но экспертную комиссию по-прежнему возглавлял Видер. Просьбу об освобождении не удовлетворили, в переводе в больницу Марлборо было отказано, и Спэл вернулся в психиатрическую лечебницу Трентона.

– А за полгода до того, как я оттуда все-таки выбрался, особое отделение закрыли, таблетки дурацкие давать перестали, голова больше не болела, да и кошмары не мучили, хотя еще долго спросонья приходилось соображать, где я, – продолжил Фрэнк. – Я боялся всего на свете, но вел себя примерно, доказывал, что не псих. Вот скажи, откуда все это на мою голову? Почему со мной так обращались? Ну да, я не паинька, но я ж тогда никого не убивал… А что поколотил придурка, так ведь за дело, он меня первым подставил. Я ж не тварь какая, и вообще…

Спэла отправили на очередное медицинское обследование, и экспертная комиссия (без участия Видера) удовлетворила просьбу адвоката выпустить пациента под надзор. Спустя несколько недель, в октябре 1987 года, Фрэнк Спэл вышел из больницы.

Жить ему было негде: хозяин дома, где Фрэнк снимал комнату, продал все его пожитки за долги; старые приятели не хотели с ним знаться из страха перед копами. Лишь один из них, американец китайского происхождения, сжалился над Фрэнком и на несколько дней его приютил.

Вскоре Спэл устроился судомойкой в паб неподалеку от Принстон-Джанкшен, а хозяин паба позволил Фрэнку ночевать в кладовой. Профессор Видер жил по соседству, в Западном Виндзоре, и Спэл начал его выслеживать, чтобы отомстить за свои страдания. Он решил, что Видер, Дуэнн и остальные нарочно отбирали подсудимых для проведения секретных экспериментов. Спэлу не удалось отыскать Дуэнна, поэтому он сосредоточил всю свою ненависть на Видере.

Он разузнал адрес профессора, выяснил, что тот живет один, в отдельно стоящем особняке. Сначала Спэл собирался подстеречь его на улице, под покровом темноты, но потом сообразил, что лучше пробраться в дом. Об убийстве Фрэнк не помышлял, просто хотел избить своего мучителя. Он отобрал бейсбольную биту у каких-то подростков, обмотал ее полотенцем и спрятал на берегу озера, близ профессорского особняка.

К тому времени он завел знакомство с барменом, Крисом Слейдом, уроженцем Миссури. Слейд, которому надоело жить в Нью-Джерси, заранее подыскал работу в сент-луисском трейлерном парке и позвал Фрэнка с собой. Приятели собирались уехать после рождественских каникул, поэтому Спэл решил ускорить события.

Бар закрывался в десять вечера, и в половине одиннадцатого Спэл пробирался в профессорский сад и следил за домом. К профессору часто приходили двое – какой-то парень, судя по всему студент, и высокий бородач, подсобный рабочий. На ночь в доме они не оставались.

– Двадцатого декабря я уволился из бара, объяснив хозяину, что переезжаю на Западное побережье. Хозяин со мной расплатился наличными и подарил две пачки сигарет. Я отправился в верховья Ассунпинк-крика, дождался темноты в каком-то дровяном сарае и до профессорского особняка добрался часам к девяти вечера. В гостях у профессора был тот самый студент, они выпивали в гостиной.

Описать молодого человека Спэл не смог, сказал только, что парень ничем не отличался от прочих хлыщей, живших на кампусе. Дня за три до убийства Спэл едва не выдал себя – парень, стоя у окна, наверняка заметил бы постороннего в саду, но помешала метель.

– По-моему, этого студента звали Ричард Флинн, – сказал я. – А девушки там не было?

– Нет, не было, – уверенно ответил Спэл. – Только профессор и этот тип. Так вот, я пришел к девяти, а студентик умотал в одиннадцать. Профессор остался один. Я еще минут десять подождал для верности, а потом хотел позвонить в дверь и врезать профессору между глаз, как только он мне откроет. Но он, как по заказу, распахнул окна в сад и ушел наверх. Я забрался в дом и спрятался в прихожей.

Потом профессор вернулся в гостиную, захлопнул окна и уселся на диван. Спэл подкрался сзади и стукнул Видера бейсбольной битой по голове – несильно, потому что профессор вскочил и обернулся. Спэл, заранее надевший лыжную маску, чтобы профессор его не узнал, обежал диван и раз десять ударил Видера, сбив его с ног. Он хотел было ограбить дом, но тут щелкнул замок в двери, и Спэл, выскочив в окно, скрылся в ночи.

Бейсбольную биту он выбросил в реку, заночевал в дровяном сарае на берегу Ассунпинк-крика, а наутро, встретившись со Слейдом на Принстон-Джанкшен, уехал в Миссури и лишь потом узнал о смерти профессора.

– Наверное, я его слишком сильно ударил, – сказал Спэл. – Вот так и стал убийцей. И вообще, каждый раз – как во сне, даже не верится, что это я натворил. А все из-за таблеток, которыми нас в психушке пичкали. Не, я не к тому говорю, что, мол, вины моей нет, – какая сейчас разница?

– Вас же под надзор выпустили, – напомнил я. – И что, никто не всполошился, когда вы из Нью-Джерси уехали? Вас в розыск не объявили?

– Не знаю. Уехал и уехал. Ко мне никто не приставал, и до две тысячи пятого года все было в порядке, а потом меня за превышение скорости арестовали, и понеслось. А как адвокат узнал, что меня в трентонском дурдоме держали, так и потребовал медицинского освидетельствования, только комиссия на этот раз признала меня вменяемым, вот меня и осудили. Смешно, правда? Когда я был в здравом уме, меня в психушку отправили, а теперь, когда я и сам понимаю, что с головой не все в порядке, к смертной казни приговорили.

– Послушайте, с тех пор много лет прошло, какие-то подробности наверняка забылись… Вы уверены, что у профессора в гостях был только этот двадцатилетний парень? Может, вы из своего укрытия не заметили еще кого-нибудь? Вы же из сада подглядывали…

– Не-а, больше никого там не было. Ты же сам дело расследовал, помнишь, какой там особняк…

– Да.

– Ну вот, в сад выходили два огромных окна и застекленная дверь. Если в гостиной жалюзи поднимали, то, когда свет горел, вся комната была на виду. Профессор и студент у стола сидели, трепались о чем-то, а потом студентик свалил и Видер один остался.

– Они ссорились?

– Не знаю, я ж не слышал.

– Значит, парень часов в одиннадцать ушел?

– Наверное… Может, в полдвенадцатого, но не позже.

– А на профессора вы напали спустя минут десять?

– Ну да. Сначала я в дом через окно забрался, спрятался, а потом он спустился, ну я его и приложил. Может, не десять минут прошло, а двадцать, не знаю. Помню, у меня еще пальцы не отогрелись, когда я первый раз его ударил, поэтому с ног сразу и не сбил.

Я смотрел на Спэла и никак не мог сообразить, почему его имя не упоминалось в расследовании, ведь мы рассматривали версию, что убийство совершено одним из бывших пациентов профессора, в отместку.

Да, Джозеф Видер возглавлял экспертную комиссию в сотнях медицинских освидетельствований. Да, безалаберность прокурора неимоверно усложняла действия следователей: он все время менял свою точку зрения, заставлял отбрасывать разрабатываемые версии, поэтому ни одну проверку нам не удалось довести до конца. Журналисты обвиняли полицию в некомпетентности, в газетах писали всякую чушь, а у меня в машине была припрятана бутылка, и я не без оснований предполагал, что меня вот-вот турнут с работы за пьянство. Если честно, в те дни меня меньше всего занимали поиски убийцы Джозефа Видера – снедаемый жалостью к себе, я искал лишь оправданий своего поведения.

– И вы не знаете, кто вас спугнул своим приходом к профессору?

– Понятия не имею. Я сразу сбежал – кто ж знал, что к нему среди ночи кто-то заявится. И вообще, я его только избить хотел. В то время у озера наркоманы часто шныряли, на них удобно было все свалить: забрались в дом, избили, ограбили… А он, оказывается, умер – а это совсем другое дело.

– А ночной гость один был или еще с кем-то?

– Не знаю… – Спэл помотал головой. – Все, что знал, рассказал.

– Видер умер не сразу, а через несколько часов, – объяснил я. – Тот, кто к нему приходил около полуночи, отчего-то не вызвал «скорую». Вы уверены, что не ослышались? В ту ночь был сильный ветер, может, от порыва дверь дрогнула?

– Нет, я хорошо слышал – кто-то отпер дверь и вошел в дом.

– И не бросился на помощь умирающему?

Спэл, наморщив лоб, уставился на меня с видом недоумевающего шимпанзе:

– Так ведь я не знал, что он не сразу умер.

– Верно, не сразу. Ночной гость мог вызвать «скорую», профессора бы спасли. «Скорая» приехала только утром, когда уже поздно было: Видер среди ночи умер.

– А, вот зачем тебе знать, кто еще к нему приходил!

– Видер не звал на помощь? Не спрашивал, кто вы или еще что-нибудь? Может быть, он кого-то по имени звал?

– Нет, на помощь он не звал. Может, прохрипел что-то, не помню. Сначала он защищался, а потом упал и голову руками прикрыл. А на помощь не звал, я точно помню. Да его бы и не услышал никто.

В дверях появились охранники, дали знак, что время разговора истекло. Я едва не произнес «До свидания», но вовремя сообразил, что через пять недель Спэла казнят, и вместо этого еще раз поблагодарил его за встречу. Мы встали. Спэл неловко протянул мне руку, словно для пожатия, потом резко отвернулся и вышел хромающей, скованной походкой.

Оставшись в одиночестве, я вытащил блок сигарет из сумки – не забыть бы передать охранникам у выхода.

Кто же явился к профессору в полночь? Кто обнаружил его умирающим, но не вызвал «скорую»? Ночной гость не стучал в дверь, а открыл ее своим ключом, если верить Спэлу. Конечно, за давностью лет подробности могли забыться, но рассказ Фрэнка Спэла противоречил тому, что говорил Дерек Симмонс как во время первоначального расследования, так и совсем недавно, Джону Келлеру.

Отчет с кратким изложением итогов журналистского расследования Келлер отправил мне в копии. По его мнению, Лора Бейнс присутствовала в доме во время убийства и похитила рукопись Видера, подготовленную к отправке в издательство. Келлер предположил, что Лора и Ричард были соучастниками преступления, поскольку в одиночку Лора с профессором не справилась бы. Скорее всего, полагал Келлер, Ричард Флинн стал исполнителем убийства, задуманного и воплощенного в жизнь Лорой Бейнс.

Однако же если верить Спэлу, то соучастник Лоре Бейнс не понадобился. Она приехала к профессору уже после нападения Спэла, обнаружила Видера на полу и вполне могла похитить рукопись, закрыть окно, запереть дверь на замок и удалиться. По словам Дерека Симмонса, утром все окна были закрыты, а дверь заперта. Судя по всему, у неизвестного, покинувшего дом последним, были свои ключи, потому что ключи профессора лежали на тумбочке у телефона в прихожей.

Внезапно я вспомнил важную подробность, упомянутую в акте патологоанатомической экспертизы: для профессора стал смертельным один-единственный удар, возможно последний, – в левый висок, нанесенный, когда Видер уже лежал на полу, скорее всего без сознания. Спэл утверждал, что обернул бейсбольную биту полотенцем, чтобы смягчить удары. Вряд ли бита, обернутая полотенцем, искалечила бы профессора до смерти. А что, если последний удар, ставший причиной смерти Видера, нанес совершенно другой человек?

Немного погодя вернулся Мэтт. Я оставил сигареты для Фрэнка Спэла охраннику у входа, и мы направились на стоянку. Над прерией раскинулось безоблачное небо. Высоко в синеве парил ястреб, оглашая безбрежный простор пронзительными криками.

– Что с тобой? – спросил Мэтт. – Ты побледнел как полотно.

– Все в порядке, – ответил я. – Тюремного воздуха надышался. Тут поблизости приличные рестораны есть?

– Милях в трех отсюда, на Пятьдесят пятой трассе, есть кафе «У Билла». Можно заехать.

– Конечно. Я же обещал тебя обедом накормить. До самолета еще четыре часа.

Три мили мы проехали в молчании. Я напряженно обдумывал рассказ Спэла.

Самым странным было то, что признание Фрэнка Спэла не совпадало с утверждениями Дерека Симмонса, который тоже упоминал, будто прятался в саду. Если верить им обоим, то вряд ли они друг друга не заметили. Хоть сад и был большим, но единственным местом, где можно было надежно укрыться и видеть, что происходит в гостиной, была сосновая роща и кусты магнолий слева, напротив озера.

– Ты все про признание этого типа размышляешь? – спросил Мэтт, въезжая на парковку у кафе.

Я кивнул.

– Ох, он наверняка все выдумал, чтобы лишнюю пачку сигарет заработать. А может, надеется, что если дело Видера на доследование отправят, то казнь отложат. Вдобавок за убийство, совершенное в Нью-Джерси, судить его должны в Нью-Джерси, а это дело долгое, затратное, налогоплательщикам придется раскошеливаться. Ну, его адвокат один раз уже пытался новое разбирательство начать, ничего у него не вышло. Как по мне, так оно и к лучшему.

– А если он не врет?

Мы вышли из машины. Мэтт пригладил седые волосы и снова надвинул шляпу на лоб.

– Я вот все думаю про писателя из Калифорнии, ну, того, что книгу об убийцах пишет. Я всю жизнь среди уголовников провел – сначала в тюрьму их сажал, теперь вот охраняю. Все они одинаковые, такими уж уродились: у кого талант к рисованию или к баскетболу, у кого – к преступлениям. И у каждого жалостливая история найдется, только плевать я хотел на их страдания.

Мы вошли в кафе, заказали еду и за обедом Спэла больше не упоминали, говорили о всяких пустяках. Наконец Мэтт спросил:

– Слушай, а с чего ты за все это взялся? Тебе больше делать нечего?

Я решил во всем ему признаться – лгать мне не хотелось, да и жалеть меня Мэтт не станет.

– Полгода назад я заметил, что память у меня уже не та, что раньше, особенно на имена и названия улиц. Я стал тренировать память – ну, кто в каком фильме снимался, кто какие песни исполнял, с каким счетом бейсбольный матч закончился, – но особо не помогало, тогда я обратился к врачу. Он меня расспросил, заставил анкеты всякие заполнить и через две недели сообщил мне диагноз…

– Ох, только не говори, что…

– Хорошо, не скажу.

Мэтт укоризненно посмотрел на меня, и я кивнул:

– Да, Альцгеймер в ранней стадии. Нет, в туалет сходить я пока не забываю; чтó вчера на ужин ел, тоже помню. Но врач посоветовал стимулировать мыслительную деятельность, кое-какую литературу почитать, фильмы посмотреть. А тут еще этот журналист, который взялся расследовать убийство Видера… Он попросил документы из архива, прислал мне свои изыскания, вот я и решил, что для стимуляции мышления такое расследование гораздо лучше, чем запоминать всякие бесполезные факты. Вдобавок я всегда считал, что дело это провалил из-за пьянства… В общем, потом я тебе позвонил, и вот, приехал.

– Если честно, не знаю, стоило ли ворошить прошлое, – вздохнул Мэтт. – Я тебе про Спэла между прочим сказал, смеха ради. Вот уж не думал, что ты из-за него приедешь. А еще и болезнь эта…

– Знаешь, для меня это очень важно. Я обязан выяснить, что же все-таки тогда произошло и как я убийцу упустил. Через год-другой, в лучшем случае через три, я про Видера напрочь забуду и о том, что копом был, тоже не вспомню. Потому и хочу сейчас все разгрести, – в конце концов, это ведь по моей вине дело нераскрытым осталось.

– Напрасно ты себя этим грузишь… – Мэтт подозвал официантку и попросил кофе. – Мало ли что в жизни бывает – есть белые полосы, а есть и черные. Ты всегда честно служил. Мы тебя все уважали. Ну, знали, что ты выпить не дурак, но надо же как-то стресс снимать, ведь копы каждый день с дерьмом сталкиваются… Так что не вороши прошлое, лучше о себе подумай. – Помолчав, он спросил: – А тебе курс лечения прописали? Таблетки там или еще что…

– Таблетки я пью и всем советам врачей следую, но надеяться особо не на что. Я в интернете про болезнь Альцгеймера почитал, она неизлечима. Так что это вопрос времени. Осталось только договориться, чтобы взяли в дом престарелых, когда совсем худо станет.

– Может, все-таки переночуешь у нас? Мы б с тобой поговорили…

– Нет, спасибо. Билет менять слишком дорого. Я лучше потом еще раз приеду – делать-то мне все равно нечего.

– Конечно приезжай. Мы тебе всегда рады. Только в тюрьму больше ни ногой.

– Договорились.

Мэтт отвез меня в аэропорт. У меня возникло странное ощущение, что видимся мы в последний раз, и я долго смотрел ему вслед – Мэтт рассекал толпу, как океанский лайнер волны.

Три часа спустя я приземлился в Ньюарке, взял такси и поехал домой. Таксист поставил диск со старыми вещами Creedence Clearwater Revival, и на меня нахлынули воспоминания о первых днях знакомства с Дианой. Мы встретились на пикнике, я потерял ее номер телефона, потом столкнулся с ней в кинотеатре… а первую нашу ночь мы провели в каком-то мотеле на побережье Нью-Джерси. Как ни странно, воспоминания эти были четче и ярче, чем впечатления, оставшиеся после визита в тюрьму Потоси.

Когда расследуешь запутанное и сложное дело, какая-то часть рассудка продолжает об этом думать, даже если мысли заняты другим. Я расплатился с таксистом, открыл входную дверь и на пороге решил, что признание Спэла – чистая правда, лгать ему было незачем. А вот Дерек Симмонс тридцать лет назад соврал следствию. И теперь я собирался выяснить почему.

Глава третья

Два дня спустя я позвонил Симмонсу и тут же отправился к нему, обнаружив адрес в заметках Джона Келлера. Симмонс жил по соседству с полицейским управлением Принстона. Я приехал к нему часа в три пополудни. Тяжелые тучи наконец пролились дождем на черепичные крыши.

Внешности Симмонса я не помнил – когда я расследовал дело, Дереку Симмонсу было слегка за сорок, так что сейчас я ожидал встречи с дряхлым стариком. Однако, несмотря на глубокие морщины и седину, он выглядел гораздо моложе.

Я представился, и он сказал, что смутно помнит следователя, больше похожего на священника, а не на копа. Вспомнив, что Келлер упоминал сожительницу Симмонса, Леонору Филлис, я спросил, где она. Симмонс сказал, что Леонора уехала в Луизиану ухаживать за матерью после операции.

Он провел меня в гостиную, усадил на диван и угостил кофе, приправленным корицей, объяснив, что научился этому у Леоноры, уроженки Луизианы. Потом он наполнил свою кружку и закурил, придвинув пепельницу, утыканную окурками.

– Вот я бы вас не признал, если б случайно где увидел, – сказал Симмонс. – Если честно, мне вообще хочется об этом деле забыть. Тут пару месяцев назад какой-то журналист приезжал, все вынюхивал.

– Да, мы с ним беседовали.

Сверяясь с записями в блокноте, я рассказал Симмонсу о признании Фрэнка Спэла. Симмонс слушал меня внимательно, не прерывая; он изредка отхлебывал кофе и курил одну сигарету за другой. Когда я завершил рассказ, Симмонс предложил мне еще кофе. Гора окурков в пепельнице грозила просыпаться на столешницу красного дерева.

– Надеюсь, теперь понятно, почему я счел нужным с вами встретиться, – сказал я.

– Нет, – ответил он. – Ничего мне не понятно. Почти тридцать лет никто меня об этом деле не спрашивал, а теперь всех любопытство разобрало. С чего бы это вдруг? Мне об этом говорить неприятно. Профессор был моим единственным другом.

– Дерек, вы помните свои показания тридцать лет назад? Вы их не так давно журналисту повторили?

– Помню, конечно.

– Так вот, не стыкуются они с рассказом Спэла. Он утверждает, что в тот вечер прятался в саду, за домом. Вы говорили, что в то же время, то есть в девять часов вечера, прятались в том же месте. Неужели вы друг друга не заметили? Вы сказали, что в гости к профессору пришла Лора Бейнс, а потом явился Ричард Флинн и устроил скандал, после чего Лора уехала. А позже вы якобы видели ее машину у дома. Спэл о Лоре даже не упоминал. Он утверждает, что профессор был с Ричардом Флинном и что они не ссорились.

Все расхождения в показаниях Симмонса и Спэла я аккуратно, по пунктам записал в своем блокноте.

– Ну и что? – равнодушно осведомился Симмонс. – Может, этот тип чего напутал или соврать решил. Почему ему вы верите, а мне – нет? И вообще, чего вам от меня надо?

– Все очень просто, – ответил я. – Один из вас лжет. И по-моему, это вы. Интересно, зачем вам лгать?

Он натянуто улыбнулся:

– Может, я и не вру. Может, я теперь ту ночь плохо помню. Старый стал. С возрастом многое забывается.

– Дело в том, что ваш недавний рассказ Келлеру почти дословно совпадает с вашими тогдашними показаниями, наутро после убийства. А еще вы Келлеру сказали, что Лора и Видер были любовниками.

– Может, и были. Вы же точно не знаете, были или не были.

– Об их связи, кроме вас, больше никто не упоминал. А Флинн был в Лору влюблен, так что следствие должно было ухватиться за версию убийства из ревности.

– Ну, я тогда думал, что они были любовниками. Я ж не виноват, что вы не тех людей об этом расспрашивали. Вот я и сейчас считаю, что Ричард сначала ушел, а потом вернулся и профессора убил. А то, что вам этого доказать не удалось, так это не моя забота.

– Дерек, признайтесь, вы в тот вечер в саду не прятались, верно? Почему вы Флинна подставляете?

Внезапно Симмонс озлобился:

– Никого я не подставляю! Говорю же, я своими глазами видел, как они втроем в гостиной сидели.

– Значит, вы больше часа на морозе в снегу простояли? А как вы были одеты?

– Да не помню я!

– И как вы со Спэлом друг друга не заметили?

– Может, он все выдумал! Не было его там. Или был, но не в тот вечер, откуда мне знать!

– А почему вы утверждаете, что Лора Бейнс у профессора в гостях была?

– Потому что я ее видел! И ее, и машину ее. Все, надоело мне одно и то же повторять! Я не попугай! – Он резко поднялся. – Ну, время вышло. Я обещал заказчику сегодня к вечеру автомобиль починить. И вообще, при всем уважении, мне ваш тон не нравится. А теперь пора начать матч. Благодарю за понимание.

– Простите, что вы сказали?

– То, что комментатор объявил – ну, во время бейсбольного матча «Нью-Йорк янкиз» с «Балтимор ориолс», на следующий день после гибели Турмана Ли Мансона[14]. Я тогда на стадионе был, сам слышал. Все, больше о Видере я говорить не желаю – и без ордера не буду. А теперь позвольте, я вас провожу.

Ситуация была до смешного нелепой: подозреваемый выставил меня из дома как мальчишку, заигравшегося в детектива. Давно минуло то время, когда я был настоящим копом, с пистолетом в кобуре и жетоном на груди. Теперь я, старый дурак, совал нос не в свое дело.

Я сел за руль, швырнул блокнот в бардачок и выехал на Вэлли-роуд. Ливень хлестал в лобовое стекло, дворники не справлялись с потоками воды, а я пытался понять, что делать с полученной информацией. Ясно было, что Дерек лгал – и сейчас, и тридцать лет назад. Мэтт упоминал, что адвокат Спэла требовал повторного рассмотрения дела, но безуспешно. Вряд ли кого-то заинтересует, что какой-то придурочный пенсионер, хоть и бывший коп, уличил Симмонса во лжи.

Несколько дней я чинил крышу, красил стены в гостиной и занимался хозяйством, однако мысли о расследовании не оставляли меня в покое.

В субботу я привел в порядок сад, а в воскресенье отправился в Нью-Йорк, на встречу с бывшим коллегой, Джимом Фостером, который недавно выписался из больницы после инфаркта. Стояла прекрасная погода, и мы решили прогуляться, а потом пообедать на веранде ресторанчика неподалеку от Лафайет-стрит. Джим пожаловался, что доктора посадили его на жуткую диету. Я спросил его, помнит ли он дело об убийстве Джозефа Видера.

– Кого? – удивился Джим.

– Был такой профессор в Принстоне, его убили в собственном доме, в декабре восемьдесят седьмого. А теперь в тюрьме Потоси объявился некий тип, приговоренный к смертной казни, который утверждает, что это он Видера убил. Зовут его Фрэнк Спэл, ему в восемьдесят седьмом двадцать два года было.

– Фрэнк… – произнес Джим, глядя на мою тарелку итальянской колбасы. – Фу, противное имя. Я в детстве «Унесенных ветром» читал, там был персонаж по имени Фрэнк[15], у него изо рта скверно пахло. Вот с тех пор как слышу имя Фрэнк, так это и вспоминаю, не знаю почему. А у тебя к этому делу какой интерес?

– Вот у тебя не было случаев, когда расследование зашло в тупик, ты не разобрался, что к чему, а потом, даже много лет спустя, этим мучишься?

– Ох, Рой, у меня много дел было.

– Да, конечно. Но мне вот это дело покою не дает. Чувствую, что я что-то важное упустил, а что именно – не соображу. Такое ощущение, что если я сейчас с этим не разберусь, то справедливость уже не восторжествует – по-настоящему, не так, как в сериале «Закон и порядок».

Поразмыслив, Джим ответил:

– Ну да, я понимаю, о чем ты… Знаешь, когда я в девяностые в Нью-Йорк перебрался, то одно время работал в отделе борьбы с наркотиками. Мы тогда еще с ФБР тесно сотрудничали, с Готти и с ирландской бандой Вестиз в Адской Кухне разбирались. Да, веселое было времечко. Так вот, бывшая любовница одного из главарей Вестиз, некая Майра, решила рассказать обо всех его грязных делишках. Мы договорились встретиться в баре «Фул мун», на Сорок третьей Западной улице. Мой партнер, Кен Финли – его год спустя никарагуанцы подстрелили в Нью-Джерси, – вместе со мной пошел. В общем, явилась эта Майра, я ей объяснил, как работает программа защиты свидетелей, она меня выслушала, сказала, что ей в туалет надо. Ну, мы ее минут десять подождали, а она не возвращается. Я попросил официантку в женский туалет заглянуть – нет никого. Пригласили управляющего, все кругом обыскали… Столик наш рядом с туалетом стоял, мимо незаметно не пройдешь. В туалетной комнате окон не было, разве что в унитаз просочиться или по вентиляционной шахте пролезть, только туда и младенец не втиснулся бы. В общем, куда эта Майра делась – загадка.

– Ну и дела! Так вы потом узнали, что случилось-то?

Джим помотал головой:

– Не-а. Даже сейчас вспоминать об этом жутковато. Исчезла, как и не было ее, а я, дурак, прохлопал. Так ее и не нашли, будто растворилась, улетучилась. Я себе все мозги свернул, все пытался сообразить, что и как произошло. Ох, да у копов таких необъяснимых историй хватает. Может, из-за твоей тоже не стоит голову ломать, все равно ничего не узнаешь.

Я проводил Джима до метро и по дороге на парковку заметил в окне книжного магазина «Макналли Джексон» объявление о том, что в среду, через три дня, здесь состоится презентация книги Лоры Вестлейк. Я счел это хорошим предзнаменованием – в частном порядке я не стал бы просить встречи с доктором Вестлейк, но вполне готов был задать ей пару вопросов после презентации.

Фотографии на объявлении не было, поэтому вечером я отыскал ее в интернете. Мне смутно помнилась высокая, уверенная в себе девушка, невозмутимо отвечавшая на вопросы следователя, но лица ее я не представлял. С недавних снимков на меня холодно смотрела женщина с высоким лбом и жесткой складкой губ. Красавицей я бы ее не назвал, однако ясно было, почему Ричард Флинн влюбился в нее без памяти.

За три месяца до этих событий по просьбе Джона Келлера я отыскал в архивах полицейского управления Западного Виндзора материалы дела об убийстве Видера и снял с них копии. Сейчас я отправился в полицейское управление Принстона и запросил дело Симмонса по обвинению в убийстве жены. Ричард Флинн мельком, ссылаясь на рассказ Лоры Бейнс, упомянул об этом в рукописи. Убийство произошло в 1983 году, спустя несколько лет после того, как я перевелся в полицейское управление Западного Виндзора.

Я позвонил Брокато, начальнику полиции, с которым мы когда-то вместе служили, и он без лишних вопросов позволил мне поработать в архиве. Мне выписали пропуск, и я отправился в подвал, где располагались архивы и хранилище вещественных доказательств.

За прошедшие годы подвальные помещения ничуть не изменились. Мой старый знакомый Вэл Мински вручил мне картонную коробку с документами и отвел в крохотную каморку, где стоял письменный стол с лампой, обшарпанный ксерокс, два стула и пустой стеллаж. Напомнив, что курить в архивах запрещено, Мински ушел, а я погрузился в изучение дела.

Спустя час стало ясно, что Флинн довольно точно, хотя и кратко, описал суть происшедшего.

Дерек Симмонс в убийстве не сознался. Медицинская комиссия под председательством Джозефа Видера вынесла заключение о его недееспособности, и суд объявил его невиновным в силу психической ненормальности. После ареста Симмонс содержался под стражей в тюрьме штата Нью-Джерси, откуда его перевели в психиатрическую лечебницу в Трентоне, где один из пациентов проломил ему череп, что вызвало потерю памяти.

Спустя два месяца Симмонса забрали в психиатрическую больницу Марлборо, из которой он выписался через два года. Медицинское освидетельствование, проведенное при участии Джозефа Видера, стало основанием для решения суда об освобождении. Дерека Симмонса выпустили под надзор, который сняли в 1994 году, после очередного медицинского освидетельствования. Заключение медицинской комиссии в 1983 году подписали еще два эксперта – Линдси Графф и Джон Т. Кули.

В документах дела обнаружился и список телефонных номеров.

Симмонса арестовали только через восемь дней после убийства жены. В списке перечислялись все телефонные звонки за это время – как сделанные из дома Симмонса, так и поступившие на его номер. Я сделал копию списка и спрятал ее в портфель.

Николас Квин, один из моих знакомых копов, занимавшийся расследованием дела Симмонса, умер от инфаркта в девяностые. Имя второго следователя, Яна Кристодулоса, было мне неизвестно, – скорее всего, он появился в управлении уже после моего перевода.

Я вернул Мински коробку документов, и он спросил, нашел ли я нужные материалы.

– Не знаю, – ответил я. – Ты, случайно, не знаком с Кристодулосом? Они с Квином это дело расследовали, только Квин лет пятнадцать назад умер.

– Ага, помню такого. Он вот уже лет пять как в нью-йоркское управление перевелся.

– А номер его телефона можно отыскать?

– Сейчас, погоди чуток.

– Спасибо, Вэл.

– Да ладно, чего ради друга не сделаешь!

Обзванивая каких-то знакомых, Мински хохмил о неверных женах и злобных тещах и подмигивал мне с такой частотой, будто у него развился нервный тик. Наконец на морщинистом багровом лице отразилось торжество, и он вручил мне бумажку с номером мобильного телефона.

– Вот, держи. Кристодулос еще на пенсию не вышел, служит в Шестьдесят седьмом отделении, в Бруклине, на Снайдер-авеню.

Я внес номер в память мобильного, поблагодарил Мински и ушел.

С Яном Кристодулосом мы договорились встретиться после обеда, в кафе неподалеку от Проспект-парка, а я тем временем занялся поисками двух медицинских экспертов.

Линдси Графф, психиатр, практиковала в Нью-Йорке, на Пятьдесят шестой Восточной улице. На веб-сайте я ознакомился с ее биографией, надеясь, что нашел нужного мне человека. Действительно, с 1981 по 1985 год Линдси Графф числилась экспертом в главном управлении судебно-медицинской экспертизы, затем шесть лет преподавала в Нью-Йоркском университете, а в 1998 году вместе с двумя коллегами открыла частную психиатрическую клинику.

Я позвонил в клинику и попробовал записаться на прием, но секретарь предупредила, что мисс Графф занята до середины ноября. Я объяснил, что в моем случае телефонного разговора с мисс Графф будет достаточно, оставил номер своего телефона и попросил перезвонить.

Розыски Джона Т. Кули результата не принесли, и я отправился на встречу с Кристодулосом – невысоким коренастым брюнетом, из тех, кто через час после бритья обрастает густой щетиной. Он недовольным голосом изложил мне все, что помнил о деле Симмонса.

– Это было моим первым серьезным расследованием. Я тогда в убойном отделе всего полтора года служил, до тех пор занимался мелочевкой, а как узнал об убийстве, напросился к Квину в напарники. Ну, знаешь, первое крупное дело – как первая любовь, такое не забывается. А Симмонс, подонок, отвертелся.

Кристодулос полагал, что Дерек Симмонс убил жену из ревности, узнав, что у нее есть любовник. Признаков психического расстройства у Симмонса не наблюдалось, он производил впечатление человека хитрого и коварного, поэтому все сотрудники убойного отдела с негодованием восприняли заключение экспертной комиссии.

– Все улики указывали на него, у нас была масса вещдоков, и, если бы дело передали в суд, Симмонса приговорили бы к пожизненному, – объяснил Кристодулос. – К сожалению, суду пришлось согласиться с результатами медицинского освидетельствования. Симмонса признали невменяемым, отправили в психиатрическую больницу, а через пару лет выпустили. Однако же воистину Господь не дремлет: потом я узнал, что в больнице Симмонс получил по кумполу и в самом деле умом тронулся. Кстати, годом позже, в восемьдесят четвертом, после того как этого типа, который покушался на Рейгана[16], признали невиновным из-за душевной болезни, в федеральное законодательство были внесены поправки, значительно сузившие определение невменяемости и психических расстройств.

Вернувшись домой, я без особого успеха продолжил поиски Кули. Линдси Графф мне так и не перезвонила, – впрочем, я на это и не рассчитывал.

Часов в десять вечера, когда я смотрел повторный показ сериала «Два с половиной человека», позвонила Диана.

– Кстати, я тебя кое о чем просила, – напомнила она, рассказав о том, что произошло за две или три недели с нашего последнего разговора.

Я запоздало сообразил, что должен был отыскать справку с какого-то ее давнего места работы: Диана оформляла документы на пенсию. Я извинился за задержку и пообещал заняться этим на следующий же день.

– Да это не срочно, не волнуйся. Может, я сама на пару дней приеду и все отыщу. Ты как там вообще?

Всякий раз при звуке ее голоса мне казалось, что мы расстались совсем недавно. Я еще раз повторил, что у меня все в порядке и что о справке я просто забыл, но тут до меня дошло, почему она позвонила.

– С тобой Мэтт разговаривал? – спросил я.

Она замялась.

– Тьфу, старый дурак! Кто его просил язык распускать…

– Рой, это правда? А ты к другим врачам не обращался? Чем я могу помочь?

Мне стало неловко, будто Диана узнала обо мне что-то постыдное. Я сказал ей, что нечего меня жалеть и что ей незачем тратить время на человека, который скоро забудет все на свете, даже свое имя.

– Все, и давай больше не будем об этом, – заключил я.

– Рой, мне очень хочется приехать – на несколько дней, не дольше. Все равно мне заняться нечем. А пенсионные бумаги подождут.

– Нет, не приезжай.

– Рой, не упрямься.

– Я теперь живу не один, а… с подругой.

– С каких это пор?

– С прошлой недели. Мы два месяца назад познакомились. Ее зовут Леонора Филлис, она родом из Луизианы.

– Ага, Леонора Филлис из Луизианы. Так бы сразу и сказал, мол, Минни-Маус из Диснейленда. Рой, не ври. Ты с самого развода один-одинешенек.

– Я не вру.

– Ну зачем ты так?

– Все, мне пора, извини. Справку я тебе найду, честное слово.

– Рой, я приеду.

– Не надо, очень тебя прошу, – сказал я и повесил трубку.

Улегшись на диван, я зажмурился до боли. Из глаз выступили слезы.

В начале семидесятых межрасовые браки были редкостью даже на северо-востоке США. В барах нас встречали злобные и презрительные взгляды, хотя в глазах некоторых посетителей светилось одобрение, будто мы с Дианой влюбились исключительно из протеста. Несмотря ни на что, мы были счастливы; вдобавок я утешался еще и тем, что не придется проводить Рождество с родственниками Дианы в Массачусетсе. А вот когда я запил, счастью пришел конец. В подпитии я становился жестоким, оскорблял Диану, обвинял ее во всем, старался задеть как можно больнее. Даже сейчас мне стыдно вспоминать о своем тогдашнем поведении, так что я заранее благодарен своей болезни – из-за нее я обо всем этом навсегда позабуду.

Пить я наконец бросил спустя три года после развода – и после бесчисленных собраний Общества анонимных алкоголиков, месяца в нарколечебнице в Олбани и двух срывов. Однако же я как был алкоголиком, так им и останусь до конца своей жизни. Если в баре я закажу холодного пива или порцию виски, то остановиться уже не смогу. После выхода на пенсию очень хотелось поддаться соблазну, ведь к тому времени жизнь утратила смысл. Удержало меня лишь сознание того, что это слишком долгий способ самоубийства – умереть можно быстрее и чище.

Я оделся и ушел на прогулку в парк на холме, ярдах в ста от дома. Посреди парка есть поляна с деревянными скамьями, откуда видны городские огни. Я часто там сидел, воображая, что парю над крышами. Вот и сегодня я провел там с полчаса, глядя на соседей, выгуливающих собак или спешащих к автобусной остановке у подножья холма, а потом побрел домой, мысленно укоряя себя за глупость: зря я не позволил Диане приехать в гости.

Глава четвертая

В среду я пришел в книжный магазин «Макналли Джексон» без четверти пять, за пятнадцать минут до начала презентации. Новая книга Лоры Бейнс о гипнозе вышла месяц назад, и презентация была частью рекламного тура. Я купил книгу и занял место в аудитории, где свободных стульев почти не осталось.

Перед поездкой в Нью-Йорк я заехал в фирму, где когда-то служила Диана, и попросил справку с места работы. Секретарь пообещала отправить документы на следующий день по электронной почте. Я отправил Диане эсэмэску, но ответа не получил, – наверное, она выключила мобильник.

В жизни Лора выглядела лучше, чем на фотографиях в интернете, и была хорошим оратором. Я с интересом выслушал ее лекцию, хоть и боялся, что, как только она поймет, кто я такой, не станет со мной разговаривать.

После лекции и ответов на вопросы слушателей Лора стала подписывать книги. Я пристроился в самый конец очереди и на вопросительный взгляд доктора Вестлейк ответил:

– Фримен, Рой Фримен.

– Итак, для Фримена, Роя Фримена, – улыбнулась она, подписывая книгу.

– Спасибо.

– И вам спасибо. Вы психолог, мистер Фримен?

– Нет, я бывший полицейский, сотрудник убойного отдела, тридцать лет назад расследовал убийство профессора Джозефа Видера. Вы, наверное, меня не помните, но я брал у вас показания.

Она изумленно уставилась на меня, хотела что-то сказать, но передумала. Заметив, что я последний в очереди за автографом, она аккуратно закрыла авторучку колпачком и спрятала ее в сумку. Неподалеку стояла пожилая женщина с подсиненными седыми волосами и внимательно наблюдала за нами.

– Мы с мистером Фрименом побеседуем, – сказала Лора своей подсиненной спутнице.

– А вы не… – удивленно начала та.

– Нет-нет, все в порядке. Я вам завтра утром позвоню. До встречи.

Я подал Лоре плащ, она взяла сумку, и мы вышли из магазина. Сумерки пахли дождем.

– Дебби – мой литературный агент, – объяснила Лора. – Оберегает меня, как медведица медвежат. Вам понравилась лекция, мистер Фримен?

– Да, очень интересно.

– Но вы не ради этого сюда пришли?

– Я надеялся с вами поговорить.

– Обычно после лекции я ни с кем не беседую, но о возможной встрече с вами догадывалась.

Увидев знакомую вывеску бара «Стоунхоум», я пригласил Лору на кофе. Она заказала бокал красного вина, а я попросил чашку кофе.

– Слушаю вас, мистер Фримен. Пару месяцев назад со мной связался журналист, расследовавший то же дело, и я сообразила, что почтальон всегда звонит дважды. Я так и знала, что меня снова попросят поговорить о давно прошедших временах, – считайте это женской интуицией. Между прочим, мы совсем рядом с местом, где родился и вырос Ричард Флинн. Когда мы с ним познакомились, он полагал Бруклин центром вселенной. Вам известно, что он хотел написать книгу об убийстве Видера?

– Да, конечно. Джон Келлер, тот самый журналист, который вас расспрашивал, прислал мне отрывок. Однако с тех пор произошло еще кое-что, поэтому я и хотел с вами поговорить.

Я рассказал ей о Фрэнке Спэле и описал его версию событий той ночи. Лора выслушала меня внимательно, не прерывая.

– Я журналисту говорила, что ни Ричард Флинн, ни тем более профессор Видер не были моими любовниками, однако он мне не поверил. По-моему, рассказ этого преступника вполне правдоподобен.

– Мисс Вестлейк, а по-моему, Фрэнк Спэл к убийству профессора не причастен. Во время нападения на профессора в дом вошел неизвестный, открыв дверь своим ключом. В тот момент профессор был еще жив. Неизвестный едва не застал на месте преступления Спэла, который чудом успел выскочить в окно. Повторяю, в тот момент профессор был жив. Спэл не собирался его убивать, он хотел его избить в отместку за свои страдания. А вот ударить бейсбольной битой человека, который уже лежит на полу без сознания, – это намеренное убийство. Как бы то ни было, неизвестный, открывший дверь своим ключом, не стал вызывать «скорую помощь». Почему? Да потому, что он, истинный виновник смерти Видера, решил воспользоваться представившейся возможностью. Профессор на полу, без сознания, окно распахнуто, – значит, в дом забрался грабитель, избил хозяина и сбежал. Этого грабителя и обвинили бы в убийстве.

– И сейчас вы хотите узнать, не была ли я истинной виновницей смерти Видера, верно?

Я не ответил.

– Мистер Фримен, – продолжила Лора, – в тот вечер я не приезжала в гости к профессору. Я вообще несколько недель у него дома не появлялась.

– Мисс Вестлейк, ваша подруга, Сара Харпер, солгала следствию, подтвердив ваше алиби. Вы нам тоже солгали. Джон Келлер с ней разговаривал и прислал мне запись беседы. Мисс Харпер сейчас в Мэне, но при необходимости сможет подтвердить свои показания.

– Я так и думала, что вам это известно. Видите ли, Сара – человек с тонкой душевной организацией, мистер Фримен. Если бы вы в свое время допросили ее строже, она бы во всем призналась. Я знала, что рискую, когда просила ее солгать. Понимаете, мне хотелось избежать пристального внимания прессы и всевозможных инсинуаций о наших с Видером отношениях. Я боялась скандала, а не обвинений в убийстве.

– И где же вы были в тот день после лекций? В рукописи Флинна говорится, что дома вас не было. Скорее всего, не было вас и в доме вашего друга, Тимоти Сандерса, иначе бы вы на него сослались…

– В тот день я делала аборт в больнице округа Эссекс, – резко ответила она. – Я забеременела как раз перед отъездом Тимоти в Европу, а когда он вернулся и узнал об этом, то не особо обрадовался. Я решила сделать аборт до рождественских каникул – мать наверняка заметила бы мое состояние. Тимоти я о своем решении говорить не стала, в больницу поехала одна, а когда вернулась домой, Ричард Флинн устроил мне скандал. В тот день Ричард, который почти не пил, отчего-то напился в гостях у профессора, который якобы заявил, что мы с ним любовники. В общем, я собрала вещи и уехала к Саре. Теперь понятно, почему я раньше не хотела никому объяснять, где и как провела день? Понятно, почему я попросила Сару солгать? На кампусе и без того ходили слухи о моей связи с профессором, а тут еще и беременность – журналисты наверняка бы сделали соответствующие выводы…

– Келлер пришел к выводу, что вы похитили рукопись Видера и опубликовали ее под своим именем.

– Какую еще рукопись?

– Ту самую, которую пять лет спустя вы опубликовали как свою. В отрывке из книги Флинна упоминается, что Видер работал над весьма важным проектом, что-то о связи между интеллектуальными стимулами и реакциями. А ведь именно об этом говорится в вашей первой книге.

– Совершенно верно. Однако никакой рукописи я не похищала. – Лора решительно помотала головой. – Мистер Фримен, никакой рукописи и не существовало. Я дала Видеру черновик своей диссертации, в частности краткое описание и первые главы. Он высоко оценил мою работу, помог собрать дополнительные материалы, а потом его словно переклинило и он стал расценивать это исследование как свое собственное. В его архиве я обнаружила копию заявки в издательство, где утверждалось, что книга готова к публикации. На самом деле у Видера были только первые главы моей диссертации и прошлые наработки…

– Погодите, а когда и как вы обнаружили копию заявки?

Она пригубила вино, кашлянула и сказала:

– Видер попросил меня рассортировать свои бумаги, забыв, что среди документов находится и эта копия.

– А когда именно это произошло? Вы же говорили, что несколько недель не приезжали к нему домой.

– Я точно не помню, когда именно это произошло, но твердо знаю, что именно поэтому и стала держаться подальше от профессора. К тому времени он рассорился со своими коллегами, нервничал, не мог сосредоточиться. Вдобавок он собирался переезжать в Европу и хотел произвести благоприятное впечатление на своих новых работодателей.

– И кто же был этим новым работодателем?

– Кажется, Кембриджский университет.

– А в каком секретном проекте Видер принимал участие?

– Профессор несколько преувеличивал и важность, и секретность проекта. Видер сотрудничал с научно-исследовательским отделом какой-то военной организации, изучал долговременные эффекты психических и психологических травм, полученных в стрессовых ситуациях. Летом восемьдесят седьмого года завершился срок действия договора о сотрудничестве, только и всего. Видер вообще любил драматизировать происходящее. Он делал вид, будто его силой заставили участвовать в каких-то тайных проектах, будто за ним следят, будто он владеет какой-то секретной информацией… Если честно, по-моему, он бессознательно пытался компенсировать упадок своей научной карьеры. За несколько лет до того, на пике славы, его постоянно приглашали выступать по радио и на телевидении, брали у него интервью, узнавали на улицах. Он кичился своей известностью, забросил исследования, а в итоге пострадала его репутация ученого.

– Но Сара Харпер…

– Мистер Фримен, у Сары были весьма серьезные проблемы. Академический отпуск она взяла вовсе не потому, что была потрясена убийством Видера. В конце концов, я с ней год прожила, хорошо ее знала.

– Значит, ваша первая книга не имеет ничего общего с рукописью Видера?

– Разумеется! Книгу я опубликовала после того, как защитила диссертацию. Сейчас мне хорошо видны все огрехи моего труда. Странно, что книгу так тепло приняли.

– Однако первая глава вашей книги слово в слово совпадает с отрывком из рукописи, который профессор отправил в издательство. Келлеру удалось отыскать это письмо, да и вы говорили, что его видели.

– В этом нет ничего удивительного – Видер отправил в издательство первую главу моей диссертации, я же объяснила.

– Получается, что Видер собирался опубликовать материалы вашего исследования… Почему вы не попытались его остановить? В конце концов, если бы профессора не убили, книга вышла бы под его именем – ваша книга, верно? Он ведь уже отправил в издательство заявку на публикацию.

– Если бы я обвинила профессора в присвоении интеллектуальной собственности, то есть в намеренном плагиате, меня бы подняли на смех. В то время я была простой студенткой, а он – всемирно известным психологом.

Безусловно, этот довод звучал убедительно, однако не следует забывать, что Лора была человеком настойчивым и всегда стремилась быть лучшей. Она любыми способами добивалась своего, а здесь дело касалось ее работы, признания, успеха на избранном поприще. Нетрудно представить, как Лора отреагировала бы на любую попытку ущемить ее интересы или помешать ее карьере.

– Давайте вернемся ко дню убийства профессора. Значит, Флинн обвинил вас в измене, вы ушли, а он остался?

– Нет, – помолчав, ответила Лора. – Он схватил пальто и выбежал из дома.

– А вы не помните, во сколько это произошло?

– Я приехала домой часов в восемь, он вернулся от профессора около десяти и снова ушел примерно в одиннадцать.

– Значит, к полуночи он мог добраться в Западный Виндзор?

– Да.

– Он вызвал такси?

– Может быть. Не помню.

– В тот вечер Флинн с профессором рассорился?

– Не знаю… Смутно припоминаю, что Ричард был очень зол. Особенно после того, как я ему сгоряча заявила, что, если бы Видер предложил мне с ним переспать, я бы не отказалась. По правде говоря, профессор никогда мне ничего такого не предлагал. Поначалу влюбленность Ричарда меня забавляла, а потом мне это надоело. Он вообразил, что у нас с ним роман, подозревал меня в измене… Я пробовала его вразумить, но безуспешно. Он меня еще долго преследовал, даже после Принстона.

– В профессорском доме был беспорядок, как после обыска: шкафы открыты, ящики из тумбочек выдвинуты, бумаги по полу разбросаны. Судя по всему, в доме что-то искали. Спэл ограбить профессора не успел – выскочил в окно, услышав шум в прихожей. Допустим, это Флинн вернулся в особняк… Но зачем ему было рыться в бумагах?

– Не знаю, мистер Фримен. Я вам рассказала все, что помню.

– А когда Флинн вам в прошлом году звонил, он ни в чем не признался? Может быть, он обмолвился о чем-то, чего вы раньше не знали?

– Нет. Он был очень взволнован, нес какой-то вздор, обвинил меня в том, что я его подставила, использовала в каких-то своих порочных целях и что вообще я причастна к убийству Видера. Все это звучало не пугающе, а жалко.

Судя по всему, ни смерть Ричарда, ни убийство профессора не вызывали в Лоре сочувствия или сожаления. Она говорила сухо и рассудительно, будто заранее заготовила ответы на все вопросы.

Мы вышли из бара, я остановил такси для Лоры. Перед уходом я едва не оставил на столе книгу с автографом, но Лора с улыбкой заметила, что вряд ли это подходящее чтение для посетителей бара.

Открыв дверь такси, Лора спросила:

– И что вы теперь собираетесь делать со всей этой информацией?

– Понятия не имею, – ответил я. – Узнав о признании Спэла, его адвокат пытался отправить дело на пересмотр, но ему отказали. Через две недели Фрэнка Спэла казнят, так что, скорее всего, убийство Видера останется нераскрытым.

На лице Лоры мелькнуло облегчение. Мы обменялись рукопожатием, и она села в такси.

Мне пришла эсэмэска: на следующий день Диана прилетала вечерним рейсом. Я ответил, что встречу ее в аэропорту, вернулся к машине и поехал домой.

Телефонный номер я обнаружил почти случайно.

Список звонков на телефон и с телефона Симмонса, сделанных до и после убийства жены, я скопировал в архиве и решил еще раз проверить все номера. В списке было двадцать восемь строк, разделенных на пять колонок: номер, адрес, имя абонента, дата и продолжительность разговора.

Один из адресов показался знакомым, но имя абонента – Джесси Э. Бэнкс – мне ни о чем не говорило. Разговор продолжался пятнадцать минут и сорок одну секунду. Внезапно я вспомнил, откуда знаю этот адрес, и проверил еще кое-какие сведения. Очевидно, что в 1983 году ни имя, ни адрес не заинтересовали следствие, но для меня они были весьма важны. В декабре 1987 года, когда я расследовал дело об убийстве Видера, мне не пришло в голову, что оно как-то связано с убийством четырехлетней давности.

И тут меня осенило. Я вспомнил таинственные слова Дерека Симмонса, сказанные в конце нашего разговора, и проверил свою догадку по «Википедии».

Еще два часа ушло на то, чтобы тщательно сопоставить всю информацию по двум делам – об убийстве миссис Симмонс и об убийстве профессора Видера. После этого я связался с помощником прокурора округа Мерсер и поехал в прокуратуру, где документально подтвердил свою версию. Помощник прокурора позвонил начальнику полиции Брокато, обо всем договорился, и я вернулся домой.

В шкафчике на первом этаже хранился пистолет «беретта томкэт» 32-го калибра, подаренный коллегами при выходе на пенсию, – я никогда им прежде не пользовался. Я вытащил его из коробки, зарядил семью патронами, вытер смазку и сунул пистолет в карман пиджака.

Я припарковался неподалеку от полицейского управления и минут десять не выходил из машины, пытаясь убедить себя, что еще не поздно передумать и забыть обо всем. Через пару часов прилетает Диана, я уже заказал столик в корейском ресторане у Палисейдс-парка.

Нет, никакие уговоры не помогали. Я вышел из машины и направился к дому в конце улицы. На ум пришла старая песня Перси Следжа «Темный закоулок»[17]. С каждым шагом пистолет в кармане ударял по бедру, словно бы предвещая беду.

Я взошел на деревянное крыльцо и позвонил в дверь. Дерек Симмонс вышел на порог и безо всякого удивления уставился на меня:

– А, это снова вы… Проходите.

Он резко повернулся и скрылся в глубине дома, оставив дверь открытой.

В гостиной у дивана стояли два чемодана и дорожная сумка.

– Собрались куда-то?

– В Луизиану. У Леоноры мать вчера умерла, теперь надо похороны организовывать, дом продавать. Вот я и решил поехать, ей помочь. Да и обстановку сменить не помешает. Кофе хотите?

– Да, спасибо.

Он ушел на кухню, приготовил кофе и вернулся с двумя кружками. Закурив, он оценивающе посмотрел на меня, как игрок в покер, пытающийся угадать карты партнеров.

– И чего вы на этот раз хотите? У вас ордер в кармане или вы просто встрече рады?

– Дерек, я же говорил, что давно на пенсии.

– Мало ли что вы говорили.

– И когда к вам память вернулась? В восемьдесят седьмом? Или раньше? Или вы вообще никогда амнезией не страдали, только притворялись?

– С чего это вы взяли?

– «А теперь пора начать матч. Благодарю за понимание…» – напомнил я. – Вы сами сказали, что были на стадионе, когда комментатор это объявил, после восьмиминутной овации в память о Турмане Ли Мансоне, погибшем в авиакатастрофе в Огайо. Дерек, этот матч состоялся в семьдесят девятом году. Откуда вы знаете, что были на стадионе в Бронксе и слышали это объявление своими ушами?

– Я же говорил, после того, как мне череп проломили, мне пришлось всему заново учиться, про себя все узнавать и…

– Не врите, Дерек. Такое не узнаешь. Такое можно только вспомнить. Сомневаюсь, что в семьдесят девятом вы дневник вели и записали туда свои впечатления от матча. И вот еще что – зачем вы звонили Джозефу Видеру тем самым утром, когда якобы обнаружили жену в прихожей? Когда вы с ним на самом деле познакомились? Как и когда вы с ним договорились, что по результатам медицинского освидетельствования вас признают невменяемым?

Симмонс невозмутимо курил, не спуская с меня глаз. Морщины на щеках проступили четче.

– На вас жучок, что ли? – наконец спросил он.

– Нет.

– А если я проверю?

– Я вам сам покажу.

Я встал, распахнул полы пиджака, медленно расстегнул рубашку и повернулся:

– Видите? Никаких жучков.

– Ну ладно тогда…

Я снова сел на диван, дожидаясь, когда Симмонс заговорит. Наверняка он долго ждал случая рассказать кому-то обо всем, что произошло на самом деле. И разумеется, если бы он уехал, то уже не вернулся бы. Я часто встречал таких типов. Мне было хорошо знакомо четкое осознание того, что человек готов поделиться правдой, – в такие минуты будто раздается щелчок отпираемого сейфа, в замке которого набрали нужную комбинацию. Торопить признание нельзя, оно приходит само собой, в свое время.

– Да, здóрово вы все просчитали… – неторопливо произнес Симмонс. – А откуда вы знаете, что я Видеру в тот день звонил?

– Я проверил список телефонных номеров. Видер тогда только купил дом, фамилию абонента сменить не успели, а бывший владелец, Джесси Э. Бэнкс, умер. Следователи проверили список, но, узнав о смерти Бэнкса, не придали этому значения. Впрочем, даже если бы имя Видера и всплыло, то к делу оно отношения не имело. А вот с вашей стороны это был опрометчивый поступок. Зачем вы из дома Видеру звонили? Телефонных будок поблизости не оказалось?

– Я не хотел из дома выходить, – ответил он, затушив докуренную до фильтра сигарету. – Боялся, что меня увидят, а профессора надо было предупредить до того, как полицейские объявятся. Я же не знал, что меня не сразу арестуют.

– Вы ее и убили, верно? Жену свою?

Он помотал головой:

– Нет, хотя она того заслуживала. Я же говорю, нашел ее в луже крови. Она, стерва, мне изменяла…

Дерек говорил не меньше получаса.

После того как за год до окончания школы его отправили в психушку, жизнь его пошла наперекосяк. Все считали его сумасшедшим, одноклассники сторонились. В колледж он поступать не стал, устроился чернорабочим. Отец его бросил и куда-то уехал. Дерек остался один и лет десять жил уныло и скучно. Он принимал таблетки, прописанные психиатрами, но от лекарств возникали мерзкие побочные эффекты, и в конце концов лечение он забросил.

А спустя девять лет после окончания школы он встретил Анну, и все чудесным образом изменилось – во всяком случае, поначалу. Дерек утверждал, что они любили друг друга. По словам Дерека, Анна выросла в детском доме на Род-Айленде, в восемнадцать лет бродяжничала, связалась с какими-то подозрительными типами и в девятнадцать стала проституткой в Атлантик-Сити. Они познакомились на парковке у мотеля в Принстоне, где Дерек чинил отопление.

Он забрал Анну к себе, они стали любовниками, а две недели спустя в дом пришли двое вооруженных громил и заявили, что Анна им задолжала. Дерек, ни слова не говоря, снял со счета в банке все свои сбережения – пять тысяч долларов – и отдал деньги. Громилы пообещали не трогать Анну, этим все и закончилось. Два месяца спустя, перед Рождеством, Дерек сделал Анне предложение, и она согласилась выйти за него замуж.

Сначала все шло хорошо, но через два года его жизнь превратилась в ад. Анна стала пить и постоянно изменяла мужу с первыми встречными – ей было все равно, знает об этом Дерек или нет. На людях она вела себя примерно, а наедине с Дереком оскорбляла и унижала его, обзывала психом, упрекала за отсутствие денег, угрожала бросить.

– Вообще-то, она была редкой стервой, – объяснял Симмонс. – Я как-то сказал, что хорошо бы детей завести, а она ответила, что не собирается психов плодить. Значит, я ее пригрел, суку эдакую, женился на ней, а она… Но я все сносил, как дурак. Я от нее был без ума. Сам бы я ее ни за что не бросил, все время боялся, что она с каким-нибудь хахалем сбежит. Выставила меня на посмешище перед всеми. Как со мной кто из парней на работе заговаривал, так я и думал, уж не спала ли она с ним. И все равно выгнать не мог.

А потом Симмонс заметил, что поведение жены изменилось – она стала лучше одеваться, красилась, следила за собой, перестала пить и скандалить, но на мужа по-прежнему не обращала внимания. Приходила домой поздно, уходила рано, так что друг с другом они почти не виделись и не разговаривали.

Вскоре Симмонс узнал, в чем дело.

– Мне надоела вся эта тягомотина, я стал за Анной следить, – сказал он. – Вот и увидел, как она в гостиницу с каким-то типом отправилась. Даже тогда я ей ничего не сказал, думал, он ее бросит, как обычно. Я хорошо помнил, как паршиво одному жить, поэтому надеялся на лучшее.

– И кто же это был?

– Джозеф Видер – богатый и знаменитый. Не знаю, чего ради он с моей женой связался. Он ведь ее лет на тридцать старше был. Где и когда они познакомились, я тоже не знаю – наверное, в кафе, где она официанткой работала. Туда часто студенты и преподаватели университетские приходили. Хотя я в дурке и сидел, но ведь не полный же идиот – сразу понял, что Видер на скандал нарываться не станет.

Догадываясь, что в убийстве жены первым делом обвинят его, Симмонс позвонил профессору, пригрозил рассказать полиции о связи Видера с Анной, упомянул о своем пребывании в психиатрической больнице и попросил, чтобы экспертная комиссия признала его невменяемым.

Спустя неделю его действительно арестовали и обвинили в убийстве жены. По результатам медицинского освидетельствования Симмонса признали невменяемым и отправили в психиатрическую лечебницу Трентона, где его часто навещал Видер – якобы из чисто научного интереса. Через три месяца Симмонса должны были выпустить, но, к несчастью, один из пациентов проломил ему череп.

– Когда я пришел в себя, то никого не узнавал и не помнил, как очутился в больнице. Я даже имени своего не помнил. Меня долго обследовали, пришли к выводу, что я не притворяюсь. Я и вправду все позабыл, даже Видера считал просто одним из врачей, который по доброте душевной надо мной сжалился и пообещал лечить меня бесплатно. Меня перевели в больницу Марлборо, я там целый год пробыл, но память не возвращалась. Ну, мне рассказали, кто я, кто мои родители, какую школу я закончил и прочее – про смерть матери, про психиатрическую больницу, про тяжелую работу, про жену-изменницу, про то, что меня в убийстве подозревали. В общем, мне надоело, и я решил с мерзкой жизнью неудачника распрощаться, все заново начать. Экспертная комиссия под председательством Видера постановила меня освободить. Жить мне было негде, и Видер нашел для меня жилье недалеко от своего особняка, на работу взял, вроде как сторожем и домашним мастером. Дом у него был старый, там всегда починка требовалась. Ретроградная амнезия – странная штука: про себя ничего не помнишь, а умения и навыки остаются. Вот и я чинить и ремонтировать умел, но не знал, где и как этому научился.

Дерек якобы считал Джозефа Видера чуть ли не святым: профессор следил за ходом его выздоровления и лечением, ежемесячно выплачивал жалованье, брал с собой на рыбалку и раз в неделю приглашал в гости, а однажды привел его в университет и провел с ним сеанс гипноза, но о результатах ничего не рассказывал.

В марте 1987 года Дерек сидел дома перед телевизором и, переключаясь с канала на канал, случайно увидел в новостях сообщение о самоубийстве в округе Берген. «Ох, это ж Стэн Мартини», – подумал он, увидев фотографию погибшего, и только потом сообразил, откуда знает Стэна: они вместе работали в бригаде ремонтников на фирме «Сименс». Стэн женился чуть позже Дерека и переехал в другой штат.

Симмонс сразу же понял, что это означает: он сам вспомнил то, о чем ему никто не рассказывал.

– Прям как торкнуло, так и воспоминания хлынули фонтаном, словно нефть из скважины в Техасе! Нет, словами такого не объяснишь. Перед глазами вся прошлая жизнь замелькала, будто фильм на быстрой перемотке.

Сначала он хотел позвонить своему благодетелю, но, вспомнив, что ночь на дворе, не стал беспокоить Видера. Потом, испугавшись, что снова все забудет, схватил блокнот и стал записывать воспоминания.

Симмонс встал и предложил прогуляться по двору, ноги размять. Мне выходить никуда не хотелось – вдруг он где-то оружие припрятал, – но я послушно последовал за ним, чтобы не вызывать лишних подозрений. Симмонс был крупнее меня, и в драке мне с ним не сладить. Интересно, заметил ли он пистолет в кармане моего пиджака.

Я вышел в захламленный дворик, где из земли торчали редкие кустики травы и обломки плитки, которой когда-то были вымощены дорожки. Симмонс вздохнул полной грудью, закурил очередную сигарету и, не глядя на меня, продолжил:

– Вот так я все сразу и вспомнил – и как мы с Анной встретились, и как вначале жили душа в душу, и как она мне стала изменять, как надо мной глумилась, как я узнал, что она любовь крутит с этим профессором… А потом – убийство, и как я Видеру звонил, и как меня арестовали, и что в психушке случилось. Я собрал таблетки, которые Видер мне прописал, пошел в аптеку и спросил, для чего они, а аптекарь мне объяснил, что они от простуды и от несварения желудка. Ну, я сразу понял, что никакой Видер не благодетель и не святой, а просто боится, что я все вспомню, поэтому меня под присмотром держит. У меня прямо голова кругом пошла… Я почти неделю из дома не выходил, а потом Видер пришел меня навестить, только я ему сказал, мол, у меня голова болит, я спать хочу. Лучше б я ничего не вспоминал, честное слово.

– А Видер ничего не заподозрил?

– Нет, ему не до того было. Да он меня за человека не считал, будто я невидимка какой. Видно, больше не боялся, что я все вспомню. В Европу хотел переехать.

– А потом вы его убили.

– Ну, как память вернулась, я об этом подумывал, только не хотелось снова в дурку или в тюрьму загреметь. А в тот день я свой ящик с инструментом у Видера в доме оставил – днем бачок в туалете чинил, там и забыл. Профессор меня обедом накормил, и я ушел. А потом вспомнил, что наутро мне инструмент понадобится, вернулся к Видеру, только в дверь звонить не стал, обошел дом, заглянул в окно – а там свет горит, студентик этот в гостях.

– А Фрэнка Спэла вы во дворе не видели?

– Нет. Судя по всему, мы чудом разминулись. Я вернулся к парадному входу, открыл дверь своим ключом, а ящик с инструментом в прихожей стоял, под вешалкой, – Видер его в туалете нашел и вынес. За разговором профессор даже не услышал, как я приходил. Ну, я ящик взял и вернулся домой. Помню, по дороге еще подумал, мол, если вдруг что случится, то студентик этот главным подозреваемым окажется – он же был без памяти влюблен в девицу, за которой профессор ухлестывал. Так вот, часам к одиннадцати я зашел в бар, на всякий случай, для алиби, поболтал с барменом, тот уже закрывать заведение собрался. Он часов не носил, и в баре часов тоже не было. Перед уходом я ему и говорю, мол, слышь, Сид, полночь уже, пора и по домам. А когда копы его допрашивали, он так и сказал, что я в полночь ушел, – и не вспомнил, что я ему сам про полночь наплел. В общем, тогда я еще не знал, что делать. Прямо как во сне… ох, не знаю, как объяснить. Во-первых, я думал, что студентик у профессора заночует – снег же шел, все дороги замело. За пару месяцев до того я машину ремонтировал, нашел в бардачке кистень, прикарманил его на всякий случай – хорошая вещь, знаете ли.

– Да, у меня в семидесятых такой был.

– Ну вот, я вернулся к профессорскому дому, тихонько дверь открыл, вошел. Гляжу – в гостиной свет горит, а профессор на полу растянулся, в кровище, морда вся распухшая, живого места нет. Окна настежь распахнуты… Я окна закрыл, свет выключил – у меня фонарик с собой был. – Симмонс наконец-то взглянул на меня. – Я и решил, что это студентик его обработал, что они-таки поссорились и драку затеяли. Причем ясно было, что это не просто мордобой, а смертоубийство: если бить с умом, посильнее – бац! и все, покойник. И фиг его знает, как тут быть. Одно дело – избить того, кто всю жизнь меня дурил и другом притворялся, а сам жену мою тискал и в дурку меня запер. А как пристукнуть того, кто и так еле дышит, того и гляди концы отдаст? Наверное, я б потихоньку убрался восвояси или, может, «скорую» бы вызвал… В общем, я наклонился, фонариком посветил, а Видер глаза открыл и посмотрел на меня этим своим странным взглядом. Тут я и вспомнил, как за Анной следил, как они в номер вошли, а я, как дурак, прокрался по лестнице и ухо к двери приложил, будто не знал, чем они там занимаются. А стерва эта надо мной измывалась, импотентом обзывала! Меня, того, кто ее с улицы подобрал! Так оно все одно к одному и сложилось. Я профессора кистеньком приложил, изо всех сил, потом дверь запер и домой пошел. А по дороге кистень в реку выбросил. Как спать лег, представил себе Видера в луже крови, и прямо на душе полегчало. И совесть меня не мучает, что я профессора прикончил. Наутро я снова пришел к профессору, а остальное вы знаете. Все это время я считал, что это студентик профессора избил. А вообще я обо всем этом и думать забыл, пока журналист не объявился со своими вопросами. Дело прошлое, вспоминать о нем ни к чему. Вот и все.

– Патологоанатом утверждает, что Видер умер только через два часа. Его можно было спасти, если бы вы «скорую» вызвали.

– Ну, мало ли что он утверждает. Я точно знаю, что он сразу откинулся. Да и какая разница.

– А перед уходом вы в шкафах и тумбочках не рылись? Бумаги по дому не разбрасывали?

– Нет, я сразу ушел.

– Точно?

– Ага.

Я помолчал, размышляя, стоит ли продолжать, но потом все-таки решился:

– Дерек, я тут подумал… Вы же так и не узнали, кто вашу жену убил…

– Не-а, так и не узнал.

– И вас это не волнует?

– Может, и волнует. А что с того?

– Да так, странно все это. Любимая женщина лежит в луже крови, а вы первым делом звоните ее любовнику и просите вас выручить. Полицию вы вызвали только через восемь минут после звонка Видеру. А скажите, профессор вам поверил? Вы с ним об убийстве говорили?

Симмонс вытащил из кармана пустую пачку, задумчиво поглядел на нее и сказал:

– У меня в мастерской еще есть.

– Дерек, вот только не надо глупостей, – предупредил я.

– Каких еще глу… – удивленно начал он и рассмеялся. – Поздновато нам в ковбоев играть. Я в доме оружия не держу, мне оно ни к чему.

Он ушел в мастерскую, а я опустил руку в карман, медленно снял пистолет с предохранителя и поудобнее перехватил рукоять: за тридцать лет службы в полиции я ни разу ни в кого не стрелял.

Сквозь застекленную веранду видно было, как Дерек перебирает инструменты на верстаке, потом роется в ящиках. Немного погодя он вернулся, сжимая пачку сигарет большим и указательным пальцем.

– Вот, видите? И нечего руки в карман совать. У вас же там пистолет, верно?

– Верно.

Он закурил, сунул пачку в карман и вопросительно взглянул на меня:

– И что теперь? Копам я всего этого рассказывать не собираюсь.

– Знаю.

– По-вашему, это я Анну убил?

– Да. Я с материалами следствия ознакомился, там про Анну много написано. Дерек, она никогда проституцией не занималась. Когда вы познакомились, она два года как работала в кафе «У Руби» в Атлантик-Сити. Все о ней отзывались как о вежливой и смышленой девушке. Все остальное вы выдумали – и громил, которые у вас деньги отобрали, и распутное поведение, и насмешки, и издевательства. Все это – плод вашего воображения. И с профессором у нее ничего не было, – скорее всего, она к нему за помощью обратилась. Скажите, когда к вам память вернулась, у вас кошмары начались, правда?

Он посмотрел мне в глаза, закусил губу и произнес:

– Все, некогда мне с вами разговаривать. Мало ли чего вы там себе напридумывали. Мне еще вещи собирать надо.

– А теперь пора начать матч, да, Дерек?

Он наставил на меня указательный палец, будто дуло пистолета:

– А вы сообразительный.

В дверях я спросил его:

– Дерек, а когда Леонора в Луизиану уехала?

– Недели две назад, а что?

– Да так, ничего. До свидания.

Он буравил меня взглядом до тех пор, пока я не свернул за угол, где оставил машину. К счастью, он плохо представлял себе современные технологии прослушки – микрофон, встроенный в обычную ручку, все это время оставался в нагрудном кармане моего пиджака.

Выезжая с Визерспун-стрит, я услышал вдали полицейские сирены. Где-то в материалах дела Симмонса мне встретилось упоминание о том, что его отец якобы переехал в другой штат, однако отыскать его следов никому не удавалось. Интересно, проверили ли полицейские это утверждение. А еще Симмонс сказал, что Видер проводил с ним сеанс гипноза. Знал ли профессор, на какие злодеяния способен его пациент? Как он мог доверить ему ключи от дома? Неужели он считал, что амнезия Симмонса необратима и что он безопасен, как обезвреженная бомба? А бомба-то и взорвалась…

По дороге в аэропорт я вспомнил рабочее название книги Флинна и ярмарочные развлечения моего детства – балаганы кривых зеркал с лабиринтами отражений, в которых трудно было разобрать, где правда, а где ложь.

В сумерках я выехал на 95-ю трассу, размышляя о предстоящей встрече с Дианой. Я волновался, как перед первым свиданием. Я вытащил пистолет из кармана пиджака, щелкнул предохранителем и спрятал «беретту» в бардачок, довольный тем, что за всю свою службу в полиции не сделал ни единого выстрела.

Очевидно, что со временем я забуду и об этом деле, и обо всем том, что случилось в моей жизни, обычной и непримечательной, как у всех. Очень хотелось уберечь от цепких лап Альцгеймера единственное воспоминание – вот об этой спокойной поездке в аэропорт, на встречу с Дианой, в надежде на то, что она останется со мной.

Диана прилетела с небольшой дорожной сумкой, какие берут с собой в короткие поездки. Мы увидели друг друга издалека. Я стоял у книжного киоска, она подошла ко мне, и я поцеловал ее в щеку. Диана сменила цвет волос, прическу, духи и костюм, но улыбалась мне по-прежнему ласково.

– Ты налегке приехала, – заметил я, беря у нее сумку.

– Все остальное на следующей неделе привезут, – ответила она. – Я, вообще-то, надолго, так что подруга твоя пускай вещички собирает, чтоб духу ее здесь не было.

– Ты про Минни-Маус? Она меня бросила, сказала, что любит Микки.

Держась за руки, мы подошли к машине и уехали домой. По дороге Диана рассказывала мне о сыне, о его жене и о нашей внучке. Я вел машину, слушая родной голос, и все мысли об убийстве, мучившие меня в последнее время, исчезали одна за другой, разлетались по трассе, как страницы рукописи на ветру.

Эпилог

О Дереке Симмонсе узнали во всех уголках США, даже в захолустном алабамском городке. Спустя несколько дней после публикации этой сенсационной новости я улетел в Лос-Анджелес, на встречу с телепродюсером. Заодно мне хотелось увидеться с Джоном Келлером, недавно переселившимся в Калифорнию, – он снимал дом в округе Ориндж. Неожиданно мне позвонила Данна Ольсен.

– Здравствуйте, Питер, – сказала она. – Вы меня помните?

– Да, конечно, – ответил я.

После краткого обмена любезностями Данна заявила:

– Знаете, Питер, а ведь я вам тогда солгала. Рукопись Ричарда я прочла незадолго до его смерти, но не хотела, чтобы ее публиковали. Понимаете, я очень расстроилась. Я и не представляла, какое глубокое чувство Ричард испытывал к Лоре Бейнс. Оказывается, он ее всю жизнь любил, до самой смерти. Это нечестно. Это просто предательство. И я почувствовала себя старой клячей. Я ему была не нужна, он жил со мной потому, что ничего лучшего не подвернулось. Я о нем заботилась, души в нем не чаяла, дурацкие выходки терпела… А он до последнего дня свою проклятую книгу писал, о Лоре…

Я стоял на Роузвуд-авеню, у ресторана, где должен был встретиться с продюсером.

– Мисс Ольсен, – начал я, – учитывая недавние события, то есть арест Дерека Симмонса, мне кажется, что…

– Нет-нет, я к вам не по делу обращаюсь, – торопливо сказала она. – Я прекрасно понимаю, что рукопись вас больше не интересует. Просто Ричард очень хотел, чтобы ее опубликовали, ведь он всю жизнь мечтал о писательской карьере. Публикация книги его бы обрадовала. Теперь я понимаю, что надо было сразу вам рукопись прислать. Жаль, что он не дожил до этого дня.

Я растерянно молчал. Версия, изложенная в рукописи Ричарда, хоть и основывалась на реальных событиях, но оказалась ошибочной – автора подвело воображение. Джон Келлер узнал обо всем от Роя Фримена, о котором писали теперь все газеты: «Детектив на пенсии раскрывает преступление двадцативосьмилетней давности». Сейчас Фримен, скрываясь от назойливых журналистов, переехал в Сиэтл, к бывшей жене. Джон послал мне подробное объяснение по электронной почте, так что никаких загадок в деле больше не оставалось.

Говорить об этом Данне не имело смысла – она и сама это знала.

– Да-да, конечно, присылайте, – сказал я и приветственно махнул рукой продюсеру, подходившему к ресторану, – огромные солнечные очки с зелеными стеклами делали его похожим на гигантского кузнечика. – У вас адрес моей электронной почты сохранился? Я завтра вернусь в Нью-Йорк и распечатаю.

Продюсер меня заметил, но шага не прибавил и в ответ не помахал – шел неторопливо, с достоинством, исполненный собственной значимости.

Мисс Ольсен подтвердила, что адрес электронной почты у нее сохранился и пообещала немедленно отправить мне письмо.

– Незадолго до смерти Ричарду было очень плохо, – сказала она. – По последним главам рукописи это заметно. Там говорится… В общем, вы сами все поймете.

Вечером Джон Келлер заехал за мной в гостиницу – загорелый, обросший двухнедельной щетиной, которая ему шла.

На ужин он заказал столик в модном японском ресторане «Шугарфиш» на Седьмой Западной улице. Официанты то и дело приносили нам крошечные тарелочки с какими-то неизвестными мне и неописуемыми яствами.

– Ну надо же! – воскликнул Джон, узнав о моем разговоре с Данной Ольсен. – Подумать только, если б она сразу прислала тебе рукопись, то ты не отправил бы меня проверять эту историю, я бы не вышел на Фримена, а он бы не поднял материалы старых дел и мы никогда не узнали бы всей правды.

– Да, но зато книгу Флинна напечатали бы.

– Но ведь она – чистый вымысел.

– А кого это волнует? Кстати, Ричарду Флинну всю жизнь не везло – книгу его так и не опубликуют.

– Тоже верно, – вздохнул он и поднял чашечку саке. – Так выпьем же за Ричарда Флинна, которому всю жизнь не везло.

Мы выпили за Флинна, и Джон стал увлеченно рассказывать мне о своей новой жизни и о работе на телевидении. Сериал, в который Джона пригласили сценаристом, пользовался успехом у зрителей, и Джон надеялся, что останется в Калифорнии еще на один сезон. Я порадовался за приятеля.

Рукопись я так еще и не прочитал. Вернувшись в Нью-Йорк, я распечатал документ, полученный по электронной почте, – 248 страниц шрифтом «Таймс нью роман», кегль 12 пунктов, через два интервала, – сложил его в папку и оставил на столе, где он лежит до сих пор, как череп в средневековой монашеской келье, напоминая о том, что жизнь коротка, а смерть все рассудит.

Скорее всего, Ричард Флинн до самого конца пребывал в заблуждении. Вероятно, Лора Бейнс на самом деле украла рукопись и оставила профессора умирать, но любовницей Видера она не была. Дерек Симмонс ошибался, предположив, что Ричард Флинн избил профессора и сбежал через окно. Джозеф Видер заблуждался, считая, что между Лорой Бейнс и Ричардом Флинном существуют интимные отношения. Все участники тогдашних событий ошибались и оценивали происходящее, рассматривая его сквозь стекло своих желаний, не подозревая, что это стекло – зеркальное.

Великий французский писатель однажды заметил, что рассудочная память о прошлом ничего не сохраняет из реального прошлого[18]. Пожалуй, он был прав.

Благодарности

Хотелось бы выразить глубокую признательность всем тем, кто помог мне при написании этой книги.

Мой литературный агент, Марилия Саввидес из агентства Peters, Fraser and Dunlop, не только выловила мой роман из самотека, но и помогла довести его до ума. Огромное спасибо за все.

Франческа Патак из издательства Century и Меган Рид из издательства Emily Bestler Books великолепно отредактировали текст, и процедура оказалась весьма приятной. Мне очень повезло. Я благодарен и сотрудникам издательских домов Penguin Random House в Великобритании и Simon amp; Schuster в США. Франческа и Меган, спасибо за все ваши мудрые предложения – они значительно улучшили рукопись.

Рейчел Миллс, Александра Клифф и Ребекка Уирмут за несколько недель продали международные права на публикацию моего романа в какое-то немыслимое количество стран. Спасибо большое!

Мой друг Алистер Иэн Блит помог мне удержаться на плаву в бурном океане английского языка – весьма нелегкая задача. Спасибо.

И наконец, упомяну о самом главном помощнике: моей жене Микаэле, которой и посвящается этот роман. Если бы не ее уверенность в моих силах, я наверняка бы давным-давно забросил писательскую деятельность. Микаэла всегда напоминает мне о моем истинном призвании.

И благодарю тебя, о читатель, за то, что из множества книг ты выбрал мою. Сегодня, как заметил еще Цицерон, дети больше не слушают родителей, а книги пишут все.

Послесловие автора

Я родился в семье с румынскими, венгерскими и немецкими корнями и вырос в Фэгэраше, городке на юге Трансильвании, в Румынии. Рассказы я начал писать лет с десяти, но лишь три года назад решил полностью посвятить себя литературной деятельности.

Мой первый рассказ был опубликован в 1989-м, а еще через два года вышел мой первый роман под названием «Кровопролитие» – он пользовался успехом у читателей и за год разошелся в сотне тысяч экземпляров. Еще через два месяца вышел из печати политический триллер «Командос для генерала», действие которого происходило в Италии. В общей сложности, прежде чем я четыре года назад уехал за границу, в Румынии было опубликовано пятнадцать моих книг.

Черновик этого романа – первого, написанного мною по-английски, – создавался с февраля по май 2014 года. Он подвергся многочисленным переработкам, а потом я разослал рукопись в десяток литературных агентств, но отовсюду получил отказы без объяснения причин. Еще раз переработав роман, я решил попытать счастья в нишевых издательствах.

Со мной связался Роберт Питт, основатель и владелец издательского дома Holland House Books в городе Ньюбери, сказал, что рукопись ему очень понравилась, и предложил встретиться. Спустя две недели, в четверг, мы встретились в кафе. Роберт объяснил, что книгу лучше издавать не у него – аванса он мне выплатить не сможет, роман выйдет небольшим тиражом и так далее… Поначалу я решил, что он шутит, но тут он поинтересовался, отчего я не обратился к литературным агентам. Я объяснил, что литературные агентства принять рукопись не согласились, однако он уговорил меня попробовать еще раз.

На следующий день я отправил заявку еще в три английских литературных агентства, в частности в Peters, Fraser and Dunlop. Два дня спустя Марилия Саввидес попросила меня прислать полный текст романа, а еще через три дня согласилась стать моим представителем. Она утверждала, что мою книгу ждет огромный успех. Конечно же, меня это очень воодушевило, однако же здорового скептицизма я не утратил. К моему несказанному удивлению, спустя неделю выяснилось, что моим романом заинтересовались издатели в десяти странах. Все произошло с пугающей быстротой, и на сегодняшний день права на издание моей книги проданы в тридцать стран. Спасибо вам, Роберт Питт, за вашу честность и прямоту.

Первая задумка возникла у меня года три назад, когда из Румынии ко мне в Рединг приехали погостить мать и старший брат. В одной из бесед я заметил, что помню, как в детстве был на похоронах какого-то румынского футболиста, трагически погибшего в автокатастрофе. Мама возразила, что в то время я был очень мал и на кладбище меня не взяли, однако я продолжал настаивать, что помню открытый гроб и футбольный мяч на груди покойного. Мама согласилась, что так оно и было, но что эта подробность мне известна, скорее всего, из рассказов отца.

Эта забавная история о способности нашего разума подменять и расцвечивать воспоминания и стала зерном моего романа. А вдруг мы действительно забываем о случившемся, подменяем реальные события выдуманными? А вдруг наше воображение способно преобразить объективную реальность, превратив ее в нечто иное, существующее только в нашем уме? А вдруг человек не лжет сознательно, просто его рассудок, как сценарист или режиссер, переписывает действительность по своему усмотрению? Вот об этом я и написал свою «Книгу зеркал», сделав ее сюжетом убийство, якобы произошедшее в Принстоне в конце 1980-х годов.

По-моему, в детективном романе главное не кто убил, а почему. Я считаю, что читателей интересует не столько личность убийцы, сколько мотивы самого преступления, какими бы неожиданными поворотами сюжета ни блистала книга. По-моему, любой автор всегда стремится к тому, чтобы создать чарующую историю, окутанную тайной, и облечь ее в литературную форму.

Э. О. Чировици

Примечания

1

Ирангейт, скандал Иран-контрас, – политический скандал в США в середине 1980-х гг, связанный с участием администрации США в тайных поставках оружия в Иран и финансированием никарагуанских повстанцев-контрас. Расследование велось с ноября 1986 г. по июль 1993 г. и завершилось публикацией отчета в январе 1994 г.

2

Джессика Маклюр Моралес (р. 1986) упала в колодец вентиляционной шахты 14 октября 1987 г.; операция по спасению ребенка длилась почти двое суток и непрерывно транслировалась по новостному каналу Си-эн-эн.

3

Билл Фризелл (р. 1951) – американский гитарист, композитор и аранжировщик, работающий в различных стилях, от классики и джаза до прогрессивного фолка и кантри.

Сесил Тейлор (р. 1929) – американский пианист и поэт, один из основоположников фри-джаза.

Sonic Youth – нью-йоркская группа экспериментального и шумового рока, основанная в 1981 г.

4

«Макс, любовь моя» (Max, Mon Amour) – фильм о любви жены английского дипломата к шимпанзе по кличке Макс, снятый в 1986 г. режиссером Нагисой Осима и представленный на Каннском кинофестивале.

5

У. Шекспир. Макбет. Акт V, сцена 5 (перев. М. Лозинского).

6

Статлер и Уолдорф, персонажи юмористической телепрограммы «The Muppet Show» (1976–1981).

7

«Larry King Live» – популярная телепрограмма на канале Си-эн-эн с 1985 по 2010 г.; в каждом выпуске ведущий, Ларри Кинг, брал интервью в прямом эфире у видных политиков, бизнесменов, актеров и прочих знаменитостей.

8

Заключительная реплика Рика Блейна (Хамфри Богарт) в фильме «Касабланка» (1942).

9

Книга, опубликованная в 1980 г. («Michelle Remembers») канадским психиатром Лоренсом Паздером со слов его пациентки (впоследствии жены) Мишель Смит.

10

Аллюзия на первое предложение рассказа К. Воннегута «Гаррисон Бержерон».

11

Пеликан – в христианстве символ милосердия и самопожертвования.

12

Имеется в виду статья 730 «О психической вменяемости обвиняемого» из уголовного законодательства штата Нью-Йорк.

13

Дон Уильямс (р. 1939) – американский кантри-певец; речь идет о песне «Она меня совсем не знала» («She Never Knew Me»), написанной Бобом Макдилом и Уэйлендом Холифилдом для альбома Уильямса «Harmony» (1976).

14

Турман Ли Мансон (1949–1979) – кетчер и капитан бейсбольной команды «Нью-Йорк янкиз», погиб в авиакатастрофе 2 августа 1979 г.

15

Фрэнк Кеннеди, второй муж Скарлетт О’Хары (см.: Маргарет Митчелл. Унесенные ветром, гл. 35).

16

Имеется в виду Джон Хинкли (р. 1955), который 30 марта 1981 г. стрелял в президента Рональда Рейгана у гостиницы «Хилтон» в Вашингтоне.

17

Перси Следж (1940–2015) – американский певец (блюз, соул, госпел); имеется в виду его композиция «The Dark End of the Street» (1967).

18

Парафраз строк из романа Марселя Пруста «В сторону Свана».

Content

Э. О. Чировици
Книга зеркал
Роман

Часть первая Питер Кац

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Часть вторая Джон Келлер

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Часть третья Рой Фримен

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Эпилог

Благодарности

Послесловие автора

Примечания