Светлана Мерцалова

Отзвук прошлого

Пролог

Вилла «Магнолия» словно парила над городом, поражая своей роскошью…

Элегантный розовый особняк с белыми колоннами был окружен цветущим садом. От кованых ажурных ворот к парадному входу вела круговая подъездная аллея, обсаженная кипарисами. С веранды открывался прекрасный вид – лазурная гладь моря и парящие в небе чайки…

По одной из легенд, особняк был построен банкиром и меценатом бароном Штицбергом для актрисы Матильды Беккер. Долгие годы барон был влюблен в нее до безумия. Матильда же оставалась холодна к барону, но дорогие подарки принимала. Барон Штицберг в конце концов разорился и пустил себе пулю в рот. Матильда продолжала безмятежно жить, не чувствуя угрызений совести. К слову сказать, она их никогда не чувствовала…

Из-за Матильды Беккер мужчины теряли голову, разорялись, стрелялись. Все, кто осмелился любить ее, изначально были обречены, но сильнее всех была обречена сама Матильда…

«Вилла „Магнолия“

Часть первая

Мутный рассвет осветил поблекший и обшарпанный фасад здания. Время безжалостно наложило свой отпечаток: розовые краски потускнели, стекла витражей помутнели, кипарисовая аллея засохла – и это все, что осталось от виллы «Магнолия». Подъездная аллея заросла крапивой. Магнолии и розы погибли. Их вытеснили корявые кусты можжевельника и цепкие колючки ежевики. Плети плюща сплошь опутали деревья, карабкались по стенам и даже пытались пробраться внутрь, заглушив все вокруг. Годы уничтожили великолепие этого дома, кругом царил лишь дух запустения…

Белый спортивный автомобиль на всей скорости свернул с трассы, направляясь к усадьбе.

– Странно, что я ничего не знала об этом особняке. Почему от нас все скрывали? – спросила Анна.

– От меня мама ничего не скрывала, а ты отдалилась, – ответила Вера. – И так расстроила маму, когда ушла из дома…

– Давай по существу! Все, что ты сейчас скажешь, я знаю, – поморщилась Анна. – Я тебя спросила про особняк, разве нет?

– Я не знаю всей истории, но что-то нехорошее преследует дом с самого начала, – ответила Вера и снизила скорость.

Наклонившись вперед, Анна пристально вглядывалась сквозь лобовое стекло:

– Это все предрассудки! Мать, сколько я помню, всегда была чем-то напугана.

Впереди открылась заросшая высокой травой и крапивой лужайка. Чугунные ворота были настежь открыты.

– Вот и вилла «Магнолия», – кивнула Вера.

Наконец-то Анна увидела дом, скрытый простиравшимся во все стороны от ажурных ворот, садом. В бледном утреннем свете все вокруг казалось таинственным.

– Не может быть! Какая красота! Всю жизнь мечтала о таком доме!

Вера затормозила впереди стоящего черного «мерседеса».

– Наш адвокат уже здесь. Вот и он, – высунувшись в окно, Вера помахала рукой.

Непонятно откуда возникла высокая мужская фигура в темном костюме. Он открыл дверь и помог Вере выйти из машины. Она коротко представила присутствующих друг другу:

– Добрый день! Позвольте представить вам мою сестру Анну, а это – Лев Борисович.

– Очень приятно, – поклонился Лев Борисович.

У него был низкий, приятный голос, который действовал словно успокоительное. Седые, коротко стриженые волосы, светлые глаза, скрытые за очками в роговой оправе. В руке он держал кожаную папку.

– Приглашаю вас осмотреть дом изнутри, – предложил он.

– Что-то не хочется заходить в дом, – замедляя шаг, сказала Вера.

– Ты права – там все кишит нечистью, – страшным голосом прошептала Анна и засмеялась. – Вперед, трусиха!

Вера вскрикнула, но проследовала внутрь. Первое с чем они столкнулись, открыв дверь, был запах: воняло так, будто что-то протухло. Анна поморщилась и прокомментировала:

– Ощущение, что некто испустил дух и уже начал разлагаться.

– Нужно проветрить, это устранит причину запаха. Не волнуйтесь! Такие дома в короткий срок приходят в запустение, если нет должного ухода. Если вы не против, продолжим осмотр?

– Мы не против, – ответила Анна.

Лев Борисович пошарил по стене в поисках выключателя, и все услышали, что он щелкает им без всякого успеха.

– Заходите, – пригласил он, широко открыв дверь. – Опять что-то с проводкой. Придется воспользоваться свечами.

Адвокат подошел к консольному столику, где уже были приготовлены свечи со спичками. Он зажег первую свечу, но она затрещала и потухла.

– Плохая примета, – озираясь, прошептала Вера. – Что-то нехорошее в доме…

Лев Борисович успокоил:

– Ничего необычного – тут сплошь сквозняки.

Вторая свеча тоже сразу потухла. Вера вздрогнула и вскрикнула:

– Это порча!

– Не причитай! – цыкнула на нее Анна.

Она сдвинула свечи ближе к стене и, не торопясь, зажгла одну за другой. Свечи ярко вспыхнули, и причудливые тени заплясали на потолке и зеркалах.

– Все выглядит лучше, чем я ожидала, – оглядываясь, произнесла Вера.

Коридор был обшит деревянными панелями, искусный витражный потолок выполнен в египетском стиле. Диван с парчовой обивкой, консольный столик, канделябры – все было отмечено печатью старины. Широкая винтовая лестница темного дерева, изгибом исчезающая в темноте. Правда, полировка на деревянных поверхностях была поцарапана, паркет кое-где почернел, в других местах вздулся…

Было заметно, что время от времени кто-то заходил сюда, протирал пыль и отапливал помещение, иначе бы вся обстановка покрылась плесенью.

– Могу я приступить к делу? – спросил Лев Борисович.

Сестры молча кивнули. Адвокат расстегнул молнию на кожаной папке и достал бумаги.

– Я прочту вам завещание без всяких вступлений и предисловий.

Он взял со стола первый лист, откашлялся и начал читать. Анна, как ни пыталась вникнуть в суть, так и не могла сосредоточиться. Ее преследовало чувство, будто это место знакомо, но такого не может быть! Она впервые узнала об особняке пару недель назад. Она еще раз оглянулась: несмотря на весь хаос, дом ее притягивал.

– Тут содержится полный перечень оставленного вам наследства. Изучите эти бумаги вместе на досуге. Большая часть продана, чтобы оплатить долги…

Мужчина достал ручку из нагрудного кармана:

– Подпишите здесь и здесь. Теперь вы… – обратился он к каждой из сестер.

Анна быстро пробежалась глазами по строкам договора и, не заметив ничего подозрительного, поставила подпись.

– Мои поздравления, с этого момента усадьба – ваша собственность!

– Спасибо! – улыбнулась Анна.

Вера выхватила из рук адвоката бумаги и засунула себе в сумку. Анне захотелось дать ей затрещину, как в детстве. С малых лет Вера считала, что обязана получать все первой на правах старшей, по этой причине между ними постоянно происходили ссоры, а порой и драки.

– Есть хорошее предложение, если вам интересно. Рынок недвижимости в наше время нельзя назвать стабильным, поэтому я бы не тянул, – сказал Лев Борисович, обращаясь к Вере. – У меня есть клиент…

Вспыхнув от обиды, Анна развернулась к сестре:

– Не спросив меня, ты собралась продавать особняк? У меня что, нет права голоса?

– Спрашиваю сейчас, – смущенно ответила Вера. – Что ты обо всем этом думаешь?

– Мы не можем его продать! Этот дом – наше прошлое!

– Которого ты даже не знаешь, – добавила Вера.

– Теперь буду знать, – уверенно ответила Анна.

– Не советовала бы…

Анну все больше раздражало покровительство старшей сестры. Она взорвалась:

– Надоела ты мне со своими советами! Советы хороши, когда в них нуждаются!

Лев Борисович положил руку на плечо Анне и примирительно предложил:

– Не будем торопиться. Когда надумаете, позвоните.

И положил на консольный столик визитную карточку.

– Мы свяжемся в вами в течении недели и обсудим все формальности, – сказала Вера.

– Почему ты все и всегда решаешь за меня? Может, я против того, чтобы дом выставить на продажу? – накинулась на нее Анна.

– Ты хочешь жить в этом доме?

– Да, я хочу жить в этом доме! – уверенно ответила Анна. – Я не верю во всю эту чушь!

– Ты ненормальная?! Дом стоит заброшенным уже много лет. Как долго, вы не подскажете? – обратилась Вера к адвокату.

Лев Борисович уткнулся в бумаги, в это время послышался жуткий грохот наверху. Все резко подняли головы и замерли от неожиданности, пытаясь установить природу этих звуков.

– Что это?

– Может, на втором этаже окно открыто. Сквозняк. Старые дома всегда издают какие-нибудь звуки. Дому больше ста лет. Успокойтесь! – неуверенным голосом ответил Лев Борисович.

– После этого ты хочешь остаться здесь? – с ужасом спросила Вера.

– После чего?! Может, это… – не договорив, замолчала Анна.

Послышался странный звук, напоминающий хлопанье крыльев. Вера закрыла глаза от страха. Анна ощутила холодное дуновение, от чего пламя на свечах задрожало.

– Наверное, птица залетела или еще кто, – предположил Лев Борисович.

– В доме открыты окна? – спросила Вера.

Мужчина пожал плечами, а Анна засмеялась и толкнула сестру:

– Иди проверь!

– С меня достаточно! Я уезжаю! – истерично закричала Вера.

– Тебя никто и не держит!

Лев Борисович пригляделся к сестрам: у них в чертах много общего, но характеры и темпераменты очень разные. Видимо, им трудно ужиться друг с другом с самого детства, подумал адвокат.

Он спросил Анну:

– Надеюсь, это шутка и вы не собираетесь здесь жить?

– Почему нет? Мне порядком надоело жить в городской квартире, где нет ни воздуха, ни света. Я должна закончить роман, который даже не начинала, в противном случае издательство разорвет со мной контракт. Тут прекрасное место, чтобы писать. Всю жизнь мечтала о таком доме, но заработать на такой так и не смогла, – ответила Анна.

Лев Борисович внимательно посмотрел на нее и сказал:

– Проводку нужно менять, насчет отопления не знаю, многие комнаты стоят пустые…

– В каких-то комнатах все же есть мебель? Для начала мне достаточно две-три комнаты. Летом отопление не нужно, а со временем я разберусь.

– Не тратьте свое время, уговаривая мою сестру. Она упертая как баран… как овца, – сообщила Вера.

Анна посмотрела на нее уничтожающе и добавила:

– К тому же залив в десяти минутах ходьбы. И на море ехать не нужно будет.

– В заливе вечно холодная вода. Так я и поверила, что ты будешь купаться, – проворчала Вера.

– Может, хватит умничать? Все-то она знает…

Анна была в бешенстве. Ей очень хотелось объяснить, что она думает о сестре, и она это сделала. Льву Борисовичу было неудобно слушать, как сестры ссорятся, и он отвернулся. Не замечая этого, они продолжали грызться, как делали это с детства, не заботясь о том, что слушающим всегда неловко.

– Завтра же перевезу вещи, – уверенно заявила Анна.

– Если так, то возьмите ключи от дома, – Лев Борисович достал большую связку ключей и положил на стол. – Этот ключ от входа, этот от ограды, а вот эти… не знаю от чего…

– Разберусь.

– До встречи! Я спешу. Могу я быть свободен? – спросил он. – Если передумаете, то звоните.

Пока Анна закрывала входную дверь, Вера прошептала:

– Это место проклято…

– Кем оно проклято?

– Я не хочу говорить об этом, тем более в доме, – быстро проговорила Вера и подняла глаза вверх.

Анна последовала примеру сестры, но ничего необычного не заметила – лишь небесная синева и ослепительное солнце.

– Надоела ты мне со своими предрассудками, словно старая бабка. Завтра я переезжаю!

– Потом не плачься, – предупредила Вера.

– Ты будешь последняя, к кому я приду плакаться, – пообещала Анна.

* * *

Ключ ржаво заскрипел в замке. Анна с силой толкнула дверь, и на нее пахнуло затхлостью, как из погреба. Внутри царил полумрак: тусклый свет едва пробивался сквозь мутные витражи. Выключатель также не работал, и Анна оставила дверь открытой.

Затащив сумки в коридор, Анна достала спички, чтобы зажечь свечи. Вдруг послышался тихий шорох, она вся напряглась и со страхом оглянулась. В доме стояла такая гнетущая тишина, что слышен был даже стук сердца. Анне стало страшно, будто в этой тишине скрывалось нечто зловещее. Нервы девушки были на пределе, и тут раздался звонок мобильного телефона. Анна дернулась и от неожиданности вскрикнула. Осторожно вытащив из кармана мобильный, она увидела на дисплее номер сестры. Скорчив гримасу досады, Анна ответила:

– Да, я перевезла вещи! И не нужно меня контролировать, я не маленькая!

Выключив мобильный, она стала уверенно подниматься по лестнице на второй этаж. Здесь был полный разгром. Очевидно, убирались только на первом этаже, сюда же никто и не поднимался, к чему ни прикоснешься – всюду пыль.

На стене висел портрет Матильды в тяжелой позолоченной раме: женщина интригующей красоты в длинном жемчужно-голубом платье. Густые каштановые волосы небрежно заколоты на затылке, несколько выбившихся локонов падают на виски. В тонкой красивой руке она держала веер из белых перьев, на ногах были атласные голубые туфельки на высоких вогнутых каблучках. Лицо Матильды бесстрастно, но взгляд словно вкрадывался в душу. Во взгляде угадывались и загадка, и утонченность, и порок…

Странная картина. На заднем плане средневековый замок на холме, пруд с темной мутной водой, окруженный деревьями. Стволы деревьев тесно переплетены, между ними тоненькая тропинка теряется в гуще. Что-то дикое и мрачное было в этом пейзаже…

Анна подошла поближе и провела рукой по поверхности картины. Она была шероховатой, краска лежала густыми мазками. Анна отступила назад и ощутила, будто ее втягивают в бездну с головой. Ей стало не по себе, и она отвернулась от картины.

Слева вдоль обшитой панелями стены виднелось множество дверей. Анна шла, заглядывая в каждую комнату. Не считая разбросанных перевернутых стульев, пустых коробок, сломанных игрушек, комнаты были пустые. Всюду лишь запах тлена и глухое эхо, что живет в заброшенных местах.

В одной из комнат стоял рояль, прикрытый темным чехлом. С потолка на пыльных цепях безжизненно свисала люстра, со стен спадали выцветшие обои. Девушка аккуратно сняла чехол. Рояль был великолепен. Анна открыла клап и пробежала по клавишам. Звук был чистым, клавиши не западали. Для рояля, что простоял под слоем пыли столько лет, это было неожиданно. Анна аккуратно закрыла клап и вышла.

Рядом оказалась комната в неплохом состоянии, вся мебель в ней была укутана белыми чехлами. Оглядевшись, Анна принялась срывать и скидывать чехлы на пол. Столб пыли поднялся такой, что она зачихала. Пыль вихрилась в лучах солнца, и, куда ни ступи, всюду оставались следы.

Когда же пыль рассеялась, Анна смогла рассмотреть обстановку комнаты. Резная ореховая кровать в стиле ампир, справа – столик с настольной лампой, слева трельяж. Напротив кровати располагался камин, а перед ним стояло кресло с резными подлокотниками. Вся мебель в комнате подходила Матильде, она была изящная и хрупкая, с тонкими грациозными ножками, позолоченными ручками. Это был будуар женщины, которая себя любит, и каждый предмет обстановки гармонировал друг с другом.

Интересно, что могли бы поведать стены, если б умели говорить?

Всюду фотографии Матильды – на стене, на камине, на тумбочке, на трельяже. Анна взяла одну из фотографий в тяжелой бронзовой рамке и вгляделась в нее. Красивое лицо было чуть в тени, так как на женщине была надета широкополая шляпа, и это лишь подчеркивало глубину светлых глаз. На голые плечи накинута горжетка из чернобурки, капризный изгиб рта чуть тронут улыбкой. Длинные темные локоны обрамляли тонко очерченное лицо, оттеняя его бледность. Матильда была в одно и то же время греховной и невинной, манящей и неприступной…

Что-то в лице показалось знакомым, и Анна поднесла портрет к окну, чтобы лучше осветить. Девушка ничего не знала о Матильде и не видела раньше этих фотографий, но в Анне крепло ощущение, будто они знакомы.

Поставив фото на место, Анна выглянула в окно. Под окном простирался запущенный сад: непроходимые заросли крапивы, беспорядочное переплетение ветвей лип, плотно опутанных паутиной. Солнечные лучи с трудом проникали сквозь них. Узкая дорожка, теряясь в папоротнике, вела к пенной полосе прибоя на пустынном берегу. В дальнем конце сада высилось нечто странное: несколько покрытых серебристым мхом колонн торчали из земли. Похоже, там располагалась беседка, а теперь от былого великолепия остались лишь жалкие руины. Всюду лежала печать одичалости, и ветер шелестел высокой травой, напоминая голоса давно умерших, среди которых был и голос Матильды…

Анна прижалась лицом к прохладному стеклу. Раздражало то, что она никак не могла вспомнить, кого ей напоминает Матильда?

Вдруг она опомнилась: ей так много нужно сделать. Успеть отмыть комнату до захода солнца, перенести вещи наверх и разложить их по местам.

Из крана на кухне она с трудом смогла нацедить ведро воды. Открыла окно, чтобы проветрить комнату. Веником сняла паутину с потолка и углов, перестелила постель. Потом взялась за тряпку и прошлась по всем укромным уголкам, где могла затаиться грязь.

Пока Анна надраивала комнату, со всех сторон на нее смотрела неотразимая Матильда.

Матильда, гарцующая на вороном коне. На ней темная амазонка, которая подчеркивает неправдоподобно тонкую талию. Из-под маленькой мужской шляпки со светлым пером выбились непокорные локоны. Посадка, фигура и лицо были величественными и надменными. В руке Матильда грациозно держит хлыстик, а лоб прикрывает легкая вуаль.

Матильда в круглых очках и в перчатках сидит в черном с откидным верхом автомобиле. Хромированные детали сверкают на солнце, а на капоте – металлическая эмблема в виде птицы. Ветер развевает концы белого шарфа, которым Матильда прикрыла волосы. Это была дорогая игрушка – черный элегантный автомобиль с низкой посадкой, поблескивающий лаковыми боками.

Матильда всегда любила окружать себя роскошью и дорогостоящими причудами, будь то жеребец, автомобиль или особняк…

* * *

Закончив с уборкой, Анна прилегла на кровать. От усталости ее сморил сон…

Вдруг откуда-то сбоку донесся странный шум. Анна прислушалась: по дому кто-то ходил. Кто бы это мог быть? Человек или чей-то дух? От страха у нее перехватило дыхание. Девушка неслышно слезла с кровати и приблизилась к двери. Кто-то прошел мимо спальни. Шагов не было слышно, лишь скрип старых половиц. Анне захотелось посмотреть на того, кто бродит в темноте. Тихо открыв дверь, она выглянула в коридор. Теперь шаги доносились снизу. Девушка двинулась на этот шум. Спустившись с лестницы, она увидела, что дверь на кухню приоткрыта. Анна осторожно подкралась и резко включила свет. Никого. Подошла к окну и отдернула шторы, и там – никого. Что за чертовщина? Она явно слышала шум на кухне. Пол на кухне был ледяной, и, стоя босыми ногами, Анна почувствовала, как у нее замерзли ноги. Она поднялась наверх.

Поднимаясь по лестнице, она заметила, что Матильда на картине стоит не так, как раньше. Что-то в позе было не то, она стоит напряженно, словно готовится к чему-то. Кроны деревьев сомкнулись над ее головой, закрыв полностью небо. Корни еще сильнее переплелись, словно змеи, а вода в пруду превратилась в бурую жижу. Как это могло случиться?

Анна придвинулась поближе и пригляделась. Взгляд Матильды остекленел и стал безжизненным, тонкие ноздри раздулись. Глаза, фосфоресцируя в лунном свете, казались зловещими. У Анны возникло ощущение, что нарисованная Матильда не такая уж нарисованная.

Вдруг Матильда на картине улыбнулась такой гадкой улыбкой, что лицо ее исказилось, а остекленевшие глаза впились в лицо Анны. От этого жуткого взгляда мурашки поползли по спине и захотелось убежать. Матильда оскалилась и схватила Анну за волосы. Анна попыталась вырваться, но Матильда вцепилась в нее крепко. Анне хотелось закричать, но крик застрял в горле, а тело стало ватным. Оскал Матильды стал еще шире, а в глазах появлялось все больше ненависти. Матильда затаскивала Анну к себе в картину, еще немного, и…

Тут Анна с криком проснулась, вскочила на кровати и пошарила вокруг. Она одна у себя в постели. Это был всего лишь сон. Включив мобильный, она посветила вокруг, но ничего необычного не увидела. Темно и тихо…

Анна накрылась одеялом с головой, но сердце продолжало бешено колотиться. Какое счастье, что это только сон. Но к чему такой жуткий сон?

За окном уже начало светать, когда она наконец-то уснула…

Обычно при солнечном свете сны растворялись, но этот сон не уходил. Осталось ощущение чего-то страшного, готового в скором времени сбыться…

Накинув свитер, Анна взяла ноутбук и переместилась на кухню. Проходя мимо портрета Матильды, Анна почувствовала страх. Нужно будет его убрать в кладовую или прикрыть чем-нибудь, чтобы не видеть этих глаз.

На кухне девушка сварила кофе и открыла ноутбук. Уставившись на дисплей, она целый час пыталась сконцентрироваться, но творческого настроя не было. Она налила себе еще кофе, но и это не помогло…

После двух часов бесплодных усилий Анна сидела, так же тупо уставившись на экран, написав лишь два слова «Глава первая». И сегодня вдохновение покинуло ее…

Внезапно у нее появилось ощущение, что в кухне кто-то есть, Анна резко повернулась. Никого. Она замерла и прислушалась. Резкий звук, словно разбившееся окно, пронзил тишину. Анна вздрогнула и вскрикнула. Звук повторился, и тут до нее дошло: это же дверной звонок! Впервые звонили в дверь, поэтому она так испугалась. Анна почувствовала облегчение и поторопилась открыть дверь. На пороге стояла улыбающаяся подруга Рита:

– Я решила, что таксист – идиот, когда он подвез меня к твоей усадьбе. Думала, это музей или отель. Держи! – Она протянула Анне бутылку красного вина. – С вином я не угадала, уж очень оно простое. Думаю, в таком доме пили «Шато Марго», – на французский манер произнесла Рита. – Уж не обессудь.

– Спасибо, – поблагодарила Анна, принимая бутылку.

– Таксист сказал, что у виллы «Магнолия» не лучшая репутация, – зашептала Рита. – Тут случилось что-то страшное в давние времена, и люди до сих пор боятся усадьбы. Это так?

– Ты что шепчешь? Нас никто не подслушивает, – засмеялась Анна и открыла широко массивную дубовую дверь. – Заходи!

Рита осторожно вошла и оглянулась по сторонам:

– После всего, что я услышала…

– Ты решила, что я тут сижу с нечистью в обнимку. Моя сестренка тоже так думает. Это правда, домик с историей. До меня тоже дошли сплетни, но все в прошлом, – ответила Анна.

– Ты теперь богатая? – спросила Рита, разглядывая прихожую.

– Ничего не осталось: лишь безделушки да мебель вся побитая. Все давно продано за долги.

– Почему так темно? – споткнувшись, спросила Рита.

– Что-то с проводкой. В понедельник должен зайти электрик.

– Какая лестница шикарная, – гладя резной поручень, сказала Рита. – Кем она была?

– Актрисой. Матильда Беккер.

– Она немка?

– Это псевдоним. В то время актрисы часто брали иностранные имена. Особняк подарил банкир барон Штицберг, он безумно ее любил. Матильда же была холодна к нему, но особняк приняла в качестве подарка. Барон в конце концов разорился и пустил себе пулю в рот.

– Бабка была еще та штучка, – присвистнула Рита.

– Да уж… По вине Матильды произошла не одна дуэль, и барон Штицберг не единственный, кого она разорила, – добавила Анна.

– У тебя есть фото?

– Конечно, пошли, – потянула за рукав Анна. – Вот, смотри! Как тебе?

Она подвела Риту к портрету. Сама Анна боялась глядеть на Матильду, она внимательно смотрела на реакцию Риты. Та стояла в полном оцепенении, не в силах оторвать взгляд от картины. Несколько минут они стояли молча. Наконец Рита выдохнула:

– Класс! Матильда как живая, мне даже показалась, что она дышит. Жуткая картина…

– Меня тоже пугает, – созналась Анна. – Идем. Там в спальне вся жизнь Матильды на фото…

Анне хотелось как можно скорее быть покинуть это место.

– Это твоя спальня?! – завизжала Рита и плюхнулась на кровать. – Как в кино!

Обычно манеры Ритки бесили, но сегодня Анне не хотелось быть одной, вот и приходилось терпеть бестактность подруги. Рита бесцеремонно брала в руки вещи, что были расставлены на камине, рассматривая их:

– Здесь только ее фото?

– Да, – ответила Анна. – Матильда Беккер любила только Матильду Беккер.

– Но тут мужчины…

– Это коллекция тех, кого она разорила, довела до самоубийства…

– Анька, ты чем-то похожа на нее, – сказала Рита.

Анна пристально вгляделась в фото Матильды, потом в свое лицо и обнаружила сходство. Почему ей сразу не пришло это голову?

– Но ты какая-то пресная, – ехидно заметила Ритка, с любопытством разглядывая подругу. – Не обессудь…

Анна украдкой глянула на себя в зеркало и не нашла нужных слов, чтобы возразить.

– Матильда могла себя преподать с таким шиком, этим ты не в нее, – утвердительно произнесла Ритка.

– На мне природа отдохнула, – согласилась Анна.

Ритка разглядывала ее так, как никогда до этого не делала – оценивая взглядом с головы до ног. Это стало порядком напрягать Анну. Ей хотелось заметить, что Ритка тоже далеко не красавица. Лицо плоское и нахальное, нос обсыпан конопушками, которые Ритка и сейчас пыталась замаскировать, но ей не удалось. Однако Анна решила, что лучше промолчать, не то вечер закончится скандалом.

– Не переживай, с таким домиком ты получишь, кого захочешь, – успокоила Рита.

– Осталось только захотеть, только вот кого? – спросила Анна.

– Найдем! Тебе гардеробчик бы сменить. Уж извини за прямоту, но твой гардероб – отстой! И умоляю, не заводи себе кошек. Одинокая тетка с кошками… бр-р, какой ужас!

Тут Ритка дала ей несколько советов, как это делают самые лучшие подруги. Анна промолчала, развивать эту тему она не собиралась.

– Где это? – спросила Рита, рассматривая очередное фото.

– «Монте-Карло», – перевернув фото, прочитала Анна. – Вот надпись: «Все небо над Европой накрыто войной, а тут мир и солнце…»

– Как в сказке! – вздохнула Рита.

– Сказка была недолгой. Она умерла молодой, покончив с собой…

Рита молчала, рассматривая фото:

– Во всех фото, как и в портрете, есть что-то мистическое, даже мурашки по коже.

– Согласна, особенно эта, – поежившись, согласилась Анна. – Может, все потому, что она смотрит прямо в камеру.

– И кажется, что смотрит прямо тебе в душу… бр-р… Я бы не смогла спать комнате, где на тебя смотрят столько глаз…

– Сейчас ты мне напоминаешь мою сестренку, которая боится собственной тени, – поморщилась Анна.

– Что сестренка говорит? Ей же тоже кое-то причитается?

Анна не хотела обсуждать эту тему. Ритка, как обычно, несносна. Вообще-то, она неплохая подруга, когда молчит, но дело в том, что она редко это делает. Сегодня, не успев прийти, она уже вынесла мозг…

– Вера не хочет иметь ничего общего с этим домом. Она планировала его продать, но мне нужно место, где бы я могла писать, – развела руками Анна.

– Сестра так бескорыстна? Все оставила тебе?

– Она надеется, что я долго тут не протяну. Что нечисть, живущая здесь, вряд ли будет меня терпеть.

Рита с удивлением посмотрела на нее и, приподняв бровь, приготовилась слушать.

– Она уверена, что в доме привидения. Особняк долгое время пользовался дурной славой, но я не знаю деталей, – ответила Анна, и попыталась перевести разговор на другую тему. – Как твой новый офис? Тебя там не заклевали?

– Об этом потом. Расскажи про приведения, – вцепилась в нее Рита.

– С Веркой не хотелось обсуждать эту тему, но она что-то знает. И это «что-то» очень ее пугает.

– Покажи мне остальные комнаты, – попросила Рита.

– Там ничего интересного нет, во многих комнатах вообще нет мебели, – отмахнулась Анна.

Не слушая, Рита вышла в коридор и заглянула в следующую комнату – там было пусто. Потом заглянула в другую, третью…

Вскоре раздался крик:

– Тут рояль! Знаешь, я в детстве ходила в музыкальную школу…

Анна побежала следом за ней. Рита открыла клап и собралась было…

– Не трогай! Он в хорошем состоянии, я хочу его продать! – крикнула Анна.

– Жаль, на таком я еще не играла…

– Идем отсюда!

И, развернувшись, Анна направилась к выходу. За ней последовала Рита, как вдруг раздался резкий удар по клавишам.

– Я просила тебя не трогать рояль! – закричала Анна.

– Клянусь, я этого не делала!

– А кто? Я, что ли?

– Это… оно само…

– «Оно», – передразнила Анна. – Пошли.

Они заглянули в пару комнат, но те были пусты. Дверь в конце коридора была приоткрыта, и Рита заглянула внутрь:

– Иди сюда! Что это?

Комната была завалена разным хламом: пустые цветочные горшки на подоконниках, керосиновая лампа, сломанные стулья, шляпные коробки, птичьи клетки, битая черепица, расписная китайская ширма, швейная машинка. В углу стоял чемодан весь покрытый потертыми наклейками: Ницца, Лондон, Париж, Женева, Венеция, Рим, Неаполь, Берлин…

Лучи заходящего солнца едва проникали в мутные окна, тускло освещая комнату. В углублении стоял кованый сундук внушительных размеров, украшенный ажурным орнаментом и весь покрытый пылью. Старинное бюро у противоположной стены было заставлено книгами, коробками, музыкальной шкатулкой, старыми газетами…

– Трудно сказать. Может, это кладовая, – неуверенно ответила Анна. – Вон сундук стоит.

– Давай заглянем, – предложила Рита.

Сундук не открывался, он был закрыт на замок.

– У тебя есть ключ?

Анна вытащила из кармана джинсов связку и раскинула веером, пытаясь понять, какой из ключей мог бы подойти к замку.

– Вау! Ты выглядишь как средневековая ключница, – засмеялась Рита.

Один из ключей вдруг свободно вошел в замочную скважину. Анна боязливо повернула его, так как возникло смутное чувство, что она может случайно наткнуться на нечто, чего лучше бы не видеть.

Рита открыла крышку сундука, и на них пахнуло пылью, затхлостью, нафталином. Они аккуратно принялись вынимать из него содержимое вещь за вещью, но некоторые из вещей просто рассыпались в руках. Тут были куски старого шелка, мотки кружев, обломанные перья, ажурные перчатки, расшитый гобеленом кошелек, а в нем маленький ключик. Какие-то странные вещи, о предназначение которых невозможно было догадаться. На самом дне лежала шкатулка, инкрустированная перламутром. Анна открыла, а в ней – пачка писем, перетянутая розовой лентой, визитки с загнутыми углами, бумаги, написанные витиеватым почерком, пожелтевшие от времени. Анна слегка потянула за ленточку, чтобы развязать стопку с письмами, и вдруг на пол высыпались фотографии.

Лишь только Анна взглянула на эти выцветшие от времени снимки, как сердце тревожно забилось. На первой фотографии несколько человек держатся за руки, сидя за круглым столиком. В центре – дама в чалме. Ярко подведенные глаза закатились так, что видны белки, и от этого становится не по себе. Рядом с ней сидит Матильда, лицо у нее испуганное. По другую руку – зловещая старуха с допотопными букольками и в чепце. Она держит за руку мужчину, чей лысый череп плотно обтянут кожей, а глубоко запавшие глазницы и узкие губы делают его похожим на мертвеца.

– Если я правильно понимаю… – начала было Рита.

– И если я правильно понимаю, то это спиритический сеанс? – закончила фразу Анна. – Мадам в чалме, наверное, медиум. Эти двое выглядят как живые мертвецы.

– Жуть! У меня волосы встали дыбом, – показав руки, ответила Рита. – Какая зловещая старуха с краю!

– В девятнадцатом веке этим, похоже, все занимались, не только Матильда, – в защиту родственницы заметила Анна.

– Может быть, но не все дома пользовались плохой репутацией, – ехидно отреагировала Рита.

– Тема интересная, – задумчиво произнесла Анна. – Может, написать книгу об этом. Сегодня два часа просидела за компом, пока голова не разболелась, и ни строчки не родила.

– Если в доме все перерыть, тут можно много чего найти. Я в этом уверена. Хочешь, помогу?

Перегнувшись через сундук, Рита достала с самого дна сложенную пополам доску из темного дерева, похожую на шахматную.

– Что это? – поинтересовалась Анна.

– Это то, о чем я думаю? – загадочно спросила Рита.

Она осторожно протерла доску и развернула. На доске были вырезаны буквы – весь алфавит и цифры от нуля до десяти. Ниже цифр были начертаны слово «ДА» и подле изображение солнца. В другом углу рядом с луной слово «НЕТ». Внизу была надпись: «ДО СВИДАНИЯ». Края доски сильно истрепались, некоторые буквы почти стерлись.

– Это доска Уиджи. С помощью нее мы можем войти в контакт с духами. Там нет курсора? – спросила Рита и снова полезла в сундук. – Вот он!

И покрутила перед лицом Анны треугольником с дыркой.

– Давай сыграем! – предложила Рита.

– Ты знаешь как?

– Однажды мы пробовали с подругами, но тогда у нас ничего не получилось.

– Думаешь, что сейчас получится? – спросила Анна.

– Уверена. Тут обстановка подходящая, да и духи точно есть. Одного из них мы лично знаем, – заговорщики подмигнула Рита.

– Что-то мне страшно, – прошептала Анна, содрогнувшись всем телом. – Лучше не надо.

– Не придумывай! Свечи нужны. Сходи за ними.

Анна нехотя поднялась и отправилась в спальню за свечами. Рита зажгла свечи и положила доску перед собой, в центр поставила курсор.

– Приступаем.

В комнате почувствовалось напряжение, какое случается перед ударом молнии. Анне хотелось все остановить, но она не решилась, зная, что Рита потом ее задразнит.

– Положи руки на курсор, – сказала Рита тоном, не терпящим возражения. – Помни, что нельзя прерывать сеанс во время действия. Если кто-то появится, ты это поймешь, будет слышен какой-нибудь звук, скрип или станет холодно. Понятно?

Анна кивнула в знак согласия.

– Не волнуйся, как только я почувствую, что события начинают выходить из-под контроля, я все остановлю, – добавила Рита.

Анну это не успокоило, но она послушно кивнула и приложила пальцы к курсору. Рита громко задала вопрос:

– Тут, кроме нас, есть кто-нибудь?

Полная тишина. Девушки сидели и терпеливо ждали, что произойдет. Прошло несколько минут, ничего не изменилось. Рита снова задала вопрос:

– В этой комнате есть кто-нибудь, готовый говорить с нами?

Они снова сидели пять минут в полной тишине. Анна подавила зевок. Рита произнесла опять:

– Если ты нас слышишь, то дай знак!

Вдруг откуда-то со стороны окна раздался звук, похожий на взрыв петарды. Анна резко вскрикнула, а Рита бесстрастно продолжал спрашивать:

– Ты дух Матильды?

Тишина. Вдруг Анна почувствовала какой-то зуд в пальцах, и курсор сдвинулся примерно на пару сантиметров и застыл.

– Матильда, это ты?

Курсор медленно двинулся по направлению к слову «ДА» и остановился.

– Ты толкаешь курсор, – уверено сказала Анна.

Рита отрицательно помотала головой.

– Ага. Так я и поверила, что это Матильда, – засмеялась Анна.

Тут раздался грохот в другом конце комнаты, и с бюро, рассыпавшись, упали старые газеты.

– И это я?! – спросила Рита.

Анна со страхом отпрянула от доски и ответила дрожащим голосом:

– Есть сотни причин, по которым это могло случиться…

– Положи пальцы на доску! Мы еще не закончили! Иначе проклятие упадет на тебя! – громко крикнула Рита.

Не споря, Анна положила дрожащие пальцы на доску.

– Матильда, ты хотела бы вернуться к живым?

Курсор плавно заскользил к слову «НЕТ».

– Чего ты хочешь? Ты хочешь забрать кого-нибудь из нас?

Курсор, медленно сделав круг, остановился у слова «ДА».

– Это ты делаешь! – уверенно произнесла Анна. – И не ври! Я тебе не верю.

– Нет. Честно, я этого не делаю. Могу поклясться.

– А кто? Не я же!

– Это она… Матильда, – прошептала Рита.

– Так я и поверила! Это ты двигаешь курсор? – разозлившись, убрала руки с доски Анна.

В этот момент подул сквозняк, от которого тревожно метнулось пламя свечей.

– Идиотка, положи руки на доску! – истошно заорала Рита.

– Все, закончили! Мне это надоело!

– Тем хуже для тебя! Нельзя заканчивать сеанс не попрощавшись, – всезнающим тоном произнесла Рита.

– Как мы будем прощаться? – спросила насмешливо Анна, положив руки на доску. – Чао, бабуль! Так?

Откуда-то потянуло ледяным холодом, и все свечи разом затухли. В кромешной тьме они вскочили и с воплями выбежали из комнаты.

– Что это было? – спросила Анна, вся дрожа от страха.

– Матильда с нами попрощалась, – прошептала Рита. – Где моя сумка?

Пока она искала сумку в полутьме, послышался длинный протяжный скрип открываемой двери. Подруги с криками побежали вниз. Рита открыла входную дверь и, достав мобильный, принялась вызывать такси.

– Хорошо, что еще есть связь, а то как в ужастиках, вначале пропадает связь, потом вся эта нечисть появляется откуда-то, – Рита со страхом посмотрела на вверх.

Анна быстро зажгла свечи, что стояли на консольном столике, и сказала:

– Я бы предпочла держаться от таких вещей подальше. Я не суеверна, но есть вещи, которые лучше не трогать.

– Не обольщайся, уже дотронулась, и намного сильнее, чем ты себе представляешь, – уверенно произнесла Рита.

– Ты молодец, Ритка, заварила кашу, а теперь сваливаешь. Оставляешь меня одну с этими…

– Если тебя не прикончат приведения, то ты напишешь бестселлер. Так что за работу, не теряй времени!

Анна стояла на крыльце и смотрела, как отъезжает такси. Она была зла на Ритку, что та втянула ее в историю. Анна боялась подниматься наверх, но тут вспомнила, что бутылку вина они оставили на консольном столике. Сейчас бы это было кстати.

Кухня была довольно чистая и уютная: старая изразцовая печь, газовая плита, потрескавшаяся фарфоровая раковина, массивный буфет с тусклыми стеклами. В деревянных шкафчиках стояла фаянсовая посуда вся в трещинах, жестяные банки с выцветшими этикетками.

Анна достала из буфета тяжелый старинный бокал из цветного стекла. Тщательно вымыв и вытерев его насухо, она налила себе вина. Уселась напротив окна и пригубила из бокала. Вино оказалось весьма неплохим, особенно сейчас, когда нервы на пределе. В доме было тихо, лишь где-то негромко стрекотал сверчок.

С каждым глотком Анна все больше и больше уверялась, что это были проделки подруги. Ритка же говорила, что не в первый раз вызывала духов. Наверное, ей известны какие-нибудь трюки, и теперь она едет в такси и смеется.

От выпитого вина Анне стало тепло и уютно, она взяла оставшиеся полбутылки вина и поднялась наверх. Около портрета Анна остановилась. При свете луны Матильда выглядела живой, лицо и обнаженные плечи светились холодной мраморностью.

Кто был тем художником, что написал этот портрет? Анна шагнула ближе, пытаясь прочитать подпись внизу, но безуспешно. Отступив назад, она пыталась разглядеть все детали туалета. Платье и украшения были выписаны с такой точностью, что сквозь кружево перчаток просвечивает матовая белизна кожи. Пейзаж позади Матильды и сейчас выглядел колдовским, особенно тоненькая тропинка, что терялась в густых зарослях леса…

* * *

Анна проснулась неожиданно, чего-то испугавшись. Не решаясь открыть глаза, она замерла в ожидании. В доме кто-то есть, она в этом уверена. И еще сильнее сомкнула веки, опасаясь, что, открыв глаза, увидит нечто жуткое. Вдруг за спиной послышался тихий скрип, словно некто на цыпочках крадется к кровати. Анну обуял страх, какого она никогда до этого не испытывала. Хотелось кричать и звать на помощь, но нет смысла это делать – никто не услышит!

Спокойно, приказала она себе. Не волноваться! Но тут снова послышались шаги, кто-то упорно приближался к ней. Шаги подкрались совсем близко и замерли. Анна была не в силах больше выносить неизвестность, она резко открыла глаза и оглянулась. Никого. Неужели у нее слуховые галлюцинации? Она накрылась одеялом с головой, как это делала еще ребенком. В детстве казалось, что если полностью закрыться одеялом, то ты спасена. Сегодня она в этом не уверена – неужели привидению так сложно забраться под одеяло? Девушка лежала и ждала, но больше не было никаких звуков. Анна перевела дыхание. Зря она нервничает, старые дома часто издают странные звуки, на что есть множество причин. Так и Лев Борисович сказал.

Она долго лежала с открытыми глазами, временами погружаясь в беспокойный сон. При малейшем шорохе вскакивала с постели. Ей было жарко, душно, страшно…

На столике стояла бутылка вина, которую Анна ополовинила перед сном. Используя мобильник как фонарик, она налила остатки в бокал. Сейчас вино показалось еще вкуснее. Вскоре она успокоилась – алкоголь придал ощущение безопасности. Страхи испарились, словно эти звуки были лишь дурным сном…

Проснулась Анна от криков чаек, что кружили над морем в поисках пищи. Открыв окно, она вдохнула свежий морской воздух. Потерла виски, голова была тяжелой после выпитого накануне вина. Вспоминая сейчас вчерашний вечер – снимки со спиритических сеансов, доску Уиджи, дух Матильды, который они пытались вызвать, Анна задалась вопросом: это все шутки Ритки или действительно они общались с потусторонними силами?

На этот вопрос Анна ответить не смогла, но поняла, чего хочет. Схватила ноутбук и спустилась вниз. На кухне пахло воском, дымом и пылью. Вилла стояла на склоне холма, и из окон первого этажа открывался восхитительный вид на залив. Дорожка, посыпанная гравием, уходила влево, к полуразрушенному фонтану, окруженному раскидистыми липами.

Анна набрала воды в чайник и поставила его на плиту. Пока вскипала вода для кофе, она уже успела набросать начало романа на основе своего вчерашнего происшествия. После всего, что произошло, слова сами складывались в текст. Анна с трудом оторвалась от ноутбука, когда закипел чайник. Заваривая кофе, она продолжала прокручивать в голове сцены и диалоги, но тут за спиной что-то негромко щелкнуло. Анна замерла. Дверная ручка стала медленно поворачиваться. Вчерашние страхи и взбудораженное состояние способствовали тому, чтобы все вокруг казалось зловещим. Дверь медленно отворилась, и краем глаза Анна уловила какое-то движение за спиной. Она резко обернулась – на пороге стоял дряхлый старик с чемоданчиком в руке:

– Доброе утро! Я пришел починить проводку.

Анна с удивлением смотрела на него, не понимая, как он проник в дом. Она уверена, что закрыла дверь на замок, после того как проводила подругу. Словно прочитав ее мысли, старик ответил:

– У меня ключи.

И в доказательство своих слов он вытащил из кармана связку ключей:

– Я много лет следил за этим домом.

Анна смотрела на его почти лысый череп со старческими пятнами на нем, на красные слезящиеся глаза. Да ему лет сто! Неужели он в состоянии что-нибудь чинить?

– Знаю, что крутится у вас в голове: не староват ли я для этой работы? – спросил старик и улыбнулся, обнажив желтые редкие зубы. – Мне нужна помощь.

– Какая?

– Посвети мне, – попросил он скрипучим голосом…

Анна взяла из его рук фонарик и направилась за ним в коридор. Стамеской старик открыл несколько панелей в стене, где оказалась куча змеящихся проводов. Анна послушно направляла фонарик туда, куда ей показывал старик.

– Молодое поколение ни в жисть не починит проводку в этом доме, – проскрипел он.

В этом Анна не сомневалась: как разобраться в этих пыльных, сальных запутанных проводах? Не очень-то верилось, что и этот древний гриб сможет починить проводку.

Своими крючковатыми пальцами он ковырялся в проводах, вытаскивал их, разглядывал, менял. Анна заметила татуировки на его руках: на правой – якорь, на левой – русалка. Одна бровь разделена шрамом, из ушей торчали седые волосы. Свитер с обвисшим воротником, потертая куртка, бесформенные брюки…

– Тут все сделано на века. Сейчас так не делают. Вы, торопыги, все торопитесь куда-то… Мы жили по-другому…

– Вы знали Матильду?

– Какое там, – старик махнул рукой. – Она была барышня, а мы кто? Знатные гости к ней приезжали. Матильда ушла такой молодой. Ее смерть потрясла всех. Здесь все очень любили барышню.

Тут он щелкнул выключателем, и свет зажегся, чему Анна была очень удивлена.

– Расскажите мне о ней, – попросила Анна.

– Сама все узнаешь.

– Как? Я хочу знать, что случилось в этом доме. Почему вы не хотите мне рассказать?

– Это знает лишь мадам Тадески, – ответил старик.

Анна решила, что у старика болезнь Альцгеймера, в результате которой он полностью выжил из ума. Электрик сложил все инструменты обратно в чемоданчик и закрыл его. Анна спросила:

– Даже не знаю, как вас благодарить. Сколько я должна?

– В этом доме я денег не беру. Если понадобится помощь, спроси старика Фалькевича, – представился он.

– Спасибо большое!

– Знай, гости будут навещать тебя, – на прощание сказал старик Фалькевич.

Анне хотелось расспросить про гостей, но он словно испарился. Лишь был слышен шум гравия под его ногами.

«Про каких гостей он говорил? И кто такая мадам Тадески?»

* * *

Электричество было кстати, там как батарейки у ноутбука полностью разрядились. Налив себе кофе, Анна снова уселась за стол.

Судьба Матильды захватила ее воображение. Анна желала полностью погрузиться в тот далекий, полустертый мир. Узнать о Матильде все, прикоснуться к ее жизни – вот чего Анна желала сейчас больше всего. Работа неслась во весь опор, к вечеру она написала несколько страниц.

В какой-то момент все поплыло перед глазами, и Анна вспомнила, что пропустила обед. Она закрыла ноутбук и сделала себе бутерброды. После обеда она еще раз прочитала написанное и осталась довольна. На сегодня можно закончить.

Открыв бутылку пепси, она поднялась наверх. Неспешно бродила по комнате и разглядывала безделушки. На глаза ей попался снимок Матильды в роли Марии Стюарт. Матильда шикарно выглядела в костюме той эпохи: белый чепец с характерным мыском, опускавшимся на лоб, воротник-раф и глубокое декольте. Анна усомнилась, что в том веке носили платья со столь глубоким вырезом, но, с другой стороны, – это Матильда Беккер в роли Марии Стюарт, а не реальная королева.

На другой фотографии Матильда стояла с красивым мужчиной в расшитом золотом кафтане. Оба надменны и импозантны, позади них декорации в стиле Средневековья: стул с высокой спинкой, свечи в тяжелых канделябрах, гобелены ручной работы.

Следующий снимок – это уже не декорации. Матильда где-то на пристани, позади нее белоснежный корабль. Она в белом воздушном платье с маленьким кружевным зонтиком в руке. Рядом с ней мужчина в светлом костюме, в соломенной шляпе и с тростью. Свободной рукой он обнимает Матильду и глядит на нее с нескрываемым обожанием. Матильда же смотрит прямо в объектив, и взгляд говорит, что она любит себя, только себя и никого другого…

В волнении Анна замерла на месте: возникло ощущение, что она не только в чужом доме, но и подсматривает за чужой жизнью. Задолго до нее здесь жила Матильда, даже не представляя, что однажды тут появится Анна. Что бы сказала Матильда, увидев ее? Анна подняла глаза и увидела себя в зеркале – растрепанную, в клетчатой бесформенной рубашке. С утра она не причесалась, так как не смогла найти расческу.

Анна выдвинула один из ящиков трельяжа, но он был пуст, во втором ящичке валялись бутылочки, пузырьки, гребешки, заколки для волос. Все металлические предметы были изъедены ржавчиной, этикетки на бутылочках выцвели. Тут же лежала пудреница изящной работы, украшенная инкрустированной бабочкой, крылья которой светились золотистым рисунком.

Следующий ящик не открывался. Анна залезла в карман джинсов и достала связку ключей. Среди них был один маленький ключик. Вот он! Ключик легко вошел и со скрипом провернулся. Внутри лежала потертая книжка из темно-красной кожи, края которой были отделаны золотыми завитками.

Анна осторожно открыла первую страницу, на ней красовалась монограмма с замысловатым переплетением инициалов «МБ», а пожелтевшая красная ленточка использовалась как закладка. Это был ежедневник, где красивым изящным почерком были вписаны денежные расчеты, долги, мысли. Анна аккуратно переворачивала усеянные пятнами цвета ржавчины страницы, что крошились по краям, и могла проследить жизнь Матильды.

«…заплатить горничной Агнес…»

«…в три часа в салон к месье Жерар…»

«…примерка костюма у мадмуазель Жанетт…»

«…ужин у баронессы фон Штейн…»

Властный, красивый, четкий почерк показывал характер Матильды. Так пишет человек, который знает, чего хочет. Множество колонок, в которые были вписаны цифры, некоторые категорично зачеркнуты, другие выделены жирным шрифтом. На следующей странице наброски платья и шляпок, и снова какие-то подсчеты:

«…три тысячи рублей модистке…»

«…конюху пятьсот рублей…»

«…две тысячи белошвейке…»

«…тысячу сапожнику…»

А внизу запись:

«Расточительности моей нет предела…»

Матильда вела экстравагантный и дорогостоящий образ жизни. Как ей это удавалось? Неужели в том веке актрисы так много зарабатывали?

В промежутках между расчетами и набросками шляпок встречались мысли.

«Слава – это пьедестал, где с верхней ступеньки тебя скинет тот, кто следует за тобой. Что будет со мной, когда я свалюсь оттуда? Другой жизни я не представляю…»

Читая записи, Анна чувствовала, что интересовало и волновало Матильду, что мучило и не давало покоя. Девушке была интересна каждая строчка, написанная Матильдой.

«Жизнь порой размалывает тебя, а жернова у нее настолько тяжелые, что не каждому под силу. За что меня так все ненавидят и стараются больнее уколоть? За то, что забралась выше других? Но ведь для этого и существует пьедестал…»

На фото Матильда выглядела такой высокомерной и неуязвимой, Анне даже не верилось, что нечто могло задевать ее и тревожить.

«Печально, но каждый из нас родился, чтобы однажды умереть. И потому мы должны успеть вспыхнуть как можно ярче в тот недолгий период, что нам отпущен судьбой. Вспыхнуть ярко дано не каждому, как и умереть красиво…»

Анна посмотрела, каким числом это датировано, и удивилась, что этот вопрос так рано мучил Матильду.

«Богатство и слава – не самое важное в жизни, я это поняла тогда, когда уже добилась всего. Тогда что???»

Закрыв глаза, Анна представила Матильду – молодую, шикарную, изящную. Вечер. Она сидит перед трельяжем, в руке щетка из слоновой кости. На актрисе черный пеньюар, отделанный перьями марабу. Она расчесывает волосы и надевает драгоценности – колье, браслеты и кольца. Горничная затягивает ей корсет, взбивает волосы наверх, украшает прическу гребнем, инкрустированным перламутром. Матильда, напудрив лицо, шею и декольте, надевает бархатное платье. Изящной рукой, унизанной кольцами, она открывает золоченый флакон духов – последний штрих…

Шофер в белых перчатках и шлеме уже сидит за рулем автомобиля «Пирс-Эрроу» у парадного входа. Горничная накидывает Матильде на плечи меховое манто. Актриса едет в театр, где будет блистать и сводить с ума…

Анна повернулась к зеркалу и вгляделась в свое отражение. Для сравнения взяла фото Матильды и принялась сличать. Какое-то сходство было, но лишь слабое. Почему в ней нет этой притягательности, присущей Матильде? Анна на самом деле пресная, как сказала всезнающая Ритка. Может, любовь и восхищение мужчин наполняет Матильду той женской дьявольской силой?

Анна улеглась в постель и принялась читать ежедневник. Огонь в камине уже погас. Вдруг резко подуло из коридора, дверь в спальню распахнулась, глухо скрипнув петлями. Фотография Матильды, стоявшая на тумбочке у кровати, упала на пол. Приподнявшись на локте, Анна посмотрела вниз: фото лежало на полу, и глаза Матильды, казалось, смотрели прямо в глаза Анны.

Парализованная страхом, Анна не могла пошевелиться. Краем глаза девушка увидела, как сзади нее шевельнулась мутная тень. Она резко обернулась – никого. Затаив дыхание, она вслушивалась в едва различимые звуки, чувствуя, как между лопаток стекают капли холодного пота.

Матильда взирала со своих снимков совсем как живая.

На миг Анне показалось, что в темном коридоре ее подстерегает та, кто все видит и все ведает и от кого не скрыться…

Часть вторая

Спустившись на кухню, Анна обнаружила, что не осталось продуктов, и решила съездить в ближайший супермаркет. Закрыв дверь на все замки, она уселась в свой маленький «ситроен», припаркованный у особняка.

Местом, где располагалась вилла «Магнолия», был разросшийся провинциальный городок, что простирался вдоль Финского залива. Кроме неплохо сохранившегося старого центра, смотреть тут было нечего: лишь автозаправки, открытые кафешки, сувенирные лавки, безликие пятиэтажки, парикмахерские, аптеки. Пустые пляжи и бесконечные пески тянулись вдоль всего побережья. Песок был повсюду, даже после небольшой прогулки можно было ощутить на зубах его скрип. Улицы были пустыми, лишь пожилые пары совершали моцион или сидели на лавочках, расположенных на набережной.

Супермаркет предложил девушке неплохой выбор вин. Она положила в корзину несколько бутылок красного вина, а к вину сыр, крекеры, орешки, виноград. Взяла сливок к кофе, французский багет, бекон. Набрав продуктов на несколько дней, она двинулась к кассе.

По пути домой, Анна остановилась у кафе, что располагалось на набережной. Внутри было много посетителей: они пили, ели, негромко разговаривали. Аппетитно пахло ароматным кофе и свежими круассанами. Анна уселась за маленький столик у самого входа. Все посетители развернулись и уставились на нее с любопытством. В маленький городках, где все знают друг друга, всегда чувствуешь себя чужой, и окружающие не стесняясь дают тебе это понять. Анна подняла голову, возле нее стояла официантка – в возрасте, с копной крашеных, наспех заколотых волос, и бесцветным, усталым лицом. Анна заказала кофе и пару круассанов.

– Что-нибудь еще желаете? – спросила официантка, после того как принесла заказ.

– Нет, спасибо, больше ничего не нужно, – ответила Анна.

Официантка не уходила, продолжала задумавшись стоять рядом, потом спросила:

– Вас не сильно тревожат по ночам?

Анна поняла, что интересует официантку, но на всякий случай переспросила:

– Кто?

– Хозяева дома.

Все в этом кафе знают, кто она такая, и не важно, что они впервые видят Анну.

– Да, – созналась Анна. – Судя по вашему вопросу, такое случалось и раньше?

– Это так. Лучше бы особняк не трогали. Никогда это добром не кончалось.

– Расскажите.

– Особняк стоял заколоченным очень давно, считай со смерти Матильды, – официантка запнулась и посмотрела на Анну. – Тут его вдруг опять открыли, осматривали, прибирались внутри, обметали паутину с фасада. Но как ни вычищай и ни скобли этот дом, нечисть оттуда не изгнать.

Тут один из посетителей захотел расплатиться, и официантка направилась к нему. После этого разговора кофе и круассаны уже не казались такими аппетитными. Анна быстро выпила кофе и, оставив деньги на столике, покинула кафе…

* * *

Остаток дня Анна писала, страсти Матильды влекли все дальше и дальше. Даже то, что в доме обитают привидения – факт, который все труднее было отрицать, – не могло оторвать от работы.

Неожиданно раздался звонок мобильного. На дисплее отразилось имя подруги Риты. Анна сохранила в памяти компьютера последнее предложение и ответила:

– Алло! Слушаю…

– Привет! Как дела у богатой наследницы?

– Не очень. Деревенская жизнь мне явно не на пользу. Плохо сплю, всю ночь мерещится, что кто-то стоит у моей кровати. А может, и не мерещится…

– В черном-черном лесу черная-черная избушка…

– Мне не смешно! – резко крикнула Анна. – Извини. Ты веришь в приведения?

– Бывало… После того как посмотрела «Звонок», неделю в темноте телевизора боялась…

– Это не одно и то же.

– Живешь одна в большом доме, где все половицы скрипят, с такой мрачной историей, да еще после нашего сеанса. Как тут не поверить? – созналась Рита.

– Во что я должна поверить?

– Что кто-то жуткий лежит под твоей кроватью и только и ждет, как ты спустишь ногу на пол… и тут он тебя ца-ап, – снова засмеялась Рита.

Анна поморщилась. Да, более милую и сочувствующую собеседницу, когда так хреново, просто не найти.

– Сегодня в кафе на набережной спросили: навещают ли меня хозяева дома? Как тебе это? – спросила Анна.

– Интригует, – созналась Рита.

– А меня не очень.

– Ты весь дом проверила? В таких старых домах должно быть полно потайных ходов, секретных комнат, а в стенах глазки. Слуги же должны были следить за своими хозяевами.

– Ты начиталась романов. Замки с потайными ходами строили в Средневековье, а особняк построен в конце восемнадцатого века.

– Много ты знаешь? В таких домах всегда происходило нечто странное: убийства, самоубийства, проклятия… Это самое простое объяснение происхождения приведений, а уж если углубиться…

– Лучше не углубляться. Еще бы знать, что им нужно?

– Спроси, – засмеялась в ответ Рита.

Анна проигнорировала этот ответ.

– Почему ты не вернешься в город? – спросила Рита.

– На это несколько причин. Квартиру я сдала, мне некуда возвращаться, и тут хорошо пишется. Сегодня я целый день не вставала из-за стола, чего в городе со мной не бывает. Здесь я много успела написать.

– Может, ты просто заработалась? Тебе нужно что-нибудь попить. Когда у меня напряг, то я принимаю ксанакс, а перед сном валиум. И все работает.

– Это продается в аптеке?

– Нет, нужен рецепт. Сходи к психиатру, там всем выписывают. Скажешь: много работаю, нервничаю, плохо сплю…

– Дай адрес.

– Своего не дам, – категорично отрезала Рита. – Вдруг заподозрит что-нибудь. Сама найди.

* * *

Приветливая секретарша поздоровалась с Анной и протянула ей бланки: – Будьте так любезны заполнить эту анкету…

Когда Анна закончила с анкетой, секретарь, мило улыбаясь, пригласила следовать за ней:

– Проходите!

Кабинет врача оказался светлым и уютным. На стенах висели картины, писанные акварелью, а в углу стояла кадка с раскидистой пальмой. Анна уселась за стол. Психиатром оказалась маленькая, тщедушная женщина, с бесцветными, глубоко посаженными глазами. Волосы были зачесаны назад, ногти на руках коротко подстрижены.

– Все сеансы я записываю, чтобы при случае воспользоваться. Вы не против? Это строго конфиденциально, в конце лечения все записи вы можете получить.

Анна кивнула в знак согласия. Психиатр включила видеокамеру и внимательно посмотрела на Анну. Уголок рта у нее слегка дернулся. Что это? Нервный тик?

– Слушаю вас.

– Не знаю, с чего начать… – замялась Анна.

– Мы никуда не торопимся. Соберитесь с мыслями, я подожду, – заученно произнесла доктор.

Было заметно, что спрашивала она механически, и ей совершенно не интересны проблемы Анны. За целый день ей так надоели психи с их дебильными историями, что она полностью абстрагировалась от своих пациентов.

– По ночам меня мучают кошмары, я просыпаюсь с криками, – начала Анна. – И не только это, с этим бы я справилась, но и в реальной жизни такое ощущение, что кто-то за моей спиной… и я почти физически чувствую его присутствие…

– И сейчас? – слегка оживилась доктор.

Анна оглянулась по сторонам:

– Нет, здесь нет. Такое случается только в моем доме…

Левая сторона лица врача снова непроизвольно дернулась. Да уж, этому психиатру и самому нужна помощь психиатра.

– Когда это началось?

– В тот момент, когда я переехала на виллу «Магнолия». Сейчас это случается настолько часто, что меня это измучило.

– В вашей семье были случаи психиатрических заболеваний?

– Да, в моей семье есть такие случаи. Самый тяжелый случай был с прабабкой. Она провела год в психиатрической клинике, а потом покончила с собой…

Уголок рта у доктора нервно задергался, как ни пыталась она это скрыть. Видно история Анны ее сильно заинтересовала.

– И не она одна этим страдала, многие из моих родственников тоже лечились, но я не знаю подробностей, – добавила Анна.

– Если бы вы подробнее узнали обо всем, нам бы это помогло.

– Я попытаюсь. Вы назначите мне лечение? – спросила Анна. – Мне нужно спать и жить, чтобы узнать подробности. Меня мучает бессонница. Всю ночь лежу с открытыми глазами, лишь временами впадаю в беспокойный сон, но при малейшем шорохе вскакиваю с постели. Порой мне кажется, будто кто-то кричит в ночи, но, проснувшись, я понимаю, что кричала сама…

– Вот вам рецепт на один месяц. На следующий прием запишитесь у моего секретаря, – протянула рецепт доктор.

* * *

С утра на Анну напал творческий жар, она забыла о еде и отдыхе. Целый день пила кофе и лишь вечером, когда закружилась голова от голода, отправилась на кухню, чтобы приготовить ужин.

После ужина Анна решила осмотреть другие комнаты. Слова подруги о потайных ходах, секретных комнатах, о глазках в стене не давали покоя.

Анна бродила по дому, заглядывая во все двери. Одна из комнат, расположенная в торце, была заставлена мебелью в белых чехлах. Пока девушка сдирала их, комната наполнилась пылью, стало трудно дышать. Анна с трудом открыла скрипучие ставни, на подоконник вывалились мертвые мотыльки. Порыв ветра ворвался внутрь, и за несколько минут комната очистилась от пыли и спертого воздуха.

Анна огляделась: темные дубовые панели на стенах, на полу потертый от времени ковер, в углу камин, декорированный черным камнем. Высокие книжные стеллажи занимали всю стену между окнами. На полках стояли книги по реинкарнации, спиритизму, теософии, астральным путешествиям.

На покрытом зеленым сукном письменном столе стоял чернильный прибор эпохи модерна, по каям стола – канделябры. Там же, придавленная пресс-папье в форме льва, лежала пачка пожелтевших от времени листов бумаги. Вокруг стола располагались кожаные кресла в стиле честерфилд.

Из одного кресла выбились пружины, пол был весь в грязных потеках – ничего не пощадила безжалостная рука времени. Шаги Анны гулко отдавались по рассохшемуся паркету, пахло пылью и сыростью.

Анна трогала кожу кресел, в которую за годы жизни впитались: запах, отпечатки и страсти Матильды.

«Мы должны успеть вспыхнуть как можно ярче в тот недолгий период, что нам отпустила судьба…»

Анна посмотрелась в отражение стекла, и вдруг у нее возникло ощущение нереальности происходящего, словно она попала в другое измерение. Луч солнца преломился под определенным углом, мутный воздух вздрогнул. На секунду ей показалось, что это не она, а Матильда отражается в стекле. Анна сделал шаг, чтобы поближе разглядеть, но тут все встало на свои места: в оконном стекле отражалась лишь она сама.

Сейчас Анна наедине с той роковой тайной, что окутывала весь дом. Что здесь случилось? Какие секреты хранит в себе «Магнолия»?

Анна закрыла окно и уже собралась покинуть комнату, как обратила внимание на множество выдвижных ящиков в письменном столе. В некоторых из них торчали ключи. Анна по очереди открывала каждый из них, но внутри было пусто. Один из ящиков не открывался, он был закрыт на ключ. Что в нем может храниться? Может, важные бумаги или любовные письма? Ни один из ключей на связке не был нужного размера. Анна принесла нож с кухни и попробовала вскрыть ящик, но ей не удалось. Стол сделан на совесть, это не современная ерунда из «Икеи», которую можно взломать пилкой для ногтей. Тут Анна вспомнила про маленький ключик в кошельке, отделанном гобеленом.

Анна вышла в коридор, ведущий во мрак. Половицы пугающе скрипели под ногами. Внезапно на нее накатил страх. Что, если случившееся вчера не было подстроено Риткой? Вытащив все вещи из сундука, Анна быстро обнаружила кошелек с ключиком. Судя по размеру, он легко мог подойти к тому ящику. Девушка уже сложила вещи обратно в сундук и собралась уходить, как в глаза ей бросилась доска Уиджи, забытая вчера на полу. Анна словно загипнотизированная, позабыв обо всех страхах, зажгла пару свечей и уселась на пол. Хотелось полностью убедиться, что Ритка ее надула.

– Здесь есть кто-нибудь? – спросила Анна. – Дайте знак.

Тишина. Анна сидела минут десять, пока не затекли ноги и шея. Она уже собралась уходить, уверившись, что это были проделки подруги, но тут произошла первая неожиданность. Скользящим движением курсор подъехал к слову «ДА». Анна застыла на месте, парализованная страхом. Продолжать или остановиться? Она сделала глубокий вдох и спросила:

– Кто ты?

Курсор двинулся по доске к букве «М», потом к букве «А». Задержавшись на ней, он двинулся дальше. «Т»… «И»… «Л», «Ь». Анна чувствовала силу курсора под пальцами, он пополз по доске: «Д», «А».

Этого не может быть! Анну пробила внутренняя дрожь, но она продолжала:

– Матильда, ты знаешь меня?

Курсор медленно отполз обратно на середину и указал на слово «ДА».

– Это невозможно! Ты не можешь меня знать?

Курсор обошел круг и остановился на слове «ПОЧЕМУ?».

– Чего ты хочешь, Матильда?

Курсор передвинулся к букве «Т», а потом к «Е», дальше к «Б» и остановился у буквы «Я». После этого курсор замер.

Анна была не в силах выдержать этот ужас и вылетела из комнаты. Промчавшись по темному коридору, она ворвалась в спальню и закрыла дверь на ключ. Как будто это могло остановить Матильду и ей подобных?

Выпив горсть успокоительного, Анна залезла под одеяло. Вскоре она почувствовала, как голова и веки стали тяжелыми, лекарство начинало действовать. Очертания комнаты начали размываться, и глаза сами закрылись…

Анну разбудил звонок мобильного. Она с трудом разлепила глаза и уставилась на тумбочку. На дисплее высветилось имя – Матильда. Этого не может быть! Она не должна брать трубку. Мобильный продолжал звонить, его настойчивые звуки словно проникали в мозг, сверлили его. Она не будет брать трубку! Ни за что!

Мобильный продолжал звонить. Не выдержав, Анна схватила трубку, оттуда послышался смех, жуткий, нечеловеческий. Невозможно было определить, кому принадлежал этот смех – мужчине или женщине? И от этого было еще страшнее. Какой-то потусторонний утробный хохот. Чья это шутка? Какой идиот хочет ее напугать?

Смех сверлил ей мозг, проникал в нее. Анне стало трудно дышать, не хватало воздуха… и тут она открыла глаза. Это был просто сон.

Анна приняла еще пару таблеток и снова уснула…

* * *

После такого количества таблеток утром голова была тяжелой. Анна заварила крепкий чай и уже наливала его в чашку, как услышала звонок в дверь.

Кого это принесло в такую рань? Она нехотя подошла к двери. На пороге стояла сестра Вера:

– Ты еще жива?

– Как видишь? – ответил Анна, широко открывая дверь.

– Я ненадолго. Заходить не буду.

– Дом полон чертей, только войдешь, и на тебя накинутся, – страшным голосом прошипела Анна, давясь от смеха.

– Перестань! Не хочу таких шуток, особенно здесь!

– Так, шуток ты не хочешь, а чего хочешь? Зачем приехала? По сестре соскучилась?

– Я тебе не все рассказала, и меня это мучает, – созналась Вера.

– Что такого таинственного ты от меня скрыла?

– Я не все рассказала про Матильду. Слушай, перед смертью она интересовалась оккультизмом, в этом доме устраивала спиритические сеансы. Сюда приходило много странных людей. Все доказательства уничтожены, но это так, – выпалила Вера одним махом.

– Нет, не уничтожены. Я кое-что нашла.

– Что?

– Фотографии с сеансов, спиритическую доску…

– Ты же не трогала эту доску? Ответь мне честно.

– Не пробовала пообщаться с духами? – дразня сестру, кривлялась Анна. – Плохо ты меня знаешь. Конечно, пробовала.

Вера в ужасе смотрела на Анну, так люди смотрят на тех, кто заражен смертельной болезнью. Схватив сестру за руку, Вера запричитала:

– Умоляю, не лезь туда и не задавай вопросы мертвым – это опасно. Ведь никогда не знаешь, какой ответ получишь. И никогда не знаешь, кого разбудишь. Поверь мне, тут есть кого разбудить…

Анна скинула с себя руку Веры и ответила:

– Успокойся, никуда я не лезу. Что ты обо мне так волнуешься?

Вглядываясь в лицо сестры, Вера ответила:

– Над виллой «Магнолия» висит проклятье! Все, кто жил в доме после смерти Матильды, плохо закончили. Все. Она – наше родовое проклятье!

– А мы кто? – показывая на себя пальцем, спросила Анна. – Ее гордость? Матильда может гордиться нами? Чего мы достигли, чтобы судить о ней? Ты – неудачница, скажи!

Анна смотрела на сестру, которая не успела привести себя в порядок с утра: бледная, с унылым хвостиком и скисшим от вечного нытья лицом.

– Тебя она тоже околдовала. Не поддавайся ей!

– Совет слегка запоздал, – сказала Анна.

– Странная ты стала. Это дух Матильды просочился в тебя через спиритическую доску, он и управляет тобой. Этот дом – ловушка, и ты уже попалась. Ты растормошила то, что лучше было не будить. Теперь ты обречена!

У Анны мурашки поползли по телу от этих слов, но виду она не подала:

– Благодарю за предупреждение. Что бы я без тебя делала, сестричка?

У Анны не было желания выслушивать нравоучения в свой адрес, у нее и без того голова раскалывалась, а Вера с жалостью и состраданием смотрела на нее. От этого взгляда Анна почувствовала внезапное раздражение. Из-за бессонницы и головной боли сегодня каждая мелочь выводила девушку из себя. Она взбесилась:

– Ты пришла меня нагрузить? Строишь из себя заботливую сестренку?

– С этого и начинается вселение нечисти в тебя. Доска Уиджи – это портал в наш мир. Есть люди, которые открыты тому, чтобы служить таким порталом…

– Я все держу под контролем, не переживай за меня, – Анна засмеялась. – Клянусь, каждый раз при встрече с нечистью я буду вспоминать твои предостережения и буду крайне осторожна.

Вера вспыхнула от обиды и приготовилась уходить:

– Если что, звони.

– Без сомнения, – успокоила сестру Анна.

Вера покачала головой, не доверяя этим словам, и медлила с уходом. Казалось, она хочет что-то добавить, но не может подыскать нужных слов. Анна захлопнула дверь перед ее носом.

Услышав шум отъезжающей машины, Анна поднялась наверх. Около портрета Матильды она остановилась как вкопанная. После слов сестры эта картина еще больше пугала Анну. Она зашла в спальню и достала из-под трельяжа маленькую скамеечку и плед. Закрыв пледом портрет Матильды, Анна вернулась на кухню. Но писать сегодня она не могла. Что-то было не так… Однако она не могла сообразить, в чем дело.

Девушка чувствовала себя подавленной и усталой. Головная боль не проходила, и Анна решила прогуляться.

Позеленевший от времени фонтан с печальным херувимом в центре давно высох, вместо воды в нем гнили сухие листья. Анна свернула на дорожку, что извивалась вдоль забора заросшего кустами и спускалась к берегу моря. Влажный, пропитанный солью ветер дул в лицо. Чайки кружили над морем, крича и хлопая крыльями. На песчаный берег с тихим шумом накатывал прибой. Вдруг ей под ноги выкатился красный клубочек. Анна подняла и оглянулась – на лавочке сидела старуха с вязанием в руках.

– Спасибо, деточка! Ты с виллы «Магнолия»?

Ее старые, глубоко запавшие глаза шарили по лицу Анны.

– Да, – удивилась Анна.

– Кем ты приходишься Матильде?

– Правнучкой, – ответила Анна и уселась рядом. – Вы ее знали?

От старушки пахло затхлой лавандой и нафталином. Она продолжала своими скрюченными пальцами вязать что-то похожее на шарф:

– Нет. Когда я была ребенком, нас пугали виллой «Магнолия». Мы боялись даже близко подходить к ней. Там уже никто не жил, но все равно люди часто видели свет и слышали голоса…

– Может, там бездомные ночевали, – предположила Анна.

– Нет, дом был опечатан и ничего не тронуто, – ответила старуха, продолжая внимательно вглядываться в лицо Анны. – Ни один бездомный близко бы не подошел к «Магнолии». Их удерживал суеверный страх.

– Как вы объясните то, что кто-то слышал голоса? – спросила Анна.

Старуха на секунду задумалась, сморщенное лицо приняло скорбное выражение:

– В этом доме с самого начало не все было в порядке. Тот, кто подарил этот дом, застрелился. Люди после болтали, что видели призрак Матильды и всех мужчин, что погибли из-за нее. Те мужчины всюду следовали за ней…

– Это правда?

– Не знаю, люди много болтают. Я не видела и врать не буду. В доме занимались черной магией, – ответила старуха и отвела глаза в сторону.

По неизвестной Анне причине у всех, кто поднимал тему о вилле «Магнолия», делался одинаковый взгляд. Что они пытаются скрыть от нее? Что им такого известно, чего она не знает?

– Я в курсе, в сундуке мы нашли фотографии: на них Матильда на спиритическом сеансе с медиумом, зловещая старуха посередине, остальные держатся за руки. И нашли доску Уиджи…

– Ты пользовалась доской? – спросила старуха.

– Да. Мы с подругой делали это на днях… и один раз я сама…

– Что? Нельзя разговаривать с мертвыми, тем более одной! – крикнула старуха.

– Почему все меня запугивают? Эту доску можно купить в игрушечном отделе, – оправдывалась Анна.

– Ты не купила доску в игрушечном отделе. И ты делаешь это в доме, где произошла ужасная трагедия. Избавься от доски! А лучше уезжай отсюда!

– Почему?

– В старых спиритических досках сохраняются следы прошлого и призраков, что приходили на зов. Эти силы опасны для всех, кто не знает, как их контролировать.

– Я общалась с Матильдой, почему она должна мне навредить?

– Ты не знаешь, с кем ты общалась! Это мог быть кто угодно: проводник, злой дух… Они заманивают тебя.

– Зачем?

– Когда используешь спиритическую доску в одиночестве, то легко становишься подвержен влиянию духов, точнее – злых духов, и они могут этим воспользоваться…

Анна повернулась, чтобы глянуть на виллу «Магнолия», – одинокую и таинственную, видневшуюся из-за густой зелени. Розовый цвет, что мерцал на солнце, был осквернен историей, жуткой, полной смертей, самоубийств и сумасшествия. Что-то зловещее скрывалось в этих розовых стенах, и лучше не пытаться вскрыть эту тайну. Жуткую тайну…

– Библия и церковь запрещают иметь дело с тем миром. Ты ходишь в церковь?

– Нет, – созналась Анна.

– Вот и плохо. Матильда тоже в бога не верила, потому и закончила так. Переехав в этот дом и общаясь с духами, ты создала себе проблемы, без которых могла бы обойтись.

Анна еще раз оглянулась: сквозь ветки деревьев просматривался величественный, окутанный тайной особняк. Сейчас мрачные очертания фронтона казались особенно устрашающими, а воздух, казалось, наполнен скорбью…

* * *

Вернувшись домой, Анна увидела, что плед валялся на полу. Кто мог скинуть его с картины? Как это произошло? Окна плотно закрыты, никакого сквозняка не чувствуется. В доме стояла пугающая тишина, нарушаемая разве что собственным дыханием Анны. Ведь не сама же Матильда скинула плед? Анна испугалась этой мысли. Появилось ощущение, что некто наблюдает за ней. Тот, кому она не в состоянии противостоять.

Ей захотелось поскорее уйти из дома. Не важно куда, только бы подальше от этих глаз, неподдающихся разгадке, тревожащих Анну днем и ночью, заставляя зажмуриваться каждый раз, когда она проходит мимо портрета.

Она уселась в машину и задумалась. Окружающие знают нечто такое, что ей неизвестно. Это порядком начинает бесить, но есть одно место, где можно кое-что разузнать.

Анна села в машину, включила зажигание и направилась к набережной. Солнце уже садилось, но было еще жарко. Однако Анну сильно знобило, возможно, от страха. Кафе было пустое, лишь за одним столиком сгорбившись сидел старик за кружкой пива. Она обратила на него внимание еще в прошлый раз. С ним явно было что-то не так. Анна пригляделась: рубашка с засаленным воротником, мятый пиджак, напоминающий смокинг. Седые волосы спускались почти до плеч, бледное лицо с провалившимися щеками, длинные пальцы все в желтых пятнах никотина. Старик заметил, что Анна на него смотрит, и кивнул ей головой в знак приветствия. Анна выдавила из себя улыбку.

На стенах кафе висели старые гравюры. Анна подошла поближе, чтобы рассмотреть их. Гравюры были начала девятнадцатого века. На них был запечатлен городок, который с трудом можно узнать. По набережной шли дамы с зонтиками, в шляпах и длинных красивых платьях. Это случаем не вилла «Магнолия»? Анна еще ближе приблизилась к гравюре.

– Это вилла «Магнолия». Надеюсь, вы узнали?

Вопрос был задан так неожиданно, что застал Анну врасплох. Она вздрогнула и оглянулась – рядом с ней стояла официантка.

– Некоторые хотели, чтобы я сняла эту гравюру со стены, ведь там столько всего случилось…

– Расскажите, – попросила Анна.

Официантка оглянулась, но, не заметив ничего подозрительного, уселась с ней за столик и зашептала. Анна в очередной раз заметила, что все, кто рассказывают о «Магнолии», всегда понижают голос. Кто их может услышать? Или об этом не принято говорить вслух?

– Дом наполнен болью и злом, и оно не хочет умирать. Живущие поблизости люди слышали ночью крики, доносящиеся из особняка. Как будто кричала молодая девушка. Были смельчаки, которые хотели выяснить, что происходит в этом особняке, но не смогли.

– Почему? – спросила Анна.

– Пугались. Крики были настолько странными, казалось, будто они исходят от стен, окон, зеркал. Отважившиеся в ужасе разбегались и больше не вспоминали в разговорах название виллы. Были те, кто пытался вынести из особняка ценные вещи. С ними «Магнолия» поступила очень жестоко: один выскочил седой, но ничего и никому не рассказал. Другой свалился со второго этажа и с переломанными ногами еле выполз из усадьбы. После тех случаев никто туда ни ногой. Даже проходя мимо особняка, люди жаловались, что испытывают чувство, будто за ними следят. Некоторые слышали шепот, словно их кто-то звал, – официантка еще раз оглянулась.

– Что было после? – спросила Анна и тоже оглянулась.

– После революции «Магнолия» перешла во владение красных, и особняк решили перестроить под районный дом культуры. Во время реставрации особняка все рабочие жаловались, что чувствуют, как некто наблюдает за ними, слышали странный шум на чердаке. Один упал со стремянки, другой с лестницы. «Магнолия» не принимала никого. Вскоре красные покинули особняк, сказав, что помещение не подходит им: слишком мало по площади. Ведь красные не признавали ни бога, ни дьявола, а так бы им пришлось сознаться, что дьявол существует.

Пока официантка рассказывала это, в ее голосе звучал неподдельный страх.

– Особняк долго стоял опечатанный. Потом кто-то из твоих родственников поселился в нем. Однако по истечении нескольких дней новый владелец в ужасе сбежал оттуда. Сказал, что внутри творится неладное, что в доме скрывается зло, – продолжала она. – Последней какая-то фирма пыталась открыть клинику, уж не знаю какую. Приезжали, смотрели, но быстро удрали. Причины не знаю, они сказали, что не хотят владеть домом с подобной репутацией. Матильда и их не приняла.

– Думаете, меня она приняла?

– А ты как думаешь?

– Не уверена. Часто я тоже чувствую, что кто-то наблюдает за мной, особенно как стемнеет. Вот сплю с таблетками, – и Анна показала упаковку.

– Ну и что? Я уже лет десять сплю с такими же, – пожала плечами официантка.

– Почему «Магнолию» не снесли? – задала последний вопрос Анна.

– А что изменится? Место проклято…

* * *

Анна осторожно вырулила, постепенно набирая скорость. Поворот. Еще один. Подъезжая к чугунным воротам, она почувствовала, как в ней волной поднимается слепой, иррациональный страх. Во рту пересохло и защемило сердце. Она выключила зажигание и положила голову на руль. Нужно прийти в себя, ей так много всего нужно сделать…

Трудно поверить, что все услышанное – правда. Необходимо проверить в более достоверных источниках. Должна же быть какая-то информация в интернете.

Анна быстро забежала на кухню и закрыла дверь. Только здесь она чувствовала себя безопасно, и только здесь интернет более или менее работал. Она открыла ноутбук и начала поиск. Небольшая региональная заметка заставила окончательно поверить в то, что истории, рассказанные об особняке, правдивы. В правом углу красовалась фотография виллы «Магнолия». Сверху несколько маленьких черно-белых портретов мужчин. Название статьи: «Трагедия виллы «Магнолия»».

«…Вчера ночью произошло событие, потрясшее наш город. На вилле «Магнолия» найден труп молодого мужчины. Медэкспертиза заявила, что у него случился обширный инфаркт…»

Человек пробыл в доме какое-то время, и у него случился обширный инфаркт. Что такого он увидел, что молодое сердце не выдержало? Та же история повторилась в тысяча девятьсот восемьдесят девятом и в двухтысячном годах. Все по той же схеме. В особняке находили тела довольно молодых людей, кто и на здоровье никогда не жаловался, однако умерших в результате инфаркта, инсульта. Местные жители предлагали снести особняк, но власти не придавали этому значения…

Почему Анна до сих пор живет в особняке и ничего серьезного, не считая ночных кошмаров, не происходило? Почему «Магнолия» ее терпит?

Анна потерла виски, пытаясь вспомнить: вчера было что-то очень важное… Ключик!

Анна быстро направилась в кладовую, но у самой двери остановилась.

Заходить одной в ту комнату так не хотелось. Казалось, что она умрет от страха прямо на пороге.

Повернув ручку двери, Анна осторожно вошла и быстро схватила кошелек. С кошельком в руке она побежала в кабинет. Ключик сразу подошел к ящику, и она легко открыла его.

В ящике лежала книжка дорогой работы, в кожаном розовом переплете с золотым тиснением. Это был дневник Матильды, внутри золотом были выложены инициалы – «МБ». Он выглядел абсолютно безобидно, но, что удивительно, даже от прикосновения к страницам Анну пробивала дрожь. В то же время некие силы тянули поскорее открыть дневник…

Дрожащими руками Анна перевернула первую страницу и почувствовала, что бумага все еще пахнет духами. Исходивший от дневника почти исчезнувший запах так подходил Матильде. Это был странный запах – пачули или мускуса, сейчас таких духов не делают. Каждая найденная вещь несла отблеск личности Матильды.

Анна открыла первую страницу и принялась читать.

«Вся моя жизнь на сцене: на ней живу, люблю и умираю, и другой жизни для себя не вижу. Мне нужно поклонение публики, а публике нужны иллюзии. И потому я каждый вечер дарю ей мечту, тут важно самой не заиграться. Подчас трудно отличить иллюзию от реальности, ложь от правды, мишуру от подлинника…

Матильда Беккер перед выходом на сцену

Толпа тебя легко возносит и с той же легкостью порою низлагает. Она требовательна и ненасытна, она жаждет новых звезд. И ты принимаешь эти правила игры, как бы они тебе не претили.

У каждого случается момент, что переворачивает всю жизнь, и этот момент всегда с нами. Каждый день можно развернуть его, а можно пройти мимо, не заметив. Я не упустила свой шанс, мне удалось вырваться из безысходности, окружавшей меня с самого детства…»

Некоторые страницы были сильно повреждены, по этой причине случались пробелы в истории. На каждом листке стояла дата. Самая старая заметка датировалась тысяча восемьсот девяносто седьмым годом. Матильда писала нерегулярно, то по целым месяцам ничего не писала, то сразу описывала происшествия за долгий период.

«Мне двенадцать лет. Мать лежит в гробу с чужим, восковым лицом. Я впервые вижу смерть. Мне очень жаль мать и страшно оставаться с этим суровым человеком – моим отцом. Теперь я под постоянным отцовским напором, он контролирует каждый мой шаг и всех моих подруг.

Мой отец – отставной чиновник. Мы жили не бедно, но приходилось экономить на всем. С детства я завидовала школьным подругам, те щеголяли модной одеждой, в кошельках у них звенели карманные деньги.

У меня были прекрасные данные для балета, и отец оплачивал мне частные уроки. Вскоре меня перевели в балетную школу. Я относилась к этому серьезно и ежедневно оттачивала свое мастерство: деми-плие, тандю, гран-батман…

Сейчас пытаюсь вспомнить, думала ли я, стоя у станка и оттачивая балетные па до идеала, что я в ближайшем времени стану богиней сцены? Уверена, что так высоко я не взлетала. Просто мне нравилось танцевать, и я уже определилась, что хочу связать свою жизнь с балетом. Все было сносно до того момента, пока в нашем городке не расположился кавалерийский полк…

Моим жестоким избранником стал молодой корнет Алексин. Будучи прелестной девушкой, я уже обращала на себя внимание, но была чересчур наивной. Без колебаний я поверила ему, когда он признался мне в пылких чувствах и пообещал жениться. Корнет Алексин заверял, что мы уедем в сказочный Санкт-Петербург, чтобы жить там в любви и достатке. Мое воображение рисовало картины будущего, беспечную жизнь в столице, как в моих любимых романах…

Однажды вечером корнет Алексин пригласил меня на прогулку. Он клялся мне в любви и верности, и я поверила ему. Вдруг он привлек меня в свои объятья, и наши губы слились в поцелуе. Воспользовавшись моей неопытностью, он соблазнил меня, но свое обещание жениться сдержать так и не успел. Пришел приказ, согласно которому его полку надлежало переехать в другую воинскую часть.

Когда он сообщил мне о приказе, я горько плакала. Он покинул наш город со своим полком, а я осталась одна с разбитым сердцем. Но вскоре оказалась, что не одна: через пару месяцев узнала, что я жду ребенка.

Признаться отцу я не могла, он бы меня проклял и выгнал из дому. Я написала корнету Алексину, чтобы он поторопил события и женился на мне как можно быстрее. Ответа я не получила. Написала еще раз, но ответа тоже не дождалась. Пришлось покинуть балет и скрывать свое положение до того момента, пока это не будет бросаться в глаза.

Молчание корнета Алексина меня тоже волновало. Что случилось с ним? Может, он погиб на учениях? Или его застрелили на дуэли? Я часто плакала по ночам, волнуясь за него, за себя, за нашего малыша…

Скрывать беременность становилось все труднее с каждым днем. Я сказала отцу, что крестная приглашает к себе погостить. Отец отпустил меня, даже не удивился и ничего не заподозрил.

Я уехала к крестной и родила сына. Через полгода, оставив ребенка ей, я поехала в Санкт-Петербург, чтобы устроиться в театр…»

Следующая страница была прожжена местами, и Анна с трудом смогла ее прочесть.

«И вот я одна в большом городе, который должна покорить. Это нелегкая задача для восемнадцатилетней девчонки без друзей и покровителей. В кармане у меня рубль серебром, в руках маленький узелок с бельем, а мое лучшее платье на мне. В деревне кормилица ждет денег в следующем месяце, а где их взять, я не знаю. Жизнь повернулась ко мне спиной, и нужно найти силы, чтобы развернуть ее к себе лицом.

Мне некогда плакать, что все сложилась не так, как я хотела. Я обязана выжить, встать на ноги и забрать сына. Я все поставила на карту и должна сорвать банк или прыгнуть в Неву. Другого выхода у меня нет.

До того как я попала в театр, мне пришлось пережить много лишений и горя. А горя было так много, что я чуть на самом деле не прыгнула в Неву. Я уже стояла на мосту, и лишь чудо спасло меня…

Мне повезло, я смогла устроиться в один из театров. Меня поставили для начала статисткой, так как у меня не было никакого опыта. Вскоре я убедилась, что быть статисткой не предел мечтаний: тобой все помыкают, приходится часами стоять неподвижно, и все это за маленький гонорар. К актрисам же все относятся с большим уважением – это привилегированные особы, и я задалась целью, как можно скорее получить роль.

В нашем театре ставили водевиль с несколькими музыкальными номерами. Я так старалась, репетируя один из танцев, что режиссер спектакля выделил меня:

– Недурно-с, недурно-с…

Годы балета дали о себе знать, я отличалась от остальных статисток грацией и благородством осанки. Меня выдвинули в первый ряд и вскоре дали несколько слов. Остальные статистки сверкнули на меня завистливым взглядом и тут же возненавидели. Не обращая на них внимания, я быстро овладела этой маленькой ролью и была довольна собой. Пусть даже и содрогалась при мысли о том, что вскоре придется предстать в ярком свете рампы перед зрителями. Мне часто рисовалось, как я буду стоять бледная, парализованная страхом, и этим испорчу спектакль…

Наступил день премьеры. В лицо ударил свет рампы, я задрожала мелкой дрожью, страх сковал меня. Подошло мое время произносить реплики, но от волнения у меня пропал голос. Как рыба, выброшенная на берег, я раскрывала рот, но ни слова не могла проронить. Хотелось разреветься от бессилия и жалости к себе, но тут я увидела за кулисами хихикающих статисток. Они уже предвкушали мой провал, представляя, как после спектакля меня выгонят со скандалом.

Слезы разом высохли на моих глазах. Повернувшись к публике, я четко и с чувством произнесла свой текст. В антракте режиссер заметил, что все хорошо получилось и у меня есть талант.

Я быстро усвоила: чтобы быть первой, твой голос должен звучать уверенно, чулок туго натянут, а носик припудрен. Нужно уметь самой разбивать сердца, а не подставлять свое…

Дома я тайком репетировала главную роль и иногда удачно воспроизводила отдельные эпизоды спектакля. Порой даже интересней, чем сама примадонна театра. Я посвящала этому немало времени, когда оставалась одна перед зеркалом…

И тут его величество случай вмешался в мою жизнь. Примадонна театра заболела, а дублерша путалась в тексте. Режиссер был в панике. Я призналась, что знаю текст.

Режиссеру ничего не оставалось, как рискнуть и поставить меня.

Атмосфера вокруг меня накалилась, статистки все больше ненавидели меня и желали провала. Такого удовольствия я им не доставлю!

Я справилась с ролью, это подтвердили бурные аплодисменты зрителей, раздавшиеся после того, как занавес упал. Окруженная корзинами цветов, я стояла, приняв эффектную позу. Лица остальных актрис стали кислыми от зависти. Как чужая зависть поднимает дух – это высшая форма комплимента!

В этот вечер у меня была отдельная гримерка. После спектакля туда внесли корзины цветов. Мои первые цветы! Я поцеловала отдельно каждый бутончик. Ко мне зашел режиссер и сказал, что это была на редкость хорошая актерская игра, и он оставит за мной эту роль. После таких слов он открыл бутылку шампанского. Ко мне стали заходить актеры, чтобы поднять бокалы в мою честь.

Дублерша, которая из-за меня не участвовала в спектакле, бросила злобный взгляд в мою сторону, когда я выходила из гримерки. Заметила я ехидные взгляды, которыми провожали меня статистки, встречавшиеся по пути…

Теперь со мной искали знакомства, мною восхищались, знать приглашала в свои салоны, мои фотографии печатались на страницах газет. Директор театра предложил мне ангажемент. Счастью моему не было предела! Имея постоянный доход, я могу забрать моего малыша, снять квартиру и не скитаться больше по углам. Нужно придумать подходящее имя.

Меня зовут Анисья Вяткина, но с таким именем нельзя выходить на сцену. И мне хотелось порвать с прошлой жизнью, зачеркнуть все, что произошло до этого дня. Я верила, что с другим именем у меня будет другая судьба.

Мне нравилось имя Матильда, и я решила взять его. Фамилия Беккер была у директора банка в том городке, где я родилась.

Часто я наблюдала за тем, как к особняку Карла Беккера подъезжали красивые коляски с гостями, выходили гордые дамы в изысканных платьях и шляпах. Вальяжные господа в дорогих костюмах с сигарами в зубах вели беседу. Для меня это был недосягаемый мир роскоши и праздника. Все детство фамилия Беккер ассоциировалось у меня с богатством…

Вместе звучит красиво – Матильда Беккер, и я ввела в ангажемент это имя. Директор театра прочитав, внимательно посмотрел на меня. Я гордо подняла подбородок и расправила плечи. С тех пор на афишах города красовалось мое имя – Матильда Беккер. Через два месяца я смогла снять небольшую квартирку и забрать сына с кормилицей.

Я полностью отдалась театру, репетировала до изнеможения. Дома ежедневно оттачивала свое мастерство: училась держать паузу, искала красивые жесты, часами тренировала свой голос. Вскоре все замолкали, когда я начинала говорить на сцене, чем и заслужила ненависть всех особ женского пола в театре. Мужской пол я игнорировала, и не без причины, считая источником всех бед.

Любовь – это всегда хаос, и чем искреннее твое чувство, тем подлее тебя бросают. Мой жизненный опыт оказал мне большую услугу: признания в любви перестали кружить мне голову. В любовь я больше не играю, ведь влюбленная женщина – раба мужчины. А я вошла в мстительный раж и буду использовать мужчин лишь в корыстных целях.

Я – жрица любви только на сцене, но не в жизни…»

Часть третья

Анна открыла ноутбук, и из записей дневника, мертвых фотографий, газетных вырезок она принялась составлять коллаж жизни Матильды…

Через час она потянулась и потерла затекшие руки. В комнате было темно. Анна зажгла свет и выпила несколько таблеток.

Девушка взяла одну из фотографий, что стояла на туалетном столике, – Матильда в роли Клеопатры, на ней открытое золоченое платье, но и невооруженным глазом заметно, что платье далеко от исторического. Однако платье так подчеркивало достоинства фигуры, да и взгляд был поистине царский, что на остальные детали можно было закрыть глаза.

Анна поставила фотографию на место и принялась бесцельно ходить по спальне, трогая то одно, то другое. Перебирала письма, изысканные безделушки, бронзовые подсвечники тончайшей работы. Каждая вещь обладала силой притяжения, в каждой была частица истории Матильды…

Анна взяла альбом, в котором хранились фотографии Матильды. С удобством расположившись на кровати, она неторопливо листала. На глаза ей попалась одна из самых старых фотографий Матильды, тогда еще Анисьи Вяткиной, на которой она запечатлена в балетной пачке и пуантах. Изящно изогнутая в талии, с поднятыми верх руками, она балансирует в арабеске. Даже в то далекое время в чертах и осанке сквозило только ей присущее благородство.

Вот снимок, сделанный позже: Матильда с младенцем. Этот светлый красивый мальчик – дед Анны, сама же Матильда – воплощенная нежность. На следующей фотографии Матильда снята на сцене в роли Офелии, во всей искрящейся красоте юности, в белом длинном платье…

«Матильда Беккер с сыном»

* * *

«Барон Штицберг увидел меня в роли Офелии: всю в белом – невинную и прелестную, словно девственница. Трагически подведенные глаза, бледное лицо.

«Ах, он умер, госпожа, он – холодный прах;

В головах зеленый дерн; камешек в ногах…»

Мой голос дрожал от волнения, когда я пела песню, и слова находили отклик в душе каждого зрителя. Повернувшись к залу, я заплакала с открытыми глазами, из которых катились настоящие слезы. Это была сильная сцена, всегда вызывавшая бурные аплодисменты.

Когда в антракте я зашла в гримерную, то заметила в вазе огромный букет роз. Внутри была карточка: «Барон Штицберг». С тех пор после каждого спектакля я получала дорогие букеты, он стал моим самым верным поклонником.

Я следила по газетным хроникам за его успешными биржевыми операциями. Это был немецкий еврей, расчетливый делец, ворочавший миллионами.

Однажды барон Штицберг сам зашел ко мне в гримерную. Поначалу я растерялась, не зная, как себя вести, но он робел больше меня и был скован так, что не мог выдавить ни слова от смущения. Мы сидели молча. Я вглядывалась в его благородную посадку головы, надменное, бледное лицо, обрамленное темными с сединой волосами, величественную осанку – тут однозначно чувствовалась порода. Барон Штицберг отличался утонченными манерами, был ценителем всех видов искусства, часто выступал в роли мецената.

Я терпеливо ждала: чего хочет от меня старый лис? Как себя вести, чтобы не ошибиться?

Он сразу подошел к делу и предложил пойти к нему на содержание. Это было кстати, но я не собиралась показывать, что только и ждала этого предложения. Мне ничего не стоило разыграть оскорбленную добродетель, объяснив ему, что унижена этим предложением.

Я все еще была в костюме Офелии: в белом платье и венке – вся невинная и чистая, словно ангел во плоти. Я подняла на него глаза, как у обиженного ребенка, и слезы заструились по лицу. Это был мой самый эффектный трюк, и действовал он безотказно. Барон Штицберг не смог вынести моих слез, он был потрясен. Упав на колени, он произнес, что в мыслях у него не было затронуть мою честь. Он навел справки и узнал, что я живу неподобающе моей красоте и таланту. Ему ничего не нужно, только видеть меня счастливой. Я поблагодарила и согласилась принять от него помощь, стыдливо опустив глаза. Барон Штицберг достал свой платок и вытер мне слезы. Мизансцена была сыграна великолепно!

Перед уходом он оставил конверт на столе. В нем была сумма, которую мне и за год не заработать. Приняв эти деньги, я попала к барону в кабалу.

В сказки я давно не верю, а в то, что мужчине ничего не нужно, лишь видеть меня счастливой, уж и подавно. Главное, использовать эту ситуацию в пользу себе. Банкир не обеднеет, если его немного подоить…

Барон Штицберг вырос в строгой благочестивой семье, и вся его жизнь была расписана согласно религиозным догматам и его ханжескому окружению. Он был женат на такой же ханже, и ему так и не удалось познать плотских утех. В погоне за прибылью и могуществом он пропустил нечто чувственное, что всеми силами пытался вернуть. Сейчас в нем бушевала запоздалая страсть человека, не знавшего молодости. Кто не познал любовь в юности, тот заплатит за это позже…

За ощущение быть молодым и любимым этот финансовый туз готов заплатить столько, сколько я попрошу. И будьте уверены, я попрошу много, чтобы отомстить за свою поруганную юность. Он посылал мне цветы, драгоценности, меха, но я так быстро не сдалась. Пусть не воображает, что, раз он барон, а я актриса, ему стоит только пальцем поманить, и я буду его. При первой попытке поцеловать меня я указала ему на дверь.

В следующий раз он пришел с предложением, от которого я не могла отказаться. Барон Штицберг присмотрел для меня квартиру на Литейном. Обещал обставить ее, исполнив все мои желания, вдобавок к тому наряды, драгоценности, экипаж. При одном условии: я должна быть предана безраздельно и принадлежать ему одному…

Я согласилась и через неделю переехала на Литейный. Барон Штицберг окружил меня утонченной роскошью и великолепием. Я принимала это, так как и сама была роскошью, которую могут позволить себе только богачи. Я уже поняла, какую власть имею над бароном Штицбергом и остальными мужчинами.

Не жалея денег, он постепенно приучал меня к роскоши, преследуя свои цели. Дал мне ощутить свою значимость, изменил мое отношение к миру…

Барон Штицберг ревновал и следовал за мной повсюду, внушая, что я принадлежу безраздельно ему одному. Это было тяжело, так что порой я не выдерживала и выставляла его вон.

Про наши отношения с бароном можно было сказать: «Мы мучаем тех, кто нас любит, и нас любят те, кого мы мучаем…»

Женская красота так недолговечна, а все остальное – сострадание, самопожертвование, доброта – не имеет большой цены. Будь ты эталоном чистоты и добродетели, но если ты невзрачна или не дай бог безобразна, ни один мужчина не заметит твоих положительных качеств. Красавиц же они наделяют даже теми добродетелями, которых у них и в помине нет…

В нашем мире ценится лишь происхождение, связи, богатство. Только перед этим люди снимают шляпы и преклоняют головы.

Жизнь, как казино, таит в себе много возможностей. Я пошла ва-банк и поставила все на красное, иначе мой удел – тоскливо и безнадежно прозябать. Деньги и власть – лишь это сейчас волнует меня…»

* * *

Анна достала альбом и быстро нашла то, что хотела: на снимке Матильда сидит рядом с бароном Штицбергом. На нем фрак и брюки темного цвета, белый жилет и белая бабочка. На довольно красивом породистом лице печать опыта, алчности и жестокости. Матильда рядом с ним выглядит так ослепительно, что невозможно оторвать взгляд. На ней светлое платье, расшитое жемчугом, в высоко взбитых волосах живые цветы, а на губах – улыбка победительницы.

До трех утра Анна писала, не вставая из-за стола. Глаза уже слипались, но ей не хотелось оставлять работу на завтра, за ночь многие детали могут быть позабыты.

На секунду она задумалась, уставившись в пространство, и тут заметила, как в зеркале что-то шелохнулось. Краем глаза девушка увидела темную фигуру, закутанную в какие-то полотнища. Анна не могла рассмотреть лицо, оно было в тени.

Вдруг силуэт шевельнулся и двинулся в ее сторону, Анна резко развернулась, чтобы разглядеть, но ничего не увидела. Анне стало страшно, здесь определенно чувствовалось чье-то присутствие. Боковым зрением она снова увидела в зеркале силуэт – он стоял и словно ждал чего-то. Анна крепко зажмурилась, рассчитывая освободиться от наваждения, но тут потянуло сыростью, погребом, гнилью. В зеркале было пусто, но ощущения, что в комнате кто-то есть, было так ощутимо, что Анна резко обернулась. Однако снова никого не увидела.

Позади нее послышались тихие шаги и скрип открываемой двери. Чьи-то пальцы ударили по клавишам рояля в соседней комнате. Анна оглянулась – дверь на самом деле оказалась открытой. Кто открыл дверь? Чья это шутка? В мозгу пульсировала одна лишь мысль: это не может быть правдой. Все было настолько нереально, что Анна не могла поверить в происходящее.

Еще пара таких ночек, и место в сумасшедшем доме ей обеспечено. Анна не стала выключать лампу, а быстро забралась в постель и накрылась одеялом с головой.

Теперь она со страхом ждала ночи и с каждым днем сильней и сильней. В ужасе она прислушивалась, стуча зубами и уставившись на дверь. Ведь она может открыться, и появится та, от кого не убежать…

Где упаковка с таблетками? Анна пошарила по тумбочке и нашла их. Упаковки с таблетками были почти пусты. Как получилось, что за неделю она съела почти месячную норму? Завтра нужно позвонить и записаться на следующий прием к врачу. Анна быстро проглотила несколько таблеток и принялась ждать. Вскоре ее охватила приятная дремота, голова стала тяжелой, и девушка провалилась в сон…

– Я потеряла сумку или оставила в транспорте, точно не помню. В той сумке были таблетки, – Анна старалась соврать как можно правдоподобнее, но в какой-то момент голос у нее сфальшивил.

Доктор внимательно посмотрела на нее:

– Вы подвержены суициду?

Черт! Конечно, доктор ей не верит и подозревает, что она копит таблетки, дабы покончить с собой. Как бы вывернуться?

– Нет, не думаю, – ответила Анна, честно глядя в глаза.

– Вы чувствуете себя лучше на фоне приема медикаментов?

– Нет. Сон у меня такой же тревожный: всю ночь я слышу вздохи и шепот, порой вижу тени. Бывает ощущение, что в меня нечто вползает, я просыпаюсь, но комната пуста. Часто вижу странные сны…

– В чем странность этих снов?

– Всегда один и тот же человек…

– Кто? Вы знаете его?

– Матильда Беккер, – ответила Анна и остановилась.

Доктор кивнула, чтобы пациентка продолжала.

– Это моя родственница, точнее прабабка. Я с ней не знакома. Мне досталась в наследство усадьба, вилла «Магнолия».

– Мне знакомо это название, – доктор на секунду замолчала, нахмурившись. – Что-то нехорошее случилось там, где-то я уже слышала эту историю.

– Да, и много нехорошего, – согласилась Анна. – Я недавно узнала об этом.

– После того, как вы узнали историю, что произошла на этой усадьбе, вас стали мучать эти сны? – уточнила доктор.

– Да.

– Вы очень впечатлительны, и история Матильды повлияла на ваш мозг. Она перегрузила ваше воображение, что в конечном итоге привело к появлению ночных кошмаров, чувству тревоги, навязчивых страхов и бессоннице.

– Вы думаете, это состояние временно? – с надеждой в голосе спросила Анна.

– У каждого из нас случаются периоды тревожности, депрессии. В человеческой психике заложена потребность в чередовании: период удовлетворенности сменяет периодом меланхолии, подавленности, – заученно ответила доктор. – И это нормально.

– Надеюсь, что у меня лишь период…

– Вы узнали о других случаях психиатрических заболеваний в вашей семье?

– Да. У Матильды было безумие, и она покончила собой. У моего дяди признали маниакально-депрессивный психоз, и вскоре он наложил на себя руки. Это случилось, когда он переехал на виллу «Магнолия». Над нашей семьей и впрямь нависло роковое проклятье. Вы не думаете?

– Не будем торопиться с выводами.

– Значит, вы не считаете меня сумасшедшей? – с надеждой в голосе спросила Анна. – Даже несмотря на все эти сны и то… то, что я вижу кого-то каждую ночь?

– Вы сменили обстановку, поселились одна в большом доме с такой мистической историей…

– Я не хочу сойти с ума, как мои родственники!

– Уверена, что этого не произойдет, – успокоила доктор Анну. – Теперь посмотрите эти абстрактные картинки и скажите первое, что придет вам в голову…

– Насколько я знаю, такие вещи спрашивают психов. Вы считаете меня психически больной?

– Нет. Зачем так категорично? С помощью тестов Роршаха мы можем лучше понять вашу эмоционально-личностную сферу.

– Ну… хорошо…

– Приступим.

– Где ты была? – спросила Рита.

Они сидели за столиком в «Макдональдсе» и ели гамбургеры с картошкой фри. В воздухе разливался аромат горячего масла, лука, жареного мяса и рыбы. Внутри царила дружелюбная атмосфера, все столики были заняты.

Подошла крупная, неряшливо причесанная женщина в униформе и забрала поднос, оставленный предыдущим посетителем. После того как она отошла, Анна ответила:

– У психиатра.

– Ты же была пару недель назад? – удивилась Рита.

– Все таблетки закончились. Не знаю, как так получилось, – пожала плечами Анна.

– Сколько таблеток в день ты принимаешь?

– Не знаю, – ответила Анна. – Пришлось врать, что я сумку с ними потеряла.

– У этих лекарств, что ты принимаешь, есть очень сильные побочные эффекты, а ты их ешь как леденцы. Может, у тебя глюки от этого?

– Вся хрень началась после нашей игры, а тогда я ничего не принимала, если ты помнишь! – закричала Анна.

– Тише ты! – цыкнула на нее Рита. – Ты реально что-то видишь?

– Нет, я лишь слышу или чувствую, как кто-то стоит сзади. Часто шаги, вздохи… Быстро оглядываюсь – никого. Эта нечисть мне не показывается. Иногда я вдруг резко оглянусь, и в зеркале увижу чье-то лицо, приглядываюсь и понимаю, что это лишь мое отражение.

– Может, это мыши скребутся или ветер на чердаке? В таком старом доме…

– Нет. Там звуки, запахи и как будто чье-то присутствие, но этот «кто-то» упорно не хочет мне показываться.

– Так засними, – предложила Рита.

– Как?

– Ты же за компом сидишь, нажми на кнопку «видео». Вот и все.

– Думаешь, эта нечисть не разбирается в технике? И они не поймут, что я «их» записываю?

– А ты думаешь, они в этом разбираются? Они же черт знает когда родились…

– Откуда ты знаешь, когда они родились?

Тут Анна поняла, что сморозила глупость, и замолчала. Тут только до них дошло, какую тему они обсуждают.

– Если бы нас сейчас кто-нибудь подслушал, то решил… – проговорила Рита.

– Что мы сбежали из психушки, – закончила за нее Анна.

* * *

«Однажды ко мне в антракте прорвался корнет Алексин. Я не могла поверить своим глазам! Как он нашел меня? Я все забыла и втайне надеялась, что новое имя и мой изменившийся облик полностью отделяют меня от прошлого. Корнет Алексин кинулся на колени передо мной, целовал край моего платья и клялся, что любит меня. Растерявшись, я стояла молча и в смятении смотрела на него.

Было время, я бы многое отдала за этот момент, но сегодня ничего, кроме отвращения, у меня это не вызывало. Не осталось у меня никаких чувств, скажу больше, в этот момент я жалела, что он не погиб на дуэли. Роли поменялись, и сейчас я глядела на него сверху вниз.

Он врал, что искал меня, что до него не доходили письма, и неожиданно спросил о ребенке. Не краснея, я соврала:

– Это лишь шутка, думала, что поймаю тебя на эту уловку.

Корнет Алексин мне ответил, что наводил справки и выяснил все о моем сыне. Вот паршивец!

Вернувшись домой, я приказала никого, кроме барона, не принимать и отменила все прогулки. Барона Штицберга попросила как можно быстрее подыскать мне охрану.

Корнет Алексин, ты никогда не увидишь своего сына!

Барон нашел мне телохранителя – рослого молодого мулата, великолепно сложенного, цвета гречишного меда. Его звали Халил. Он владел всеми видами оружия и рукопашным боем, был силен, коварен и беспощаден. С ним я не боялась оставлять своего сына.

Корнет Алексин надоедал мне ежедневно, но я терпела: ведь эта история еще не завершена…

Ему нравилось приходить с друзьями, чаще всего с милым корнетом Якушевым. Они приглашали меня с ними отужинать, но я всегда отказывалась, ссылаясь на головную боль или усталость.

Каждый раз, когда корнет Алексин, стоя на коленях, клялся мне в любви, я вспоминала тот день…

Как поздним холодным вечером я стояла на мосту и смотрела вниз на темную воду. Мне негде было ночевать, целый день у меня не было ни крошки во рту. Я должна была всем: крестной за содержание ребенка, хозяйке за комнату. Вдобавок ко всему я чувствовала, что заболеваю. Сильно болела голова и бил озноб, но о визите к врачу я и не мечтала.

Моросил дождь, на улицах было уныло и грязно. Я стояла и плакала, не замечая дождя. Обувь и одежда стали сырыми насквозь. Я оттягивала тот момент, когда кинусь в воду, чтобы решить все проблемы разом. Мысли путались в голове, всплывали какие-то смутные обрывки воспоминаний и мыслей…

Что меня ждет? Еще один день на фабрике, который длится бесконечно, где пыль, духота, грубость и нищенская оплата. Еще один сукин сын, который уложит к себе в постель. Нет смысла держаться за жизнь, если она так беспросветна…

Вода звала меня на дно, стоит лишь перекинуться через перила, и все кончено. Что я и сделала. Подтянувшись на руках, я поставила ногу на край балюстрады, и вдруг увидела купол церкви, освещенный лунным светом. Спешно перекрестилась, хоть и давно не верю в бога. Осеняя себя крестом, я вспомнила о сыне и представила, как моего малыша, этого белокурого ангела, отдадут в сиротский дом. Всю жизнь его будут преследовать лишения и боль, никто не споет ему колыбельную и не поцелует на ночь…

Эти мысли спасли меня от самоубийства. Развернувшись, я направилась к себе на квартиру, но не дошла, упала в обморок по дороге и очнулась уже в больнице.

Если на земле и существует ад, то это больницы для бедных. Двое суток я пролежала в беспамятстве, балансируя между жизнью и смертью.

Очнулась на жестком тюфяке и долго не могла понять, где нахожусь. Вокруг крики и стоны, запах гнили, крови, хлороформа, немытых тел и испражнений. Никогда в жизни я не чувствовала себя такой обездоленной и беззащитной. Даже не представляю, как я смогла выздороветь в этом аду, в безысходности, настолько сильной, что кажется, ей пропитан весь воздух?

Моя соседка ночью умерла. Утром она лежала на полосатом матрасе, вся желтая, как воск, с открытым ртом и заострившимся носом, а грязная скомканная простыня валялась на полу. Подошла старушка и, перекрестившись, прикрыла ей глаза.

В это утро особенно нестерпимо пахло дезинфекцией, мочой, хлоркой, тухлым запахом немытых ежедневно тел. Весь день труп пролежал рядом со мной, его вынесли только вечером. У нее не было родственников, и некому было похоронить. Горемыку скинули в общую яму, и нигде на земле не осталось даже ее имени. Этот случай напугал меня, и от страха я начала бороться за жизнь, а молодой организм взял свое. Я быстро пошла на поправку, спала температура и появился аппетит…

Из окна я видела лишь кусок серого неба с грязью от заводских труб, но даже такой пейзаж стал радовать меня. Постепенно приходила в себя: двигалась, выходила на улицу посидеть на скамейке. Мне захотелось жить!

Выйдя из больницы, я не вернулась на фабрику, а устроилась гладильщицей в прачечную. Работа была тяжелой, но я хотела добиться успеха и была так молода. Вскоре я полностью поправилась, и на щеках заиграл румянец. Мне хотелось найти работу получше. Наконец-то повезло: я устроилась продавщицей в магазине готового платья. Скопив немного денег, я купила себе приличный костюм и пошла искать место в театре…»

Анна закрыла дневник. Читая эти строки, она плакала, и ей хотелось умыться. Спустившись на кухню и сполоснув лицо, она открыла бутылку вина. Прихватив бокал и пачку крекеров, Анна поднялась наверх.

«Корнет Алексин, сейчас ты стоишь на коленях и предлагаешь мне руку и сердце. Где были твои рука и сердце, когда я лежала на вонючем тюфяке, вся в нечистотах, рядом с покойницей? Где ты был, когда у твоего ребенка не было молока, потому что я валялась в горячке и не могла выслать денег? Ты стоишь на коленях передо мной, потому, что мое имя сверкает на афишах, а на шее мерцают бриллианты.

Низкая душонка! Тебе нужна не я – Анисья Вяткина, тебе нужна Матильда Беккер, чье имя ежедневно скандирует публика и о ком мечтают титулованные особы.

Корнет Алексин, ты слишком ничтожен для Матильды Беккер! У тебя нет ни громкого имени, ни капитала. Рядом с бароном Штицбергом ты просто ноль!

В тот момент, когда ты, стоя на коленях, клялся мне в любви, я приговорила тебя. Корнет Алексин, ты умрешь! Я должна отомстить за весь ужас, что мне пришлось пережить. Ты уже обречен!

В вазе стоит букет кровавых роз. На улице январь, и можно себе представить, какую цену ты заплатил за цветы. Когда же твой сын и я умирали с голоду, ты не выслал нам ни рубля. На стоимость этих роз мы с сыном могли бы жить несколько месяцев, в те дни я умела экономить. Для нас ты ничего не хотел делать.

Томно развалившись, я сидела перед корнетом, улыбаясь, но мечтала лишь об одном – отхлестать этими розами по лицу. Чтобы шипы раздирали кожу, чтобы его холеное лицо исказилось от боли. Сейчас я этого сделать не могу, но однажды, корнет Алексин, ты захлебнешься в своей крови! Я тебе обещаю!

И весело рассмеялась над его глупой шуткой, но сквозь смех я видела печать смерти на лице корнета…

Корнет Алексин безумно гордился связью со мной – это придавало ему блеска в полку. Он хвастался этим и часто брал с собой корнета Якушева.

У меня уже был план, и корнет Якушев должен сыграть в нем главную роль.

Корнет Якушев был красив, юн и пылок. Сквозь опущенные ресницы я украдкой бросала на него нежные взгляды, в тот момент он краснел и отворачивался. Вскоре корнет Якушев был готов.

В последний вечер корнет Алексин принес мне черную орхидею. Орхидея была дьявольской красоты, от нее исходила какая-то магическая сила. Меня снова разозлили его траты сегодня и равнодушие ко мне в прошлом.

Тайком я кинула чувственный взгляд на корнета Якушева. Тот вспыхнул. Корнет Алексин уговаривал меня пойти с ними отужинать, но я ответила отказом.

– А вот от бокала шампанского я бы не отказалась, – улыбаясь, добавила я.

Корнет Алексин, ни слова не говоря, выскочил в коридор заказать бутылку. Мы остались вдвоем с корнетом Якушевым. Он не сводил с меня глаз. Я сидела опустив глаза, моя грудь бурно вздымалась. Тянуть дальше было нельзя, в любой момент мог вернуться корнет Алексин. Я встала и сделала два шага в сторону Якушева. Он тоже сделал шаг, и я оказалась в его объятьях. Он кинулся меня целовать, я не отталкивала, наоборот, запрокинула голову и приоткрыла рот. Через пару минут дверь открылась, и в гримерную влетел корнет Алексин. Я принялась целомудренно отбиваться, волосы у меня растрепались, а платье расстегнулось. Конечно же, расстегнутое платье было подстроено.

Корнет Алексин был в бешенстве, он вскричал напыщенным тоном:

– Вы низкий человек, корнет Якушев! Такое оскорбление можно смыть лишь кровью!

– Я к вашим услугам! – с достоинством ответил корнет Якушев.

– Выбирайте оружие, корнет Якушев!

– Предоставляю это право вам.

– Хорошо. Я буду иметь честь прислать к вам моих секундантов, – подписывая свой смертный приговор, сказал корнет Алексин. – Стреляемся завтра утром! Никаких объяснений, я не собираюсь кончать это дело полюбовно! Честь имею!

– Честь имею!

В виду тяжести оскорбления условия дуэли были достаточно жесткими, не оставляя шанса уцелеть обоим противникам. По условиям они становились на расстоянии двадцати шагов друг от друга, барьер составлял десять шагов.

В тот день звезды сложились не в пользу корнета Алексина. По жребию ему достался второй выстрел. Первым выстрелом корнет Якушев ранил его. Пуля попала в живот, корнет Алексин в страшных мучениях провел всю ночь и на следующий день умер от внутреннего кровоизлияния. Утром я прочла в газете:

«…Состоялся поединок между корнетом Якушевым и корнетом Алексиным. Поединок проходил в шесть часов утра, в результате которого корнет Алексин был смертельно ранен корнетом Якушевым. Вследствие этого секунданты корнета Алексина предложили считать поединок оконченным. Корнет Алексин на следующий день умер от внутреннего кровоизлияния…»

Короткая заметка в газете, и это все, что осталось от корнета Алексина. Он смыл кровью то зло, что причинил мне».

Между строчек другими чернилами было дописано.

«Тогда я еще не знала, что своей смертью корнет Алексин открыл череду смертей, что будет преследовать меня до конца жизни…»

Видимо, Матильда перечитывала иногда свой дневник и делала пометки.

«Этой дуэлью я доказала барону свою верность. Мы отпраздновала это событие и выпили много шампанского. Всю ночь я дарила барону изысканные ласки. Я превзошла саму себя! Вскоре барон Штицберг купил мне виллу «Магнолия»…»

Между страниц лежал засохший цветок. Анна осторожно взяла в руки, так как он рассыпался от прикосновений, и посмотрела на свет. По форме это была орхидея. Цвет трудно определить, так как цветок высох и пожелтел. Но, зная Матильду, можно без сомнения утверждать: это та самая черная орхидея, что корнет Алексин подарил ей перед смертью. Анна аккуратно вложила цветок между страниц дневника и задумалась.

«Получается, что корнет Алексин – это мой прадед, которого приговорила прабабка. Ничего у меня семейка! Кто-нибудь смог бы похвастаться такими родственниками?»

Анна подошла к трельяжу и стала рассматривать фотографии, потом перешла к камину, но и тут не было того, что ей нужно. Она открыла альбом и тщательно просматривала каждую фотографию, где присутствовал мужчина. Неожиданно она нашла фотографию корнета Алексина в альбоме. Молодой мужчина в военной форме стоял один. На обороте было подписано: «Любимой Матильде от корнета Алексина…»

Значит, фото было подарено в их последнюю встречу.

Анна вгляделась в фотографию, на которой блеклое изображение едва проглядывало: пышные усы, глуповато-надменное выражение лица. Если убрать усы, то он здорово похож на сестру Верку. Анне стало смешно.

Она закрыла альбом и задумалась: интересно, какие ласки могла дарить Матильда, чтобы получить такой особняк?

Анна писала до полуночи, делая редкие перерывы, чтобы сбегать на кухню, и снова возвращалась к работе. Глаза уже слипались, как вдруг сзади послышался шорох. Она замерла, прислушиваясь. Так скрипят дверные створки, когда кто-то открывает-закрывает их. Кто бы это мог делать? В темной комнате, освещенной лишь монитором ноутбука, она никого не увидела.

Анна вспомнила разговор с Ритой и нажала на видеозапись. Не шевелясь, она сидела и ждала. Шорох и скрипы продолжались, но как ни вглядывалась девушка, она ничего не смогла увидеть на изображении. Может, это ей только кажется? Может, эти необычные звуки издает старый дом?

Бокал с вином был пуст. Анна встала, чтобы подойти к столику. Ей нужно еще выпить, чтобы унять головную боль, что мучает ее второй час.

Она налила себе вина и присела на кровать. Глаза слипались. Анна закрыла ноги пледом и запила таблетки вином. Взяла в руки дневник, но читать уже не могла. Так и уснула с дневником в руках.

Она не выключила ноутбук, и он записывал все, что происходило в эту ночь…

* * *

Утром Анна проснулась от того, что луч солнца светил ей в лицо. Она с трудом разлепила ресницы и, потягиваясь, посмотрела на часы. Уже одиннадцать.

Накинув рубашку, Анна открыла окно. Запахи моря тут же наполнили комнату. Еще утро, но уже очень жарко – на небе ни облачка, листва на деревьях даже не шелохнется. Анна застелила постель и надела сарафан на тоненьких бретельках.

Девушка подошла к столу и увидела, что ноутбук почти всю ночь записывал. Нужно будет позже просмотреть, может, что и вошло в кадр. Взяв ноутбук и дневник с собой, она спустилась вниз.

Кухня была залита солнцем. Анна открыла окно, впустив внутрь свежий соленый воздух и шум прибоя, быстро приготовила кофе и залила хлопья молоком. Даже не успев допить кофе, она уже открыла дневник.

«По своему укладу вилла «Магнолия» была поставлена на аристократическую ногу: венецианские зеркала в золоченных рамах, лестница красного дерева, мебель в стиле ампир. По дубовому паркету бесшумно скользила вышколенная прислуга…

Окунувшись в роскошь, которая мне и не снилась, я стала самой желанной и шикарной женщиной. Я задавала тон в городе, мне подражали даже знатные дамы…

Вскоре, насытившись роскошью и поклонением, я стала мечтать о свободе. Меня часто трясло, когда приходилось покоряться барону Штицбергу. Я чувствовала себя связанной по рукам и ногам, но что делать, если так нравится сорить чужими деньгами?

Я всегда выбираю самое изысканное и дорогое. Как же иначе? Так поступают все, кто вырвался из нищеты. Мне удалось взлететь на самый верх общества, князья и бароны целуют мне руки. Толпа оборачивается вслед, когда я проезжаю в своем шикарном экипаже по городу…

И моя усадьба тому доказательство. В моем парке цветут магнолии – это самый совершенный цветок, его так трудно вырастить в нашем суровом климате.

Запах магнолий обещает так много – он терпкий, как порочная любовь, сладкий, как мечты, и дерзкий, как я сама. Но как быстро отцветают магнолии! Их красота скоротечна, как и красота женщины. Каждый раз, когда вижу дорогу из мертвых цветов магнолий, я понимаю, что ненавижу этот цветок так же сильно, как и люблю…

Сумасшедшие траты сказались на финансовом положении барона Штицберга, его состояние пошатнулось. В последнее время я стала замечать, что он часто нервничает, замкнулся в себе, осунулся. Я поинтересовалась его делами. Оказывается, что он провел несколько неудачных операций и потерял много денег. Барон Штицберг намекнул на свое скорое разорение, которое уже обсуждал весь город. Вот болван! Эти старые аристократические фамилии напрочь выдохлись. Как некстати! Если же ситуацию невозможно поправить, то я с наслаждением помогу промотать остатки его состояния. Что я и сделала!..

Чем быстрее он беднел, тем невыносимее становился. Барон Штицберг ревновал меня ко всем. Однажды я не выдержала и сказала:

– Нам было неплохо вдвоем, но мне кажется, пора расстаться. Что ты на это думаешь?

Он молча смотрел на меня, был бледен, тонкие губы его плотно сжались. На секунду нечто похожее на жалость промелькнуло у меня, но я быстро заглушила ростки этого чувства.

Тогда я не знала, что вижу барона Штицберга в последний раз. Весь вечер он вглядывался мне в лицо, был нежен. Он уже знал, что пустит себе пулю в рот, но держался с аристократическим высокомерием, лишь изредка болезненно морщился, вспоминая о неизбежности.

Я смотрела на его тонкие изящные руки – знак угасающей породы, и лишь по их нервным движениям можно было понять, что у него проблемы. Во всем остальном он оставался той важной персоной, которая привыкла повелевать и которой все повинуются. Тем, кто общался с ним нечасто, и в голову не пришло бы, какие он испытывает сейчас муки.

Барон Штицберг до конца сохранил честь, присущую традициям своей старой и дворянской фамилии. Перед расставанием он сказал:

– Прощай!

Обычно барон Штицберг так не говорил перед уходом, но тогда я не обратила на это внимание. Я была рада, что он уходит. Мне хотелось побыть одной…

Что он пустил себе пулю в рот, я узнала из утренних газет. Барон Штицберг испугался банкротства, нищеты, позора и ушел из жизни достойно, не унижаясь перед кредиторами, не опускаясь до уровня долговой ямы.

Первым делом я проверила, сколько у меня денег. Как это было некстати! Я привыкла к шикарной жизни, и мне не хотелось ничего менять.

В день похорон барона Штицберга я объявила траур: носила темные платья и не устраивала больше вечеринок. Я тосковала по нему, ведь мы были вместе больше пяти лет, и я успела привыкнуть.

Странно, но я была ему верна, хоть никогда не любила барона. Если меня и раздражала его привязанность, то не потому, что я хотела другого мужчину, мне просто хотелось побыть одной. Полгода я провела в трауре, не встречаясь ни с кем и редко бывая на приемах…

Газеты раздули разорение и самоубийство барона Штицберга до всенародной сенсации. Мое имя так же мелькало во всех газетах. Меня прозвали «la femme fatale», та, что манит, толкает на безумства, губит…

Теперь каждый день аншлаг на моих спектаклях. Репортеры дежурят все вечера у театра, поклонники умоляют об автографе. Даже репертуар театра теперь был выстроен под меня. Сплетни и зависть следовали за мной по пятам, приходилось соответствовать образу, который мне навязали. Ведь публика восхищается и подражает той, что всегда шикарна и не знает сомнений…

Не буду врать, что я играла лучше остальных или была первой красавицей. Нет, просто ореол скандалов и смертей сделал свое дело, я стала самой желанной женщиной. Иногда жизнь преподносит такие сюрпризы!

– Только не думай, что это безвозмездно. За все приходится платить. Ты удивлена? В мире все взаимосвязано: там получишь, в другом месте потеряешь. За триумф заплатишь высокую цену. Люди и покруче тебя ломались, – заметила костюмерша.

Я взглянула на эту мадам неопределенных лет, с бледным испитым лицом и жилистой шеей, и ничего не ответила.

Что за завистливые твари вокруг? Как часто друзья делают вид, что собираются тебя предостеречь, а сами лишь втихую ждут, когда ты споткнешься. Ведь утешать несчастных намного приятнее, чем жить рядом с чужим успехом…»

Анна отложила дневник в сторону. Теперь она знала все подробности той истории, о которой не раз приходилось слышать. Анна вспомнила о вчерашнем вечере и, открыв ноутбук, включила воспроизведение. Поначалу на экране была лишь она одна, усталая и бледная, настороженно смотревшая в камеру. Вскоре Анна встала и ушла к камину. Слышно было, как она наливает вино в бокал, как плюхнулась на кровать, чем-то пошуршала. Несколько минут стояла полная тишина, лишь был слышен шелест перелистываемых страниц. И все затихло. Какое-то время ничего не происходило. Вдруг Анна заметила, что кресло будто вздрогнуло. Кресло – резное и массивное, его не так-то легко и сдвинуть с места, тем более без звука.

Кресло еще раз качнулось, а затем продвинулось к стене. Оно двигалось так легко, словно скользило, и это осуществлялось в абсолютной тишине. У стены оно остановилось и замерло. Несколько минут все было тихо. Вдруг тень от кресла отделилась и переместилась к двери. Плавно скользя, тень превратилась в женскую фигуру. У двери фигура замерла на какое-то время, а после направилось в сторону кровати, где спала Анна.

Какое-то время было тихо, потом послышался стон, заскрипела кровать. Снова стон, всхлипы, бормотание. Тишина. Какой-то шум, что-то упало. Что там происходит? И снова Анна услышала свой голос: она что-то говорила, но слов разобрать было невозможно, как бы она ни вслушивалась. Это был ее голос, она кого-то о чем-то просила, да так жалобно. Голос стал слабее, и вдруг все прекратилось, несколько минут была полная тишина.

Снова показалось женская фигура, она проскользила мимо стола, на котором стоял ноутбук, и неожиданно остановилась. Она походила на статую, всю закутанную в светлые одежды.

Вдруг статуя оглянулась – это была Матильда. Что-то дьявольски-жестокое было в ее красоте, в вызывающей улыбке. Она смотрела прямо в камеру, и взгляд был насмешливым. Матильда развернулась и ушла, растворившись в темном коридоре. Через несколько секунд из соседней комнаты послышалось тяжелые аккорды траурного марша…

Анна не верила своим глазам. Она еще раз просмотрела запись, потом еще раз, напряженно вслушиваясь, чтобы понять, о чем с такой мольбой просит Матильду, но ничего не поняла. И что делала с ней Матильда в тот момент, когда стояла у ее кровати? Чем больше Анна думала об этом, тем сильнее испытывала страх.

От ужаса у нее перехватило горло и затряслись руки. Она была близка к истерике от сознания своего бессилия. Все это было настолько странно, что ни один нормальный человек этому бы не поверил.

Анна нашла штопор, открыла бутылку вина и налила полный бокал, чтобы запить таблетку.

– Не знаю другого способа, чтобы успокоить нервы. Наверное, все алкоголики так себя успокаивают. Никто же не сознается, что пьет лишь потому, что алкоголик. Всегда находится причина. Под причину можно подогнать все, что угодно: праздник, стресс, депрессию…

Даже под воздействием алкоголя страх не улетучивался. Анна не находила ответов на свои вопросы, и это ее мучило. Не в силах больше оставаться в доме, она схватила сумку и закрыла дверь. Сняла сушившийся на веревке купальник и отправилась на пляж.

Смешавшись с беспечной толпой, она долго бродила по пляжу, ступая босыми ногами по теплому песку. Ветер раздувал волосы. Толпа и шум волны действовали на нее успокаивающе.

Она подошла к кромке прибоя и стала медленно заходить в воду, преодолевая коленями тугие волны. Зайдя по пояс, Анна почувствовала, как течение отрывает ее от дна, и бросилась в прохладную воду.

Анна плавала, пытаясь смыть водой весь ужас сегодняшнего дня. Ей почти удалось это сделать, и уже казалось, будто все то, что произошло вчера, лишь приснилось в кошмарном сне.

После того как она накупалась, ей страшно захотелось есть. В бистро, расположенном прямо на набережной, Анна взяла себе гамбургер с большой порцией картошки фри и стакан пива и уселась в угол. Удобное место – ей видно всех посетителей, а она никому не бросается в глаза.

Она медленно пила пиво и разглядывала сидящих за столиками. Сегодня девушка завидовала всем окружающим, ведь они наслаждались отдыхом и не вздрагивали от каждого звука. Тому, что они могут планировать, как провести следующую неделю, месяц. Она же не может планировать и завтрашний день. Анна выпила еще стакан пива, и еще…

От выпитого пива все показалось не таким ужасным, и ей захотелось узнать, что же произошло дальше…

«С бароном Штицбергом я привыкла жить на широкую ногу и не могла скинуть обороты. За полгода у меня накопились долги. Тянуть дальше нельзя, к тому же никогда до этого я не получала столько предложений…

Сибирский золотопромышленник Стародубцев представлял полную противоположность барону Штицбергу: крепкий, широкоплечий, с румяным смуглым лицом. Глаза смотрели нахально и жадно. В нем было столько жизни, как раз то, чего мне не хватало на протяжении стольких месяцев траура.

– Хочу одного – озолотить тебя! Все брошу к ногам!

Этот магнат не врал, он готов был платить столько, сколько я запрошу. Хотел сорить деньгами и не моргнув глазом заплатил мои долги. Отказа ни в чем не было, я опять купалась в роскоши. Он любил скачки, ярмарки, цыган, с ним я веселилась, как никогда до этого…

Однажды мы поехали в загородный ресторан поужинать. Мы мчались на тройке с бубенцами по заснеженным улицам. Столбы, дома, заборы, все было занесено снегом. Морозный воздух обжигал мне щеки. Снег скрипел под копытами лошадей.

Дверь перед нами с поклоном распахнул швейцар в отделанной золотом ливрее, а услужливый мальчик в форменной одежде принял у нас шубы. Внутри – шум, блеск зеркал, табачный дым, обнаженные плечи женщин – все подействовало на меня возбуждающе. Я приказала:

– Хочу шампанского! Много и самого лучшего!

Мы пили шампанское и ели свежие устрицы, как вдруг ввалился цыганский хор. Завыли жалобно скрипки, цыганки поправили цветастые шали, накинутые на плечи, и яркие блузки, прикрывающие пышные груди…

Они уже знали Стародубцева и выстроились полукругом вокруг нашего стола. Еще секунда и они затянули «ай, ромалэ, ай, чявалэ!» Мы пили шампанское и подпевали цыганам.

– Ох, черти, что творят! – не уставал повторять Стародубцев.

Вперед вышла немолодая цыганка и запела сильным гортанным голосом. Ее некрасивое, смуглое лицо преобразилась. В цыганском плаче слышалась такая снедающая душу тоска, что я вся задрожала. О чем пела цыганка, я не знала, да это было не важно. Я понимала без слов, что поет она о сильной и несчастной любви. О той любви, которой я еще не успела испытать.

Сколько страсти в песнях этого дикого южного народа! Стародубцев достал крупную купюру и подозвал цыганку. Она приняла деньги и поцеловала ему руку.

Вперед вышли цыганки – молодые и дерзкие. Закрутив цветастые юбки, они танцевали, оголяя смуглые ноги. Я смотрела не отрываясь, и от выпитого шампанского и круговерти танцев закружилась голова.

Сколько прелести в танце цыганских платков, в вихре пестреющих юбок! Сколько смуглых, веселых, беззаботных лиц! Я разглядывала цыганок: молодые – красивые, пылкие, дерзкие, а старые цыганки – зловещие ведьмы. Одна такая подошла ко мне. Не отрываясь, она смотрела мне в лицо:

– Красивая…

Скрюченными старческими пальцами она взяла меня за подбородок и повернула к свету:

– Кто одарил тебя этой красотой: бог или дьявол? О-ох, погубит тебя красота твоя… Никому она не принесет счастья, одно лишь горе…

Ведьма не отрываясь смотрела мне в лицо, а я разглядывала ее: седые нечесаные волосы выбились из-под яркого платка, которым она обмотала голову. Лицо изрезанно морщинами, щеки ввалились, на бледные потрескавшиеся губы свешивался нос, словно клюв хищной птицы. Я протянула свою руку старой карге. Повернув ее к свету, она уставилась на мою ладонь. Ноздри раздулись и, сжав руку, она положила мне на колени. Я была поражена:

– Что ты увидела?

– Лучше бы я этого не видела, – ответила она.

Поначалу я решила, что она набивает себе цену, и достала кошелек:

– Сколько это стоит?

– Мне ничего не нужно. Не нужно твоих денег, – она отодвинула мою руку с деньгами.

– Что ты видела?

– Кровь на тебе. Много крови. Кровь уже пролилась из-за тебя… но еще будет кровь…

Ведьма ушла, не взяв ни копейки. После этих слов шампанское стало кислым, а музыка напоминала похоронный марш. От завывания цыганских скрипок и духоты переполненного зала меня замутило. Я пожаловалась на головную боль. Стародубцев заплатил, и мы пошли одеваться.

Толстый краснолицый ямщик ждал нас, а кони уже били копытами. Стародубцев закутал меня пледом, и я рассказала ему про пророчество старой ведьмы.

Стародубцев всю дорогу успокаивал меня, прикрывая полой своей шубы. От морозного воздуха и от быстрой езды я взбодрилась. Вернувшись домой, я уже напрочь позабыла о старой карге.

Ночью, когда мы лежали в постели, Стародубцев еще раз вспомнил:

– Мне тоже эта карга много грустного пообещала: и разорение, и печали… а я вот счастлив, влюблен и богат…

Недолго Стародубцев оставался богатым, тут старуха не врала. Мы хорошо подрастрясли его капитал. В какой-нибудь год он спустил все и вернулся на Урал спасать то, что можно еще спасти, чтобы не пустить заводы с молотка…

Дальше был князь N – эдакий молодящийся старичок со сладкой улыбкой. Рядом со мной он снова чувствовал себя молодым, словно юноша, и все умершие чувства его возродились. Князь мог часами смотреть на меня в лорнет и восхищаться:

– Magnifique! Mais quelle beauté!

Жуткое зрелище, когда старый койот теряет голову от любви. Он красит волосы, румянится, носит костюмы светлых тонов. С ним нелегко общаться, он почти выжил из ума и часто заговаривается.

В молодости князь имел успех у женщин, и до сих пор не может этого забыть. Объясняясь мне в любви, он часто перескакивал на воспоминания о своих прошлых победах. Путал меня со своими бывшими пассиями, начиная рассказ об одной из них, он никогда не заканчивал, сбивался, сам не замечая этого. Мне часто приходилось выслушивать весь этот бред, за что, конечно, ему пришлось заплатить.

Князь часто бывал у меня на спектаклях. Сидел, словно завороженный, боясь пропустить даже слово. После спектакля он плакал, стоя на своих ревматических коленях, обещал жениться и сделать из меня княгиню. Интересно, куда он собирался деть свою высохшую, как жердь, жену, столь древнюю, как и ее род, что начинался от Рюриков?

В последние дни он стал таким восторженным, стал заговариваться, даже забывать, кто он такой. Вдруг пропал, говорили, что он попал в психиатрическую клинику, что его увезли лечиться за границу…

Что дальше? Фабриканты, сахарные короли, торговцы пушниной, денежные тузы, владельцы сталелитейных заводов. С ними я не церемонилась. Бывшая голытьба, волей случая добравшаяся до денег, порой не знающая элементарных правил этикета, смотрели на меня, как на богиню. И платили, платили, платили…

Тут еще кинематограф, что стремительно ворвался в мою жизнь. Полчаса на экране, и я – звезда, получаю сотни писем от мужчин, что сходят по мне с ума.

И вот я, царившая за счет слабости мужчины, презирала тех, кто мне платил. Чем больше я презирала их, тем больше они платили и вкладывали деньги в мои спектакли. Благодаря тому я играла самые интересные роли, была царицей сцены.

Я умею быть признательной и дать мужчине наслаждение, не впуская никого в душу. Могу привязать мужчину к себе, чтобы снова и снова он хотел только меня. Успех шел по нарастающей, и чем больше я разоряла, тем больше они хотели быть разоренными.

Каждое утро я просматривала прессу, стараясь запомнить лица известных и богатых особ. Когда я видела их на своих спектаклях, то работала только на них. Чем почетнее был гость, тем чувственнее был мой голос и ярче сияли глаза. Все, слова любви, смех, слезы – все было для них. Почти всегда это срабатывало…

Пишу письмо, я так устала, что решила провести вечер дома. Как всегда, на спектакле я выложилась до конца, и благодарные зрители засыпали меня цветами.

Десяток фотографов ослепили вспышками, когда я выходила из театра. Двигаясь к автомобилю, я обворожительно улыбалась всем тем, кого из-за вспышек фотокамер видеть не могла. Публика скандировала мое имя.

Неожиданно суеверное чувство овладело мной. Ведь отчасти такому успеху способствовала моя связь с бароном Штицбергом, а в последствие его самоубийство, ибо мое имя мелькало во всех газетах. Газетчики ухватились и раздули эту историю до всенародной сенсации. Публика валом повалила на мои спектакли, всем хотелось увидеть эту «la femme fatale», ту, что манит, толкает на безумства и губит…»

Часть четвертая

Анна вышла на террасу. Открывшийся с высоты вид очаровал ее, и она невольно пожалела, что раньше не поднималась сюда. Тихо, ни ветерка, воздух словно застыл…

Она разглядывала заросший плющом и легендами особняк, в стенах которого разыгралась трагедия жизни Матильды. Освещенный теплым вечерним солнцем, он выглядел таким сказочным…

Анна обратила взор в сторону залива. Взгляд скользил по пескам, по линии прибоя, по каменному крыльцу с резными перилами, по седому мху, что пробивался из расщелин ступеней. Разглядывая руины бельведера, она испытала ощущение дежавю. Положив руку на белую колонну, потрескавшуюся от времени, она представляла себя на месте Матильды…

Посредине комнаты у высокого зеркала неподвижно стоит Матильда. У ее ног, держа во рту булавки, присела мадмуазель Жанетт.

– Я немного приподниму эту складочку справа. Так будет лучше, – и мадмуазель Жанетт вопросительно смотрит на Матильду.

На Матильде платье с высокой талией. Цвет чайной розы оттеняет нежную кожу, делая ее более матовой. Волосы завиты в крупные локоны и убраны в прическу. Изящный изгиб рта, кроваво-красная помада, тонкие запястья, благородная осанка…

Мадмуазель Жанетт отходит на небольшое расстояние, чтобы получше разглядеть свою работу.

– Voila! Вы ослепительны, Матильда! – говорит она и вдруг хмурится. – Но эта складочка на рукаве мне не нравится. Сейчас я поправлю…

Мадмуазель Жанетт расправляет все складки, помогает натянуть шелковые перчатки и застегнуть туфельки на высоком каблучке, на плечи набрасывает накидку из белого меха. Такую мягкую, что стоит прикоснуться к ней щекой, и начинаешь мурлыкать от удовольствия.

– Bellisimo!

Матильда видит себя в зеркале и улыбается своему отражению – это будет вечер триумфа!

«Сегодня я выгляжу шикарно, и зеркало это подтвердило. Как обычно, все взгляды устремлены на меня: восхищенные мужские и завистливые женские. На мне платье цвета чайной розы. Тяжелый шелк струится по телу, облегая все изгибы…

Элегантно одетые гости пили аперитив и негромко разговаривали. Пахло французскими духами, пудрой и дорогими сигарами. Лакей бесшумно подошел ко мне. Я взяла бокал с шампанским, сделала глоток и оглянулась.

Один незнакомец не сводил с меня глаз. Он был красив и хорошо сложен. Я почувствовала его взгляд, но виду не подала, не впервой, что мужчины желают меня. Вечер начался многообещающе. Подойдя к баронессе фон Штейн, я тихо спросила:

– Кто это?

– Это Артур Олевский. Ты слышала о нем?

– Смутно припоминаю… Что-то жутко скандальное…

Я напрягла память, нечто знакомое прозвучало в этом имени, связанное с громким скандалом. Баронесса фон Штейн продолжала шептать:

– Он вращается в изысканных кругах, и у него скандальная репутация. О его победах все сплетничают. Одна бросила мужа и лишилась состояния, другая пыталась отравиться, баронесса N постриглась в монахини, когда он позабыл о ней, обхаживая новую жертву. Ты решила им заняться? Осторожней, милая, – заботливо предупредила баронесса фон Штейн, как это делают подруги.

Хочу ли я заняться им? Почему бы нет? Скандалы вокруг его имени меня только заводили. Я умею разбивать сердца, оставаясь равнодушной, и у меня давно не было достойного соперника. Ведь игры придуманы для того, чтобы играть, а я хороший игрок и не из тех, кто проигрывает.

Развернувшись, я снова встретилась с Олевским взглядом. Невидимые глазу токи пробежали между нами, атмосфера в зале накалилась. Баронесса фон Штейн что-то мне сказала, а я вроде даже ответила, сейчас не помню. Хотелось избавиться от нее, а она стояла рядом и болтала-болтала. Вдруг баронесса увидела хорошего знакомого и пошла поздороваться. Только это мне и нужно было…

Музыканты заиграли танго, да так страстно и чувственно, что захотелось танцевать. Артур Олевский подошел ко мне и поцеловал руку. Все мельчайшие волоски встали дыбом, пульс участился. Мы молча поставили бокалы с шампанским и заскользили по залу.

В воздухе аромат лилий и роз, а его рука на моей талии. Тут я подняла глаза и поняла, что пропала…

Пропала, потому что захотелось уступить ему: без лишних слов и обещаний, чтобы он просто взял меня за руку и увел отсюда…

Артур чуть ближе придвинулся, и пол медленно уплыл у меня из-под ног. Я уже не видела ничего вокруг – лишь надрывное танго, и мы одни. Одни в целом зале…

Музыка заиграла быстрее, и я ощутила, как меня несет по паркету.

Мы танцевали намного ближе, чем предписывали приличия, и баронесса фон Штейн уже косилась в нашу сторону. Людям до всего есть дело, а особенно до чужой нравственности.

Когда музыка замолкла, я не сразу поняла, где я. Словно в тумане, издалека слышались голоса собравшихся гостей, звон хрусталя…

– Бокал шампанского?

Не дождавшись ответа, он жестом остановил проходящего мимо официанта, и взял с подноса два бокала шампанского. Я жадно отпила половину. Артур хищно оглядел меня всю – платье подчеркивало изгибы моего тела, а все остальное он дорисовал в своем воображении. Меня это только подхлестнуло.

– Это не место для продолжения, – произнес он хриплым голосом. – Вам не хочется прокатиться?

– Да, тут так душно.

И не задумываясь я пошла за ним. Мне все нравилось в нем, даже повелительные нотки в голосе. Мы вышли как преступники. Я дала знак Халилу, ждавшему меня в коридоре, что он больше не требуется.

Его ждал черный «Clement». В автомобиле Артур развернул меня и крепко прижал к себе. Наши губы встретились в поцелуе, и больше я не принадлежала себе, забыв обо всем на свете…

Ему потребовалось всего несколько минут, чтобы расстегнуть, развязать, распутать все крючки, пуговицы, шнурки. И вот наконец-то платье соскользнуло на пол. Терпеть не могу, когда мужчины долго копаются с крючками, а Артур был хорошо подкован по этой части.

Как приятно оказаться в мужских руках, да еще в таких умелых! Какая изысканная пытка! Я мечтала лишь об одном, чтобы это никогда не кончалось…

Впервые в жизни я произнесла:

– Люблю…

Мне не верилось, что одна ночь может так изменить жизнь. Еще вчера я ничего не знала об Артуре, а сегодня не представляла жизни без него…

– Не буду ничего требовать: любишь – хорошо, а если разлюбишь – значит, судьба, – сказала я ему.

В тот день я думала, что не буду предъявлять к Артуру никаких требований.

Через несколько дней я уже думала по-другому, так как влюбилась до потери связи с реальностью. Страсть затмила рассудок. Рядом с Артуром все остальные казались скучными и бесцветными. Я больше не в состоянии была контролировать себя да и вообще понимать, что происходит со мной. Желание всецело обладать им было настолько сильно, что стерлись границы между допустимым и аморальным!

Я влюбилась первый раз в жизни, а в таком возрасте любовь может быть опасной…»

Анна кинулась к туалетному столику и принялась разглядывать фотографии. Она вынимала каждую из рамки и читала надписи на обратной стороне. На одной было написано: «Страсть в танго с Артуром Олевским». Анна перевернула фотографию и стала пристально ее разглядывать.

Матильда и Артур стояли у причала, позади них виднелся корабль и несколько шхун. На берегу суетились люди. Матильда – в широкополой шляпе и белом кисейном платье с черной бархоткой на шее. Артур – в светлом костюме и мягкой шляпе. Он действительно был красив, лишь чересчур надменный взгляд и жестокая складка у рта портили впечатление.

Загадка Матильды поглотила Анну целиком. Это уже было больше, чем желание написать книгу, это была уже маниакальная страсть узнать о ней все.

Анне захотелось горячего чая, она взяла ноутбук и спустилась на кухню. Пока закипала вода, девушка решила разжечь камин в столовой. Кинув пару поленьев, она осмотрелась в поиске какой-нибудь бумаги. Она смяла пару газет и подожгла, взметнулись искры, и огонь заплясал на трескучих поленьях. Анна прикрыла камин сетчатой шторкой и занялась приготовлением чая.

Выпив чая с печеньем, она уселась в кресло-качалку и протянула ноги к камину.

Она еще раз внимательно посмотрела на фотографию Матильды с Олевским. Матильда казалась женственной и мягкой, без присущего ей пафоса. Было заметно, что она очень счастлива с Артуром. Анна перевернула и увидела год, фотография сделана за год до смерти. Что же случилось? Это она узнает завтра, сейчас ей нужно записать все мысли, чтобы ничего не забыть…

Анна пересела за стол и писала до глубокой ночи. В тишине был слышен лишь приглушенный треск горящих дров и стук пальцев по клавиатуре.

Анна уснула, сидя за столом в столовой. Камин потух, и угли уже подернулись пеплом. Три часа ночи. Проснулась она от того, что спина затекла, а ноги замерзли.

Вдруг наверху раздался странный звук – то ли шум ветра, то ли скрип половиц. Вся съежившись от страха, Анна зажгла свечу и прислушалась.

Звук шагов приближался, девушка напряженно всматривалась в темноту. Послышался скрип, словно кто-то уселся. Вдруг кресло слегка закачалось. Казалось, в нем кто-то сидит, тот, кто абсолютно невидим, и все же этот невидимый раскачивал кресло-качалку.

Анна сидела, не в силах пошевелиться, лишь слушала монотонное поскрипывание качалки. Захотелось поскорее уйти в спальню и закрыться на все замки. Она привстала, и в этот же момент кресло замерло. Девушка с опаской пересекла столовую, а кресло-качалка опять медленно принялось раскачиваться.

Анна встала рядом с креслом и смотрела, как оно качается туда-сюда. От страха Анна соображала с большим трудом и стояла, словно парализованная, не в силах сделать даже шаг. Вдруг качалка резко остановилась. Анна подождала немного, но ничего необычного больше не происходило. Она вернулась к столу, выключила ноутбук и, взяв свечу в руки, повернулась. Но что это? В кресле сидела женщина, глаза ее были закрыты. Анна подняла свечу выше и разглядела незнакомку – это было Матильда. Вдруг глаза актрисы резко раскрылись и уставились в Анну. Анна закричала и выронила свечу…

Тут она проснулась, но разобраться, был ли это сон или все произошло на самом деле, она не могла. Свеча валялась на полу уже потухшая. Анна быстро проглотила горсть таблеток и побежала наверх…

* * *

Десять утра… Луч солнца на паркете. Чередование темного и светлого узоров, переплетающихся между собой. Темные и светлые… Сколько ромбов на этом паркете? Двадцать, тридцать или больше? Анна читала, что именно так сходят с ума, сосредотачиваясь на вещах, которые совершенно не связаны между собой…

Как пережить сегодняшний день? А ночь? Самое страшное, что это невозможно остановить. Она в мышеловке. Она может пищать, бегать из угла в угол, пытаться найти выход, но мышеловка захлопнута, а Анна внутри. Ей не спрятаться, не убежать, Матильда ее найдет в любом месте…

Анна встала с постели и прошлась босиком по полу, залитому солнечным светом. Она плохо спала и теперь ощутила, как болит голова и свинцовой тяжестью наливаются ноги. Будто она после долгой болезни слишком рано встала с постели. Но ночной кошмар в прошлом, за окном – новый день…

Наспех выпив крепкий кофе, Анна схватила дневник.

«Встречаясь с Артуром, я снова обретала юность. Я стала матерью в восемнадцать, слишком быстро повзрослев. Потом уход из дома, большой город, где я чувствовала себя чужой, театр, где меня ненавидели за молодость, успех, хорошие манеры и находили сотни способов, чтобы отравить мне жизнь.

Матильда Беккер с Артуром Олевским

В том возрасте, когда девушки мечтают о невинном поцелуе, я строила стратегию, как разорить барона. Сейчас мне хотелось все наверстать.

С самого начала в наших отношениях было что-то недосказанное, словно мы боялись признаться в своих чувствах. От этого наша любовь была еще безрассуднее и рискованнее. Мы не скрывали нашу связь, никакие сплетни не могли задеть меня. Однако известно, что семье Олевских это было не по нраву. Родители понимали, что это не просто интрижка, а все намного глубже. И этих чувств они боялись и пытались отделить нас друг от друга…

Я готова была простить Артуру все – ложь, измену, только бы он был со мной. Не могла жить без него! Это было какое-то наваждение! С ним я каждый раз умирала и рождалась заново.

Да, я страшилась этой страсти и понимала, что Артур погубит меня, отдалит от театра. Знала, что за эту любовь понесу расплату, и цена будет высокой…

Страсть выжгла понятие о времени. Артур был так нежен, а весна так прекрасна. Это были дни счастья, полного единения и поглощения друг другом. Мне хотелось засыпать и просыпаться с ним, ни на секунду не разлучаясь.

Снова и снова я признавалась Артуру в любви и того же требовала от него. Мне нужно было слышать подтверждение, что он тоже любит меня и будет любить всегда:

– Я так счастлива, что даже страшно! Как долго это может длиться?

– Затрудняюсь ответить…

– Только бы ничего не случилось.

– В жизни не может быть только хорошее. Счастье тоже может обесцениться. Ведь ценно то, чего мало.

– Значит, счастье лишь временно? – спросила я.

– До меня у тебя было нескончаемое счастье?

– До тебя у меня не было сильных чувств, лишь с тобой я узнала любовь, – созналась я. – Видеть тебя, и больше ничего не нужно. Ты тоже так чувствуешь?

– Да, милая, – ответил Артур. – Когда ты так счастлив, то нечего больше желать.

Но всему когда-нибудь приходит конец…

Это случилось после премьеры спектакля. В тот вечер был триумф! Зрители буквально забросали сцену цветами. Актеры, занятые в спектакле, заходили меня поздравить. Открыли несколько бутылок шампанского, и я предложила всем выпить. Артур стоял рядом, он был искренне рад за меня. Мы пили шампанское, шутили, смеялись…

В разгар беседы, я перехватила взгляд, который Артур бросил на новую статистку Софи. Это длилось несколько секунд, но в его взгляде я уловила желание. Это не могло мне показаться, я уверена. Еще раз убедилась, как Артур лжив и развратен. У меня нет прав требовать, чтобы он стал другим, но и волосы рвать на себе тоже не буду.

Я улыбнулась графу N, который не сводил с меня глаз. Через полчаса Артур заявил, что он обещал семье вернуться сегодня пораньше. Я с улыбкой пожелала ему спокойной ночи. Через пять минут с нами попрощалась и статистка Софи.

После того как она вышла за дверь, я подняла бокал с шампанским и, глядя в глаза графу, произнесла тост:

– За нас!

Мы уехали к нему, и несколько дней я жила у него в имении. Граф N был ласков, мил, щедр, но я скучала по Артуру. Ожидание становилось нестерпимым, однако я не пыталась его искать. До такого я не унижусь!

Граф мне быстро надоел, и я вернулась домой. Однако дома я не чувствовала себя лучше. Вздрагивала от каждого стука входной двери, но Артур так и не появился. Пару раз казалось, что я слышу стук колес подъехавшего экипажа, но это мне лишь померещилось.

За ужином я ничего не могла есть, лишь выпила полный бокал вина. Алкоголь тут же ударил в голову. Все вокруг стало менее резким, обтекаемым…

Я налила второй бокал и выпила его залпом. Вино помогло мне забыться и постепенно заглушило тоску. Прикусив губу до боли, я смотрела в свой бокал. Терпкий вкус вина смешался со вкусом крови из прикушенной губы. Любить – это всегда терять, и это так больно…

Утром я еще сидела в постели и пила горячий шоколад, когда Артур ворвался ко мне виноватый и раскаявшийся:

– Я заслужил наказание, – согласился он, целуя мне руки.

– Насколько я поняла, эта лахудра Софи тебе уже надоела? Мне с графом тоже стало скучно. Так что мы квиты, мальчик мой.

Он склонил голову в иронической покорности:

– Мы дали свободу друг другу на несколько дней, теперь все пойдет по-прежнему.

Он был очень мил, нежен и весел. Я смеялась его шуткам и была так естественна, что Артур не заподозрил, какая мука разрывала мне сердце.

– Только ты мне нужна, – прошептал Артур, привлекая меня к себе.

Я покорилась ему – страстно и нежно, даже если это было нелегко. От него все еще пахло дешевыми духами Софи, и было непросто не думать о том, что эти дни он провел с ней.

У меня было одно желание – расцарапать его ногтями, чтобы доказать, что он принадлежит мне. Однако не думаю, что это бы сильно помогло…

Я еще раз убедилась, как непрочна наша любовь. Как долго могу я удерживать этого тщеславного и распутного себялюбца?

Когда он ушел, слезы покатились у меня по щекам. Как он мог? Предпочел мне глупую и бездарную статистку, у которой нет никакого таланта! Теперь Софи не получит ни одной роли, уж я-то постараюсь…

* * *

Агнес принесла мне завтрак в постель, раздвинула шторы и наполнила умывальник теплой водой. Я с удовольствием валялась постели, просматривая утренние газеты, пахнущие свежей типографской краской. Начала с театральных новостей, затем перешла к светской хронике, и, скользнув взглядом по заголовку онемела: «Объявлена помолвка Артура Олевского с княжной N…»

Словно в ступоре, не отрываясь я смотрела на роковую страницу. Там черным по белому: «Объявлена помолвка» и два портрета – один Артура, а другой княжны N.

Скомкав газету, будто она была причиной всех несчастий, я кинула ее на пол. Сердце сжалось от тоски. Чего я ждала? Аристократы не женятся на дамах полусвета. Ко всему мне скоро будет сорок. Я старше Артура, и у нас не может быть будущего.

Я подошла к зеркалу и внимательно всмотрелась в свое лицо. Сегодня морщинки под глазами пролегли глубже, чем обычно. Все труднее скрывать свой возраст…

Непролитые слезы душили меня, и в тот момент я поняла, как Артур мне дорог. Не выдержав, я зарыдала в голос.

Обычно стараюсь не распускаться перед слугами, но сегодня было наплевать! Уверена, что они уже все знают. Слуги всегда все знают, от них невозможно ничего скрыть. Часто знают и то, чего я сама о себе не знаю…

Невеста была из весьма влиятельного семейства и безумно влюблена в Артура. Никакие доводы недовольного отца, знавшего о скандальной репутации будущего зятя, на нее не действовали. Однажды мы встречались…

Я напрягла память и вспомнила девицу лет восемнадцати, худую и нескладную, с безжизненным лицом и жиденькими волосами…

Я не могу обижаться на Артура, ведь он ничего не обещал. О верности он вообще не имел ни малейшего представления. Артур поступал со мной так, как поступил бы всякий другой мужчина: положение в свете важнее.

Хоть Артур уже вышел из младенческого возраста, но, так как он был единственным наследником, у него были обязательства по отношению к своей семье. Отец долго подыскивал ему невесту, что было нелегко с его подорванной репутацией. Конечно, Артур мог бы воспротивиться решению отца, но это обернулось бы финансовыми проблемами. Что было делать Артуру? Он мог только смириться с неизбежной женитьбой.

Артур должен был объясниться со мной, но он рассудил, что объяснение не принесет мне успокоения. К тому же он дал отцу и невесте слово, что не будет встречаться со мной. Это было одно из первых условий влиятельной семьи.

Под слово, что он порвет со мной, отец выдал ему приличную сумму и пообещал переменить завещание. По этой причине Артур и повременил встречаться со мной, вдруг отец узнает.

Артур пробовал объясниться со мной посредством письма, но не смог найти слов и бросил эту затею. Все это я узнала после из сплетен и газет, а в тот момент сходила с ума от обиды.

Меня захлестнуло отчаяние о моем возрасте. Странно, до этого момента я сильно не задумывалась над этим вопросом. Что я буду делать, когда мое время подойдет к концу? Это не за горами, мне уже тридцать семь, а для актрисы это старость. Сейчас балом правят двадцатилетние, скоро рядом с ними я буду чувствовать себя старухой. Сколько мне еще осталось? Будут ли журналы так же охотно печатать мое фото? И все чаще и чаще я ощущаю усталость. Ослепительные софиты, блики фотовспышек, изнурительные примерки и репетиции – сегодня мне все в тягость.

Когда ты молод, то кажется, что останешься молодым навсегда, но однажды смотришь в зеркало и видишь первую морщинку, седой волос, тусклый взгляд…

Я стояла и вглядывалась в свое отражение, подсчитывая, скоро ли этот идеальный овал лица осядет и его покроют морщины. Нет, это произойдет не скоро. Высокие скулы, узкий овал – при таком сложении лицо не скоро потеряет свою форму…

Я вытерла слезы и припудрила лицо. Такая женщина, как я, не будет лить слезы лишь потому, что какой-то болван ее предал. И, гордо вскинув голову, я вышла из спальни. Молча прошла мимо горничных и лакеев, смиренно склонивших головы передо мной. Торжественно прошествовала через анфиладу комнат, думая о том, что смогла всего этого добиться. Жизнь не растоптала меня, когда я осталась одна с ребенком. Я взяла от жизни все, что можно взять, и забралась так высоко, как только можно. И не собираюсь убиваться по глупому мальчишке, который весь изолгался…

Оглядываясь назад, понимаю, что трагедии могло не произойти. Если бы я немного смирила свою гордыню, то дальнейшая жизнь сложилась бы совсем иначе…

Мир настолько суров, что каждый наш шаг имеет последствия, и какими они будут, зависит от содеянного. В тот момент я была зла на Артура и хотела лишь причинить ему боль, но последствия получились трагическими…

Вечером состоится ежегодный осенний бал, где я смогу увидеть Артура.

Одевалась я особенно тщательно, весь пол был завален платьями, никак не могла выбрать подходящее. Бирюзовое слишком открытое – сегодня это было бы не к месту. Палевое, его я носила прошлой весной, когда была счастлива с Артуром. Больше никогда не смогу надеть его, но и выбросить рука не подымается. Платья, в которых была счастлива, имеют свою ауру. Вот это розовое прелестно, но я не должна выглядеть невинной и инфантильной. Нет, только не сегодня.

А вот жемчужно-серое, расшитое стеклярусом, как раз подойдет. Благодаря приглушенному цвету и закрытому верху, вид у меня будет неприступным. Как раз то, что подходит для сегодняшнего вечера. Чтобы смягчить эффект неприступности, я надела жемчуг и подкрасила губы.

Еще раз оглядела себя в зеркале со всех сторон. Да, платье как нельзя лучше подходит для сегодняшнего бала…

Я выглядела надменной, словно закованной в ледяную броню, но вынуждена была улыбаться, отвечать. Подходили знакомые мужчины, пытались меня развлечь, приглашали на танец, но я отказывалась. Не хотелось видеть никого, среди людей было особенно одиноко. Никто не должен догадываться, как я несчастна.

Баронесса фон Штейн, заметив меня, подскочила и заверещала:

– Ты сегодня одна, моя милочка?

– Я всегда одна.

– Слышала, Олевские нашли невесту своему оболтусу? Что ты об этом думаешь?

Во взгляде баронессы сквозило ехидство и жалость. Терпеть не могу, когда меня жалеют! Я разозлилась:

– Ты уверена, что я должна думать об этом?

– Разве нет?

– А разве да? Ты же знаешь, милая, мое отношение к браку.

Я произнесла это таким естественным тоном, как будто меня это нисколько не волновало. Баронесса фон Штейн фыркнула и отошла. Сегодня мне совсем не хотелось говорить с этой тупой коровой.

Я шла через зал с бокалом шампанского и тут увидела Артура. Он был не один, с ним стояла та, что похитила его: безликое, ничего не выражающее лицо и плоская фигура. Бедный мальчик, как он будет ненавидеть ночи…

Однако как бы ни была бледна и худа невеста, именно с ней он будет подниматься по социальной лестнице. И детей ему будет рожать она, и утром просыпаться с ним в постели тоже будет она…

Боль пронзила мне сердце, и захотелось самой причинить боль. Я вышла из ниши, и все мужчины, стоящие у стены, повернули головы в мою сторону. От их восхищенных взглядов на моих щеках вспыхнул румянец, и глаза подернулись поволокой. Оглядев каждого, я выбрала самого симпатичного и подошла к нему:

– Пригласите меня на танго.

Его не пришлось просить дважды. Он молча положил руку на талию и повел меня в танце. Прижавшись как можно ближе, я обняла его за плечи. В зале все замолкли и наблюдали за нами. Гости уже были обо всем осведомлены, в таких местах сплетни распространяются мгновенно и в течение вечера обрастают новыми подробностями…

Артур не отрываясь смотрел на нас, хоть княжна и пыталась отвлечь его разговором. Его лицо перекосила гримаса боли, мне было приятно это видеть, ведь все мы в душе садисты.

Он спросил бокал коньяка у проходящего мимо официанта. Я видела, как он мучается, и еще ближе прижалась к партнеру, хоть мое сердце разрывалось на части. А музыка звучала все надрывней, все отчаянней…

Не помню как, но при очередном повороте я вдруг оказалась в руках Артура. У меня, наверное, был глупый вид, так как я сильно растерялась.

Артур шепнул мне на ухо:

– Я не собираюсь разлучаться с тобой. Моя свадьба ничего не меняет.

– Твоя свадьба меняет все! Слишком я люблю тебя, чтобы делить с кем-то.

– Свадьба – лишь выгодная сделка. Пойми, жизнь состоит из компромиссов. Мы не всегда делаем то, что нам нравится, – виновато сказал Артур. – Чаще то, что важно для будущего.

– Это лишь слова…

– Я никогда не буду с ней счастлив…

– Не играй трагедию, ты все равно фальшивишь! Рано или поздно все заканчивается, вот и нашей сказке пришел конец, – я хитро подмигнула. – Мы неплохо повеселились, не так ли? Еще не раз вспомнишь наши ночи, когда будешь залезать на эту оглоблю – свою жену.

Мне страшно хотелось причинить ему боль, и я это сделала. Он вдруг весь сник и потерялся. Разозлившись, я оттолкнула его. Мерзавец!

Трудно представить себе более практичное решение проблемы: с одной стороны, у него будет законная супруга, с которой он утвердится в высшем обществе, в придачу за ней дают хорошее приданное. С другой стороны, он не хочет терять меня, ведь эта безликая мышь вряд ли сможет удовлетворить его в постели. Бедный мальчик, имея законную жену, он будет развлекаться со смазливыми горничными или шляться по борделям.

Я вернулась к партнеру. Прижалась к нему и, обхватив руками, томно смотрела в глаза, хоть было тошно. Ведь мне хотелось прижиматься к другому телу и смотреть в другие глаза, но увы…

Артур выпил еще рюмку коньяку и еще. Невеста смотрела на него с тревогой.

Прильнув еще сильнее, я прошептала партнеру:

– Проводи меня.

Мы вышли. Этот болван не верил своему счастью. Когда мы оказались в коридоре, где нас никто не мог видеть, я сказала:

– Пошел вон!

Он двинулся вслед, но путь ему преградил ждавший меня Халил, который и проводил меня к экипажу. Меня душили непролитые слезы, в горле набух комок, но мне не хотелось плакать при Халиле…

Плакала я уже в своей спальне, когда поняла, что это конец и по-другому не будет. Я рыдала в отчаянии, и слезы эти были горькие. Слуги ходили по дому как мыши, они, как всегда, уже все знали.

Всю ночь я рыдала, зарывшись в подушку, как не плакала с юности. Глупо было влюбляться в Артура, за то и наказана.

Каждый из нас совершал непоправимые ошибки, которые полностью меняли его жизнь. В ту ночь я проплакала от ревности и обиды, еще не зная, какой сюрприз приготовила мне коварная судьба…

На следующий день я проснулась поздно с больной головой. Позвонила в звонок, и горничная Агнес принесла мне кофе и утреннюю прессу, раскрыла шторы и приготовила воду для умывания. Она была подозрительно тиха и молчала.

Кинув в кофе два кусочка сахара, я развернула газету и увидела большой заголовок, напечатанный черной типографской краской через весь лист: «Трагедия на дороге: Артур Олевский не справился с управлением…» И рядом страшная фотография искореженного автомобиля.

Газетчики раздули из этого целую историю, вплели несчастную любовь, ревность, давая повод для различных домыслов и слухов. Откуда они узнали все то, что произошло вчера на приеме? Я развернула следующую газету. В каждой газете свой вариант происшедшего: моя фотография, невесты, фотография их двоих. Это было сенсацией. Из смерти Артура газетчики и раздули развлекательную историю. Как это бесчувственно!

Я зарылась лицом в газету и упала на ковер. Лежала и рыдала без слез. Когда столь большое горе, то слез нет. Никогда не поверю, что никогда не увижу Артура, не услышу его голос…

Агнес уже давно подслушивала у двери. Услышав мой плач, она тихо вошла и вопросительно посмотрела на меня:

– Что-нибудь нужно?

– Зачем ты тут?

– Мне показалось, что вы позвонили.

– Уходи, оставь меня одну! Ничего мне не нужно!

Это моя вина! Вчерашнее разочарование сегодня казалось абсурдом. Что я так взъелась на Артура – он же не отказывался от меня? Из-за моего самодурства он погиб. Я убийца!

Тут я словно услышала скрежет колес и последние хрипы Артура. Так четко увидела эту картину и, не в силах сдержаться, дико закричала. Прибежала Агнес с каплями, коньяком и мокрым полотенцем. Кто-то побежал за доктором. Я продолжала рыдать горько и безутешно, пока мне не дали опиумной настойки.

Когда истерика спала, я выгнала всех и заперла дверь. Мне хотелось побыть одной в своем горе. Впервые я осознала: сколько народу погибло из-за меня…

Так страшно потерять любимого, а еще страшнее знать, что он погиб из-за тебя. Словно я сама нажала на курок или подсыпала яду. Как мне дальше жить с этим?

Весь день я просидела без движения, без еды, в полном отчаянии. Слуги не отходили от двери, стараясь быть незаметными…

Из газет узнала, что тело Артура перевезли в дом Олевских и в каком соборе будет происходить отпевание. Я должна проводить его в последний путь, но никто не должен меня видеть. Все в городе считают меня виновной в смерти Артура. Вся знать скандально настроена против меня, я стала персоной нон-грата…

Утро сырое и туманное. Вся в черном, под густой вуалью, чтобы никто не смог узнать меня. Я отпустила экипаж и не торопясь шла к собору пешком. Мимо меня спешили прохожие с бледными заспанными лицами, дворники лениво подметали улицу…

Толпа народу уже окружала собор, толкаясь и заглядывая сквозь решетку. Подошел жандарм и, разогнав толпу, встал у входа. Притаившись за аркой, я ждала.

Очень скоро стали подъезжать экипажи, из них выходили знатные гости, все в трауре. Многие мне были знакомы, и я еще ниже опустила вуаль.

Вот подъехал экипаж баронессы фон Штейн. Ливрейный лакей отворил дверь – первым вышел сам барон, с неизменно недовольным и брезгливым выражением лица. Вслед за ним выползла баронесса, вся в траурных лентах и черном траурном крепе.

Толпа уже наводнила всю площадь перед собором, движение было заблокировано. Было вызвано подкрепление для наведения порядка. Конная полиция расчистила всю площадь для похоронного кортежа.

Увидев, как у собора остановился кортеж, я подождала немного и незаметно вошла в боковую дверь. Над головой сомкнулись высокие своды собора, в стрельчатые окна пробивался тусклый свет. Серый камень был ажурным, словно он создан не человеческими руками. Ангелы на голубом фоне неба парили, как живые, создавая иллюзию вознесение души в рай, и всюду тени прошлого…

Сверху слышался негромкий похоронный звон. Вскоре появился служка и, подойдя к алтарю, зажег свечи. Родственники и приглашенные уже зашли и неторопливо рассаживались. Вся знать города провожала Артура в последний путь. Похороны были пышными и внушительными.

Алтарь был окружен сотней восковых свечей и мрачными персонажами из Священного писания. Все это наводило на меня страх ада, а запах роз, ладана и свечей мутил сознание…

Я скромно уселась в темном углу, подальше от высокопоставленных особ и семьи Олевских. Колокол все звонил, появился священник в черном облачении, при нем два служки. Хор, перекликаясь, запел скорбное моление о милосердии и мире душевном.

Непереносимая тоска по утраченному снова захлестнула меня. Теперь моя жизнь словно в тумане, я не знаю как жить без Артура да еще с тяжелым чувством вины?

Процессия двинулась по проходу. Священник, на ходу произносящий взволнованные слова молитвы, а за ним – гроб с позолоченными ручками на плечах у медленно шагающих мужчин.

Среди множества людей, что следовали за гробом, я многих узнала, среди них была и невеста Артура. Мадам Олевская шла первая, опираясь на руку отца, их лица, казалось, окаменели. Их горе не находило уже выхода в слезах, все чувства сковало внутреннее оцепенение.

Процессия подошла к алтарю. Священник окропил гроб святой водой, служка раскачивал кадило. С хоров слышалось надрывное пение, от которого сводило судорогой горло. Все стоящие у гроба тихо повторяли вслед за священником: «За упокой души усопшего».

Свечи, запах ладана, скорбная мелодия и присутствие смерти – все отзывалось во мне мучительной тоской. Слезы текли по щекам, – я плакала не только по Артуру, но и над собой, вспоминая, как счастлива была с ним и что не буду счастливой уже никогда. Увидела, как и мадам Олевская вздрагивает от рыданий.

Под сводами собора меня охватило противоестественное чувство: я ощутила ужас и притягательную силу смерти…

Священник всем предложил помолиться о душе Артура. Когда все приглашенные стали подходить и прощаться, я поднялась и тихонько вышла, чтобы никто меня не заметил. И еще долго стояла на противоположной стороне улицы, чтобы увидеть Артура в последний раз.

Прохожие провожали катафалк взглядами, в которых светилось любопытство, они вытягивали шеи, чтобы ничего не пропустить. Мужчины снимали шляпы, кое-кто из женщин плакал. За спиной я услышала всхлип:

– Жалко, такой молодой и красивый…

– И богатый страсть, говорят.

– Слышала, его одна актерка извела, змея подколодная! – подхватил первый голос.

Я незаметно оглянулась: тупое рябое лицо молодки, подвязанное темным платком.

– Я тоже слышала про энту актриску. Красивая, говорят, змеюка, многих погубила…

– Ведьма она!

В моей роскошной спальне теперь всегда полумрак, окна закрыты тяжелыми шторами, не пропускающими солнечный свет. Запах лекарств. День и ночь около меня дежурит сиделка. Огонь в камине уже не согревает. Так холодно, что не уснуть. Вокруг лишь удручающая пустота и тишина, что давят на меня.

Я окаменела от горя. Артур так долго господствовал в моих мыслях и чувствах, что порой мне кажется, что это я умерла. Он был единственной моей любовью и никого другого я не полюблю.

Часто я представляла тот момент, как его выкинуло из машины. О чем Артур успел подумать в последнюю секунду? Как это могло произойти?

Каждое утро я просыпалась с надеждой, что это лишь кошмарный сон, от которого можно пробудиться. Однако вскоре понимала – Артур мертв. И лишь одно спасение в опиумной настойке, ведь когда память оживает – больно…

Где я нахожусь? Это бал? Или съемки фильма? Пытаюсь вспомнить, но не могу. Это не может быть фильмом? Все так реально, нет ни камер, ни софитов, ни съемочной группы. Вдруг я увидела красивое печальное лицо… Артур? Как я тебя ждала… и тут я обычно просыпаюсь…

Бутылек с опиумной настойкой почти пуст. Сколько я выпила за ночь?

До сих пор жду, забываясь и вздрагивая от каждого стука: это может быть Артур. Однако все бесполезно – он не появится никогда. Его имя, пять букв, я повторяю как заклинание, как молитву…

Вся комната усыпана мертвыми цветами и памятью о том, кто уже в мире теней.

Пытаюсь убить любовь, но тщетно. Каждый день пишу ему письма, но не отправляю. Сегодня у него нет адреса. Пишу на бумаге, мокрой от слез, пишу мысленно. Пишу на запотевшем окне, кровью на зеркальном отражении. Не писать не могу, мне нужно выплеснуть все на бумагу, или я захлебнусь от чувств. Я должна закончить эти строки…

Его смерть открыла мне глаза: мои руки по локоть в крови. Хоть я сама никогда не нажимала на курок, он срабатывал руками других. Ведь тот, кто подписывает смертный приговор, обычно не исполняет его…

Лишь сегодня, потеряв того, кто был дороже жизни, я все поняла. Так поздно…

Разговор с Артуром на балу, был первым шагом к крушению моей жизни. А ведь я могла смирить гордыню и принять то, что не буду первой в его жизни. Зачем я устроила этот кровавый спектакль?

Сижу часами, сгорбившая, обессиленная, ничего меня больше в жизни не трогает. Сегодня я наконец-то вышла из дома и зашла в маленькую церквушку.

Я редко вспоминала о Боге и не помню ни одной молитвы, но сейчас мне хочется чего-то вечного, надежного. Закрыв плотной вуалью лицо, я тихо вошла внутрь.

Тускло блестело золото на иконостасе. Кроме церковнослужителей и нескольких старушек, что твердили «Господи помилуй», никого внутри не было. Никто не обратил на меня внимания, и, осмелев, я подошла к алтарю.

Иисус в терновом венке, истекающий кровью, смотрел на меня с креста. В глазах такая мука, ведь он уже тогда знал, что искупительная жертва будет напрасна.

Омыв своею кровью, он умер за нас, грешных, но ничего в мире не изменилось. Человек продолжает так же грешить, если не больше, и лишь вспоминает о Боге, когда ему очень плохо. Как мне сейчас…

Рядом картины ада: грешники горели в геенне огненной, их поджаривали на сковородке, варили в кипящем котле…

Почему христианская вера такая жестокая, а Бог такой беспощадный? Если уж Он послал своего Сына на мучительную смерть, то что говорить о нас? Люди идут на войну за веру Христову, а сколько их гибнет? Матери остаются без сыновей, дети без отцов, жены без мужей… Бог забирает всех…

Через боковую дверь зашел служка, смел пыль с алтаря и заменил свечи в подсвечниках.

Что мне попросить у Бога? И услышит ли он меня? Думаю, ему так надоели люди, что вечно клянчат у него милости или отпущения грехов.

Посетители зажигали свечи и молча каялись в грехах, просили благ, мужа или ребенка. Рядом со мной одна старушка молилась, устремив свои мутные глаза вперед, шевелила беззвучно губами.

Опустившись на колени, я обратилась к Богу. Всевышний, ответь: в чем я пред тобой провинилась? Я знаю, что однажды мы встретимся, и этот день не за горами. Тогда мне придется отвечать за все то зло, что я сеяла, не задумываясь. Подскажи, как все изменить? Как жить с такой виной на сердце?

Но Иисус лишь молча взирал на меня с иконостаса…

Мне нужно было целиком переключиться на что-то, и я решила вернуться в театр. Единственно, что той радости, которую я испытывала на сцене раньше, уже не было. Что-то сломалось во мне, а хуже всего то, что я стала бояться сцены. Даже мой любимый с детства запах кулис – пудры, клея, щипцов для завивки, газа – меня больше не радовал. Скажу больше, меня от него тошнило…

Когда гримерша закончила, я посмотрела на себя в зеркало и огорчилась. Те разрушения, что произошли со мной, не удалось скрыть. Никакой грим не способен завуалировать эту тоску в глазах.

Вдруг я услышала за спиной:

– Все говорят, как актриса она кончилась…

Я не шелохнулась, но от этих слов на глаза навернулись слезы. На дрожащих ногах я вышла на середину сцены, понимая, что мне предстоит самая тяжелая репетиция. Горло свело судорогой, как это случилось на первом спектакле…

Я мысленно перенеслась в тот далекий день. Когда я впервые стояла перед публикой бледная, парализованная страхом, готовая разреветься от бессилия и жалости к себе, но тогда я справилась. Мне нечего было терять и страшно хотелось пробиться наверх. Казалось, это было так давно, словно в прошлой жизни…

Сегодня, в конце пути, от меня прежней не осталось и следа, лишь надорванное сердце и глухое отчаяние. Сейчас даже не знаю, чего я хочу… Нет, знаю, мне хочется домой и чтобы никто меня не трогал…

От яркого света заслезились глаза, воздух наполнился людскими испарениями со смесью дешевой пудры. Духота стала удушливой до тошноты.

Тупая пьеса! Героиня оплакивает любимого, погибшего из-за нее на дуэли. Всю пьесу она истерит и кривляется. Мы проходили сцену раскаяния снова и снова…

Сколько это уже длится, не знаю. Я словно пожизненно на сцене. И не было ничего до этого момента, только реплики, что мне кидают, только пот, что стекает по вискам…

Вдруг стало страшно, казалось, мне уже не выбраться отсюда. Жар от софитов с каждой секундой становится нестерпимей, заполняя всю сцену. Я задыхалась, волосы прилипли ко лбу, грим потек, в голове туман…

Я путалась в тексте и все делала не так. Когда я думала о тексте, то забывала о руках, и они болтались как плети. Почему так сложно все? Ведь раньше я успевала следить за всем сразу!

– Матильда, соберись! Ты неплохо начала, – крикнул мне режиссер.

Вот этого я сделать не могла, и от страха началась паника. У меня неожиданно подвернулась нога, я качнулась в сторону.

– Матильда, ты себя неважно чувствуешь сегодня? – спросил он.

Как будто сам не видит, кретин! Я старалась изо всех сил сдерживаться, чтобы никто не заметил, как мне плохо.

– Я чувствую себя великолепно, – ответила я, но голос сфальшивил.

Это все заметили. В спектакле играла та статистка Софи, что уехала однажды с Артуром. Она посмотрела на меня с иронической ухмылкой, надменно подняв бровь. Тварь! Я сделала несколько глубоких вздохов, пытаясь унять раздражение. Еще один прогон. Я была сыта по горло: все внимание было обращено на Софи, а мной никто не интересовался. Вскоре одежда прилипла к телу, мозги отупели, спину заломило, ноги стали ватными. Режиссер обратился к Софи:

– Ты сегодня порадовала меня, – и многозначительно глянул на нее.

Надоел мне этот балаган! И этот идиотский спектакль, где все вранье! Никто так глупо не заламывает руки, когда на тебя наваливается горе. Тебя парализует от горя, и сил нет, чтобы кривляться.

– Давайте еще раз прогоним, – предложил режиссер.

Сказал он таким тоном, словно заранее знал, что это ни к чему не приведет. Такое безразличие подхлестнуло меня и, не осознавая, что делаю, я резко ответила:

– Прогонять будете без меня! Я ухожу.

– Матильда, ты понимаешь, что делаешь? Отдаешь себе отчет?

– Да.

– И не будешь жалеть?

– Нет. Я устала лгать.

Мне опротивело происходящее – эта грошовая клоунада. Все вокруг фальшивое!

Разве так оплакивают смерть? Я знаю, как это больно, когда теряешь любимого, так больно, что сердце разрывается. И говорить ничего не хочется, потому что слова пусты. Словами невозможно передать горе…

Мы же, словно клоуны, заламываем руки. Все ложь!

Я кинулась в гримерную и начала стирать грим. Ко мне подошла костюмерша:

– Я не верила тому, что про тебя говорили, – созналась она.

– Поверила?

– С чем ты останешься?

Я удивленно посмотрела на нее. Она пояснила:

– Твое дело – это единственное, что с тобой всегда. Муж может разлюбить, дети вырастают и покидают дом, друзья могут отвернуться, но не твое любимое дело.

– Оно перестало быть любимым…

– Ты меня пугаешь.

– Верю. Я и сама себя боюсь, – созналась я.

Когда я вышла из гримерной, в коридоре стояла Софи. Сегодня она праздновала победу. Софи заменит меня в спектакле, и у нее появится шанс. Шанс занять место под солнцем. Там хватает места, всегда кто-то не выдерживает напряжения и растворяется в небытие. Однажды, пресытившись всей этой ложью и паскудством, через которые придется пройти, Софи с горечью осознает, как много она потеряла и как мало сбылось…

Так я осталась одна. Где мои родственники, я не знаю. Отец умер. Сын, выросший под присмотром бонн и гувернанток, вдали от вечно занятой матери, стал совсем чужим. У меня не было времени заниматься сыном. Естественно, я очень волновалась, когда он болел, но болел он редко.

В своем одиночестве я не могу винить кого-то: у меня никогда не было времени ни на кого, кроме самой себя. Были ли у меня друзья, не знаю. Были люди, склонявшиеся передо мной в знак признания моего успеха. Сейчас я чувствовала себя страшно одинокой. Впервые я осталась наедине с собой…

Оглянувшись назад, я увидела свою жизнь – насыщенную похождениями, шальную и сумасбродную. Все куда-то неслась, пыталась всем и себе что-то доказать, а вот что? Уже и не помню…

От меня все отвернулись – поверженный всегда смешон и жалок. Конечно, ему сочувствуют, но лишь для того, чтобы лишний раз насладиться его унижением…

Я стала затворницей. Выезжала покататься на коляске лишь вечером, мне самой не хотелось никого видеть. Что я могла о себе сказать тем людям, которых знала, будучи на вершине?

Халил всегда сопровождал меня. Я каталась в закрытом экипаже по ночным улицам, любила заглядывать в окна, наблюдая чужую жизнь.

Женщины хлопотали на кухне, накрывали на стол, люди садились в кругу семьи ужинать, беседовали, устраивали вечеринки, ругались. И кто-то, как и я, сидел в одиночестве, тоскуя…

Баронесса фон Штейн зашла как-то вечером ко мне, чему я удивилась. Усевшись рядом, она посмотрела на лекарства и спросила:

– Как ты?

– Ты еще спрашиваешь?

– С самого начала я догадывалась, что ничего хорошего не получится, но ты меня не хотела слушать, – отчитывала баронесса фон Штейн. – Что тебя мучает?

– Ты пришла ко мне, потому что сплетни в городе закончились?

– Знаю, что тебя гложет чувство вины, – не обратив внимания на мой выпад, ответила баронесса фон Штейн. – Иначе бы ты не принимала лауданум в таких дозах.

– Что ты об этом знаешь?

Баронесса фон Штейн помолчала немного, набираясь сил и начала:

– Знаю и всю жизнь живу с этим. Я тоже когда-то была молодой и совершала глупости…

Я с недоверием посмотрела на нее, в это верилось с трудом. Казалось, что баронесса фон Штейн и родилась такой обрюзгшей старой сплетницей.

– Когда я жила с батюшкой, у нас был сосед, я не буду называть фамилию… Его звали Алешенька. Мы с детства дружили и давали друг другу клятвы, что как только нам исполнится восемнадцать, то мы поженимся. Я даже верила в это… тогда…

У баронессы фон Штейн увлажнились глаза, и она достала платок, чтобы промокнуть им лицо:

– Когда мне исполнилось семнадцать, батюшка подошел ко мне и так важно сказал, что нашел мне будущего мужа – барона фон Штейна. Я запротестовала, он был старше меня и уже начал лысеть, но батюшка и слушать не стал. Сказал, что семья Алешеньки на грани разорения, что он мне не пара. Я уже стала выезжать, на меня обращали внимание молодые люди. Мне было интересно, нравилось блистать на балах и ходить в театр, а барон фон Штейн всегда покупал ложу. Алешенька почти никуда не выходил, и мы стали все реже видеться…

Я поняла, что это будет длинная история, и она меня уже заинтриговала. Зная стервозный характер баронессы фон Штейн, я догадывалась, что все закончится плохо. Позвонила в звонок и попросила Агнес принести нам кофе с пирожными.

– Я так завертелась в свете, – продолжала баронесса фон Штейн. – Что совсем забыла Алешеньку и нашу с ним клятву. Барон фон Штейн дарил мне дорогие подарки, у него был шикарный выезд… Я не любила его, но мне было приятно внимание. Узнав вкус богатства, уже не хотелось иметь скромную мещанскую жизнь. Однако ничего другого Алешенька не смог бы предложить. У них был скромный дом, и мы не смогли бы вести светскую жизнь. Даже в мои семнадцать с небольшим я уже была приличной стервой, – созналась баронесса фон Штейн.

Кто бы сомневался? Будто сейчас она изменилась? Я смотрела на баронессу и видела ее другими глазами. Зашла Агнес, чтобы накрыть кофейный столик. Когда она ушла, баронесса фон Штейн продолжала:

– Через несколько месяцев мне должно было исполниться восемнадцать, и батюшка устроил помолвку. Все было очень шикарно, ни батюшка, ни барон фон Штейн не пожалели на это денег. Только на пару секунд я вспомнила, что давала клятву Алешеньке, но тут же забыла. На следующий день он подошел ко мне поздравить с помолвкой. Мне стало стыдно. Он так просто, без зла сказал: «Я давал клятву и сдержу свое слово. Мне никто, кроме тебя, не нужен. Не буду спрашивать, почему ты так сделала. Я уйду, чтобы тебе не мешать…» Знаешь, в тот момент я думала, что он хочет устыдить меня. Мне на самом деле было стыдно, но вскоре я забыла.

До сих пор баронесса фон Штейн говорила спокойно, однако на этих словах голос ее дрогнул. Она закрылась руками, пряча от меня лицо:

– Я сидела на качелях в саду и вдруг увидела через ограду Алешеньку. Мы были добрые соседи, поэтому у нас был невысокий забор. Я немного смутилась, мне казалось, что он сейчас опять начнет меня спрашивать о помолвке, а он не стал. Он достал револьвер и выстрелил в себя… у меня на глазах, – баронесса закрыла глаза платком.

– Ну и сука же ты! – не выдержала я.

Теперь я поняла, под каким бременем баронесса фон Штейн жила все эти годы, успешно скрывая свои чувства.

– Это была моя единственная любовь. Барона я никогда не любила…

В это легко поверить. Я вспомнила тонкую жилистую шею барона фон Штейн, его почти лишенную волос голову. Высокомерный взгляд блеклых глаз, вечно опущенные углы рта.

– Я вышла замуж за барона, но я не стала счастливой, а даже наоборот.

Сейчас я была потрясена тем, что баронесса фон Штейн потеряла самообладание.

– Он меня простил, – всхлипывая, добавила баронесса фон Штейн.

– Кто? – не поняла я.

– Алешенька.

Меня смутил ответ. Я вглядывалась ей в лицо, ища следы помешательства:

– Во сне?

– Нет. Я говорила с ним через мадам Тадески. Она самый лучший медиум в городе. Я не забыла Алешеньку…

– Я тоже могу увидеть Артура?

– Да. Ты даже можешь сказать ему то, что не успела сказать. По крайней мере это успокоит тебя. Ты будешь знать, что сделала все возможное. Могу свести тебя с мадам Тадески, – ответила она и грузно поднялась с места.

Я согласилась. Все, что угодно, лишь бы покончить с чувством вины, что меня мучило…»

Часть пятая

Анна отложила дневник в сторону, ей было страшно читать продолжение. Она уже догадывалась, что будет дальше. Вдруг одна мысль молнией мелькнула в голове: откуда ей знакома «мадам Тадески»? Анна не могла припомнить, чтобы это имя упоминалось в дневнике раньше. Вдруг она подскочила на месте, старик Фалькевич на прощание сказал ей: «Это знает лишь мадам Тадески…»

Анна уверена, старик Фалькевич знает больше, чем сказал. Как его найти? Может, спросить в кафе на набережной, там все друг друга знают. Анна взяла сумку с ключами и вышла из дома.

Она выехала на набережную, благо дорога была относительно свободной, и прибавила скорость. День был теплый и солнечный, на небе ни облачка.

На перекрестке затормозила и пропустила пешеходов, проехав еще немного, свернула на обочину и остановилась.

Официантка, задумавшись, протирала бокалы позади барной стойки. Анна прямиком направилась к ней:

– Вы не подскажете, как мне найти того электрика, который чинил мне проводку? Его зовут старик Фалькевич.

– Милая, а ты ничего не перепутала? Давай я принесу тебе чашечку кофе, и ты поведаешь мне, в какую историю вляпалась, – заботливо сказала официантка.

Через пару минут чашка горячего кофе и бисквитное пирожное на тарелке стояли перед Анной.

– Я… вляпалась? Куда?

– Вот и мне бы хотелось знать. Старик Фалькевич умер десять лет назад.

– Вы уверены в этом? Тогда… кто приходил ко мне? Кто починил проводку?

– Как он выглядел?

– Он очень старый, у него здесь шрам, – Анна показала на бровь, – на одной руке татуировка – якорь, а на другой – русалка.

Не мигая официантка уставилась на нее. Анна глотнул кофе и поставил чашку на стол.

– У старика Фалькевича были такие татуировки, но не у него единственного, – утвердительно сказала официантка. – Те, кто служили на флоте, часто выкалывали и якоря, и русалок. Позвони в службу, через которую ты заказывала электрика, глядишь, что-нибудь прояснится.

– Этим занимался мой адвокат, – вставая, ответила Анна.

– Может, электрик вообще не местный, позвони адвокату и все выясни.

Анна молча кивнула головой и направилась к выходу. Вдруг она остановилась и произнесла:

– В доме живут призраки!

– В «Магнолии» всегда жили призраки, – не удивилась официантка. – Ты растревожила их. Тебе лучше вернуться в город и дать им успокоиться. Так будет лучше всего.

– Если я перееду в город, то они точно останутся здесь? Они не последуют за мной?

– Трудно сказать, – пожала плечами официантка.

– Почему кто-то становится духом?

– Врата вечности закрыты для самоубийц. Ты же знаешь, что Матильда покончила собой?

– Да, – ответила Анна.

– Самоубийцы – грешники, они мучаются и не находят себе места. Поэтому они хотят вернуться к нам, но вернувшиеся из мира мертвых не бывают прежними. Они злые и хотят нам вредить.

– Как они могут навредить?

– Они могут принять любое обличье или вернуться через кого-то. Умирая, люди оставляют свою энергию, и каждый из нас, сам того не зная, может служить каналом.

– Неужели это возможно?

– Не забывай – граница между миром живых и миром мертвых очень тонка. Если ты позволишь им завладеть своими помыслами, то ты пропала.

– Думаю, что я уже пропала…

Анна села в автомобиль и сидела какое-то время, не трогаясь с места. В голове все перепуталось, а как распутать эту путаницу, она не представляла. Анна набрала номер сестры:

– Дай телефон адвоката.

– Привет! – поправила Вера. – Сейчас, сестренка.

Занудство сестры раздражало всегда, но сегодня это особенно сильно взбесило Анну. Вера продиктовала ей номер.

– Спасибо.

– Все-таки решила, что будет лучше, если мы продадим виллу? – с надеждой в голосе спросила Вера.

– Нет.

– Тогда зачем тебе нужен Лев Борисович?

– Отстань, – оборвала Анна. – Все тебе нужно знать.

– Я в другой раз перезвоню… странная ты…

Анна сразу же набрала номер Льва Борисовича и представилась, когда он снял трубку.

– Добрый день! Вы передумали жить в усадьбе?

– Нет, я не по этому поводу. Не могли бы вы дать телефон той службы, через которую заказывали электрика.

На другом конце телефонной связи воцарилось долгое молчание:

– Извините, но я не вызывал вам электрика. Не успел. Сразу же был звонок от моего клиента с серьезной проблемой, и я забыл обо всем. Извините еще раз.

– Так, значит, вы никого не вызывали? – ничего не понимая, переспросила Анна.

– Нет. Что-нибудь произошло? Вы до сих пор в темноте? Я сейчас исправлю ситуацию…

– Все нормально, небольшое недоразумение, – успокоила его Анна. – До свидания!

Ей не хотелось ничего объяснять, так как она сама многого не понимала. Откуда взялся этот электрик, если его никто не вызывал? И самое ужасное, что официантка уверена, что старик Фалькевич мертв…

Анна осторожно зашла в дом, словно там все еще мог находиться старик Фалькевич. Подойдя к лестнице, она остановилась на секунду. Сегодня ей было страшно подниматься наверх. Но, вспомнив, что ноутбук остался на кухне, она пошла туда. Солнце светило в окно, было тепло и уютно…

После того, как Анна открыла ноутбук, она полностью погрузилась в роман и жизнь Матильды, забыв обо всех страхах.

Неожиданно в коридоре послышался какой-то шорох. Анна прислушалась. Через минуту он стал громче. Может, дверь не закрыта на замок? Она встала и осторожно двинулась к выходу. Тут шорох послышался громче, но уже под плитой. Наклонившись, Анна посмотрела в щель между полом и плитой. Там была полная темнота. Вдруг с шумом что-то упало на пол. Анна пригляделась – это была мертвая голова с открытыми глазами. Она закричала и отпрянула в другой конец кухни. Позади нее раздался скрип открываемой двери, Анна зажмурилась и закрыла лицо руками, ожидая наихудшего…

– Что случилось?

Это был дрожащий от страха голос Веры. Анна резко развернулась:

– Что ты тут делаешь?

– Ты… почему так кричала?

Анна еще раз заглянула под плиту, но ничего на этот раз не увидела:

– Чего тебе нужно?

– Мне ничего не нужно… Что с тобой?

– Да что вам дался этот вопрос? Хочешь узнать: не свихнулась ли я? Нет!

– Ты уверена?

– В чем?

– В том, что с тобой все в порядке?

– А ты уверена, что с тобой все в порядке?

Вера уселась на стул и потрогала мышь. Засветился экран «макинтоша», и она принялась жадно читать:

– Жутко интересно. Я отрываю тебя от работы?

– Только что выполнила дневную норму. И уже подумывала об ужине, – ответила Анна.

– Почему ты кричала, когда я вошла?

– Увидела мышку, – соврала Анна. – Я тоже кое-чего боюсь, не одна ты трусиха.

Вера не ответила и опять уставилась на экран.

– Как ты вообще зашла в дом, а не убежала, услышав мой крик?

– Не успела испугаться, – созналась Вера.

– Хочешь поужинать со мной? Есть бутылка неплохого каберне, – предложила Анна.

– Я за рулем. Мне возвращаться пора, – Вера встала. – В другой раз, а лучше приезжай ужинать ко мне.

– Ты что, прискакала сюда, чтобы проверить: все ли нормально у меня?

– Да, – согласилась она. – Ты откуда взяла эти факты?

– Нашла дневник Матильды.

Вера достала из джинсов ключи от автомобиля и оглянулась:

– А может…

– Что?

– Пусть прошлое останется прошлым.

– Нет, я должна выяснить, что произошло с ней.

– Зачем?

– Мне кажется, со мной происходит то же самое.

– Ты меня пугаешь. Скажи правду: что ты ищешь?

– Я не знаю, что со мной и чего я ищу… Вот тебе правда. Когда узнаю – скажу.

– Я могу чем-нибудь помочь?

– Вряд ли…

* * *

Дрожащими руками Анна взяла дневник, чтобы продолжить чтение.

«Мы должны встретиться. Любым способом. Пусть даже через мадам Тадески. Мне нужно объясниться с тем, кого я имела неосторожность полюбить. Хочу убедиться, что он тоже любит меня. Сегодня я скажу: любимый, люблю и всегда буду любить. Прости…

Черные чулки с ажурной резинкой, черное бархатное платье, прозрачная накидка, расшитая стеклярусом, жемчужное ожерелье – в таком наряде я готова предстать перед Артуром. Перед выходом я сделала две ровные дорожки и достала золотую трубочку. Теперь я в порядке.

Войдя в салон мадам Тадески, я приподняла вуаль. Гости уже собрались. Все были возбуждены предстоящим сеансом, изредка слышался нервный женский смех, мужчины шутили чаще и громче обычного. Было заметно, что все на взводе. Одна пара была в трауре. Кое-кого из присутствующих я видела и раньше.

– Вот и ты, моя милая! – ко мне выплыла баронесса фон Штейн. – Скоро начнется. Давай я представлю тебя кое-кому из присутствующих.

– Кто все эти люди? – спросила я.

– Те, кто не смог смириться со смертью близких, как и мы. Однако есть тут и такие, кто любит острые ощущения.

Я прислушалась к стоящим рядом со мной гостям:

– Так приятно получить известие от любимого…

– Медиумы могут быть полезны. Мы с мужем только и живем после сеансов…

Мне было не по себе от этой странной публики. Если бы с Артуром ничего не случилось, я бы никогда не оказалась в таком месте. Баронесса не успела меня представить всем гостям, так как появился дворецкий и пригласил нас пройти с ним.

Мы вошли в темную комнату, занавески уже были задернуты. Большой круглый стол стоял в центре комнаты, вокруг которого были расставлены несколько стульев. Мы расселись по кругу.

Дворецкий завел граммофон – одну из сонат Бетховена. Развернувшись к нам, он произнес с пафосом:

– Господа! Напоминаю, что нельзя прерывать сеанс во время действия. Нельзя размыкать руки. Как только события начнут выходить из-под контроля, все будет остановлено. Всем понятно?

Вошла мадам Тадески в черном тюрбане и кимоно из черного шелка, расшитом павлинами с золотыми хвостами. Она уселась в кресло с высокой спинкой и замерла. В комнате наступила тревожная тишина. Дворецкий закрыл дверь, и мы на мгновение погрузились в полную темноту.

Я почувствовала, как теплая ладонь баронессы фон Штейн сжала мою руку. Камни перстней вонзились мне в кожу, но я боялась пошевелиться. Вытянув в темноту другую руку, я ощутила чью-то холодную жесткую ладонь. Сейчас я не могла видеть того, кто сжимал мне руку. От темноты и душных духов баронессы фон Штейн у меня закружилась голова.

Дворецкий зажег одну-единственную свечу и поставил в центр стола. Тут я увидела, что рядом со мной сидит мужчина в трауре. Мадам Тадески подняла руку и провозгласила экзальтированным голосом:

– Здесь хорошая аура. Очень. Я чувствую, как духи тянутся к нам. Не забывайте, духи хотят войти в контакт. Они лишь ждут, когда вы отворите для них сердце и разум. Уверена, что в эту минуту вы стараетесь открыть им путь, и, значит, они придут к вам. Я буду вашим проводником в мир духов.

Все зашевелились. Дворецкий добавил:

– Господа, мы начинаем. Прошу всех хранить полное молчание. Держите руки на столе и не покидайте своих мест, что бы ни произошло. Руки расцеплять нельзя! Каждый из присутствующих может задать духу один вопрос. Только один! Вам все понятно?

Все кивнули в знак согласия.

Мадам Тадески принялась слегка раскачиваться на стуле. Остекленевшие глаза смотрели в пустоту не мигая, как у куклы. Меня охватила паника, во рту пересохло от напряжения. По комнате неожиданно пронесся сквозняк. Пламя свечи дернулось. Мадам Тадески застонала, так обычно стонут во сне, когда снится кошмар.

Я пригляделась, не веря своим глазам, позади мадам Тадески, над ее головой, сгустилось что-то похожее на облако. Вдруг она резко застыла.

– Он здесь, – сообщила мадам Тадески. – Он хочет говорить с баронессой фон Штейн. Мадам, отвечайте. Только тихо и не размыкайте рук.

Слышно было, как баронесса фон Штейн прокашлялась, чтобы вернуть себе голос, а после прошептала:

– Алешенька! Ты все еще помнишь меня?

Мадам Тадески глубоко вздохнула, ее глаза закатились, голова затряслась. И вдруг ответила молодым мужским голосом:

– Да, помню Лизонька.

– Алешенька! – закричала возбужденная баронесса фон Штейн. – Ты забыл все то…

– Извините, баронесса, вы уже задали один вопрос, – вмешался дворецкий.

Вдруг мне показалось, будто мадам Тадески смотрит на меня. Однако вскоре я поняла, что ее взгляд направлен на кого-то за моей спиной.

– Тихо, – пробормотала мадам Тадески. – Здесь молодой человек. Он хочет поговорить с Матильдой, он хочет сказать…

Я вздрогнула, а баронесса фон Штейн громко вскрикнула и сжала мою ладонь до боли.

– Ася…

Ни тени сомнения – это голос Артура, только он называл меня настоящим именем. Меня затрясло так, что я с трудом могла усидеть на стуле:

– Милый мой, мне так много нужно сказать. Мне жаль, что так случилось. Ты простишь меня?

– Да…

– Спасибо! Мне сейчас легче…

Все слова, что я приготовила сказать ему, вылетели у меня из головы. Я наобум спросила:

– Как ты там?

Но дворецкий не дал мне договорить:

– Мадам, сожалею, но ваше время истекло.

Дальше через мадам Тадески пообщались остальные гости, но я уже ничего не видела и не слышала. В моей голове все еще звучал голос Артура. Это был его голос, я уверена…

Неожиданно я пришла в себя от криков дамы в трауре, она кого-то кляла и рыдала. Соседка пыталась успокоить ее, но та продолжала истерить. Дворецкий поставил перед ней стакан воды и произнес:

– Сеанс закончен.

Мадам Тадески задергалась, ее тело сотрясала крупная дрожь. Это было жуткое зрелище, мне хотелось как можно быстрее покинуть эту комнату. Внезапно мадам Тадески пришла в себя, но казалась безжизненной, не узнавая никого вокруг.

После небольшой паузы, мы услышали ее голос, который снова стал обычным:

– Души удалились…

Как я была счастлива. Артур не сердится. Ему хорошо в том потаенном мире и он ждет меня…

Я еще несколько раз присутствовала на сеансах мадам Тадески, прежде чем она согласилась принять меня индивидуально. Хочу увидеть Артура без свидетелей, наедине.

Был еще день, но в гостиной мадам Тадески тяжелые шторы уже опущены и на столе горят свечи. В середине комнаты стоит круглый стол, покрытый бархатной скатертью, вокруг него два стула. Я уселась на один из них. Вошел дворецкий и завел граммофон, как и в прошлый раз, сонату Бетховена.

– Мадам, напоминаю, что нельзя прерывать сеанс во время действия. Прошу сохранять тишину, пока мадам Тадески входит в мир духов. Будьте уверены, как только события начнут выходить из-под контроля, все будет остановлено.

Дворецкий потушил несколько свечей, оставив одну.

– Настройте сознание на ту волну, которая приблизит вас к тем, кого уже нет в живых.

Мадам Тадески начала погружаться в транс, голова у нее запрокинулась, плечи и руки напряглись. Закрыв глаза, она глубоко вздохнула и замерла. Я наблюдала за ней, чувствуя страх. Тут прохладный сквозняк коснулся моего лица, а пламя единственной свечи задрожало и чуть не погасло.

Мадам Тадески подняла голову, будто прислушиваясь к чему-то. Вскоре взгляд стал осмысленным, и она кивнула, приветствуя незримого гостя. Я заволновалась и принялась оглядываться.

Постепенно сбоку стало появляться белое сияние, все светлее и светлее, но оставалось бесформенным. Вдруг оно стало приближаться. Я услышала участившееся дыхание мадам Тадески, и она произнесла:

– Он приближается…

– Где? – закричала я.

Я вся напряглась, мне не хватало воздуха. Мадам Тадески прошептала:

– Смотрите на графин, он должен отразиться на стекле.

Я приблизилась к графину, боясь что-то пропустить. Вдруг в его стеклянных гранях отразилось лицо Артура. Я видела его так четко, словно он на самом деле стоял позади меня в этой комнате.

Артур смотрел на меня с хрустального графина и улыбался. Так он улыбался, когда чувствовал себя виноватым. Этой улыбкой он просил у меня прощения.

Я закричала:

– Милый, это ты прости меня! Я так сожалею! Верь мне! Я люблю только тебя и никого никогда уже не полюблю!

Артур улыбнулся другой улыбкой, очень нежной. Я не могла отвести глаз. Он со мной, он рядом, стоит протянуть руку, что и сделала…

Через несколько секунд он стал исчезать, просто растворяясь на стекле.

Я дико закричала:

– Нет! Не уходи!

Стекло опять стало темным, я оглянулась. Светлое облачко удалялось от меня, все дальше и дальше, следуя в тот угол, из которого и появилось.

– Вернись! Мадам, умоляю, верните его!

Мадам Тадески внезапно затихла, ее голова упала на грудь, глаза снова закрылись. Она замерла, порой у нее дергались руки. Вдруг она начала хрипеть и голова у нее откинулась назад. Она застонала и выгнулась дугой. Прибежал дворецкий и попросил меня:

– Мадам, извольте уйти, сеанс закончен.

Я встала, и в этот момент мадам Тадески начала биться в припадке, глаза вытаращились, из горла вырвалось рычание. Я выскочила вон!»

* * *

С утра воздух был тяжелым, насыщенный приближающимся дождем. Что-то мрачное и гнетущее чувствовалось в воздухе, а у Анны возникло беспричинное чувство тяжести на сердце.

Весь день она писала на кухне, вставая лишь для того, чтобы заварить еще кофе. На улице потемнело от свинцовых грозовых туч, полностью обложивших все небо, в удручающей духоте пахло грозой.

Анна раскрыла окна и отрешенно смотрела перед собой. Блеклые бабочки, похожие на цветки жасмина, бесшумно порхали в неподвижном воздухе…

Скорей бы дождь! У нее разболелась голова, а в доме нет ни вина, ни еды. Анна решила съездить за продуктами.

Подъехав к супермаркету, Анна увидела, что стоянка заполнена автомобилями. Она не сразу нашла место, где можно припарковаться. Сделав круг, она втиснулась между джипом и «девяткой».

Черная туча нависла над заливом, вдали уже слышались раскаты грома. Чайки орали, кружа в свинцовом небе. Волны вздымались и пенились, с грохотом бились о берег…

Когда Анна вышла из супермаркета с полными сумками, на стекле автомобиля что-то виднелось. Анна подошла и вытащила из-под «дворников» белый листок бумаги. Она думала, что это реклама, но тут увидела на обратной стороне надпись большими, красными буквами: «ПРОВАЛИВАЙ!»

Кто мог подкинуть этот листок? Девушка оглянулась, улица была пуста, лишь несколько покупателей сгружали пакеты с продуктами в багажники. Листок мог подкинуть кто угодно, но ей от этого не легче. Теперь даже город против нее.

Никогда Анна не думала, что получит такое письмо. В фильмах после таких записок, как правило, происходит что-то страшное. Анна положила письмо в сумку.

В эту секунду небо осветилось вспышкой молнии, и раскат грома заглушил все. Потоки ливня низверглись с неба и захлестали по мостовой. Анна заскочила в машину и, дав задний ход, выехала со стоянки.

Она ехала и смотрела в окно на капли дождя, которые, не прекращаясь, били по стеклу. Тут молния ударила в море, осветив все вокруг ярким блеском. Анна прибавила скорость, ей хотелось как можно быстрее оказаться дома…

В камине потрескивали дрова, и было очень уютно. Анна пила вино и смотрела на огонь. Раскаты грома сотрясали все вокруг, а тяжелые капли стучали по крыше.

Ей было тепло и уютно, она сидела и завидовала Матильде. Как бы ей хотелось испытать такую же любовь, за которую и умереть не жалко. Почему она не может ни внушить такую любовь, ни полюбить кого-нибудь такой любовью?

Анна еще раз тяжело вздохнула и открыла дневник.

«Теперь я ежедневно общаюсь с Артуром через мадам Тадески или посредством доски Уиджи. Иногда меня навещают мои старые друзья: барон Штицберг, корнет Алексин, князь N и другие. Сейчас у меня больше друзей в том мире, чем в этом…

Здесь не осталось никого, кто бы мог утешить и поддержать, все отвернулись от меня. В этом мире меня больше ничего не держит…

Сегодня особенно тоскливо, за окном нескончаемый дождь, и мне так одиноко. За ужином не смогла проглотить ни кусочка, пила только вино, хоть это было нелегко под пристальным взглядом слуг. Агнес и Халил с тревогой наблюдали за мной.

Бутылка вина вскоре закончилась, а спросить еще одну я не решилась. Да, я хозяйка этой усадьбы, и все равно мне не хватает смелости. К тому же в моей спальне припрятана бутылка шерри.

Я отодвинула бокал и не спеша поднялась из-за стола, хоть меня и пошатывало. Высоко подняв голову, я пошла в свою комнату, как можно прямее. Уверена, что слуги смотрят мне в спину, поэтому распрямила плечи и вскинула подбородок…

Проходя сквозь длинную анфиладу комнат второго этажа, я внезапно почувствовала на себе чей-то взгляд и невольно замедлила шаг. В глубине ниши я увидела силуэт человека. Шагнув вперед, я посветила свечой, вглядываясь в кромешную тьму. Глаза, смотревшие из темноты, мелькнули и исчезли в то же мгновение. Эти глаза последнее время всюду следуют за мной. Я быстро зашла в спальню и повернула ключ на два оборота…

Уже в комнате я расслабилась и вытащила из шкафа припрятанную бутылку шерри. Вино всегда вкуснее, когда за тобой никто не следит. Распустив корсет, я вытащила гребень из волос и сняла украшения.

После этого налила себе в стакан, сидела и цедила шерри, а маленький серый мотылек упорно бился о лампу ночника. Тонкий серп месяца равнодушно взирал на нас.

Я прислушалась, слуги чересчур тихо двигались за дверью. Наверное, что-то подозревают. К двери подошла Агнес и постучала, но я отослала ее прочь, сказав, что разденусь сама. Как меня сегодня все бесит: и мои слуги, что ведут себя как надзиратели, и нудный дождь, что стучит за окном.

В последнее время, я все чаще всех ненавижу, и меня пугает моя ненависть к людям. Что-то внутри меня сломалось и уже не починить, только пустота в душе и злоба ко всем. Я чувствую себя обманутой, словно мне было обещано что-то необыкновенное, а ничего не случилось. Жизнь прожита впустую, а годы уходят. Когда женщине сорок, сумерки наступают быстрее…

Уходят в прошлое мгновенья, но мне их не жаль, потому, что нет ничего, за что бы я держалась в этой жизни. Лишь по саду за окном замечаю, что время движется. Летом все в цвету, потом листья желтеют и опадают, а зимой сад белый. Вскоре придет весна, набухнут почки, и… я не хочу ждать весны, потому, что ее больше нет в моем сердце. Моя жизнь погребена под тяжестью воспоминаний и потерь…

Говорится, что каждому из нас отпущен срок, которого мы не знаем. Это неправда, я знаю свой срок. Он уже здесь, сегодня, сейчас. Что та старая ведьма из цыганского табора, пыталась мне сказать? Неужели она предвидела все, что случится со мной?

Я долила остатки шерри в стакан и заметила, что мотылек с обожженными крыльями лежит на столе. Глупые мотыльки, рвутся к огню до тех пор, пока не сгорают.

Вот и мы… мы тоже растрачиваем нашу жизнь на иллюзорную мечту, пока не поймем, что мечтали не о том…

Интересно, будет больно перед смертью или я просто усну? Что я увижу по пути? Вдруг ничего, лишь темнота и сырость вокруг? Тогда все обман, и я не встречусь с Артуром. Какая разница. Все равно там лучше, чем здесь. И я скоро все узнаю…

Я взяла в руки разрезной ножик и глубоко вонзила в вену. Кровь брызнула на стол, на платье, на туфли. Я полоснула по другой руке и смотрела, как льется на пол кровь. Тут свет начал меркнуть, сознание медленно угасало, я уплывала в никуда…

На этот раз я покидаю саму себя… навсегда… Дальше ничего не помню…

Я не ждала, что меня спасут. Но слуги следили за мной весь вечер и успели вызвать врача. Когда я пришла в себя и опасность миновала, врачи созвали консилиум и решили, что меня нужно поместить в психиатрическую клинику. И вот я среди психов, что бродят по коридору с отсутствующими лицами.

Зачем я тут? Та, кто сверкала на афишах и парила над толпой, внушала любовь и поклонение, та, кого обожествляли и кому служили…

Сейчас я среди тех, у кого нет будущего, и никому до меня нет дела. Всем наплевать, если даже я отсюда никогда не выйду…

В первый день, увидев решетки на окнах и санитаров, похожих на орангутангов, я сильно испугалась. Меня вели через коридоры и палаты, где психи кричали и бесновались. Со страха я сама, похоже, свихнулась. Хотелось что-нибудь разбить или кого-нибудь ударить. Зубами я впилась в руку санитара с такой силой, что вскоре почувствовала на языке солоноватый вкус крови. Я стала орать и топать ногами. Брызжа слюной, я хрипло выкрикивала ругательства. Подбежали еще несколько санитаров, они моментально скрутили меня и надели смирительную рубашку.

Я долго не могла примириться с новой жизнью, но меня укротили. Врачи тут умеют усмирять непокорных. После сеанса шокотерапии я несколько дней сидела тупая и отчужденная. Нужно держаться! Медсестры не спускают с нас глаз. Я не пью таблетки, а прячу и однажды использую по назначению…

В коридоре пустынно и темно. Только над столом дежурной медсестры тускло светилась свеча. Сама же медсестра дремала на кушетке. Мне не уснуть.

Настроение такое ужасное, спертый воздух, запах хлорки и безнадежности…»

Анна перевернула страницу дневника и услышала легкий шорох. Отложив дневник в сторону, она на цыпочках подошла к ноутбуку и включила запись. За спиной послышались шаги, девушка замерла от страха. Кто там ходит? Вдруг шаги затихли позади нее и послышались уже в коридоре…

Анна выглянула и заметила темный силуэт, спускавшийся вниз по лестнице. На секунду она испугалась, но любопытство взяло вверх. Она быстро сбежала по ступенькам и увидела, что дверь на улицу приоткрыта. Никто не мог открыть дверь. Она выглянула на улицу и увидела женский силуэт, удаляющийся от нее прочь. Анне очень хотелось увидеть, кто бы это мог быть. Она прибавила шагу, но вскоре потерялась среди деревьев. Анна развернулась, чтобы вернуться в дом, но тропинка куда-то пропала. Вместо нее темная трясина под ногами, да корни деревьев, переплетенные, как змеи. Вдруг кроны деревьев сомкнулись над головой, закрыв полностью небо. Стало темно, как в глухую ночь, и мерзко запахло испарениями. Анна застыла на месте: где-то она уже видела такую картину. Картину… Точно! Такой же лес на портрете Матильды – за ее спиной. Этого не может быть!

От страха Анна обратилась в бегство, ей нужно выбраться отсюда. Она бежала сквозь дремучие заросли, вслепую, слыша только хлюпающее чавканье под ногами. Ветки деревьев хлестали по лицу, вцеплялись в волосы. Острые шипы колючек вонзались в кожу, ноги утопали в вязкой трясине. Анна то и дело падала и ранила себе руки о жесткие корни, но останавливаться было нельзя, и она вставала и снова бежала. Казалось, что кто-то уже догоняет ее, наступая на пятки. Она бежала так быстро, что сердце, казалось, разорвется. Вот уже слышно за спиной чье-то дыхание, Анна резко остановилась и развернулась.

В нескольких шагах стояла Матильда и смотрела прямо на нее. Как всегда, жутко красивая, глаза сверкали ярким блеском, а на губах змеилась хищная улыбка. Лишь чересчур бледное лицо выдавало, что Матильда чужая в нашем мире – в мире живых. Тут она засмеялась и поманила Анну рукой. Этот демонический смех звучал настолько жутко, что от ужаса Анну парализовало.

Вокруг – тьма и могильная тишина… Анне хотелось закричать, но слова застыли на губах. И ноги стали ватными, точно отнялись… Тут она проснулась в холодном поту, задыхаясь…

Анна долго не могла сообразить, где она. Ее знобило, она обхватила себя руками, чтобы немного согреться. Мысли постепенно приходили в норму. Это лишь сон, успокаивала она себя, но вдруг обратила внимание на свои ноги – грязные и мокрые, словно она гуляла по росе. Подол юбки тоже был мокрый и разорванный… Что это значит? Она оглядела комнату и увидела, что ноутбук включен.

Анна подошла и увидела, что запись идет. Она уселась за стол и принялась смотреть.

Первое, что она увидела, как включает запись, вскоре позади нее послышался звук шагов. Она встает и подходит к двери, подождав немного, выглядывает в коридор. Чуть слышны чьи-то удаляющие шаги, потом негромкий скрип открываемой двери.

Анна осторожно выходит из комнаты и слышны лишь ее шаги, спускающие по лестнице.

Полчаса была тишина и пустая комната. Потом послышалась странные звуки, вскоре тихие спотыкающиеся шаги. Анна напряглась и увидела, как она входит в комнату с грязными ногами и в мокрой юбке. Взгляд как у сомнамбулы. Она прошла мимо ноутбука, и слышно, как садится на кровать. Послышался тяжелый вздох, потом еще, всхлипы, скрип кровати и… тишина… Потом снова скрип кровати, тихие шаги, и видит себя, подходящую к столу. Что это было?

Часть шестая

Иногда просто невозможно представить, сколько всего может произойти за один день. Анна даже не подозревала этого, когда размешивала сахар в давно остывшем кофе, сидя за столом. Перед ней стояли коробка с печеньем, сливовый джем, сливки…

Ее мучил вопрос: что случилось с ней ночью? Эта история добавила загадок в и без того сложнейший пазл…

По привычке Анна потянулась за таблетками, но упаковка была почти пуста. Она позвонила и записалась на прием к психиатру. Ей повезло, что секретарша смогла найти свободное время вечером.

Анна открыла дневник.

«Если пристально интересоваться иррациональным, то оно со временем овладеет твоим мозгом. Так и случилось. У меня с психикой явно что-то не в порядке. Смотрю вниз, и земля зовет меня. Хочу прыгнуть из окна, избавившись наконец от бредовых идей, что долбятся в виски. Хочу добровольно капитулировать, покончив собой, но мне не дали. Вместо этого снова связали…

Самым трудным было отсутствие надежды. Ведь никогда не знаешь, выпустят тебя или ты сгниешь в этих стенах. Многие на этом ломались, и санитары утаскивали их на другой этаж. Я тоже могу в любой момент оказаться там, где лежат хроники, которые в клинике пожизненно.

Пишу, сидя на улице, – нас иногда выпускают погулять. Напротив меня сидит девушка с измученным, обреченным лицом. Она разговаривает сама с собой: временами жалобно, будто что-то выпрашивает, то вдруг начинает ругаться. Голос и выражение лица постоянно меняются: то жалостливый, оправдывающийся, то резко меняется на хамский, упрекающий.

Мне хочется подойти к ней и узнать: о чем тут спор? О чем не могут договориться две личности, находящиеся в ней? Но тут подошли санитары и увели ее в палату.

На ее место сел мужчина, его лицо искаженно гримасой боли, щеки ввалились, взгляд блуждает. Он не может говорить, лишь мычит…

Вокруг меняя не люди, а тени. Психиатрическая клиника – это мир теней. Я боюсь, что скоро стану одной из них, угасающей тенью…

Тут нет жизни, лишь комнаты, уставленные кроватями, лишь гравиевые дорожки, по которым прохаживаются унылые женщины с распущенными седыми волосами.

Я устала от всего: от страха быть переведенной на другой этаж, пить таблетки, от которых я тупею, хотя в последнее время научилась их прятать под язык. Устала есть с аппетитом эту бурду, которую они выдают за пищу, от бдительных взглядов санитаров, которые всегда начеку, только и ждут, как бы заломить руки.

И вот я загнана в угол или сама загналась… Кругом пустота и безысходность, и лучше умереть. Там лучше. Там я буду собой, смерть освободит меня от клоунады…

Время движется по замкнутому кругу – все повторяется: и наше прошлое, и наше будущее, и не важно, в каком порядке. Лучше ужасный конец, чем ужас без конца… Моя жизнь разрушена злым духом, и единственный выход из этого порочного круга, где за тобой всегда следит некто, – это задернуть шторы, выпить все таблетки и отдаться в царство сна.

Ведь смерть – это еще не конец жизни, а всего лишь перевоплощение. И я приду из мира мертвых, чтобы войти в чью-то жизнь».

Анна замерла на месте с дневником в руке: «…я приду из мира мертвых, чтобы войти в чью-то жизнь…»

«Что если… даже страшно об этом подумать. Ведь чем-то я потревожила Матильду? Зачем она вернулась в мир живых? Как мне обратно загнать ее в могилу?»

Как заколдованная Анна шла в ту комнату. Цепенея от страха, она достала спиритическую доску. Зажгла свечи. Почему она это делает?

Ей вспомнилось выражение, которого она не понимала раньше, – упоение ужасом. Теперь она знает, что это значит. Ведь страх – это не всегда отвращение, страх может быть наслаждением. В момент жуткого страха мы не бежим, все потому, что этот ужас на уровне экстаза. Страх – это экстаз. Страх действует как наркотик.

Однажды испробовав, ты хочешь вновь и вновь. Иначе зачем бы мужчины так рвались на войну? В момент ужаса мы перестаем бояться самого страшного – смерти…

Смерть – самый важный вопрос в нашей жизни, в ней сокрыта главная тайна. И разгадаем мы эту тайну, лишь встретившись со смертью лицом к лицу…

Анна разложила доску и зажгла свечи:

– Матильда, это ты?

Пару секунд ничего не происходило. Потом курсор начал рывками двигаться под пальцами у Анны. У слова «ДА» он остановился.

– Ты… ты вернулась их мира мертвых?

Короткая пауза. Анна была напряжена и сосредоточенно ждала, что произойдет.

Курсор, сделав круг, снова оказался у слова «ДА».

– В чью жизнь ты хотела бы войти?

В комнате повисла зловещая тишина, слышно было лишь потрескивание свечи. Со страхом Анна следила, как курсор выводил слово «Т», «В», «О» и «Ю».

Анну затрясло мелкой дрожью, глухим голосом она спросила:

– Ты не оставишь меня в покое?

Несколько секунд курсор был неподвижен, потом дернулся и становился на слове «НЕТ».

* * *

Анна выскочила из дома, ей было страшно оставаться в нем. Как остановить Матильду? Кто может ей помочь? Мадам Тадески…

Интересно, имя «мадам Тадески» упоминается в истории? Что скажет на это Гугл?

Ей не хотелось возвращаться назад, и она решила поехать в интернет-кафе.

Анна гнала, что было мочи, на повороте ее чуть не занесло. Кто-то из водителей посигналил ей, но Анна лишь послала его к черту. У кафе она резко затормозила и вынула ключ из замка зажигания.

Купив чашку кофе, она уселась за свободный столик. Набрала в поисковике «мадам Тадески», результат превзошел все ожидания. На первом месте был сайт «Багира Тадески».

Дрожащей рукой Анна нажала на ссылку: «Потомственная ясновидящая, медиум и экстрасенс Багира Тадески».

Анна уставилась на экран, не веря своим глазам.

«Багира Тадески – раскладываю карты Таро на прошлое, будущее, личную жизнь, карьеру, здоровье…

Гадание по огню, анализ жизненных ситуаций, определение скрытых врагов, устранение заговоров…

Доска Уиджи – связь с душами и духами (для экстренных ситуаций и для связи с усопшими)…»

Анна нашла и прочитала адрес. Это же следующая улица, что находится за кафе на набережной.

Она запрыгнула в машину и рванула. Через пять минут уже была на парковке у кафе. Решила оставить машину здесь, так будет лучше, никто не узнает, что она ходила к Багире Тадески. У Анны было предчувствие, что разгадка тайны за теми дверьми…

Дом представлял собой двухэтажный кирпичный особняк, выкрашенный в отвратительный темно-желтый цвет. Это был один из тех старомодных домов с флигелем и широким крыльцом. Окна были узкие, будто бойницы средневекового замка.

Анна вошла в парадную дверь и после яркого солнечного дня, ей пришлось на несколько секунд зажмуриться, чтобы глаза привыкли к темноте.

Анна сразу увидела латунную табличку на двери: «Багира Тадески». Она дважды нажала на кнопку звонка. За дверью раздался звон колокольчиков, потом послышались шаркающие шаги, какая-то возня, звякнула цепочка, заскрежетали металлические задвижки. Дверь со скрежетом открылась, и перед Анной появилась женщина средних лет, ничем не примечательной внешности, смотревшая на Анну подозрительным взглядом:

– Вы записаны?

– Нет, но мне срочно нужно увидеть мадам Тадески.

– Багира Тадески, – поправила женщина, – принимает только по предварительной договоренности.

– Мне понадобилось срочно, и не было времени записываться. Я подожду, мне необходимо ее увидеть.

– У нас так не принято, – настаивала на своем женщина.

– Пусть зайдет, – проскрипел голос откуда-то сбоку.

Анна быстро повернула голову. Перед ней появилась старая женщина, одетая в китайское кимоно, с высохшим лицом, изъеденным глубокими морщинами. Что-то жутко знакомое было в ее облике.

– Заходи.

Комната, в которую они вошли, выглядела как антикварная лавка. В углу стояла ширма, расписанная золотыми драконами, на столе и полках – бронзовые и нефритовые статуэтки, причудливые раковины, магические шары, шкатулки с каббалистическими знаками. Вся эта атрибутика порождала суеверный страх.

Стул, на который уселась Багира, выглядел как готический трон. Анна села напротив и молча уставилась на старуху. Тадески внушала ей страх, ее глаза со злобой скользили по лицу Анны.

– Зачем пришла?

То, что старуха ее знает, Анна поняла по интонации и по взгляду. Она растерялась, но, увидев на столе карты Таро, ответила:

– Разложите мне карты Таро.

Зловещая ухмылка промелькнула на лице Тадески. Анна похолодела от страха – старуха точно знает, кто она.

– Я могу разложить карты, но ты хочешь не этого.

– Если вы знаете, чего я хочу, то зачем спрашиваете? Объясните мне, что случилось?

– Держись подальше от этой истории и возвращайся обратно как можно быстрее. Это все, что я могу сказать. Ты послушаешь меня?

– Нет. Откуда вы меня знаете? А если знаете, то зачем лицемерите?

– Тебе лучше этого не знать. Поверь мне, лучше ничего не знать. Но ты упертая, как сама Матильда.

Это был лучший комплимент для Анны, хоть чем-то она похожа на свою мятежную родственницу.

– Я и так завязла во всей этой истории по самое не хочу, поэтому не уеду, пока не узнаю все до конца.

– Не обессудь, я предупредила тебя.

– Спасибо за то время, что потратили на меня, – Анна достала кошелек.

– Грехи отцов падают на потомков, и даже в седьмом поколении. Матильда согрешила, и ты грешна, – старым высохшим пальцем мадам Тадески ткнула в сторону Анны. – Денег я твоих не возьму, и лучше бы я тебя не видела…

Анна вернулась к своему автомобилю и уже открыла дверь, как услышала свое имя. Она оглянулась – на пороге стояла официантка из кафе:

– Зайди.

Анна по голосу поняла, что та уже все знает, и разговор будет не из приятных.

– Была у Тадески?

– Вы же все знаете… Вы все тут знаете, даже то, чего я не знаю! – завелась Анна.

– Ты уверена, что тебе нужно это знать?

Анна промолчала.

– Что сказала Тадески?

– Ничего, – пожала плечами Анна. – Сказала, чтобы я убиралась.

– Она права, так будет лучше для всех.

– Чем я вам помешала?

– Тем, что нечисть опять оживилась.

– Вы видели кого-то?

Она молча скосила глаза в сторону коридора.

– Там? – спросила Анна.

Она кивнула головой в знак согласия и добавила:

– В подвале. Больше ничего не скажу.

Зашла группа молодых людей, смеясь и громко разговаривая, и заняли стол посередине. Официантка направилась к ним, и поговорить с ней уже не было возможности.

Анна смотрела в сторону коридора, и неведомая сила тянула ее туда. Воспользовавшись тем, что официантка занята, Анна вышла в коридор, который вел с одной стороны на улицу, с другой в подвал, где вход был загроможден бочками, ящиками из-под пива, пустыми бидонами. Она спустилась на одну ступеньку, но чья-то рука легла ей на плечо:

– Не делай этого, – услышала она за спиной.

Анна оглянулась, перед ней стоял старик с руками музыканта, что всегда сидел на своем месте с кружкой пива.

Анна спросила:

– Вы знаете, что там?

– Я-то знаю, а вот тебе лучше не знать.

Две девушки, смеясь, выскочили в коридор:

– Туалет здесь?

– Да, – ответила Анна и показала рукой. – Налево.

Оглянулась, а мужчины нет. Анна кинулась в официантке:

– Вы не скажете: куда делся мужчина, с которым я только что говорила? Он сидел за этим столиком.

Официантка на секунду задумалась и ответила:

– Не помню никого.

– Он всегда сидит за этим столиком. Длинные седые волосы, руки музыканта, пиджак в виде смокинга, только весь вконец потрепанный.

Официантка странно смотрела на нее и молчала.

– Только не нужно говорить, что это мне привиделось! – крикнула Анна и осеклась на полуслове. – Он там на фото…

И подвела официантку к фотографии висящей на стене.

– Это Берецкий, – ответила официантка. – Он пианист, то есть был пианистом. Только он умер…

– Не может быть!

– Я же говорю, что нечисть пришла в движение.

– Сколько нам ждать? – заволновались, сидящие за столиком парни. – В горле уже пересохло!

Официантка вернулась к посетителям, а Анна выскочила на улицу и увидела силуэт Берецкого, скрывшийся за поворотом…

Не теряя ни секунды, Анна побежала за ним. Улица была пустынной, она завернула в проулок и вскоре уткнулась в калитку. Это был очень старый, почти разрушенный двухэтажный дом. Двор был безлюден и тих, и эта тишина казалось враждебной. В окнах ни света, ни каких-то звуков. Обшарпанная входная дверь. На миг Анна усомнилась, стоит ли продолжать поиски и не лучше ли оставить все как есть? Нет, она должна разгадать эту тайну.

В подъезде остро пахло мочой, кошками и старыми окурками. На лестничной площадке всего одна квартира. Анна протянула руку и прикоснулась к кнопке звонка. Звук гулко отозвался в глубине квартиры. Она нервно ждала, но никто не открывал ей дверь. Подождав немного, она опять нажала на кнопку звонка. Послышался какой-то шум, и снова все смолкло. Она прижалась щекой к двери… и она открылась…

Анна осторожно заглянула внутрь и тихо спросила:

– Тут есть кто-нибудь? Можно войти?

Ей никто не ответил. Она зашла, в коридоре было темно и тихо. Атмосфера этого мрачного дома была настолько странной и пугающей, что Анна уже хотела отказаться от своей затеи. Внутри никого не было – ни живого, ни мертвого. Она стояла и ждала, чувствуя, как бешено колотится сердце, словно в предчувствии чего-то нехорошего. Анна еще раз спросила:

– В доме кто-нибудь есть? Можно я зайду?

– Ты уже зашла, – послышалось где-то сбоку.

Было в этом голосе что-то безумное и безжизненное. Она с опаской шла по темному коридору на голос, Берецкий сидел в кресле, в руке у него был бокал с чем-то темным. В камине горел огонь. На столе стояла бутылка коньяка, ваза с засохшими цветами, пепельница, полная окурков. Тяжелый запах табака, сырой штукатурки, плесени прочно въелся в обивку кресел, в занавески, обои. Воздух был спертый и затхлый. Как он может жить среди этой грязи, тяжелого запаха и запущенности?

Хриплым голосом Берецкий продолжал:

– Как я любил Матильду!

– Я видела вас на фото…

– Зачем ты тут? Слабое напоминание о ней.

– Женщинам такое не говорят, – обиделась Анна. – Конечно, я понимаю, что мне далеко до Матильды, но не нужно так меня принижать.

– Таких, как Матильда, больше нет…

– Тогда я пошла, – развернувшись, Анна пошла в сторону выхода.

– Обиделась?

– Нет, уже привыкла, – пожала плечами Анна. – Вы не первый, кто сравнивает нас, и обычно сравнение не в мою пользу.

Берецкий сидел и неподвижно смотрел на огонь. Только сейчас Анна разглядела его лицо. В глубоко запавших глазах таилось нечто безумное, у рта горькие морщины, кожа потрескавшаяся, как пергамент.

– Подождите, как вы могли знать Матильду? – спросила Анна. – По всем подсчетам этого быть не могло… Столько лет прошло…

Берецкий проигнорировал ее, продолжая смотреть на огонь и разговаривать самим с собой:

– Она любила и понимала музыку – редкая женщина. Я часто играл ей Бетховена…

– Это невозможно! При всех подсчетах вы никак не могли знать Матильду! Это невозможно!

– А что возможно?

Анна подошла чуть ближе к нему и смущенно спросила:

– Можно до вас дотронуться?

Берецкий молча протянул ей руку. Анна медлила, ей было страшно. Он еще ближе поднес свою руку к Анне, но та отпрянула от Берецкого.

Он скрипуче засмеялся:

– Чего ты испугалась?

– Да, мне страшно. Боюсь, что вы не живой. Я уже запуталась и часто не понимаю, кто вокруг меня живой, а кто…

– Какой же я, по-твоему?

– Призрачный, эфемерный, виртуальный, – Анна пыталась подобрать слова.

– Уверена, что ты не эфемерна?

– Нет, не уверена. С каждым днем я все больше и больше сомневаюсь в том, что я реальна.

– Как доказать, что все окружающее нас не эфемерно?

– Вот этот огонь реален, это не химера. Смотрите!

Она дотронулась до огня и, вскрикнув, отдернула руку. Показывая ладонь Берецкому, на которой уже появлялся волдырь, она сказала:

– Огонь реальный, он оставил реальный ожог, что бы вы ни говорили. Видите! Боль была настолько реальная, что из-за этой боли на глазах выступили реальные слезы. А вот насчет вас я не уверена, – покачала головой Анна.

– Так легко проверить, стоит лишь дотронуться до моей руки – снова протянул ей руку Берецкий.

Она отскочила в угол. Этот полоумный музыкант, выглядевший как пришелец с того света, жутко пугал ее.

– Не знаю, как все происходящее объяснить. Может, сны, что снились мне в последнее время, лишь отзвук реальных событий, происходивших в прошлом.

На стене были фотографии, на одной Берецкий сидит с Матильдой. Анна уже где-то видела этот снимок, но сейчас кое-что насторожило. Как? Фотографии более полувека, а этот Берецкий мало чем изменился. Разве тому может быть объяснение? Сейчас Анна готова к чему угодно… От напряжения у нее закружилась голова, она закрыла глаза, вцепившись за стену, и… тут Анна пришла в себя и оглянулась, она стоит в кафе и разглядывает фотографии, развешанные на стене.

К ней подошла официантка:

– Кого разглядываешь?

– Его.

– Берецкого? Он был хорошим пианистом. Местная знаменитость…

– Когда он умер?

– Много лет назад. Уже и не помню… А что? Только не говори, что ты его видела…

– Да, и даже была у него в гостях. Его дом там… за поворотом…

– Я тоже его видела недавно. Думала, показалось. Ан нет…

Всю дорогу до клиники Анна ехала не спеша и смотрела в окно на мелькающие за стеклом дома, рекламные щиты, террасы кафе, лежащих на асфальте собак, катающихся на скейтах подростков. Затесаться бы в эту беспечную толпу, потягивать ледяную колу за столиком на набережной и забыть все проблемы.

Улыбнувшись, секретарь сказала:

– Добрый вечер! Проходите, пожалуйста!

Анна зашла в кабинет и поздоровалась. Доктор подняла на нее взгляд:

– Присаживайтесь. Слушаю вас. Есть какие-то улучшения?

– Нет. Меня мучает страх, и на то есть реальные причины. Понимаете, я не ипохондрик, не из тех, кто копается в собственном подсознании в поисках источника страхов. Я читала, что есть зыбкая грань между сном и реальностью, вот эту грань я часто переступаю.

– Поясните, – попросила доктор.

– Я вижу сны, а вскоре они сбываются, вижу людей в своих снах, а они, оказывается, существовали. Вы можете мне это объяснить?

– Я лишь доктор и не могу все объяснить. Есть вещи, что лежат за пределами понимания…

– Матильда покончила собой, а до этого лечилась в психиатрической клинике. Ее лечили шокотерапией. Вы думаете, болезнь Матильды передалась мне по наследству? У моей матери с психикой не было проблем, насколько я помню…

– Возможно. Психические заболевания, которые передаются по наследству, иногда передаются через несколько поколений. То, что у вашей сестры или матери с психикой нет проблем, еще не страхует вас от психического заболевания.

– Спасибо. Успокоили…, – задумалась Анна. – Такое может случиться, что нечто потустороннее вселилось в меня и пытается уничтожить?

– Не думаю… Были случаи, когда пациенты с определенными неврологическими заболеваниями ощущали присутствие потусторонних сил. Это до сих пор полностью не изучено. Некоторые чувствуют чужое поле, и…

– И что было с этими пациентами?..

– Эти пациенты подверглись лечению.

– Какому лечению? Шокотерапии?

– Шокотерапию давно не делают. Сейчас есть медикаменты…

– Я хочу вам кое-что показать, – доверительно зашептала Анна, наклонившись к доктору. – Смотрите…

Она достала ноутбук и открыла файл с видеозаписью:

– Вот смотрите.

Запись пошла, но ничего из того, что Анна хотела показать, не было. Не было ни движущего кресла, ни тени, ни открывающихся дверей, ни Матильды.

– Она все стерла! Она вторглась в мой комп и все стерла!

– Кто она?

– Матильда или кто-то из них, – ответила Анна.

– Кто такая Матильда?

– Мая прабабка. Не смотрите на меня так! Я не сдвинулась! – резко крикнула Анна.

– Успокойтесь! Вам что-то померещилось или приснилось, такое случается от усталости или перенапряжения.

– Черт! Зря я вам все рассказала. Мне ничего не приснилось! Я не хотела ничего рассказывать вам, это вы меня заставили! Теперь делаете из меня психованную! Не нужно мне вашей помощи! Ведь вы ничего не понимаете! Дело совсем не во мне, а в доме. Тут нужен не врач, а скорее…

– Я понимаю больше, чем вы думаете. Вы чувствуете себя незащищенной, и от этого могут быть странные сны. Это подсознательная реакция…

– Опять та же песня… незащищенной, неудовлетворенной… Доктор, сознайтесь, вы мне уже поставили диагноз?

Проигнорировав вопрос, доктор перевела разговор:

– У вас случаются периоды депрессии, панической атаки, тяга к суициду без видимых причин?

– Что за идиотские вопросы вы задаете? Я не больна, у меня нет психических расстройств. Что-то извне приходит ко мне, вы понимаете?

– Я не утверждаю, что вы больны, но что-то вас тревожит. Вот это я и пытаюсь выяснить.

– Вы обращаетесь со мной, как с психопаткой. Мне нужна помощь, а меня записали в психи.

– Вас никто никуда…

– Да замолчите вы! Это была идиотская идея прийти сюда. Не понимаю, чего я ждала от психиатра? Что меня поймут? – тут Анна вскочила. – Я ухожу.

– Подождите!

– Чего ждать? Чтобы и дальше со мной обращались как с больной? Довольно с меня!

– Секунду, – попросила доктор.

Она встала и прошла в угол, где стоял шкафчик с медикаментами. Достала чистый стакан и что-то накапала в него, разбавив водой.

Пока доктор сосредоточенно капала в стакан, Анна открыла ящик стола, где хранились бланки для рецептов. Вытащив парочку, она быстро поставила печать на них и засунула в сумочку.

– Выпейте.

Анна послушно выпила все, что принесла ей доктор, и спросила.

– Можно я пойду?

– Да, конечно.

Она выскочила из кабинета и промчалась мимо ошарашенной секретарши. Лифт был занят, а ждать не было сил. Где-то должна быть лестница. Немного замедлив шаг, Анна споткнулась и так сильно ударила локоть, что прикусила губу, чтобы не застонать. Потирая ушибленное место, Анна направилась к лестничному пролету, ведущему вниз. Не заметив ступеньку, он снова запнулась и сильно подвернула ногу. Ее знобило, казалось, что она никогда не выберется из этого бесконечного коридора, и ступени не закончатся никогда…

Уже зажглись уличные фонари и подсветка зданий. Анна шагала по дороге, вокруг сновала беспечная толпа, неохотно расступавшаяся перед ней. Всякий раз Анна обмирала, когда кто-нибудь нечаянно задевал ее…

Анна уселась в сквере на лавочке. Улицы, как и раньше, заполнены людьми, которые, как и раньше, куда-то спешили, вереница автомобилей двигалась по мостовой. Все как раньше, но что-то изменилось. В мире или в ней самой, Анна не могла точно сказать. В одном она была уверена точно, что никогда не будет прежней…

Ее мир сдвинулся, стал неустойчивым и коварным. И возврата к прежней жизни нет, и впредь эти кошмары будут преследовать ее, как смертельная болезнь. Анну пронзила тоска по счастливому неведению, с которым она распрощалась.

Она сидела и смотрела, как останавливались автобусы, из них выскакивали пассажиры и спешили каждый в свою жизнь. Напротив кинотеатр, неоновыми огнями сверкают афиши. Из закусочной слышны музыка и веселые возгласы. Толпа и музыка подействовали на нее успокаивающе.

Из кинотеатра вышла толпа зрителей, смеясь и громко разговаривая. Одна пара отстала от всех. Девушка наклонилась и шепнула что-то на ушко своему спутнику. Он прижал ее к себе и поцеловал. Тут подъехал автобус, и они вошли в него. Автобус фыркнул и быстро покатился по дороге…

На Анну накатила жгучая тоска. Словно счастье и прежняя спокойная жизнь уехали вместе с этим автобусом. Она сидела и с завистью наблюдала, как вокруг кипит жизнь, но чувствовала себя вырванной из нее…

Она увидела аптеку и, встав под фонарем, достала из сумки пустые бланки, что украла у врача, и старый рецепт. Быстро скопировала каракули врача и зашла в аптеку…

* * *

Темнело. На небе загорались первые звезды. Жара уже спала, и стало прохладно. Зажглись дорожные знаки. Анна свернула с трассы, направляясь к усадьбе. Затормозила у подъездной аллеи и остановилась. Она страшилась заходить в темный дом, который зловеще возвышался в темноте, а ветер качал деревья и выл в густых кустарниках.

Проглотив пару таблеток, Анна вылезла из машины. Она вся дрожала, поднося ключ к замочной скважине. Протяжный скрип петель. Рывком открыла дверь и прислушалась, в доме было очень тихо. Анна быстро забежала к себе в спальню и достала ноутбук. Открыла видеофайл и увидела двигающееся кресло, смотрящую в камеру Матильду.

– Ах так! Дома все показываете, а у врача я выглядела полной идиоткой из-за вас! Как бы мне это сохранить, чтобы вы опять не соскочили? Если загрузить в Ютуб?

Анна поставила загружать видео и налила себе вина.

«Загрузка была успешной» – сказал ей Ютуб. Анна включила на просмотр, но на экране ничего не происходило.

– Тварь! Что же делать? Думай, думай… Вот что…

Анна включила видеозапись и решила записать на мобильный. Когда она нажала на запись, ноутбук вспыхнул и отключился. Как ни пыталась она подключить его снова, ей это не удавалось. После нескольких неудачных попыток Анна взбесилась и, развернувшись в сторону туалетного столика, где стояли фотографии Матильды, резко крикнула:

– Ах ты сука!

Подбежав, она схватила фотографию в рамке и кинула в угол комнаты:

– Ненавижу! Все из-за тебя!

На секунду воцарилась такая особая тишина, как это случается перед лавиной…

И резко все пришло в движение: кресло направилось к ней, захлопали двери в коридоре, кто-то ударил по клавишам рояля…

Анна схватила сумку и босиком сбежала по ступенькам. Забежав на кухню, она нащупала выключатель, включила свет и закрыла дверь на замок. Схватив самый большой нож, она уселась на стул, от страха у нее зуб на зуб не попадал.

Было тихо. На столе стояла открытая бутылка вина, Анна глотнула прямо из горлышка и прислушалась. Скрипнула половица. Анна достала таблетки из сумки и приняла несколько штук, запив вином.

Послышался легкий шорох, словно кто-то спускался по ступенькам. Анна замерла. Кто-то осторожно крался по коридору, слышен был скрип паркета и едва различимый шорох, словно кто-то ощупью двигался в темноте. Сейчас этот «кто-то» стоит за дверью. Вдруг щелкнул выключатель и в коридоре зажегся свет. Анна аж задохнулась от страха…

Теперь дом – это ловушка, ей не выбраться отсюда. Анну трясло, как в лихорадке, и вдруг на кухне погас свет. Темень такая, что руки не видно.

На ощупь нашла свечу и спички, и зажгла их. Под дверью полоска света и видны чьи-то шаги. Нечисть так близко, лишь эта хлипкая дверь разделяет их друг от друга.

Весь мир против нее, и нет у нее сил никаких бороться дальше. Анна схватила нож и, размахнувшись, запустила им через всю кухню. Нож вонзился в дверь. За дверью послышался скрипучий смех. Разве можно нечисть напугать или убить ножом? Сбоку послышался слабый шорох. Анну заколотило от ужаса, она медленно повернула голову и оторопело застыла, вглядываясь в темноту.

Облако светлого дыма приближалось к окну. Потянуло холодом, облако сгустилось, стало плотным, и обратилось человеческой фигурой… Матильда? Не может быть! Тогда кто там ходит в доме? Под дверью полоска света и видны чьи-то шаги. Они повсюду и сейчас зайдут. От них не скрыться. Анна отхлебнула прямо из бутылки, таблетки начинали действовать. Она проглотила еще несколько и почувствовала приятную легкость в голове.

На столе дневник Матильды. Анна схватила его и открыла на последней странице. Ярко-красным фломастером она записала свои последние мысли.

«Все, что произошло со мной, – чья-то злая шутка или паранойя моего разума?..

Я боюсь. Ведь бред, навеянный страхом, ужаснее в сотни раз, чем любая действительность. Страх глубоко проник в меня, так глубоко, что сумел материализоваться. Мои кошмары стали явью, теперь они часть моей жизни.

Поэтому я выхожу из игры, лишь так я избавлюсь от гнета страха.

И я тоже приду из мира мертвых, чтобы войти в чью-то жизнь. И я уже знаю в чью…»

На столе лежит фотография с Верой, сделанная несколько лет назад. Анна разорвала на две половинки и положила часть снимка с Верой в дневник, поставив подпись: «Я несу двойное проклятие за себя и за Матильду…»

Она быстро проглотила все таблетки, запивая вином. Она торопилась, так как боялась передумать. Вскоре все поплыло перед глазами и зашумело в ушах.

Анна ногтями царапала кожу, неразборчиво звала кого-то, но никто не смог ее услышать. По телу разливалось вязкое тепло, и стало уносить. Она попыталась вызвать «скорую» или позвонить Вере, но мобильный выпал из рук, а глаза стали закрываться. Анна упала на пол и лежала скрючившись между столом и плитой.

Тут она поплыла все дальше и дальше, не ощущая ничего…

Эпилог

Три часа ночи. Вера спит, уткнувшись в подушку. Вдруг начинает стонать, вначале тихо, потом все громче. Ворочается, вздыхает и с криком просыпается, оглядываясь по сторонам. Всматриваясь в темноту, она замечает светлый силуэт.

Вера щелкает выключателем настольной лампы, но безрезультатно. Взяв в руки мобильный, она пыталась посветить. Никого не видно. Вера успокаивается и кладет мобильный на столик, но тут снова слышен шорох, однако, как и раньше, она ничего не видит. Шорох продолжается, как будто в углу что-то шевелится.

Чтобы лучше рассмотреть, Вера с мобильным в руках двигается на край кровати. Нажимает на кнопку «фото». Вспышка. Вторая. Никого не видно, но тут она обращает внимание на дисплее чье-то лицо. Она приглядывается и видит на фото свою сестру Анну. В ужасе Вера кричит и закрывается одеялом.

Однако под одеялом что-то шевелится и ползет к ней. Вера пытается отползти в сторону, но из-под одеяла выползает рука и чувствуется запах мертвечины, сладко-горький, вызывающий тошноту…

В ужасе Вера просыпается, оглядывается по сторонам. Пьет таблетки…

«КОНЕЦ».

Анна написала последнее слово и потянулась. Комната была залита светом, занавески слабо колыхались, повинуясь дуновению ветерка.

Наконец-то она закончила роман, открыла мейл и отослала текст в издательство. Дело сделано! Теперь можно вернуться к реальной жизни.

Она обвела комнату глазами и увидела, как комната грязна, стол завален пакетами от чипсов, бумажками от шоколадок, заставлен чашками из-под кофе. Затхлый воздух, как ни проветривай помещение, никогда не уходит. Пятно плесени на обоях, обвалившаяся штукатурка на потолке… И как тут тихо, мрачно и душно. Ей нужно как можно скорее сменить обстановку. Она хочет шуток, музыки и смеха…

В этот момент зазвонил телефон. На дисплее высветился номер Риты:

– Привет! Ну как дела, затворница?

– Наконец-то я закончила. Даже не верится! Мне срочно нужно пойти куда-нибудь и выпить, чтобы окончательно не свихнуться. Три месяца, не вылезая, писать про эту нечисть… Как ты смотришь на то, чтобы опрокинуть стаканчик-другой?

– Я только за. Когда и где?

– Выезжаю прямо сейчас. Только, надену что-нибудь поярче.

– Куда?..

– Да как всегда.

– Жду!

Анна открыла шкаф и достала красное платье. Распустила волосы и подкрасила губы. Спускаясь, она достала мобильный и подошла к портрету Матильды:

– Давай, бабуля, сделаем пару селфи. Ты же не против?

И, засмеявшись, сделала несколько снимков, стараясь, чтобы Матильда попала в кадр.

– Чао, бабуль! – Анна послала воздушный поцелуй и сбежала по ступенькам вниз.

Усевшись в автомобиль, она решила просмотреть снимки, чтобы выбрать лучший снимок:

– Сейчас мы пошлем фотку в Инстаграм…

Она открыла первое фото и закричала. Позади смеющейся Анны виднелась Матильда, которая улыбалась гадкой улыбкой, ее лицо исказилось от злобы, остекленевшие, безжизненные глаза смотрели в камеру. Кроны деревьев сомкнулись над ее головой, закрыв полностью небо.

На следующем снимке Матильда стояла в такой напряженной позе, словно готовилась схватить ее. На третьем снимке зловещий оскал стал еще шире, а руки уже тянутся к Анне. От этих жутких фото Анну всю затрясло. Удалив эти снимки, она кинула мобильник на заднее сиденье. Ей нужно покинуть это место как можно скорее!

Нажав на акселератор сильнее обычного, Анна рванула с места. Кое-как вырулив на трассу, она разогналась до предельной скорости…

Последние солнечные лучи осветили виллу «Магнолия», окрасив ее багряными тонами. В красоте здания было нечто зловещее, что пугает людей и до сих пор…

В окне спальни показалась фигура женщины, одетой во все белое. Женщина ничего не делала, просто стояла и смотрела в окно…

Content

Светлана Мерцалова
Отзвук прошлого

Пролог

Часть первая

Часть вторая

Часть третья

Часть четвертая

Часть пятая

Часть шестая

Эпилог