Ян Мак-Гвайр

Последний кит. В северных водах

© Ian McGuire, 2016

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», 2016

* * *

Абигейл, Грейс и Еве посвящается

Глава 1

Ecce Homo[1].

Шаркая ногами, он выходит из тупичка Клапписона на Сайкс-стрит и втягивает ноздрями воздух, в котором густо намешаны запахи скипидара, рыбной муки, горчицы, графита и резкая вонь утренней мочи из только что опорожненных ночных горшков. Чихнув, он проводит рукой по стриженой голове и почесывает промежность. Он обнюхивает пальцы, а потом медленно облизывает каждый по очереди, чтобы до последней капельки получить удовольствие за свои деньги. Дойдя до конца Чартерхаус-лейн, он сворачивает на север, на Уинкомли, и идет дальше, мимо таверны «Де Ла Поль», фабрики по производству спермацетовых свечей и мукомольного завода по переработке семян масличных культур. Над крышами складов он видит раскачивающиеся топы грот-и бизань-мачт, и до него доносятся крики портовых грузчиков и глухие удары деревянных молотков с соседней бондарни. Он задевает плечом вытертую до блеска красную кирпичную стену, мимо него пробегает собака и проезжает повозка, нагруженная грубо обработанными досками. Он вновь делает глубокий вдох, проводя кончиком языка по частоколу редких зубов. К нему приходит ощущение нового позыва, пока еще слабого, но настойчивого, нарастающего внутри – новой жажды, которую нужно утолить. Его корабль отплывает с первыми лучами рассвета, но до этого ему предстоит сделать еще кое-что. Он оглядывается по сторонам и спрашивает себя, что же привлекло его внимание. Он улавливает утонченный запах крови, доносящийся из мясной лавки, и подмечает, как колышутся засаленные юбки какой-то женщины. Он думает о плоти, животной и человеческой, а потом думает снова – нет, это еще не совсем то желание, решает он, оно еще не созрело и остается слабым, не слишком настойчивым.

Развернувшись, он возвращается в таверну. В этот утренний час бар почти пуст. В камине тлеет огонь, а в воздухе висит запах прогорклого масла. Человек опускает руку в карман, но нащупывает там одни лишь хлебные крошки, большой складной нож и монетку в полпенни.

– Рому, – говорит он.

Мужчина щелчком отправляет полпенни через стойку бара. Бармен опускает взгляд на монету и качает головой.

– Сегодня утром я ухожу в плавание, – объясняет мужчина, – на «Добровольце». Я напишу тебе расписку.

Бармен лишь презрительно фыркает в ответ.

– Я что, похож на дурака? – вопрошает он.

Мужчина пожимает плечами и на мгновение задумывается.

– Тогда давай так – орел или решка. Мой нож против стаканчика твоего рома.

Он выкладывает на стойку бара свой складной нож, и бармен берет его, принимаясь внимательно рассматривать. Открыв лезвие, он пробует его остроту подушечкой большого пальца.

– Отличный нож, не сомневайся, – говорит мужчина. – Еще ни разу меня не подводил.

Бармен вынимает из кармана шиллинг и показывает его мужчине. Подбросив монету, он с размаху накрывает ее ладонью. Оба смотрят на стойку. Бармен удовлетворенно кивает, забирает себе нож и прячет его в карман жилетки.

– А теперь можешь проваливать, – роняет он.

Выражение лица мужчины ничуть не меняется. Он не проявляет никаких признаков раздражения или удивления. Кажется, что для него потеря складного ножа – часть большого и куда более сложного плана, который известен лишь ему одному. Спустя мгновение он нагибается, снимает резиновые матросские сапоги и ставит их рядышком на барную стойку.

– Бросай еще раз, – говорит он.

Бармен выразительно закатывает глаза и отворачивается.

– Мне не нужны твои чертовы сапоги, – говорит он.

– Ты уже выиграл у меня нож, – заявляет ему мужчина. – И теперь не можешь отказаться.

– Мне не нужны эти чертовы сапоги, – повторяет бармен.

– Ты не можешь отказаться.

– Я могу делать все, что пожелаю, понял? – говорит ему бармен.

У дальнего конца барной стойки стоит, облокотившись на нее, шетландец[2] и смотрит на них. На нем красуется вязаная шапочка с помпоном и брезентовые штаны, заляпанные грязью. Глаза у него красные, опухшие и пьяные.

– Я куплю тебе выпивку, – говорит он, – если только ты заткнешься.

Мужчина смотрит на него. Ему уже доводилось драться с шетландцами в Лервике и Питерхеде. Они – не очень сообразительные бойцы, зато настырные и крепкие, и их нелегко вырубить. За поясом у шетландца торчит ржавый фленшерный[3] нож с длинной рукояткой и изогнутым лезвием, да и сам он походит на человека, умеющего постоять за себя, пусть даже на лице у него сейчас написано кислое выражение. После недолгой паузы мужчина согласно кивает.

– Что ж, я буду тебе благодарен, – говорит он. – Я трахался всю ночь, и теперь у меня в глотке пересохло.

Шетландец кивает бармену, и тот с деланной неохотой наливает еще один стаканчик. Мужчина убирает с барной стойки свои резиновые сапоги, подхватывает стаканчик и идет с ним к лавке у камина. Через несколько минут он ложится на нее, подтягивает колени к груди и засыпает. Проснувшись, он видит, что шетландец сидит за столиком в углу и разговаривает с проституткой, темноволосой толстухой с покрытым пятнами лицом и грязными зубами зеленоватого цвета. Мужчина узнает ее, но имени вспомнить не может. «Бетти? – спрашивает он себя. – Хетти? Эстер?»

Шетландец подзывает к себе темнокожего мальчишку, который переминается с ноги на ногу в дверях, дает ему монету и велит принести тарелку ракушек из лавки торговца рыбой на Бурн-стрит. На вид мальчишке лет девять или десять, он худощав и строен, у него большие карие глаза и светло-коричневая кожа. Мужчина садится на лавке и набивает трубку последними крошками табака. Закурив, он оглядывается по сторонам. После сна он чувствует себя свежим и бодрым. Он ощущает, как напряглись под кожей канаты мышц и как бьется и пульсирует в груди сердце. Шетландец пытается поцеловать женщину, но та с жеманным смешком отталкивает его. «Хестер», – вспоминает мужчина. Женщину зовут Хестер, и она обитает в комнатенке без окон на площади Джеймс-сквер, где наличествует железная кровать, кувшин с тазиком и каучуковая клизма, чтобы смывать сперму. Он встает с лавки и подходит к столу, за которым сидят эти двое.

– Купи мне еще один стаканчик, – говорит он.

Шетландец, прищурившись, смотрит на него, потом качает головой и вновь поворачивается к Хестер.

– Всего один стаканчик, и больше ты меня не увидишь.

Шетландец не обращает на него внимания, но мужчина не трогается с места. Похоже, он обладает неистощимым и бесстыжим терпением. Он чувствует, как сердце раздувается и сжимается у него в груди, обоняет обычные запахи таверны – вонь немытых тел, кишечных газов, табачного дыма и пролитого эля. Хестер поднимает на него глаза и хихикает. Оказывается, зубы у нее серые, а не зеленые, а язык цветом похож на свиную печенку. Шетландец вынимает из-за пояса фленшерный нож, кладет его перед собой на стол и поднимается на ноги.

– Я скорее отрежу тебе яйца, чем куплю выпивку, – говорит он.

Теперь становится видно, что шетландец тощ, долговяз и гибок. Волосы и борода у него насквозь пропитались тюленьим жиром, и от него разит носовым кубриком[4]. Мужчина начинает понимать, что он должен сделать – уловить природу своих нынешних потребностей и способ их удовлетворения. Хестер вновь сдавленно хихикает. Шетландец берет в руки нож и прижимает его плашмя к щеке мужчины.

– Я могу отхватить тебе твой гребаный нос и скормить его гребаным свиньям на заднем дворе.

При мысли об этом он смеется, и Хестер хохочет вместе с ним.

На лице мужчины не отражается и тени страха или беспокойства. Момент, которого он ждет, еще не наступил. Сейчас разыгрывается всего лишь скучная и унылая, но необходимая интерлюдия, некая пауза. Бармен достает деревянную дубинку и со скрипом петель откидывает деревянную крышку барной стойки.

– Ты, – говорит он, показывая на мужчину, – дерьмо собачье и проклятый лгун, и я хочу, чтобы ты убрался отсюда.

Мужчина переводит взгляд на часы на стене. Только что миновал полдень. У него есть еще шестнадцать часов, чтобы сделать то, что должно. Чтобы вновь испытать удовлетворение. Желание, тупой болью отдающееся во всем теле, разговаривает с ним – иногда шепотом, иногда невнятной скороговоркой, а иногда – пронзительным криком. Оно никогда не умолкает совсем; если это случится, он поймет, что все-таки умер, что кто-то другой оказался быстрее и сильнее и прикончил его наконец, и на этом все кончится.

Он вдруг делает шаг к шетландцу, чтобы дать тому понять, что он ничуть его не боится, но тут же поспешно отступает. Повернувшись к бармену, он с вызовом вскидывает подбородок.

– Ты можешь засунуть эту shillelagh[5] себе в долбаную задницу, – говорит он.

Бармен молча указывает ему на дверь. Мужчина, уходя, сталкивается в дверях с мальчишкой, который возвращается с тарелкой исходящих паром и соблазнительными ароматами ракушек. На мгновение их взгляды встречаются, и мужчина чувствует, как его сердце начинает биться быстрее.

Он идет вниз по Сайкс-стрит. Он не вспоминает о «Добровольце», который сейчас стоит в порту и который он всю прошедшую неделю помогал приводить в порядок и загружать припасами, как не думает и о предстоящем шестимесячном плавании, будь оно проклято. Сейчас он думает только о настоящем, о том, что окружает его, – о площади Гротто-сквер, о турецких банях, об аукционном доме, о канатном дворе, о булыжной мостовой у него под ногами и равнодушном небе Йоркшира над головой. По натуре он вовсе не склонен нервничать или суетиться; если это необходимо, он будет ждать столько, сколько понадобится. Он находит стену и садится, привалившись к ней спиной; когда голод одолевает его, он начинает посасывать камень. Так проходит несколько часов. Люди, идущие мимо, замечают его, но не пытаются заговорить с ним. Вскоре наступит и его время. Он смотрит, как тени становятся длиннее, как начинается и вскоре прекращается дождь, как по сырому небу с содроганием проносятся тучи. Уже начинает темнеть, когда он наконец видит их. Хестер напевает какую-то балладу, а шетландец держит в одной руке бутылку с грогом, а другой неловко обнимает ее. Он смотрит, как они сворачивают на площадь Ходжсон-сквер. Выждав несколько мгновений, он быстрым шагом идет за угол, на Кэролайн-стрит. Ночь еще не наступила, но уже достаточно темно, решает он. Ярко светятся окна «Табернакля», в воздухе висит угольная пыль и запах куриных потрохов. До переулка Фишез-элли он добирается раньше их и быстро сворачивает в него. Пятачок двора, окруженный стенами домов, пуст, если не считать серого белья, сушащегося на веревке, и резкой аммиачной вони лошадиной мочи. Затаившись, он прячется во мраке дверного проема, сжимая в ладони половинку кирпича. Когда во двор входят Хестер и шетландец, он выжидает еще несколько мгновений, чтобы действовать наверняка, а потом делает шаг вперед и с размаху бьет соперника половинкой кирпича по затылку.

Кость ломается легко и без сопротивления. В воздух ударяет фонтан крови, сопровождаемый легким треском, словно кто-то переломил сырую ветку. Шетландец падает ничком, не издав ни звука, ударившись зубами и носом о булыжную мостовую. Прежде чем Хестер успевает крикнуть, мужчина приставляет ей к горлу фленшерный нож.

– Я выпотрошу тебя, как проклятую треску, – обещает он.

Она смотрит на него диким взглядом, после чего, сдаваясь, поднимает вверх грязные руки.

А он опустошает карманы шетландца, забирает все деньги и табак, а остальное выбрасывает. Вокруг головы шетландца уже расплывается кровавое пятно, но он еще дышит.

– Нужно куда-то оттащить этого ублюдка, – говорит Хестер, – иначе я окажусь по уши в дерьме.

– Ну, так и тащи, – отзывается мужчина. Он чувствует, как ему вдруг стало легче, словно мир вокруг него распахнулся во всю ширь.

Хестер пытается оттащить шетландца, ухватившись за его руку, но он слишком тяжел для нее. Поскользнувшись в луже крови, она падает на булыжную мостовую. Сначала она смеется над собой, а потом начинает стонать. Мужчина открывает дверь угольного сарая и, взяв шетландца за ноги, затаскивает его туда.

– Его могут найти завтра, – говорит он. – Но меня к тому времени здесь уже не будет.

Женщина выпрямляется. Ее все еще покачивает от выпитого, и она безуспешно пытается отчистить от грязи свои юбки. Мужчина поворачивается, чтобы уйти.

– Ты не дашь мне пару шиллингов, дорогой? – окликает его Хестер. – За все мои страдания.

У него уходит битый час, чтобы разыскать мальчишку. Его зовут Альберт Стаббз, и он ночует в облицованной кирпичом дренажной трубе под северным мостом, питаясь объедками. Время от времени ему удается заработать медяк-другой, выполняя поручения пьяниц, собирающихся в грязных портовых тавернах в ожидании корабля.

Мужчина предлагает ему поесть и показывает мальчишке деньги, украденные им у шетландца.

– Можешь заказывать все, что хочешь, – говорит он, – я заплачу.

Мальчишка молча смотрит на него, похожий на зверька, застигнутого врасплох в своей норке. Мужчина подмечает, что от него ничем не пахнет – посреди всей этой невообразимой грязи он каким-то образом умудряется оставаться чистым и незапятнанным, словно природный темный цвет кожи служит ему надежной защитой от греха, а вовсе не является, как полагают некоторые, его олицетворением.

– А на тебя приятно посмотреть, – сообщает ему мужчина.

Мальчишка просит рому, и мужчина достает из кармана грязную маленькую бутылку и протягивает ему. Мальчик пьет ром, глаза его туманятся и стекленеют, а ожесточенная сдержанность понемногу тает.

– Меня зовут Генри Дракс, – негромко и мягко, насколько это в его силах, поясняет мужчина. – Я – гарпунер. На рассвете я ухожу в море на «Добровольце».

Мальчишка равнодушно кивает, не выказывая ни малейшего интереса, словно ему уже неоднократно доводилось выслушивать подобные признания. Волосы у него сальные и тусклые, а вот кожа сохраняет противоестественную свежесть и чистоту. В смутном лунном свете она светится, как кусочек полированного тика[6]. Обуви у мальчишки нет, и пятки его почернели и загрубели от ходьбы по тротуарам. Дракса охватывает нестерпимое желание коснуться его – погладить по щеке или провести пальцем по выступающей ключице, например. Он полагает, что это станет сигналом к началу, так сказать.

– Я видел тебя сегодня в таверне, – говорит ему мальчишка. – Тогда у тебя не было денег.

– Положение дел изменилось, – поясняет Дракс.

Мальчик кивает и вновь прикладывается к бутылке. Пожалуй, на вид ему можно дать лет двенадцать, думает Дракс, просто он отстает в развитии, как это часто случается. Протянув руку, он отбирает у мальчика бутылку.

– Тебе нужно поесть, – говорит он. – Идем со мной.

Молча, не обменявшись ни словом, они поднимаются вверх по Уинкомли и Скалкоутс, проходят мимо гостиницы «Китовый ус» и склада пиломатериалов и останавливаются у булочной Флетчера. Дракс ждет, пока мальчишка жадно глотает пирог с мясом.

Закончив, мальчик вытирает рот ладонью, откашливается и сплевывает мокроту в сточную канаву. Внезапно он начинает выглядеть старше своих лет.

– Я знаю одно местечко, куда мы можем пойти, – говорит он, показывая на другую сторону улицы. – Это совсем недалеко, вон там, за шлюпочной мастерской.

Дракс моментально понимает, что его хотят заманить в ловушку. Если он войдет во двор шлюпочной мастерской в сопровождении негритенка, его изобьют до полусмерти и ограбят, как последнего лоха. Но его удивляет, что мальчишка так грубо ошибся, оценивая его. Сначала его охватывает презрение, после чего он ощущает, как в груди у него поднимается теплая волна, накрывая его с головой, подобно неожиданно пришедшей оригинальной идее.

– Понимаешь, это я всех имею, – негромко говорит он. – А меня еще не имел никто и никогда.

– Знаю, – отзывается мальчик. – Я все понимаю.

Противоположная сторона улицы прячется в глубокой тени, в которой смутно виднеются десятифутовые деревянные ворота с облезлой зеленой краской, кирпичная стена и узкий проулок, засыпанный бутовым камнем и битым кирпичом. Света здесь нет, и единственными звуками, нарушающими тишину, остаются скрип каменной крошки под подошвами сапог Дракса и прерывистое, хриплое туберкулезное дыхание мальчишки. Луна похожа на желтую пилюлю, застрявшую в глотке неба. Через минуту они оказываются в просторном дворе, захламленном сломанными бочками и ржавыми железными обручами.

– Надо пройти через него, – говорит мальчик. – Это недалеко.

На лице его написано нетерпеливое ожидание. Если раньше у Дракса могли быть какие-то сомнения, то теперь они окончательно развеиваются.

– Иди ко мне, – говорит он мальчику.

Тот хмурится и жестом показывает, что им надо идти дальше. Дракс на мгновение задумывается о том, сколько же сообщников мальчишки поджидают его во дворе шлюпочной мастерской и чем они вооружены. Он спрашивает себя, неужели он действительно выглядит как беспомощный лох, которого могут безнаказанно ограбить сущие дети? Неужели именно такое впечатление он производит на притихший в ожидании мир?

– Иди ко мне, – повторяет он.

Мальчишка пожимает плечами и делает шаг вперед.

– Мы займемся этим прямо здесь, – говорит ему Дракс. – Прямо здесь и сейчас. Я не могу ждать.

Мальчик останавливается и качает головой.

– Нет, – возражает он, – лучше в шлюпочной мастерской.

Сумрак обширного двора идет ему, думает Дракс, придавая его смазливому облику черты мрачной и зловещей красоты. Сейчас мальчишка похож на языческого идола, на тотем, вырезанный из слоновой кости, на призрачный идеал, а не на живое существо.

– Интересно, ты и впрямь держишь меня за лоха? – спрашивает Дракс.

Мальчик на мгновение хмурится, а потом одаряет его кокетливой широкой улыбкой. Ничего нового, думает Дракс, все это уже случалось раньше, и случится еще не раз в другое время и в другом месте. Тело обладает утомительными и нудными привычками: его нужно кормить, мыть и опустошать содержимое кишечника.

Мальчик легонько касается его локтя и вновь кивает в ту сторону, куда им, по его разумению, надо идти. В шлюпочную мастерскую. В западню. Дракс слышит, как у них над головой пронзительно кричит чайка, подмечает тяжелый запах минеральной смолы и масляной краски, перевернутый звездный ковш Большой Медведицы. Схватив мальчишку за волосы, он наносит ему несколько ударов – два, три, четыре раза подряд, быстро и жестоко, без колебаний и сожалений – пока костяшки его пальцев не становятся темными и теплыми от крови и пока мальчик не обмякает в его руках, потеряв сознание. Он совсем худенький и костлявый и весит не больше терьера. Дракс поворачивает его к себе спиной и сдергивает штаны. Акт не приносит ему ни удовольствия, ни облегчения, отчего он лишь свирепеет еще сильнее. Обманным путем его лишили чего-то живого и безымянного, но оттого не менее реального.

Тяжелые свинцовые тучи закрывают дурацкую луну. Откуда-то доносится грохот тележных колес с железным ободом и безумное мяуканье ошалевшей от течки кошки. Дракс быстро проделывает необходимые манипуляции: одно движение следует за другим, точные и бесстрастные, словно у машины, но не механические. Он впивается в окружающий мир зубами, словно собака в кость, – ничто не остается непонятным и недосказанным, как ничто не мешает ему утолить свою грубую и сумрачную жажду. Негритенок перестал быть тем, кем был совсем еще недавно. Он куда-то исчез, растворился, и на его месте возникло нечто совсем иное. Двор превратился в средоточие злой и черной магии и кровавых превращений, а Генри Дракс ощущает себя страшным и нечестивым колдуном-созидателем.

Глава 2

После того как он тридцать лет расхаживает по квартердеку[7], Браунли полагает себя знатоком человеческой природы, но этот новенький тип Самнер, этот доктор Пэдди[8], прибывший к нему прямиком из мятежного Пенджаба[9], и впрямь крепкий орешек. Невысокий, с мелкими чертами узкого лица и написанным на нем раздражающе вопросительным выражением, он сильно прихрамывает и разговаривает на каком-то варварском диалекте английского; тем не менее, невзирая на свои столь многочисленные и явные недостатки, Браунли не покидает стойкое убеждение, что он ему подойдет. Есть нечто такое в неуклюжести и равнодушии молодого человека, его умственных способностях и подчеркнутом стремлении не выглядеть угодливым, что представляется Браунли странно притягательным, быть может, еще и потому, что повадками он напоминает ему себя самого в годы беззаботной молодости.

– Ну, так что там случилось с вашей ногой? – небрежно интересуется Браунли, поощрительно покачивая собственной лодыжкой. Они расположились в капитанской каюте «Добровольца», потягивая бренди и обсуждая предстоящее плавание.

– Мушкетная пуля сипаев[10], – поясняет Самнер. – Угодила прямиком мне в голень.

– Это случилось в Дели? После осады?

Самнер согласно кивает головой.

– В первый же день штурма, близ Кашмирских ворот[11].

Браунли выразительно закатывает глаза и восхищенно присвистывает:

– Вы видели, как убили Николсона[12]?

– Нет, но я видел его тело. На горном кряже.

– Выдающийся был человек, этот Николсон. Настоящий герой. Говорят, что черномазые поклонялись ему, как какому-нибудь божеству.

Самнер в ответ лишь пожимает плечами.

– У него был телохранитель-пуштун[13]. Здоровенный малый по имени Хан. Спал у входа в его палатку, чтобы защищать его. Ходили слухи, что они были еще и любовниками.

Браунли качает головой и улыбается. О Джоне Николсоне в лондонской «Таймс» он прочел все: о том, как тот вел своих людей маршем по дьявольской жаре и даже не вспотел и ни разу не попросил воды, или о том, как однажды одним ударом своей могучей сабли разрубил мятежника-сипая напополам. Если бы не такие люди, как Николсон, – несгибаемые, суровые и жестокие при необходимости, – империя, по мнению Браунли, развалилась бы еще много лет назад. А не будь империи, кто покупал бы ворвань и китовый ус?

– Зависть, – говорит он. – И ожесточение. Николсон – настоящий герой, чрезмерно жестокий иногда, судя по тому, что я слышал, но чего еще можно было ожидать?

– Я видел, как однажды он повесил человека только за то, что решил, будто тот улыбнулся ему, а ведь бедолага и не помышлял ни о чем подобном.

– Следует сразу же провести черту, Самнер, – убежденно заявляет Браунли. – Необходимо соблюдать стандарты цивилизованного мира. Что поделать, иногда приходится тушить пожар огнем. В конце концов, черномазые убивали женщин и детей, насиловали их, перерезали им тоненькие горлышки. Подобные вещи заслуживают справедливого возмездия.

Самнер согласно кивает и опускает взгляд на свои серые брюки, выцветшие на коленях, и нечищеные короткие сапожки по щиколотку. А Браунли спрашивает себя, что собой представляет его новый судовой врач, кто он – циник или сентиментальный человек либо (если такое вообще возможно) и то, и другое понемножку?

– Да, чего-чего, а такого добра там было навалом, – заявляет Самнер, с улыбкой поворачиваясь к нему. – Недостатка в справедливом возмездии не было. Да, ничуть.

– Ну, и почему же вы уехали из Индии? – интересуется Браунли, устраиваясь поудобнее на скамье с мягкой обивкой. – Почему уволились из 61-го полка? Из-за ранения?

– Нет, конечно, Боже упаси. Оно принесло мне почет и уважение.

– Тогда почему?

– На меня вдруг свалилась куча денег. Шесть месяцев тому мой дядя Донал скоропостижно скончался и оставил мне свою молочную ферму в Мейо – пятьдесят акров, коровы и маслобойня. Она стоит, по меньшей мере, тысячу гиней, и наверняка даже больше, так что я мог бы купить себе уютный славный домик где-нибудь в Центральных графствах Англии, а заодно и небольшую респектабельную практику в каком-нибудь тихом, но состоятельном местечке: Богноре, Гастингсе, может быть, Скарборо. Видите ли, мне нравится дышать соленым воздухом, а еще я очень люблю неспешные пешие прогулки.

Браунли питает самые серьезные сомнения относительно того, что достопочтенные вдовы Скарборо, Богнора или Гастингса доверят лечение своих недугов какому-то чужаку-недомерку, но он предпочитает оставить свое мнение при себе.

– Ну, и что же вы тогда делаете здесь, сидя рядом со мной, – вместо этого любопытствует он, – на гренландском китобойном судне? Я имею в виду, столь выдающийся ирландский землевладелец, как вы?

Его сарказм вызывает у Самнера улыбку, но доктор лишь почесывает нос.

– С поместьем возникли некоторые юридические сложности. Вдруг, откуда ни возьмись, набежали таинственные кузены и подали встречные иски.

Браунли сочувственно вздыхает.

– Как всегда, – роняет он.

– Мне сказали, что дело может затянуться на год, а до той поры заняться мне было решительно нечем, да еще и без денег, сами понимаете. Возвращаясь из Дублина, где у меня была назначена встреча со стряпчими, и остановившись проездом в Ливерпуле, в баре отеля «Адельфи», я свел знакомство с вашим мистером Бакстером. Мы разговорились, и, узнав о том, что я – бывший военный врач в поисках хорошо оплачиваемой работы, он сложил вместе два и два и получил четыре.

– Он знает свое дело, наш мистер Бакстер, – говорит Браунли, в глазах которого вспыхивают лукавые огоньки. – Я и сам не доверяю этому ублюдку. По моему глубокому убеждению, в его сморщенных от старости жилах течет изрядная доля еврейской крови.

– Предложенные им условия меня вполне устроили. Я не рассчитываю, что китобойный промысел сделает меня богачом, капитан, но он предоставит мне достойное занятие на то время, пока будут крутиться жернова правосудия.

Браунли выразительно хмыкает.

– О, вы пригодитесь нам в любом случае, – говорит он. – Для тех, кто не прочь замарать руки, работа всегда найдется.

Самнер кивает, допивает бренди и с легким стуком возвращает стакан на стол. Керосиновая лампа, свисающая с обшитого темными деревянными панелями потолка, остается незажженной, но в углах каюты уже лежат глубокие тени, которые начинают шириться по мере того, как день снаружи меркнет и солнце опускается за горизонт, скрываясь из виду за нагромождением железных крыш и дымовых труб красного кирпича.

– Я к вашим услугам, сэр, – говорит Самнер.

На мгновение Браунли задумывается о том, что он имеет в виду, но потом решает, что ровным счетом ничего. Бакстер – не из тех, кто выбалтывает посторонним свои тайны. Даже если он остановил свой выбор на Самнере по какой-то особенной причине (помимо очевидных: дешевизны и полезности), то, скорее всего, она заключается в том, что этот ирландец отличается добродушием и сговорчивостью, причем голова его явно занята совсем другими вещами.

– Как правило, по моему личному мнению, на китобое судовому врачу особо нечем заняться. Если кто-либо из матросов и заболеет, то он или поправляется сам, или замыкается в себе и умирает – по крайней мере об этом свидетельствует мой собственный опыт. И все ваши снадобья тут погоды не сделают.

Самнер выразительно приподнимает брови, но в остальном не выражает протеста против подобной пренебрежительной недооценки собственной профессии.

– Полагаю, мне пора заняться медицинской аптечкой, – без особого энтузиазма сообщает он. – Не исключено, что до отплытия мне понадобится добавить в нее кое-какие лекарства или же заменить их.

– Аптечка хранится в вашей каюте. А на Клиффорд-стрит, рядом с Масонской ложей, есть аптека. Закажите там все, что вам нужно, и скажите им, чтобы отправили счет мистеру Бакстеру.

Оба мужчины встают из-за стола. Самнер протягивает руку, и Браунли коротко пожимает ее. Еще мгновение они глядят друг на друга, словно надеясь получить ответ на какой-то потаенный вопрос, задать который вслух не решаются.

– Полагаю, Бакстеру это не понравится, – говорит наконец Самнер.

– Да пошел он, – отзывается Браунли.

Получасом позже Самнер, ссутулившись, сидит на своей койке и слюнявит огрызок карандаша. Каюта его размерами не превышает детскую усыпальницу, и в ней еще до отплытия уже стоит слабый, но отчетливый запах рвоты и почему-то фекалий. Окинув скептическим взглядом медицинскую аптечку, он начинает составлять список покупок: нашатырный спирт, сернокислый натрий, настойка морского лука. Время от времени он откупоривает очередной флакончик и нюхает его высохшее содержимое. О половине снадобий он и слыхом не слыхивал: трагакант? бакаут? лондонская эссенция? Ничего удивительного, что Браунли полагает, будто его «снадобья» погоды не сделают, потому что большая часть этих, с позволения сказать, лекарств не использовалась уже во времена Шекспира, наверное. Или прежний судовой врач был кем-то вроде друида? «Настойка опия, – пишет он при трепещущем свете масляной лампы на китовом жиру, – экстракт полыни, таблетки опиума, ртуть». Много ли будет случаев гонореи на китобойном судне, спрашивает он себя. Скорее всего, нет, поскольку шлюх за Полярным кругом днем с огнем не сыскать. А вот запоры, судя по количеству английской горькой соли и касторового масла, наверняка окажутся большой проблемой. Скальпели, как он уже успел заметить, все до одного древние, ржавые и тупые. Ему придется отдать их в заточку, прежде чем приступать к кровопусканию. Как хорошо, что он захватил с собой собственные, а еще новомодную медицинскую пилу в придачу.

Спустя некоторое время, закрыв аптечку, он толчком ноги отправляет ее под койку, где ей предстоит покоиться рядом с окованным жестью сундучком, который он привез с собой из Индии. По привычке, не глядя, Самнер громыхает его замком и похлопывает себя по карману жилетки, проверяя, на месте ли ключ. Убедившись в его наличии, он встает, выходит из каюты и поднимается по узкому трапу на палубу корабля. Здесь стоит резкий запах лака, древесных стружек и трубочного табака. В носовой трюм на канатах загружаются бочки с солониной и связки бочарных клепок, кто-то заколачивает гвозди в крышу камбуза, а несколько человек на талях поднимают на борт котлы со смолой. Мимо пробегает собака-ищейка, но вдруг резко останавливается, чтобы облизать себя. Самнер задерживается подле бизань-мачты, обозревая панораму порта и пристани. Знакомых здесь у него нет. Мир велик, говорит он себе, и он являет собой всего лишь крохотную песчинку, которой так легко потеряться в нем и оказаться всеми забытой. Мысль эта, которую в обычных условиях никак нельзя назвать приятной, сейчас доставляет ему удовольствие. Его план как раз в том и состоит, чтобы раствориться и растаять без следа, а потом, спустя некоторое время, возродиться вновь. Он спускается на берег по сходням и вскоре находит аптеку на Клиффорд-стрит, где и предъявляет свой список. Фармацевт, лысый, с землистого цвета лицом, у которого недостает нескольких зубов, какое-то время молча изучает его, после чего поднимает на Самнера глаза.

– Так не пойдет, – говорит он. – Для китобоя этот список решительно не годится. Вы поименовали здесь слишком много всего.

– За все платит Бакстер. Вы можете отправить счет ему в собственные руки.

– А Бакстер видел этот список?

В аптеке царит полумрак, пропитанный запахами серы и линимента[14]. Кончики пальцев лысого фармацевта обрели ярко-оранжевый цвет от постоянного обращения с химикатами, а ногти огрубели и искривились; из-под закатанных рукавов рубашки выглядывает синий краешек старой татуировки.

– Неужели вы всерьез полагаете, что я стану беспокоить Бакстера такой ерундой? – вопрошает Самнер.

– Да он просто взбесится, когда увидит мой чертов счет. Я хорошо знаю Бакстера. Он – жалкий скряга.

– Выполните мой заказ, и все дела, – говорит Самнер.

Но фармацевт упрямо качает головой и вытирает ладони о свой покрытый пятнами фартук.

– Я не могу дать вам столько, – возражает он, показывая на лист бумаги, лежащий на прилавке. – И вот этого тоже. А если и дам, то мне никто не оплатит их. Я отпущу вам стандартную дозировку, и на этом все.

Самнер подается к нему, почти ложась грудью на отполированный до блеска прилавок.

– Я только что вернулся из колоний, – поясняет он, – из Дели.

Лысый фармацевт равнодушно передергивает плечами в ответ, после чего втыкает в ухо указательный палец правой руки и шумно скребет там.

– Знаете, я могу предложить вам трость для ходьбы, если хотите, – говорит он. – С рукояткой слоновой кости или китового уса, как пожелаете.

Оставив предложение аптекаря без ответа, Самнер отталкивается от прилавка и принимается разглядывать помещение, словно у него вдруг образовалась масса свободного времени и он решительно не представляет, как его убить. Боковые стены ломятся от полок со всевозможными пузырьками, флаконами и баночками с жидкостями, мазями и порошками. За прилавком висит большое, пожелтевшее от времени зеркало, в котором отражается лысина аптекаря. С одной стороны зеркала виднеется сложная конструкция, составленная из множества квадратных деревянных выдвижных ящичков с латунными ручками, а с другой приделаны несколько полок, на которых в мелодраматических или воинственных позах красуются чучела животных. Вот сипуха[15] пожирает полевую мышь, рядом барсук воюет с хорьком, а чуть дальше длиннорукого гиббона душит подвязочная змея.

– Это вы все сами сделали? – обращается к аптекарю с вопросом Самнер.

Немного помедлив, тот кивает головой.

– Я – лучший таксидермист[16] в городе, – говорит он. – Можете спросить кого угодно.

– А какого самого большого зверя вам довелось набивать? Самого крупного, я имею в виду. Ну, признавайтесь.

– Однажды я сделал чучело моржа, – напустив на себя небрежный вид, отзывается аптекарь. – Приходилось работать и с белыми медведями. Их привозят на кораблях из Гренландии.

– Вы набивали чучело белого медведя? – переспрашивает Самнер.

– Набивал.

– Целого медведя, будь я проклят, – с улыбкой восклицает Самнер. – Хотел бы я на него взглянуть, честное слово.

– Я сделал его так, что он стоял на задних лапах, – начинает распинаться перед ним лысый фармацевт, – а передними, с их жуткими когтями, он словно бы драл морозный воздух. Вот так, – он выставляет перед собой скрюченные руки с оранжевыми пальцами, а лицо его искажается в застывшей гримасе. – Я изготовил чучело для Фирбанка, богатенького урода, что живет в большом доме на Шарлотта-стрит. По-моему, оно до сих пор стоит у него в холле, рядом со стоячей вешалкой для шляп из китового зуба.

– А вам не хотелось бы изготовить чучело настоящего кита? – спрашивает Самнер.

Лысый аптекарь качает головой и смеется, настолько нелепой кажется ему сама мысль об этом.

– Чучело кита изготовить нельзя, – поясняет он. – Не говоря уже о размерах, что делает это решительно невозможным, они слишком быстро разлагаются. Кроме того, кому и для чего в здравом уме может понадобиться чучело целого кита?

Самнер кивает и вновь улыбается. Лысый аптекарь, явно представляя себе чучело кита наяву, коротко смеется.

– Мне приходилось часто работать со щуками, – с гордостью сообщает он. – И с выдрами тоже. А однажды мне принесли утконоса.

– Как вы отнесетесь к тому, если мы изменим названия? – интересуется Самнер. – На счете? Например, на настойку полыни. Или на хлористую ртуть, если хотите.

– У нас уже есть ртуть в списке.

– Что ж, в таком случае пусть будет настойка полыни.

– Можно заменить их на медный купорос, – предлагает аптекарь. – Некоторые врачи берут с собой большой его запас.

– Отлично. Одно лекарство назовите медным купоросом, а второе – настойкой полыни.

Аптекарь согласно кивает и быстро производит кое-какие подсчеты в уме.

– Бутылочка настойки полыни, – говорит он, – и три унции купороса как раз покроют их стоимость. – Отвернувшись от собеседника, он принимается выдвигать ящички и снимать с полок пробирки. Самнер облокачивается на прилавок и наблюдает за его работой – а тот взвешивает химикаты, просеивает их, размалывает в порошок и затыкает пробкой.

– А сами вы когда-нибудь выходили в море? – спрашивает у него Самнер. – На китобое?

Аптекарь, не отрываясь от работы, отрицательно качает головой.

– Это опасная забава, – отвечает он. – Особенно в Гренландии. Я предпочитаю оставаться дома, где тепло и сухо, а риск насильственной смерти сведен к минимуму.

– А вы – разумный человек, получается.

– Я осторожен, только и всего. Мне довелось кое-что повидать на своем веку.

– Значит, вам повезло, – роняет Самнер и вновь окидывает взглядом полутемную аптеку. – Вы – счастливчик. У вас есть что терять.

Аптекарь вскидывает на него взгляд, словно желая убедиться, что над ним не подтрунивают, но на лице Самнера не заметно и следа насмешки.

– Не так уж и много, – бормочет фармацевт, – если сравнивать кое с кем.

– Но и это уже что-то.

Аптекарь согласно кивает, перевязывает пакет шпагатом и толкает его по прилавку к покупателю.

– «Доброволец» – славный старый барк[17], – говорит он. – Он знает, как вести себя во льдах.

– А как насчет Браунли? Я слыхал, что его везунчиком никак не назовешь.

– Бакстер ему доверяет.

– Ваша правда, – отзывается Самнер, берет пакет, прижимает его локтем к боку, а потом наклоняется, чтобы подписать квитанцию. – А что мы думаем о мистере Бакстере?

– Мы думаем, что он богат, – отвечает аптекарь, – а в этих краях глупые люди богачами не становятся.

Самнер улыбается и коротко кивает на прощание.

– Аминь, – бросает он.

На улице пошел дождь, и остаточные запахи фекалий, помета и скотобойни заглушает аромат свежести. Вместо того чтобы вернуться на «Добровольца», Самнер поворачивает налево и заходит в первую попавшуюся таверну. Спросив стаканчик рому, он идет с ним в грязную и неухоженную смежную комнату с камином, в котором не горит огонь, и безрадостным видом на внутренний двор. Кроме него, в помещении больше никого нет. Он развязывает шпагат на пакете аптекаря, вынимает оттуда одну из бутылочек и вливает половину ее содержимого в свой стакан. Ром темнеет еще сильнее. Самнер вдыхает исходящий от него аромат, закрывает глаза и одним долгим глотком опорожняет стакан с получившимся зельем.

Пожалуй, он обрел свободу, думает он, сидя в таверне и ожидая, пока подействует наркотик. Быть может, эти слова лучше всего описывают его нынешнее состояние. Особенно после всего, что ему довелось испытать: предательства, унижения, бедности, позора; смерти родителей от тифа; гибели Уильяма Харпера от неумеренной выпивки; отчаянных усилий, приложенных впустую, и начинаний, не доведенных до конца; многочисленных упущенных возможностей и расстроившихся планов. Что ж, по крайней мере, после всего этого он еще жив. Худшее уже позади – не правда ли? – а он цел и невредим, в жилах его струится теплая кровь, и он все еще дышит. Следует признать, правда, что он превратился в полное ничтожество (врач на йоркширском китобое, надо же, какая достойная награда за труды!), но и ничтожество, если взглянуть на это под другим углом, это уже кое-что. Разве не так? Выходит, он не потерялся в большом мире, а, наоборот, обрел свободу? Свободу? И тот страх, что он сейчас испытывает, это ощущение постоянной неуверенности, решает он, представляет собой лишь удивительный симптом его нынешнего неприкаянного состояния.

После такого вывода, несомненного и ясного, к которому он пришел столь быстро, его охватывает небывалое облегчение, но не успевает он насладиться этим новым для себя ощущением, как ему вдруг приходит в голову, что чувство свободы несет ему пустоту. Это свобода скитальца или дикого зверя. Если он действительно свободен в своем нынешнем состоянии, то и деревянный стол перед ним тоже свободен, как и пустой стакан. Да и вообще, что означает это слово – свободен? Подобные термины слишком хрупки, они рушатся и рассыпаются прахом при малейшем сопротивлении. Только действия имеют значение, в десятитысячный раз думает он, только события. Все остальное – лишь туман над водой, бесплотный и неуловимый. Самнер заказывает еще один стаканчик и облизывает губы. Большая ошибка – думать слишком много, напоминает он себе, очень большая ошибка. Жизнь нельзя разгадать или заболтать, ее можно только прожить, причем самым подходящим для этого способом.

Самнер упирается затылком в побеленную стену и тупо смотрит на дверной проем напротив. Там, за стойкой, виден бармен, и оттуда доносится звон оловянной посуды и стук закрывающейся крышки погреба. Он чувствует, как в груди у него поднимается очередная теплая волна, несущая с собой необыкновенную легкость и ясность. Это все тело, думает он, а не разум. Именно кровь и оборот веществ имеют значение. Еще через несколько минут он чувствует себя куда лучше, и мир уже не кажется ему таким унылым. Капитан Браунли, думает он, отличный малый, да и Бакстер тоже, пусть и по-своему. Оба они добропорядочные люди, исполненные чувства собственного долга. Они верят в действие и результат, в ловлю и вознаграждение, в простую геометрию причины и следствия. И кто сказал, что они неправы? Глядя в свой опустевший стакан, он спрашивает себя, а не попросить ли бармена повторить. Встать он сможет запросто, говорит он себе, а вот как насчет заговорить? Собственный язык представляется ему каким-то совершенно чужеродным телом, и он не знает, что получится, если он попробует заговорить – на каком языке, кстати? И какие звуки он будет при этом издавать? Хозяин заведения, словно прочитав его мысли, смотрит в его сторону, и Самнер приветствует его поднятым пустым стаканом.

– Сию минуту, – отзывается тот.

Самнер улыбается безыскусной элегантности этого обмена жестами – потребность выражена, удовлетворение предложено. Хозяин входит в боковую комнату с бутылкой рома в руке и доливает его стакан. Самнер кивает в знак благодарности, и все опять становится хорошо.

Снаружи уже стемнело, и дождь прекратился. Внутренний двор освещен призрачным желтым светом газовых фонарей. Из соседней комнаты доносятся громкие женские голоса. И долго я здесь сижу? – вдруг спрашивает себя Самнер. Час? Два? Допив ром, он завязывает пакет, который дал ему аптекарь, и встает. Комната отчего-то выглядит намного меньше, чем тогда, когда он только вошел в нее. В камине по-прежнему не горит огонь, но кто-то поставил керосиновую лампу на табуретку подле двери. Он осторожно проходит в соседнее помещение, быстро оглядывается по сторонам, приподнимает шляпу, приветствуя дам, и выходит на улицу.

Ночное небо сплошь забрызгано звездами – зодиакальная паутина раскинулась во всю ширь, прибитая к черному бархату бесчисленными сияющими серебряными гвоздиками. «Звездное небо над головой и нравственный закон внутри нас»[18]. На ходу он вспоминает прозекторскую в Белфасте и старого богохульника Слеттери, с шутками и прибаутками самозабвенно вскрывающего очередной труп. «Пока еще никаких признаков бессмертной души у нашего приятеля не видно, юные джентльмены, – шутит он, роясь во внутренностях и извлекая кишки, словно фокусник – флажки из своей шляпы, – как и исключительных мыслительных способностей, но я не отчаиваюсь и продолжу попытки». Он вспоминает сосуды с рассеченным мозгом, который плавает в формалине беспомощно и бессмысленно, словно маринованная цветная капуста, губчатые полушария которого навсегда лишились мыслей или желаний. Чрезмерность плоти, думает он, беспомощность мяса; как можно извлечь душу из кости? Тем не менее, несмотря на все эти мрачные мысли, улица выглядит замечательно: влажный отблеск красных кирпичей в лунном свете, негромкий стук кожаных подошв по мостовой, туго натянутое тонкое черное сукно на мужской спине и фланель на женских бедрах. Пируэты и пронзительные крики чаек, скрип колес ручной тележки, смех, проклятия – все это обрушивается на него, словно примитивная и грубая симфоническая гармония ночи. После опиума именно их он любит больше всего: эти запахи, звуки и видения, столкновение и шумный протест их преходящей красоты. Повсюду ощущается внезапная живость и восприимчивость, которой так недостает обычному миру, неожиданные порывы и скрытая в них сила.

Он бесцельно бродит по площадям и переулкам, проходя мимо хижин бедняков и особняков богачей. Он понятия не имеет, где обретается север или в какой стороне находится порт, но почему-то нисколько не сомневается в том, что рано или поздно он туда попадет. Он уже научился ни о чем не думать в такие моменты, всецело полагаясь на собственные инстинкты. Кстати, почему именно Халл[19]? Или гребаные китобои? В этом же нет никакого смысла, и, одновременно, именно здесь и кроется подлинная гениальность. Сугубая нелогичность и почти полный идиотизм. Ум и одаренность никуда не приведут, думает он, и только глупцы, законченные и непревзойденные, станут настоящими хозяевами мира. Выйдя на площадь, он замечает безногого оборванца-попрошайку, насвистывающего «Нэнси Доусон»[20] и передвигающегося по потемневшему тротуару на костяшках пальцев. Двое мужчин останавливаются, чтобы переброситься парой слов.

– В какой стороне находится пристань Куин-Док? – спрашивает Самнер, и безногий попрошайка тычет куда-то измазанным в грязи кулаком.

– Вон там, – говорит он. – Какой корабль?

– «Доброволец».

Оборванец, лицо которого испещрено оспенными шрамами, а тело внезапно обрывается чуть пониже паха, качает головой и разражается хриплым смешком.

– Если ты решил отправиться в плавание с Браунли, то нашел на свою задницу кучу неприятностей, – сообщает он. – Верно тебе говорю.

Самнер ненадолго задумывается, а потом качает головой.

– Браунли справится, – возражает он.

– Еще бы! Особенно когда нужно напортачить, – отвечает попрошайка. – Он справится, если тебе нужно вернуться домой без гроша в кармане или не вернуться вовсе. Здесь я с тобой согласен целиком и полностью, справится и еще как. Ты, часом, ничего не слыхал о «Персивале»? Нет, ты должен был слышать хоть что-нибудь о гребаном «Персивале»!

На голове у попрошайки красуется засаленный шотландский берет с помпоном, явно сшитый из остатков некогда куда более изысканных головных уборов.

– Я был в Индии, – поясняет Самнер.

– Спроси любого насчет «Персиваля», – настаивает бродяга. – Просто скажи одно-единственное слово – «Персиваль» – и увидишь, что будет дальше.

– Ну, так расскажи мне, – говорит Самнер.

Попрошайка выдерживает паузу, прежде чем начать, словно для того, чтобы сполна оценить всю восхитительную глубину наивности Самнера.

– Айсберг раздавил его в щепки, – говорит он. – Тому вот уже три года. Его трюмы были битком набиты ворванью, но спасти не удалось ни единой бочки. Ничегошеньки. Восемь человек утонули, а еще десять погибли от холода, а из тех, кто выжил, никто не заработал и пенни.

– Похоже на несчастный случай. Такое может произойти с кем угодно.

– Но почему-то это случилось именно с Браунли, а не с кем-либо еще. И такой невезучий капитан нечасто получает под свое командование другой корабль.

– Должно быть, Бакстер доверяет ему.

– Бакстер – гребаный хитрец. Вот что я тебе скажу о нашем премудром Бакстере. Хитрец.

Самнер пожимает плечами и глядит на луну.

– Что случилось с твоими ногами? – спрашивает он.

Бродяга опускает взгляд и недоуменно хмурится, словно удивляясь тому, что их там нет.

– Спроси об этом капитана Браунли, – отвечает он. – Скажи ему, что тебя прислал Орт Кейпер. Скажи ему, что однажды чудным вечерком мы решили сосчитать мои ноги, и оказалось, что они куда-то запропали. Сам увидишь, что он тебе скажет.

– А почему я должен спрашивать у него об этом?

– Потому что ты не поверишь правде, если ее расскажет тебе такой тип, как я. Ты решишь, что это безумные бредни чокнутого придурка, а вот Браунли прекрасно знает правду, как и я. Так ты не забудь расспросить его о том, что случилось на «Персивале». Скажи ему, что Орт Кейпер передает ему привет, а потом увидишь, что станется с его желудком.

Самнер достает из кармана монету и роняет ее в подставленную ладонь попрошайки.

– Меня зовут Орт Кейпер, – кричит ему вслед безногий бродяга. – Спроси у Браунли, что случилось с моими чертовыми ногами.

Немного погодя он начинает улавливать запахи пристани Куин-Док, напоминающие тошнотворно-сочное зловоние гниющего мяса. В просветах между складскими помещениями и штабелями досок он видит силуэты китобойных судов и шлюпов[21], словно вырезанные из жести. Полночь уже миновала, и жизнь на улицах замирает, и лишь из таверн близ пристани – «Копилки» и «Подружки моряка» – доносятся звуки разухабистой гульбы, которые изредка заглушает стук колес пустого наемного фиакра или фургона для сбора мусора. Звезды стали ярче, и полная луна наполовину скрывается за никелированным облаком; Самнер уже различает неподалеку от пристани «Добровольца», пузатого и темного, словно утыканного мачтами и такелажем. На палубе никого нет, по крайней мере он никого не видит, а это означает, что погрузка уже закончилась. Теперь они ждут лишь прилива и парового буксира, чтобы тот вывел их в Хамбер.

Мыслями он уносится к ледяным полям и прочим чудесам, которые, без сомнения, поджидают его там – нарвалам и морским леопардам, тюленям и альбатросам, полярным буревестникам и белым медведям. Он думает о гигантских арктических китах, которые, сбившись в стада, словно свинцовые штормовые тучи, лежат под молчаливым ледяным покровом. Он будет делать угольные зарисовки этих животных, решает Самнер, рисовать акварельные пейзажи и даже вести журнал, если ему придет такая блажь. А почему бы и нет? У него ведь будет масса свободного времени, Браунли дал это понять совершенно ясно. Он станет много читать (он захватил с собой томик своего любимого Гомера с загнутыми уголками страниц) и практиковаться в греческом, который почти позабыл. Почему бы и нет, черт его подери? Ведь больше ему решительно нечем будет заняться – разве что время от времени раздавать слабительное и констатировать смерть, а в остальном все плавание будет похоже на отпуск. Во всяком случае, на это совершенно недвусмысленно намекал Бакстер. Он чуть ли не открытым текстом заявил, что работа врача на китобое – всего лишь необходимая формальность, тогда как на самом деле он превращался в сущего бездельника – отсюда и смешное жалованье, разумеется. В общем и целом, впереди его ждет беззаботное и, пожалуй, несколько утомительное и однообразное времяпрепровождение, но, Господь свидетель, именно в нем он и нуждается после безумия Индии: проклятой жары, варварства и отвратительной вони. Чем бы ни обернулся китобойный промысел у берегов Гренландии, думает Самнер, по сравнению с военной службой он покажется ему увеселительной прогулкой.

Глава 3

– Поднимается ветер, – говорит Бакстер. – Готов биться об заклад, вы быстро придете в Лервик.

Браунли стоит, привалившись спиной к стене рулевой рубки, и сплевывает зеленую мокроту через гакаборт в темные и грязные воды Хамбера. К северу и к югу от них убогая и невзрачная линия берега соединяет ржавую сталь дельты реки с небом. А впереди деловито пыхтит паровой буксир, тянущий их за собой, и над его пенной кильватерной струей кружатся чайки.

– Если честно, то я жду не дождусь, чтобы полюбоваться на тот сброд, который по вашей милости дожидается меня в Лервике, – говорит Браунли.

Бакстер улыбается в ответ.

– Все они – славные парни, – отзывается он. – Истинные шетландцы: трудолюбивые, энергичные и послушные.

– Вы же знаете, что я должен наполнить главный трюм, когда мы выйдем в Ледовитый океан, – говорит Браунли.

– Чем именно наполнить?

– Ворванью.

Бакстер качает головой.

– Вам ничего не нужно мне доказывать, Артур, – говорит он. – Я знаю, кто вы такой на самом деле.

– Я – китобой.

– Правильно, причем чертовски хороший. Но наша проблема заключается вовсе не в вас, Артур, и не во мне. Проблема – в истории. Тридцать лет назад любой недоумок мог разбогатеть, имея лодку и гарпун. Вы должны помнить те времена. Помните «Аврору» в двадцать восьмом? Она вернулась в июне – в чертовом июне, – заваленная китовым усом по самый планшир. Я не хочу сказать, что тогда это было легко, это никогда не было легко, о чем вам прекрасно известно. Но это можно было сделать. А теперь вам нужно – что? – двухсотсильный двигатель, гарпунные пушки и дьявольская удача. И, даже имея все это, можно запросто вернуться домой с пустыми карманами.

– Я забью трюм доверху, – невозмутимо настаивает Браунли. – Я дам хорошего пинка этим ублюдкам и наполню трюм, вот увидите.

Бакстер делает шаг к нему. Он одет, скорее, как стряпчий, а не морской волк: черные сапоги телячьей кожи, желто-бежевый жилет, пурпурный шейный платок и визитка[22] темно-синей камвольной шерсти. Волосы у него седые и редкие, щеки – красные, испещренные прожилками вен, а глаза слезятся. Вот уже много лет он выглядит смертельно больным, но еще не пропустил ни единого рабочего дня в конторе. Это не человек, а гроб повапленный[23], думает Браунли, но, клянусь Иисусом, как же он велеречив. Рот у него не закрывается ни на секунду, и оттуда извергается прямо-таки бесконечный поток словоблудия. Даже когда его будут хоронить, и тогда он будет болтать без умолку.

– Мы убили их всех, Артур, – продолжает Бакстер. – Это был великолепный промысел, пока он длился, и чертовски прибыльный к тому же. У нас было целых двадцать пять дьявольски хороших лет. Но мир не стоит на месте, и теперь открывается новая страница. Смотрите на это дело таким вот образом. Не конец чего-либо, а начало чего-то неизмеримо лучшего. Кроме того, китовый жир больше никому не нужен – все буквально помешались на нефти и каменноугольном газе. Да вы и сами об этом знаете.

– Нефть долго не продержится, – возражает Браунли. – Это просто очередной заскок. А вот киты по-прежнему имеются в наличии – и вам нужен всего лишь капитан, который чует их нюхом, да экипаж, способный выполнить то, что от него требуется.

Бакстер в ответ качает головой и с заговорщическим видом наклоняется к собеседнику. В нос Браунли ударяет запах помады для волос, горчицы, сургуча и гвоздики.

– Не оплошайте, Артур, – говорит он. – Не забывайте о том, ради чего мы здесь. Это не вопрос гордости, вашей или моей. И уж никоим образом речь не идет о какой-то там гребаной рыбе.

Браунли отворачивается, ничего не ответив. Он смотрит на унылый равнинный пейзаж побережья Линкольншира. Суша никогда ему не нравилась, думает он. Она слишком материальна, слишком тверда, слишком самоуверенна.

– У вас есть кто-нибудь, чтобы проверить помпы? – спрашивает у него Бакстер.

– Дракс, – отвечает он.

– Дракс – славный малый. Я никогда не экономил на гарпунерах, не правда ли? Надеюсь, вы обратили на это внимание. Я нашел вам троих лучших. Дракс, Джонс и этот, как там его, Отто. Любой капитан был бы счастлив заполучить эту троицу.

– Они подойдут, – признает он, – подойдут все трое, но это не может служить оправданием Кэвендишу.

– Кэвендиш вам необходим, Артур. Это вполне разумно. Мы с вами уже много раз говорили о Кэвендише.

– Экипаж ворчит и выражает недовольство.

– Насчет Кэвендиша?

Браунли кивает в знак согласия.

– Не нужно было делать его первым помощником. Они же прекрасно знают, что он – дерьмо собачье.

– Кэвендиш – сущий подонок и бабник, это правда, но он сделает все, что ему скажут. А когда вы доберетесь до северных вод, последнее, что вам нужно, это какой-нибудь ублюдок, проявляющий инициативу. Впрочем, у вас ведь есть второй помощник, молодой мастер Блэк, который поможет вам, если по дороге вы вляпаетесь в неприятности. У него светлая голова.

– А что вы думаете о нашем враче, этом Падди?

– Самнере? – Бакстер пожимает плечами, сопроводив этот жест коротким смешком. – Обратили внимание, за сколько я подрядил его? За два фунта в месяц и шиллинг с тонны. Да это же настоящий рекорд. Здесь что-то нечисто, и к гадалке не ходи, но не думаю, что мы с вами должны забивать себе этим голову. Ему не нужны неприятности с нашей стороны, в чем я совершенно уверен.

– Вы верите в эту историю о преставившемся дядюшке?

– Господи, нет конечно. А вы?

– То есть вы полагаете, что его попросту выгнали со службы?

– Скорее всего, но даже если и так, какое нам до этого дело? Интересно, за что теперь увольняют из армии? За жульничество при игре в бридж? За мужеложество с горнистом? Я уверен, что он нам подойдет.

– Знаете, а ведь он был под Дели, на горном кряже. И видел Николсона перед тем, как тот скончался.

Бакстер выразительно приподнимает брови и кивает. Очевидно, слова капитана производят на него впечатление.

– Этот Николсон был настоящим героем, – говорит он. – Будь у нас побольше таких, как он, кто без колебаний вешал этих ублюдков, и поменьше таких трусливых засранцев, как Каннинг[24], раздающих помилования направо и налево, империя находилась бы в куда более надежных руках.

Браунли согласно кивает.

– Я слыхал, что он мог развалить Панди[25] надвое одним ударом своей сабли, – поддакивает он. – Николсон, я имею в виду. Как огурец.

– Как огурец, – смеется Бакстер. – Да, на подобное зрелище стоило бы взглянуть, верно?

Они оставляют Гримсби по правому борту, а прямо по курсу впереди появляется желтая линия мыса Сперн-Пойнт. Бакстер смотрит на карманные часы.

– Быстро мы дошли, – сообщает он. – Все приметы сулят удачу.

Браунли приказывает Кэвендишу подать сигнал на паровой буксир. Спустя минуту или две буксир замедляет ход и трос между двумя судами провисает. Они отдают[26] его, и Браунли командует отдать теперь и грот[27]. С юго-запада дует свежий ветер, и барометр стоит на месте. Восточный горизонт затягивают облака. Браунли поглядывает на Бакстера, который отвечает ему улыбкой.

– И последнее напутствие перед тем, как мы расстанемся, Артур, – говорит он и кивает вниз.

– Распорядитесь свернуть этот чертов канат в бухту, – командует Браунли Кэвендишу, – и держите судно на курсе. Парусов больше не ставить.

Оба мужчины спускаются по трапу вместе и входят в капитанскую каюту.

– Бренди? – предлагает Браунли.

– Поскольку я плачу за него, – отвечает Бакстер, – то почему бы и нет?

Они садятся по разные стороны стола и пригубливают напитки.

– Я захватил с собой бумаги, – говорит Бакстер. – Мне подумалось, что вы захотите взглянуть на них. – Он вынимает из кармана два листа плотной бумаги, разворачивает их и толкает по столу. Несколько мгновений Браунли внимательно вглядывается в них. – Если поделить двенадцать тысяч фунтов на три части, то получится куча денег, Артур, – продолжает Бакстер. – И, в первую очередь, вы должны думать именно об этом. Это намного больше того, что вы могли рассчитывать когда-либо получить, убивая китов.

Браунли кивает в знак согласия.

– Пусть только Кэмпбелл попробует опоздать, – говорит он. – Больше я ничего не скажу. Если мне понадобится Кэмпбелл, а его не окажется под рукой, я немедленно разверну это корыто и приведу его домой.

– Он будет на месте, – говорит Бакстер. – Кэмпбелл – не такой идиот, каким кажется. Он знает, что, если сейчас все пройдет хорошо, он станет следующим.

Браунли качает головой.

– Вот, значит, в чем дело, – говорит он.

– Все дело в деньгах, Артур, только и всего. Деньги делают то, что хотят. Им плевать на то, что предпочитаем мы. Перекрой им один путь, и они тут же проложат другой. Я не могу контролировать деньги, я не могу приказать им делать то или это – я бы очень хотел этого, но не могу.

– Молитесь, чтобы там оказалось достаточно льда.

Бакстер допивает свой стакан и встает, чтобы уйти.

– Там всегда полно льда, – со слабой улыбкой говорит он. – И мы оба знаем об этом. Если есть на свете человек, способный отыскать его, то это вы.

Глава 4

В гавань Лервика они входят в первый день апреля 1859 года. Низкое серое небо грозит пролиться дождем, а голые холмы вокруг цветом походят на отсыревшие опилки. Два судна из Питерхеда, «Зембла» и «Мэри-Энн», уже благополучно стоят на якоре, а прихода «Трулав» из Данди ожидают на следующий день. Сразу же после завтрака капитан Браунли отправляется в город, чтобы повидать Самюэля Тайта, своего местного судового агента, и забрать новых членов экипажа из Шетландии. Самнер все утро занимается тем, что выдает порции табака и оказывает помощь Томасу Андерсону, палубному матросу, у которого обострился стеноз. После полудня он ложится на свою койку с книгой в руках и засыпает. Его будит стук в дверь. К нему в гости пожаловал Кэвендиш, который объясняет, что собирает небольшую компанию настоящих моряков, чтобы опробовать продукцию местного винокуренного завода.

– В данный момент экспедиционный отряд состоит из меня, – говорит Кэвендиш, – Дракса, который, должен признаться откровенно, превращается в варвара после первого же стаканчика, Блэка, этого наглеца, который клянется, что будет пить только имбирный лимонад или молоко, правда, это мы еще посмотрим, и здоровяка Джонса, бешеного Таффа[28], остающегося для всех нас сущей загадкой. Словом, вечер намечается славный, на мой взгляд.

На берег они отправляются в вельботе, на весла в котором садятся Дракс и Джонс. Кэвендиш болтает без умолку, рассказывая одну за другой байки о драках на ножах, свидетелями которых он был, и уродливых женщинах Лервика, с которыми он спал.

– Клянусь Богом, ее дырка смердела просто отвратительно, – говорит он. – Вы бы поверили, если только унюхали бы эту вонь сами.

Самнер сидит рядом с Блэком на корме. Перед тем как выйти из своей каюты, он принял восемь гран лауданума[29] (чего вполне достаточно, судя по предыдущему опыту, чтобы вылазка оказалась терпимой, а сам он не выглядел бы полным идиотом) и теперь наслаждается плеском воды за бортом и скрипом весел в уключинах, беззаботно не обращая на Кэвендиша никакого внимания. Блэк интересуется у него, не бывал ли он в Лервике раньше, и Самнер отвечает, что попал сюда впервые.

– Пожалуй, город покажется вам настоящей дырой, – сообщает ему Блэк. – Земли здесь бедные, а шетландцы не проявляют особого рвения хоть как-то улучшить положение дел. Они – крестьяне, и ценности у них сугубо крестьянские. Стоит только прогуляться по острову и взглянуть на то, в каком жалком состоянии пребывают фермы и постройки, и вы поймете, что я имею в виду.

– А что горожане? Они-то получают какую-нибудь выгоду от китобойного промысла?

– Очень немногие. Остальных торговля попросту развратила. А в целом в городе, как и в любом порту, повсюду царит беззаконие и скверна – не хуже, но и уж точно не лучше прочих.

– И слава Богу, – восклицает в ответ Кэвендиш. – Приличная выпивка и мокрая щелка между ног – вот что нужно нормальному мужику, прежде чем он отправится бить гребаных китов. К счастью, в Лервике ни с тем, ни с другим проблем нет.

– Это правда, – подтверждает Блэк. – Если вам требуется виски и дешевые шлюхи, мистер Самнер, то вы попали как раз туда, куда нужно.

– Мне повезло с такими опытными гидами, как вы.

– Так и есть, – говорит Кэвендиш. – Мы не бросим вас в беде и введем в курс дела, правильно, Дракс? А заодно покажем все входы и выходы, можете быть покойны на этот счет.

Кэвендиш хохочет. Дракс, который с того момента, как они отчалили от корабля, не проронил ни слова, поднимает голову и пристально смотрит на Самнера, словно решая, что он собой представляет и для чего может ему пригодиться.

– В Лервике, – роняет он, – самое дешевое виски стоит шесть пенсов за стаканчик, а приличная шлюха облегчит ваш карман на шиллинг или даже два, если у вас очень уж особые запросы. Вот, пожалуй, и все секреты, которые вам следует знать.

– Дракс, как вы сами видите, человек немногословный, – говорит Кэвендиш. – А вот я люблю почесать языком, так что вместе мы с ним образуем достойную пару.

– А как насчет Джонса? – спрашивает Самнер.

– Джонс – валлиец из Понтипула, поэтому никто не понимает ни слова из того, что он говорит.

Джонс оборачивается и советует Кэвендишу проваливать и трахнуть самого себя в задницу.

– Видите, что я имею в виду? – говорит Кэвендиш. – Сплошная гребаная тарабарщина.

Они начинают с гостиницы «Куинз», потом переходят в «Коммершиал», а затем и в «Эдинбург-Армз». Выйдя из последней гостиницы, они направляются в заведение миссис Браун на Шарлотта-стрит, где Дракс, Кэвендиш и Джонс выбирают себе девушек и поднимаются с ними наверх, а Самнер (которому после принятия опия постельные забавы не удаются, и он оправдывается тем, что еще не до конца излечился от триппера) и Блэк (настаивающий с самым серьезным видом, что он пообещал хранить верность своей невесте Берте) остаются внизу и пьют портер[30].

– Я могу задать вам один вопрос, Самнер? – спрашивает Блэк.

Самнер, глядя на него сквозь сгущающуюся дымку алкогольного и наркотического опьянения, кивает. Блэк молод и горяч, но, ко всему прочему, еще нагловат и бесцеремонен. Нет, он никогда не снисходит до открытой грубости или презрения, но временами в нем ощущается самоуверенность, неуместная в его положении.

– Да, – отзывается Самнер, – можете.

– Что вы здесь делаете?

– В Лервике?

– На «Добровольце». Что делает такой человек, как вы, на борту гренландского китобоя?

– По-моему, давеча в кают-компании я уже рассказывал свою историю – о завещании дяди и о молочной ферме.

– Но почему бы вам не найти себе работу в городской больнице? Или на время не присоединиться к чьей-либо практике? Вы же должны знать людей, которые могут помочь вам. А работа судового врача на китобойном судне тяжела, сопряжена с лишениями, однообразна да еще и плохо оплачивается. Обычно на нее соглашаются студенты-медики, которым отчаянно нужны деньги, а не люди вашего возраста и опыта.

Самнер выпускает два столба дыма через нос и прищуривается.

– Быть может, я – неисправимый чудак, – говорит он, – или просто непроходимый дурак. Такая мысль никогда не приходила вам в голову?

Блэк улыбается.

– Сомневаюсь, что это правда, – отвечает он. – Я видел, как вы читаете своего Гомера.

Самнер пожимает плечами. Он твердо намерен хранить молчание и не говорить ничего, что могло бы пролить свет на действительное положение вещей.

– Бакстер сделал мне предложение, и я принял его. Быть может, это был поспешный и необдуманный поступок с моей стороны, но теперь я с нетерпением жду возможности приобрести новый опыт. Я намерен вести дневник, рисовать и читать.

– Плаванье может оказаться совсем не таким беззаботным, как вы полагаете. Понимаете, Браунли нужно много доказать – не сомневаюсь, что вы уже слышали о «Персивале». Ему повезло, что после такого он вообще получил под свое командование другой корабль. И, если он оплошает и на этот раз, ему придет конец. Вы, конечно, – судовой врач, но мне уже приходилось видеть, как врачей заставляли принимать участие в охоте. Так что вы будете далеко не первым.

– Я не боюсь работы, если вы это имеете в виду. И готов выполнить свою часть.

– О, я в этом нисколько не сомневаюсь.

– А как насчет вас? Почему вы выбрали именно «Добровольца»?

– Я молод, у меня нет влиятельных родственников или друзей; я должен рисковать, если хочу добиться успеха. Браунли славится своим безрассудством, но, если ему повезет, я смогу заработать кучу денег. А если он потерпит неудачу, никто не сможет обвинить в этом меня, в то время как время по-прежнему будет на моей стороне.

– А вы достаточно проницательны и расчетливы для молодого человека.

– Просто я не желаю закончить так, как все остальные – Дракс, Кэвендиш, Джонс. Они перестали думать. Они даже не знают, что именно делают и, самое главное, почему и для чего. А вот у меня есть план. Через пять лет или даже раньше, если мне улыбнется удача, я буду командовать своим кораблем.

– У вас есть план? – говорит Самнер. – И вы полагаете, это вам поможет?

– О да, – отвечает его собеседник с улыбкой, в которой к почтению примешивается презрительное высокомерие. – Полагаю, что да, поможет.

Первым возвращается Дракс. Опустившись на стул рядом с Блэком, он долго и шумно выпускает газы из кишечника. Двое мужчин смотрят на него. Он подмигивает им, а потом жестом показывает официантке, чтобы она принесла ему выпить.

– За шиллинг мне случалось видывать и кое-что похуже, – роняет он.

В углу начинают играть два скрипача, и несколько девушек пускаются в пляс. В таверну входит компания палубных матросов с «Земблы», и Блэк отправляется поболтать с ними. Тут появляется Кэвендиш, на ходу застегивая штаны, а вот Толстяка Джонса по-прежнему не видно.

– Наш мистер Блэк – самодовольный маленький щенок, вы не находите? – говорит Кэвендиш.

– Он сказал мне, что у него есть план.

– К чертям собачьим его гребаный план, – отвечает Дракс.

– Ему нужен собственный корабль, – говорит Кэвендиш, – но он его не получит. Он просто ни черта не понимает в том, что здесь происходит.

– А что здесь происходит? – спрашивает Самнер.

– Ничего особенного, – отзывается Кэвендиш. – То же самое, что и везде.

Матросы с «Земблы» танцуют со шлюхами; они громко ухают и притопывают ногами по деревянному полу. Воздух наполняется опилками и торфяным дымом, и в нем повисает приторное зловоние табака, пепла и прокисшего пива. Дракс окидывает танцующих презрительным взглядом, после чего просит Самнера купить ему еще один стаканчик виски.

– Я дам вам расписку, – предлагает он, но тот лишь небрежно отмахивается и заказывает выпивку на всех.

– Знаете, я кое-что слыхал насчет Дели, – склонившись к нему, сообщает Кэвендиш.

– И что же именно вы слышали?

– Я слыхал, что там можно было заработать кучу деньжат. И недурно разжиться добычей. Вам досталось что-нибудь?

Самнер качает головой.

– Панди хорошенько почистили город еще до того, как мы вошли в него. Все ценности они унесли с собой. А нам достались лишь бродячие собаки да поломанная мебель. Город был разграблен до нас.

– И что же, никакого золота? – интересуется Дракс. – Никаких драгоценных камней?

– Неужели бы я сидел сейчас здесь с вами, ублюдками, если бы был богат?

Дракс пристально смотрит на него несколько секунд, словно вопрос представляется ему чересчур сложным, чтобы сразу ответить на него.

– Богатеи бывают разными, – говорит он наконец.

– Это не про меня.

– Зато бойню вы наверняка повидали знатную, готов держать пари, – заявляет Кэвендиш. – Говорят, кровь лилась там рекой.

– Я – военный врач, – отвечает Самнер. – Поэтому кровопролитие не производит на меня особого впечатления.

– Не производит особого впечатления? – с издевательской серьезностью повторяет Дракс, словно это словосочетание представляется ему крайне неуместным и даже нелепым.

– Ну, или не удивляет, если хотите, – быстро поправляется Самнер. – Кровопролитием меня не удивишь. Больше не удивишь, во всяком случае.

Дракс качает головой и смотрит на Кэвендиша.

– Кровопролитием не удивишь и меня. А вас, мистер Кэвендиш?

– Пожалуй, что нечасто, мистер Дракс. Обычно я спокойно отношусь к нему.

Допив виски, Дракс отправляется наверх на поиски Джонса, но не находит его. Возвращаясь к столу, он обменивается несколькими словами с одним из матросов с «Земблы». Когда Дракс уже садится за столик, тот что-то кричит ему вслед, но гарпунер не обращает на него внимания.

– Не начинай, а? – говорит Кэвендиш.

В ответ Дракс лишь пожимает плечами.

Скрипачи начинают играть шотландскую плясовую. Самнер смотрит, как чумазые и неуклюжие танцоры, притопывая, кружатся по залу. Он вспоминает, как танцевал польку в Фирозпуре[31], еще до Восстания, вспоминает влажную духоту бальной залы полковника и удушливый аромат манильских сигар, рисовой пудры и розовой воды. Музыка меняется, и кое-кто из проституток присаживается отдохнуть или остается стоять, согнувшись и уперев руки в колени, чтобы перевести дыхание.

Дракс облизывает губы, поднимается с места и направляется в другой конец комнаты. Протискиваясь между столами, он наконец останавливается перед матросом, с которым несколько минут назад у него вышла размолвка. На мгновение гарпунер замирает, а потом наклоняется и шепчет оскорбительные непристойности тому на ухо. Матрос резко разворачивается к нему, и Дракс дважды бьет его в лицо. Он уже замахивается, чтобы нанести третий удар, но тут на него наваливаются товарищи матроса.

Музыка останавливается. Из дальнего угла доносятся крики, проклятия, треск ломающейся мебели и звон разбитого стекла. Кэвендиш бросается на помощь, но его тут же сбивают на пол. Силы неравны – двое против шестерых. Самнер, наблюдая за дракой, предпочел бы остаться в стороне – он – врач, а не буян-дебошир, – но он умеет считать и понимает, в чем состоит его долг. Отставив в сторону стакан с портером, он направляется в дальний угол комнаты.

Часом позже Дракс, со сбитыми костяшками пальцев и ноющим членом, благоухающий виски, везет на шлюпке уменьшившуюся компанию обратно на «Добровольца». Джонса и Блэка с ними нет, стонущий Самнер свернулся клубочком на корме, а рядом с ним лежит и громко храпит Кэвендиш. Над ними раскинулось безлунное небо, а за бортом плещется вода цвета чернил. Если бы не огни на китобое и мерцающее пятнышками света побережье, они бы вообще ничего не видели – их окружала бы кромешная тьма. Дракс подается вперед, после чего откидывается назад. Он чувствует, как вода всей тяжестью налегает на весла, а затем ослабляет хватку.

Когда они причаливают к кораблю, Дракс будит Кэвендиша. Вдвоем они взваливают Самнера на палубу, а потом стаскивают врача вниз, к его каюте. Дверь ее заперта, и им приходится обшарить кармашки его жилетки в поисках ключа. Они кладут его на койку и стаскивают с него сапоги.

– Похоже, этому бедолаге нужен врач, – говорит Кэвендиш.

Дракс пропускает его слова мимо ушей. В кармане жилетки Самнера он обнаружил два ключа и теперь спрашивает себя, а какой же замок отпирает второй из них. Оглядев каюту, он замечает запертый на висячий замок сундук, который притаился под койкой рядом с медицинской аптечкой. Присев на корточки, он пробует его пальцем.

– Что ты делаешь? – спрашивает у него Кэвендиш.

Дракс показывает ему второй ключ. Кэвендиш хмыкает и вытирает свежую кровь, сочащуюся из разбитой губы.

– Скорее всего, там ничего нет, – говорит он. – Обычное дерьмо.

Дракс вытаскивает сундучок из-под койки, открывает замок вторым ключом и начинает рыться в его содержимом. Он вынимает из сундучка парусиновые брюки, вязаный подшлемник и томик «Илиады» в дешевом переплете. Затем он находит тоненькую шкатулку красного дерева и открывает ее.

Кэвендиш негромко присвистывает.

– Трубка для курения опиума, – замечает он. – Так-так.

Дракс берет трубку двумя пальцами, несколько мгновений внимательно рассматривает ее, нюхает мундштук и кладет обратно.

– Это не то, – говорит он.

– Что не то?

Гарпунер вынимает пару резиновых сапог, коробочку с акварельными красками, комплект чистого белья, шерстяную нательную фуфайку, три фланелевые рубашки и бритвенный прибор. Самнер переворачивается на бок и протяжно стонет. Двое мужчин замирают и глядят на него.

– Посмотри на самом дне, – говорит Кэвендиш. – Там может быть спрятано что-нибудь ценное.

Дракс запускает руку поглубже в сундучок и начинает рыться в нем. Кэвендиш зевает, после чего принимается оттирать горчичное пятно на обшлаге своего бушлата.

– Ну что, есть что-нибудь? – спрашивает он.

Дракс не отвечает. Сунув вторую руку в сундук, он достает оттуда потрепанный конверт, вынимает из него какой-то документ и протягивает его Кэвендишу, чтобы тот прочел его.

– Бумаги о демобилизации из армии, – говорит Кэвендиш, а затем, после небольшой паузы, добавляет: – Самнер был осужден военно-полевым судом. Его лишили пенсии и вышвырнули вон без гроша в кармане.

– За что?

Кэвендиш качает головой.

Дракс встряхивает конверт, после чего переворачивает его. Оттуда выпадает золотой перстень с двумя крупными алмазами.

– Стразы, – говорит Кэвендиш. – Наверняка.

К переборке над койкой, над головой Самнера, латунными уголками прикреплено зеркало со скошенными краями, немое свидетельство тщеславия предыдущего обитателя каюты. Дракс берет перстень, облизывает его и проводит камнем по поверхности стекла. Кэвендиш наблюдает за ним, после чего подается вперед и пристально вглядывается в получившуюся царапину – длинную, серую и волнистую, словно волосинку, вырванную из лысого черепа древней старухи. Послюнив указательный палец, он стирает со стекла мельчайшую крошку, чтобы лучше оценить глубину царапины, затем кивает головой. Обменявшись настороженными взглядами, оба мужчины смотрят на Самнера, который шумно дышит через нос и, похоже, забылся тяжелым сном.

– Индусское барахло из Дели, – говорит Кэвендиш. – Лживый ублюдок. Но почему не продать его?

– Хранит на всякий случай, – поясняет Дракс с таким видом, словно ответ ему очевиден. – Он полагает, что таким образом подстраховался.

Кэвендиш смеется и качает головой, словно изумляясь подобной невероятной глупости.

– Китобойный промысел – опасное занятие, – сообщает он. – Не всем бедолагам суждено вернуться домой, и с этим ничего не поделаешь.

Дракс кивает, и Кэвендиш продолжает:

– А если на борту с кем-либо случается несчастье, то именно в обязанности первого помощника входит распорядиться его вещами к выгоде несчастной вдовы. Или я неправ?

Дракс качает головой.

– Ты совершенно прав, – говорит он. – Но только не здесь. Не в Лервике.

– Нет, конечно, черт тебя побери. Я еще не окончательно спятил. Конечно, не здесь.

Дракс сует обратно в конверт бумаги о демобилизации из армии и перстень, затем прячет его на дно сундучка, а сверху в обратном порядке раскладывает вещи так, как они лежали раньше. Со щелчком закрыв замок, он толчком ноги задвигает сундучок на прежнее место под койкой.

– Не забудь про ключи, – напоминает ему Кэвендиш.

Дракс вкладывает ключи в карман жилетки Самнера, и оба выходят из каюты судового врача в коридор, где и приостанавливаются на мгновение перед тем, как расстаться.

– Как ты полагаешь, Браунли знает об этом? – спрашивает у Дракса Кэвендиш.

Тот в ответ качает головой.

– Об этом никто не знает, кроме нас, – отвечает он. – Только ты и я.

Глава 5

Из Лервика они долго плывут на север сквозь туман и дождь со снегом, когда долгие дни не приносят ни улучшения погоды, ни облегчения, а небо и море сплетаются в призрачную, сырую и взбаламученную взвесь. Самнер остается в своей каюте. Его без конца тошнит, и он не может ни читать, ни писать, спрашивая себя, что же он с собой сотворил. Дважды на них обрушивается шторм с востока. Натянутые канаты стонут, как живые, и корабль то проваливается меж огромными, стального цвета валами разбушевавшегося моря, то снова взбирается на них. На одиннадцатый день погода успокаивается, и они встречают морской лед, точнее, отдельные невысокие глыбы айсбергов длиной в несколько ярдов, поднимающиеся и опускающиеся на мелкой ряби. В воздухе резко похолодало, но небо проясняется, и вдали уже виден вулканический нарыв острова Ян-Майен. На палубу вытаскиваются матросские мешки со снаряжением, и начинается раздача черного пороха, капсюлей и ружей. Экипаж отливает пули и затачивает ножи, готовясь к охоте на котиков. Через два дня они впервые замечают большое стадо котиков, и на рассвете следующего дня спускают на воду шлюпки.

На льду Дракс работает в одиночку, двигаясь взад и вперед, словно челнок, переходя от одной группы котиков к другой, стреляя из ружья или орудуя дубинкой. Молодые котики пронзительно кричат при виде него и пытаются уползти, но они слишком глупы и медлительны, чтобы спастись. В животных постарше он всаживает по пуле. Убив котика, он переворачивает его, делает круговые надрезы вокруг задних ласт и взрезает тушу от шеи до гениталий. Затем он просовывает нож между мясом и ворванью и начинает отделять наружные слои. Закончив, гарпунер привязывает снятую шкуру к веревке, которую тащит за собой, оставляя окровавленную тушу, словно жуткий зародыш, на снегу, где его расклюют чайки или сожрут медвежата. Уже через несколько часов такой охоты ледяное поле забрызгано кровью и напоминает фартук мясника на бойне, а каждая из пяти шлюпок доверху нагружена отвратительно воняющими грудами котиковых шкур. Браунли подает своим людям команду возвращаться. Дракс последним переваливает в вельбот свой груз, потягивается, разминая мышцы, а потом наклоняется и споласкивает свой фленшерный нож и дубинку в соленой воде, смывая потеки крови и куски мозгового вещества.

Когда кровоточащие шкуры поднимают лебедкой на палубу, Браунли пересчитывает их и мысленно прикидывает барыш. По его расчетам, выходит, что четыре сотни шкур дадут примерно девять тонн жира, а при удаче каждая тонна может принести до сорока фунтов. Итак, начало положено, но теперь главное – не останавливаться. Котики в стаде начинают разбегаться, а в широких просветах ледяных полей уже собралась флотилия других китобоев – голландских, норвежских, шотландских и английских, которые сражаются за один и тот же приз. Пока не наступила темнота, капитан поднимается с подзорной трубой в «воронье гнездо»[32] и выбирает наиболее благоприятное место для завтрашней охоты. В этом году стадо котиков необычайно велико, а сквозь ледяные поля, неровные и неодинаковой толщины, все еще может пройти корабль. Будь у него мало-мальски опытный экипаж, он легко взял бы пятьдесят тонн, но даже с этой немногочисленной бандой убогих засранцев, которых всучил ему Бакстер, капитан рассчитывает взять тонн тридцать, пожалуй, даже тридцать пять. Завтра он отправит на охоту еще один вельбот, решает он, шестой. Все ублюдки, способные дышать и держать ружье, отправятся на лед убивать котиков.

Светает уже в четыре часа утра, и они вновь спускают на воду шлюпки. Самнер сидит в шестой, вместе с Кэвендишем, судовым буфетчиком, юнгой и еще несколькими самыми злостными симулянтами. Снаружи ударил восемнадцатиградусный мороз, дует легкий ветер, а море цветом и консистенцией весьма походит на снеговую кашу на тротуарах Лондона. Самнер, боясь обморожения, надевает свое кавалерийское кепи и теплый вязаный шарф, а ружье зажимает между коленей. Пройдя около получаса на веслах на юго-восток, они замечают на льду темное пятно неподалеку. Котики. Они выбрасывают на лед якорь, привязывают шлюпку и высаживаются. Кэвендиш, насвистывая мотивчик «Красотки из Ричмонд-Хилл»[33], возглавляет процессию, а остальные идут за ним, растянувшись неровной цепочкой. Оказавшись в шестидесяти ярдах от котиков, они окружают их и начинают стрелять, убив трех матерых секачей и шестерых детенышей, но остальным удается удрать целыми и невредимыми. Кэвендиш сплевывает и перезаряжает ружье, а потом взбирается на гряду торосов, чтобы осмотреться.

– Они вон там, – кричит он своим спутникам, показывая в разные стороны, – и вон там, и вон там тоже.

Юнга остается на месте, чтобы освежевать убитых котиков, а остальные разделяются. Самнер идет на восток. Сквозь непрестанное потрескивание и скрип движущегося льда до него время от времени доносится отдаленный грохот выстрелов. Он убивает еще двух котиков и свежует их, насколько у него хватает умения и ловкости. Прорезав в шкурах отверстия, он продевает в них конец, связывает их вместе, перебрасывает веревку через плечо и направляется в обратный путь.

К обеду он убивает еще шестерых животных, и теперь от вельбота его отделяет около мили широких, движущихся льдин, по которым он тащит за собой сотню фунтов окровавленных шкур. От усталости перед глазами у него все плывет. Веревка натерла ему плечи, и они горят как в огне, а морозный воздух обжигает легкие. Подняв голову, в сотне ярдов впереди он замечает Кэвендиша, а справа видит фигуру еще одного человека в темной одежде, который тоже идет в том же направлении, волоча за собой шкуры. Он окликает их, но ветер подхватывает и уносит его голос, так что ни один из них даже не смотрит в его сторону. Самнер двигается дальше, представляя себе тепло и уют своей каюты и думая о пяти пузатых бутылочках с опиумом, выстроившихся в медицинской аптечке, как солдаты на параде. Каждый вечер после ужина он принимает двадцать один гран лауданума. Остальные члены экипажа полагают, что он совершенствует свой греческий, тогда как врач, пока они играют в криббедж или треплются о погоде, лежит на койке, погрузившись в состояние неописуемого и неслыханного блаженства. В такие мгновения он может быть везде и нигде. Разум его странствует по пространству и времени, навещая места, где ему довелось побывать, – Голуэй, Лакхнау, Белфаст, Лондон, Бомбей, – минута растягивается на целый час, а десятилетия проносятся мимо в один миг. Иногда он спрашивает себя, уж не мираж ли опиум, а потом задается вопросом, что, быть может, как раз мир вокруг, мир крови и страданий, скуки и хлопот, и является миражом и выдумкой? Ведь совершенно ясно, что оба эти мира не могут быть реальными и правдивыми одновременно.

Доковыляв до полыньи между двумя льдинами шириной в ярд, Самнер на мгновение останавливается. Перебросив конец веревки на другую сторону, он отступает на шаг и изготавливается к короткому прыжку. Пошел снег, и снежная круговерть окутала его непроницаемой пеленой, больно жаля в лицо и грудь. По опыту он уже знает, что лучше отталкиваться больной ногой, а приземляться на здоровую. Сначала он делает крохотный шажок, а потом побольше. Согнув колено, Самнер устремляется вперед и вверх, но его опорная нога поскальзывается на льду: вместо того, чтобы легко перепрыгнуть полынью, он нелепо, словно клоун – головой вперед, размахивая руками, – валится в черную ледяную воду.

На один долгий и жуткий миг он погружается с головой, ничего не видя вокруг. Судорожно работая руками, он всплывает на поверхность и хватается за кромку льда. От страшного холода у него мгновенно перехватывает дыхание; в ушах ревет кровь, и он отчаянно хватает воздух широко раскрытым ртом. Ухватившись за ледяную кромку второй рукой, он пытается подтянуться и вылезти из воды, но у него ничего не получается. Лед слишком скользкий, а руки ослабели после того, как он все утро таскал за собой тяжелые шкуры. Вода доходит ему до шеи, а снегопад усиливается. Он слышит, как льдины вокруг потрескивают и стонут, покачиваясь на мелкой волне. Если ледяные поля сдвинутся, Самнер знает, что они раздавят его. А если он пробудет в воде чересчур долго, то потеряет сознание и утонет.

Он вновь хватается за кромку льда и пытается подтянуться на руках. На несколько мгновений он замирает в неподвижной агонии, в хрупком равновесии, не в силах ни вылезти на льдину, ни свалиться обратно в полынью, но вот пальцы его соскальзывают с кромки, и он обрушивается в промоину. Соленая вода попадает ему в рот и нос; отплевываясь и фыркая, он принимается судорожно работать ногами, чтобы остаться на плаву. Намокшая одежда тянет его на дно. Живот и пах у него уже окоченели, а ноги начинают терять чувствительность. Где, мать его за ногу, этот Кэвендиш? – думает он. Ведь первый помощник наверняка видел, как он поскользнулся и упал. Он кричит, призывая на помощь, потом кричит еще раз, но вокруг по-прежнему никого нет. Он остается один. Самнер легко может дотянуться до веревки, но понимает, что шкуры на другом конце недостаточно тяжелы, чтобы выдержать его вес. Он должен выбраться из воды сам.

Он в третий раз хватается за кромку льда и, бешено работая ногами, пытается вылезти на лед. Он упирается в лед сначала правым локтем, потом левой ладонью. Локоть его зарывается в снег, и, задыхаясь и давясь стоном от нечеловеческих усилий, он заставляет себя подтянуться, так что сначала подбородок и шея, а потом и верхняя часть груди поднимаются над кромкой льдины. Изо всех сил цепляясь за лед левой ладонью и используя локоть в качестве точки опоры, он выигрывает еще дюйм или два. На какой-то миг он даже верит, что чаша весов качнулась в его сторону и что вот сейчас он победит, но не успевает эта мысль прийти ему в голову, как льдина, на которую он опирается, совершает неожиданный рывок в сторону, его правый локоть соскальзывает, и он подбородком сильно ударяется об острую кромку. Несколько мгновений он тупо смотрит в белесое, расчерченное метелью небо, после чего, оглушенный и беспомощный, соскальзывает обратно в темную и стылую воду.

Глава 6

Браунли снится сон, в котором он пьет кровь из старого полуботинка. Это кровь О’Нейла, но ведь О’Нейл умер от холода и оттого, что пил соленую морскую воду. Они передают башмак по кругу, и каждый из мужчин с содроганием пьет ее. Кровь теплая и пятнает их губы и зубы, как вино. Какого черта, думает Браунли, какого черта. Человек должен жить, пусть всего лишний час или даже лишнюю минуту. А что еще им остается? Он знает, что в трюме плавают бочонки с хлебом и пивом, но ни у кого не хватает сил или ловкости, чтобы добраться до них. Будь у них больше времени – но тогда в темноте творился настоящий ад. В трюме плескалось уже двенадцать футов воды, и через четверть часа над беснующимися волнами виднелась лишь правая скула корабля. О’Нейл мертв, но кровь его еще теплая. Последний из собравшихся облизывает стельку и трет пальцами подпяточник. Цвет поистине поразителен. Весь мир вокруг окрасился в серые, черные или коричневые тона, но только не кровь. Какая неожиданная удача, думает Браунли и произносит свои мысли вслух: «Какая неожиданная удача». Люди смотрят на него, а он оборачивается к судовому врачу и отдает распоряжения. Он чувствует, как кровь О’Нейла стекает по пищеводу в желудок, согревая его и давая ему новую жизнь. Судовой врач пускает им всем кровь, а последним проделывает то же самое с собой. Кое-кто из мужчин смешивает собственную кровь с мукой, чтобы получилось тесто, другие же жадно глотают ее, словно пьяницы, прямо из башмака. Это не грех, говорит он себе, грехи остались в прошлом, а сейчас есть лишь кровь, вода и лед; есть лишь только жизнь и смерть, да серо-зеленое безумие между ними. Он не умрет, говорит он себе, ни сейчас и никогда. Если его одолеет жажда, он станет пить собственную кровь; проголодавшись, он будет питаться собственной плотью. Столь роскошное угощение сделает его огромным и сильным, и он заполонит собою пустое небо.

Глава 7

Когда Блэк находит Самнера, тот выглядит уже мертвым. Тело его застряло в узкой щели между двумя льдинами; голова его и плечи торчат над водой, а вот все остальное скрывается под ее поверхностью. Лицо его заливает смертельная бледность, если не считать губ, выделяющихся на нем темной, неестественной синевой. Дышит ли он вообще? Блэк наклоняется, чтобы проверить, но не может этого сделать – ветер завывает чересчур громко, да и лед вокруг подрагивает и движется со стонами и скрежетом. Такое впечатление, что судовой врач буквально вмерз в него, сам превратившись в ледышку. Блэк снимает с плеча веревку для перетаскивания котиковых шкур и продевает ее Самнеру под мышки, завязывая узлом на груди. Он сомневается, что сумеет вытащить его в одиночку, но все равно предпринимает отчаянную попытку. Для начала он рывком направляет тело доктора в сторону, чтобы выдернуть его из трещины, после чего, упершись каблуками в снег, изо всех сил тянет его на себя. Окоченевшее и негнущееся тело Самнера подается с поразительной легкостью, словно море вовсе не собирается забирать его себе. Блэк выпускает веревку из рук и бросается вперед, хватая Самнера за насквозь промокшие эполеты его тяжелой шинели и вытаскивая на лед. Перевернув доктора на спину, он дважды ладонью хлопает того по щекам. Самнер никак не реагирует на подобное обращение. Блэк ударяет его сильнее. Одно веко доктора вздрагивает и приподнимается.

– Боже милосердный, вы еще живы, – восклицает Блэк.

Он два раза подряд быстро стреляет из ружья в воздух. Через десять минут к нему подходит Отто вместе с еще двумя матросами из поисковой партии. Вчетвером они берут доктора за руки и ноги и со всей возможной быстротой несут к кораблю. Его намокшая одежда на холодном арктическом ветру промерзла до хруста, и им кажется, будто они тащат не живого человека, а некий тяжеленный предмет мебели. Когда они добираются до корабля, Самнера поднимают на борт на талях и укладывают на палубу. Браунли смотрит на него сверху вниз.

– Бедный ублюдок еще дышит? – спрашивает он.

Блэк кивает, и Браунли изумленно качает головой.

Его опускают в люк и заносят в кают-компанию, где огромными ножницами срезают с него промерзшую одежду. Блэк подбрасывает в плиту угля и просит кока вскипятить воды. Они растирают его ледяную кожу гусиным жиром и закутывают его в полотенца, смоченные горячей водой. Но он по-прежнему не шевелится и не произносит ни слова; он еще жив, но пребывает в коматозном состоянии. Блэк остается подле него; остальные члены экипажа время от времени заходят в каюту, чтобы взглянуть на доктора или предложить дельный совет. Примерно около полуночи веки его начинают трепетать и глаза на мгновение распахиваются; ему дают бренди, которым он давится, выкашливая вместе с ним и струйку темно-коричневой крови. Экипаж уверен, что до утра он не протянет. Но на рассвете, обнаружив, что он еще дышит, его переносят из кают-компании в его собственную каюту.

Придя в себя, Самнер поначалу решает, что он опять оказался в Индии и лежит в духоте своей палатки на горе над Дели, а тяжелые удары льдин в киль «Добровольца» – это гул от разрывов артиллерийских ядер, обстреливающих передовые пикеты и бастионы. На мгновение ему кажется, что с ним еще не произошло ничего ужасного или непоправимого и он, как бы невероятно это ни звучало, получил второй шанс. Он закрывает глаза и снова засыпает. Открыв их вновь часом позже, он видит, что у его койки стоит Блэк и смотрит на него сверху вниз.

– Вы можете говорить? – спрашивает у него второй помощник.

Самнер несколько мгновений молча глядит на него, после чего отрицательно качает головой. Блэк помогает ему сесть и начинает кормить бульоном из чайной чашки. Вкус и тепло бульона кажутся Самнеру нестерпимыми. Уже после пары ложек он закрывает рот, позволяя горячей жидкости сбежать по подбородку ему на грудь.

– По всем канонам вы уже давно должны были умереть, – сообщает ему Блэк. – В гребаной воде вы пробыли три часа. Ни один нормальный человек не выдержал бы такого купания.

Кончик носа у Самнера и кожа под глазами почернели от обморожения. Он не может вспомнить ни льда, ни холода, ни страшной зеленоватой воды, зато прекрасно помнит, как перед тем, когда с ним случилось то, что случилось, он поднял голову и увидел, что небо над ним расчертили миллионы снежинок.

– Лауданум, – хрипит он.

И с надеждой смотрит на Блэка.

– Вы хотите мне что-то сказать? – спрашивает Блэк и наклоняется к нему.

– Лауданум, – повторяет Самнер, – чтобы унять боль.

Блэк кивает и достает медицинскую аптечку. Смешав опиум с ромом, он помогает доктору выпить снадобье. Оно обжигает Самнеру горло, и на мгновение тому кажется, что вот сейчас его стошнит, но каким-то образом ему удается подавить рвотный позыв. Разговор, пусть даже недолгий, утомляет его, тем более что он не понимает, кто он такой и где находится (хотя ему уже ясно, что он не в Индии). Содрогнувшись всем телом, он начинает молча плакать. Блэк вновь укладывает его на койку и укрывает грубым шерстяным одеялом.

Тем же вечером, за ужином в кают-компании, Блэк сообщает остальным, что судовой врач, кажется, пошел на поправку.

– Вот и отлично, – говорит Браунли, – но о шестом вельботе с этого момента можно забыть. Я не хочу, чтобы мою совесть тревожила смерть еще одного засранца.

– Это всего лишь несчастный случай, – холодно роняет Кэвендиш. – Он поскользнулся на льду в снежную бурю и упал в воду. Такое может случиться с каждым.

– Если хотите знать мое мнение, ему очень повезло, – сообщает Дракс. – Этот засранец должен был по праву утонуть или оказаться раздавленным льдами. Уже через десять минут нахождения в такой воде человеческая кровь густеет, а сердце останавливается, но врач каким-то чудом до сих пор жив. Наверное, родился в гребаной рубашке.

– В рубашке? – переспрашивает Блэк.

Браунли выставляет руку ладонью вперед.

– В рубашке или нет, – объявляет он, – но с этого момента я приказываю забыть о шестом вельботе. И пока мы, морские волки, будем охотиться на рыбу, врач будет оставаться в безопасности своей каюты, читать Гомера, оттягивать свой член или заниматься всем остальным, что взбредет ему в башку.

Кэвендиш выразительно закатывает глаза.

– Везет же некоторым, – говорит он.

Браунли окидывает его гневным взглядом.

– У врача имеются на судне свои обязанности, Кэвендиш, а у вас – свои. И все, закончим на этом.

Дракс и Кэвендиш вновь встречаются в полночь, во время смены вахты. Первый помощник отводит гарпунера в сторонку и настороженно оглядывается по сторонам, прежде чем заговорить.

– Собственно, он еще может откинуть копыта, – говорит он. – Ты видел, как он выглядит?

– На мой взгляд, он выглядит как ублюдок, которого трудно прикончить, – отвечает Дракс.

– Да, он гребаный везунчик, этого у него не отнять.

– Тебе надо было всадить ему пулю в башку, когда у тебя была такая возможность.

Кэвендиш в ответ лишь качает головой и умолкает, ожидая, пока мимо не пройдет один из шетландцев.

– Это бы не выгорело, – говорит он. – Браунли готов пылинки с него сдувать, да и Блэк тоже.

Дракс отворачивается, раскуривая трубку. В небе над их головами оживают перемигивающиеся звезды; снасти такелажа и доски палубы покрыты слоем иссиня-черного льда.

– Ладно. Сколько, по-твоему, может стоить его перстень? – интересуется Кэвендиш. – По моим прикидкам, никак не меньше двадцати гиней, может, даже двадцать пять.

Но Дракс лишь качает головой и презрительно фыркает, словно полагает, будто отвечать на такой вопрос ниже его достоинства.

– Это не твой перстень, – говорит он.

– И не Самнера тоже. Я бы сказал, что он принадлежит тому, в чьих руках окажется.

Дракс оборачивается к Кэвендишу и согласно кивает.

– Вот тут ты прав, – говорит он. – Так оно и есть.

* * *

В темноте каюты, придавленный тяжестью шерстяных одеял и медвежьих шкур, Самнер, трясущийся в лихорадке и слабый, как ребенок, спит, пробуждается и вновь засыпает. Пока корабль идет на северо-запад сквозь туман, бесконечный моросящий дождь и сильную зыбь, отягощенный двухфутовым слоем льда, который моряки скалывают шилом для заплетки каната и деревянными молотками, отравленный опиумом мозг Самнера снимается с якоря и невозбранно скользит то назад, то вбок по текучим и переменчивым пейзажам кошмаров, столь же пугающим и бурлящим неназываемой жизнью, как и зеленоватые воды Арктики, плещущие всего лишь в двенадцати дюймах деревянной обшивки от его головы. Он может оказаться где угодно, но мысли его, подобно железным опилкам, стремящимся к магниту, неизменно возвращаются в одно и то же место.

К желтому зданию позади теннисного корта, к ужасному шуму и вони мяса и экскрементов, напоминающим бойню или сцену из ада. К ежечасно прибывающим носилкам, на которых лежат по трое или четверо убитых и раненых. К изуродованным и разорванным трупам молодых людей, небрежно сваленных в соседнем флигеле. К мечущимся раненым и крикам умирающих. К ампутированным конечностям, со стуком падающим в металлические поддоны. К бесконечному скрежету стали, словно на лесопилке или мастерской, вгрызающейся в кость. К полу, мокрому и скользкому от пролитой крови, к нескончаемой жаре, глухим раскатам и сотрясениям артиллерийских разрывов и к тучам черных мух, которые облепляют все вокруг без разбора и остановки, лезущим в глаза, уши, рты и открытые раны. К ужасающей грязи, к стонам и мольбам, к крови, дерьму и бесконечной боли.

Самнер работает все утро, зондируя, отпиливая и зашивая, пока у него не начинается головокружение от хлороформа, а к горлу не подкатывает тошнота от ощущения, что он угодил на кровавую скотобойню. Обстановка вокруг гораздо хуже той, что он когда-либо мог вообразить себе в самых отвратительных кошмарах. Мужчин, которых всего несколько часов тому он видел весело смеющимися и балагурящими на кряже, теперь привозят к нему по частям. Он должен исполнять свой долг, говорит он себе, и потому обязан работать со всем усердием. Это все, что он может сделать сейчас, поскольку большее – уже не в силах человеческих. Подобно ему, другие младшие хирурги – Уилки и О’Доуд – уже взмокли от пота и работают по локоть в крови. Стоит только завершиться одной хирургической операции, как начинается другая. Прайс, санитар, проверяет носилки в момент прибытия, оттаскивает в сторону тех, кто уже скончался, а раненых распределяет в порядке живой очереди. Корбин, главный хирург и начальник медицинской службы, решает, какие конечности следует ампутировать немедленно, а какие можно еще сохранить. Он служил в составе Колдстримского гвардейского полка под Инкерманом с винтовкой в одной руке и скальпелем в другой, когда за десять часов погибли две тысячи солдат. На усах у него повисли брызги крови. Чтобы отбить омерзительный запах, он жует корневища маранты[34]. Это все ерунда, говорит он остальным; это еще не самое страшное. Они режут, пилят и зондируют, ища мушкетные пули. Они потеют и ругаются на чем свет стоит, а еще их постоянно подташнивает из-за жары. Раненые все время требуют воды, но ее не хватает, чтобы утолить их жажду, непристойную и омерзительную, их требования становятся невыносимыми, но Самнеру приходится выслушивать их, потому что он должен продолжать делать свое дело, насколько у него достанет сил. У него нет времени на гнев, отвращение или страх, как нет ни времени, ни сил отвлекаться на что-либо еще, кроме работы.

Ближе к вечеру, часам к трем или четырем пополудни, сражение начинает стихать и поток раненых сначала уменьшается, а потом и прекращается вовсе. Поговаривают, что британские войска наткнулись на огромные винные склады неподалеку от Лахорских ворот и упились до бесчувствия. Но, какой бы ни была причина, наступление останавливается, и впервые за много часов у Корбина и его помощников появляется возможность оторваться от работы и перевести дух. Им привозят корзины с едой и бутыли с водой, а некоторых раненых переводят в полковые госпитали на кряже. Самнер, смыв с себя кровь и пообедав тарелкой холодного мяса с хлебом, ложится на походную койку и засыпает. Его будят сердитые возгласы. В дверях полевого госпиталя появляется мужчина в тюрбане с раненым ребенком на руках; он просит помощи, а О’Доуд и Уилки яростно отказывают ему в этом.

– Уведите его отсюда, – говорит Уилки, – пока я не всадил в него пулю.

О’Доуд подхватывает стоящую в углу комнаты саблю и делает вид, будто собирается вынуть ее из ножен. Но мужчина не трогается с места. К ним подходит Корбин и приказывает О’Доуду успокоиться. Быстро осмотрев ребенка, он качает головой.

– Ранение слишком серьезное, – говорит он. – Раздроблена кость. Он долго не проживет.

– Но вы можете отрезать ее, – настаивает мужчина.

– Вам нужен одноногий сын? – спрашивает Уилки.

Мужчина не отвечает, и Корбин вновь качает головой.

– Мы ничем не можем вам помочь, – говорит он. – Здесь госпиталь, и мы лечим только солдат.

– Британских солдат, – уточняет Уилки.

Но мужчина не выказывает ни малейшего намерения уйти. Из раздробленной ноги мальчика сочится кровь и капает на свежевымытый пол. Над их головами по-прежнему с жужжанием кружатся тучи мух, а время от времени то один раненый солдат, то другой стонут или зовут на помощь.

– Но вы же ничем не заняты, – говорит мужчина, оглядываясь по сторонам. – Сейчас у вас есть время.

– Мы ничем не можем вам помочь, – повторяет Корбин. – Вы должны уйти.

– Я – не сипай, – заявляет мужчина. – Меня зовут Хамид. Я – слуга. Я работаю на Фарука, ростовщика.

– Почему же вы до сих пор остаетесь в городе? Почему не бежали вместе со всеми еще до начала штурма?

– Я обязан защитить дом своего господина и то, что в нем находится.

О’Доуд качает головой и смеется.

– Он бессовестный лжец, – говорит младший хирург. – Любой, кто остался в городе, – предатель по определению и заслуживает того, чтобы его повесили.

– Что там с ребенком? – спрашивает Самнер.

Остальные оборачиваются и смотрят на него.

– Мальчик – это потери, неизбежные на войне, – отвечает Корбин. – И мы вовсе не обязаны оказывать помощь отпрыскам наших врагов.

– Я – не ваш враг, – возражает мужчина.

– Это вы так говорите.

Мужчина с надеждой оборачивается к Самнеру. Тот вновь садится на койке и раскуривает трубку. Детская кровь продолжает монотонно капать на пол.

– Я могу показать вам, где спрятаны сокровища, – говорит мужчина. – Если вы поможете мне сейчас, то я покажу вам, где они зарыты.

– Какие еще сокровища? – интересуется Уилки. – И сколько их?

– Два раза по сто тысяч рупий, – отвечает мужчина. – Золото и драгоценные камни. Вот, взгляните сами.

Он осторожно укладывает ребенка на разборный стол на козлах, вынимает из-за пазухи туники небольшой мешочек козлиной кожи и протягивает его Корбину, который принимает и развязывает его. Высыпав монеты на ладонь, он несколько мгновений рассматривает их, задумчиво трогает пальцем и передает Уилки.

– Там еще много таких, – говорит мужчина. – Очень много.

– И где же зарыто это сокровище? – спрашивает Корбин. – Далеко отсюда?

– Нет, не далеко. Очень близко. Я могу показать, где именно.

Уилки передает монеты О’Доуду, а тот, в свою очередь, передает их Самнеру. Монеты теплые и гладкие на ощупь. Кромки у них не обработаны, а поверхность украшает элегантный росчерк арабской вязи.

– Вы ведь не поверили ему? – говорит Уилки.

– Сколько там еще таких же? – спрашивает Корбин. – Сто? Двести?

– Я же говорил вам – две тысячи, – отвечает мужчина. – Мой господин – очень известный ростовщик. Я сам закопал их перед тем, как он бежал.

Корбин подходит к мальчику и снимает у него с ноги пропитавшуюся кровью повязку, а потом наклоняется и нюхает открытую рану.

– Мы можем отнять ее по бедро, – сообщает он. – Но, скорее всего, он все равно умрет.

– Вы сделаете это прямо сейчас?

– Нет, не сейчас. Когда ты вернешься со всеми сокровищами.

Мужчина выглядит несчастным, но согласно кивает, а потом наклоняется к мальчику и что-то шепчет ему.

– Вы втроем пойдете с ним, – говорит Корбин, – и захватите с собой и Прайса заодно. Не забудьте оружие, а если вам что-нибудь покажется подозрительным, застрелите ублюдка и немедленно возвращайтесь. Я останусь здесь с мальчишкой.

На несколько мгновений все застывают на месте. Корбин смотрит на них в упор.

– Разделим все на четыре равные доли, а десятую часть каждой получит Прайс, – говорит он. – То, о чем никогда не узнают агенты по сбору сокровищ, не может им повредить.

Они покидают полевой госпиталь и входят в город через дымящиеся остатки Кашмирских ворот. Им приходится перелезать через груды каменной и кирпичной кладки, пробираться мимо дымящихся трупов, которые уже обнюхивают и начинают обгрызать бродячие собаки. Над их головами хлопают бахромчатыми крыльями и недовольно кричат стервятники, да с шипением проносятся и взрываются бомбы мортир. В воздухе висит резкий запах кордита[35] и горелой плоти, а издалека временами доносятся звуки мушкетной пальбы. Они пробираются по узким, полуразрушенным улочкам, заваленным обломками мебели, выпотрошенными тушами животных и брошенным оружием. Самнеру кажется, будто за каждой баррикадой и бойницей притаились сипаи, готовые выстрелить в них. Он думает, что риск, на который они пошли, слишком велик и что само сокровище, скорее всего, – лишь досужая выдумка, но при этом понимает, что было бы несусветной глупостью отказать такому человеку, как Корбин. В британской армии сильны родственные и дружеские связи, и тот, кто хочет подняться по карьерной лестнице, должен быть осторожен в выборе друзей. А таковые имеются у Корбина в Совете медицинской службы, а его шурин занимает должность инспектора госпиталей. Да, конечно, сам он – скучен и хвастлив, но будет совсем неплохо, если их свяжет общая тайна и некоторое количество трофеев, полученных незаконным путем. Быть может, думает Самнер, это поможет ему перевестись из 61-го полка в какую-нибудь более престижную часть. Правда, только в том случае, если сокровища действительно существуют.

Они сворачивают за угол и натыкаются на орудийную позицию и шумную компанию пьяных пехотинцев. Один из них играет на аккордеоне, а другой, сняв штаны, испражняется в деревянное ведро; повсюду валяются пустые бутылки из-под бренди.

– Стой! Кто идет? – окликает их один из солдат.

– Военные врачи, – отзывается Уилки. – Кому-нибудь требуется медицинская помощь?

Солдаты переглядываются и начинают смеяться.

– Нужно осмотреть голову Коттеслоу – вон ему, – говорит один из них.

– Где ваши офицеры?

Тот же самый солдат поднимается на ноги и, прищурившись, нетвердой походкой направляется к ним. Остановившись в паре футов от них, он выразительно сплевывает. Форма на нем порвана, пропахла пороховым дымом и пропитана кровью. От него пахнет рвотой, мочой и пивом.

– Убиты, – отвечает он. – Все до единого.

Уилки медленно кивает и смотрит в дальний конец улицы, поверх артиллерийских укреплений.

– А где же враг? – вопрошает он. – Он близко?

– Достаточно близко, – отвечает солдат. – Если вы взглянете вон туда, он, быть может, даже пошлет вам воздушный поцелуй.

Остальные солдаты опять начинают смеяться. Уилки не обращает на них внимания и поворачивается к своим спутникам, чтобы обсудить создавшееся положение.

– Это чертовски возмутительно и недопустимо, – заявляет он. – Этих людей следует повесить за неисполнение служебного долга.

– Дальше мы не пройдем, – замечает О’Доуд. – Наступление остановилось здесь.

– Мы уж совсем близко, – говорит Хамид. – Еще две минуты.

– Это слишком опасно, – возражает О’Доуд.

Уилки задумчиво трет подбородок и сплевывает.

– Давайте отправим Прайса на разведку, – предлагает он. – Пусть он сходит туда, посмотрит, что там и как, а потом вернется и доложит. Если все будет в порядке, остальные последуют за ним.

Они дружно поворачиваются к Прайсу.

– Только не за сраную десятую часть, – сообщает он им.

– Как насчет того, чтобы удвоить ее? – предлагает Уилки. Он переводит взгляд на своих коллег, и оба согласно кивают.

Прайс, до того сидевший на корточках, медленно выпрямляется, вешает ружье на плечо и подходит к Хамиду.

– Веди, – приказывает он.

Остальные рассаживаются там, где стояли, и ждут. Пьяные солдаты не обращают на них внимания. Самнер раскуривает свою трубку.

– А он – жадный маленький засранец, этот Прайс, – замечает О’Доуд.

– Если его убьют, нам придется выдумать какую-нибудь историю, – говорит Уилки. – Корбин будет очень недоволен.

– Корбин, – ворчит О’Доуд. – Вечно этот гребаный Корбин.

– Это его брат или зять? – спрашивает Самнер. – Никак не могу запомнить.

О’Доуд пожимает плечами и качает головой.

– Шурин, – говорит Уилки. – Сэр Барнабас Гордон. Я был на лекции по химии, которую он читал в Эдинбурге.

– От Корбина ты ничего не дождешься, – заявляет О’Доуд Самнеру, – можешь даже не рассчитывать на это. Он бывший гвардеец, а его супруга – баронесса.

– После этого он окажется перед нами в долгу, – говорит Самнер.

– Такой человек, как Корбин, ни перед кем не чувствует себя в долгу. Мы получим свою долю сокровищ, если оно действительно существует, но, можешь мне поверить, на этом все и кончится.

Самнер кивает и задумывается на мгновение.

– А ты уже пробовал добиться от него чего-либо?

При этих его словах Уилки улыбается, а вот О’Доуд хранит молчание.

Через десять минут возвращается Прайс и докладывает, что они нашли дом и что маршрут к нему выглядит достаточно безопасным.

– Ты видел сокровища? – спрашивает у него О’Доуд.

– Он говорит, что они зарыты во внутреннем дворе дома. Он показал мне место, и я приказал ему копать.

Они идут вслед за Прайсом по лабиринту узких переулков, затем выходят на широкую улицу, лавки по обеим сторонам которой уже разграблены, а дома закрылись ставнями и жалюзи и притихли. Вокруг не видно ни души, но Самнер уверен, что здесь тем не менее есть люди – до смерти напуганные семьи прячутся где-нибудь в прохладной темноте, джихадисты и гази[36] зализывают раны и занимаются тайными приготовлениями. Где-то рядом раздаются звуки шумной попойки, а издалека доносится грохот пушечных выстрелов. Солнце уже готово скрыться за горизонтом, но адская жара по-прежнему не спадает. Они переходят на другую сторону улицы, осторожно обходя дымящиеся груды костей, ковры и сломанную мебель, и примерно еще через сотню ярдов Прайс останавливается перед открытыми дверями и кивает.

Квадратной формы внутренний дворик невелик, побеленные стены посерели и выглядят неопрятными, а в некоторых местах из-под отвалившейся штукатурки видна глинобитная кирпичная кладка. В каждой стене проделаны по два арочных проема, а наверху над ними тянется обшарпанный деревянный балкон. Хамид сидит на корточках в центре двора. Он уже снял одну из каменных плит, которыми тот вымощен, и сейчас убирает рыхлую землю.

– Помогите мне, пожалуйста, – говорит он. – Нам нужно спешить.

Прайс опускается на колени рядом с ним и начинает рыть землю руками.

– Я вижу какую-то шкатулку, – спустя несколько мгновений сообщает он. – Смотрите, вот она.

Остальные подходят ближе и становятся полукругом. Прайс и Хамид освобождают шкатулку от земли, и О’Доуд ударом приклада открывает крышку. В шкатулке лежат четыре или пять холщовых мешочков.

Уилки берет один из них в руки, заглядывает вовнутрь и начинает смеяться.

– Господи Иисусе, – восклицает он.

– Что там, сокровища? – жадно спрашивает Прайс.

Уилки показывает содержимое мешочка О’Доуду, и тот сначала улыбается, потом громко смеется и хлопает Уилки по спине.

Прайс вынимает из шкатулки оставшиеся три мешочка и развязывает их. В двух лежат монеты, а в третьем находится целая коллекция разнообразных браслетов, перстней и прочих драгоценностей.

– Будь я проклят, – негромко шепчет он себе под нос.

– Дай-ка я взгляну на эту красоту, – говорит Уилки.

Прайс передает ему самый маленький из мешочков, и Уилки высыпает его содержимое на пыльные каменные плиты двора. Дружно опустившись на колени, младшие хирурги во все глаза глядят на сверкающую груду драгоценностей, словно школьники за игрой в стеклянные шарики[37].

– Нужно выковырять все камни, а золото переплавить, – заявляет О’Доуд. – Чем проще, тем лучше.

– Нам пора возвращаться, – говорит Хамид. – К моему сыну.

Но вид сокровищ настолько загипнотизировал их, что они не обращают на него внимания. Самнер наклоняется и берет в руки один из перстней.

– Что это за камни? – спрашивает он, не обращаясь ни к кому конкретно. – Это бриллианты? – Он поворачивается к Хамиду. – Это бриллианты? – повторяет он, показывая ему перстень. – Они настоящие?

Хамид не отвечает.

– Он думает о том мальчишке, – говорит О’Доуд.

– Мальчишка мертв, – роняет Уилки, не поднимая головы. – Чертов мальчишка всегда был мертвецом.

Самнер переводит взгляд на Хамида, который по-прежнему не проронил ни слова. Глаза его расширились от страха.

– В чем дело? – спрашивает Самнер.

Тот качает головой, словно ответ слишком сложен для него, словно время для объяснений миновало и теперь их отношения перешли на новую стадию, и неважно, отдают они в этом себе отчет или нет.

– Нам нужно идти, – с мольбой говорит он. – Пожалуйста.

Хамид берет Прайса за рукав и начинает тянуть его в сторону улицы. Прайс вырывает у него руку и показывает ему кулак.

– Эй, ты, поосторожнее, – говорит он.

Хамид поднимается на ноги и вскидывает руки над головой, ладонями вперед – это жест молчаливого неприятия, но, как неожиданно понимает Самнер, еще и капитуляции. Но перед кем?

И вдруг с балкона над ними доносится треск мушкетного выстрела, и затылок Прайса разлетается брызгами крови и костей. Уилки, развернувшись на пятках, вскидывает ружье и наобум палит куда-то вверх, но промахивается, и тут в него самого ударяют две пули – одна попадает ему в шею, другая – в грудь. Они угодили в засаду; дом и двор буквально кишат сипаями. О’Доуд хватает Самнера за руку и тащит его назад, в темноту и безопасность дома. Уилки корчится в агонии на каменных плитах двора; кровь бьет темно-красным фонтанчиком из его простреленной шеи. Самнер пяткой распахивает дверь на улицу, и в ответ пуля, прилетевшая снаружи, смачно впивается в притолоку. Один из сипаев спрыгивает с ветхого балкона и с диким криком бросается к ним. О’Доуд стреляет в него, но промахивается. Сабля сипая встречается с животом О’Доуда, и добрая половина клинка, блестящая от крови, высовывается у него из спины. О’Доуд, задыхаясь, кашляет кровью и недоуменно опускает взгляд на свой живот, словно удивляясь тому, что с ним сталось. А сипай вонзает саблю еще глубже, по самую рукоять, и на лице его написаны ярость и торжество. Его угольно-черные глаза выкатываются из орбит, а коричневая кожа блестит от пота. Самнер стоит от него не далее чем в двух футах; он поднимает ружье к плечу и стреляет. Лицо сипая мгновенно размазывается, и на его месте возникает мелкая впадина, наполненная мясом, хрящами, жуткими обломками зубов и кусками языка. Самнер отбрасывает ружье и распахивает переднюю дверь. Когда он выскакивает на улицу, в лодыжку ему впивается пуля, а еще одна ударяет в стену в нескольких дюймах над его головой. Его швыряет в сторону, отбрасывает назад, он едва не падает, стонет, но все-таки сохраняет равновесие и, припадая на раненую ногу, устремляется вперед, к жизни и безопасности. Над его головой с воем проносится еще одна пуля. На бегу он слышит, как хлюпает в левом сапоге теплая кровь. Сзади раздаются пронзительные крики. Улица завалена битыми кирпичами, глиняными черепками, обрывками мешковины, костями и мусором. По обеим сторонам от него выстроились лавки и палатки с опустевшими полками, их матерчатые навесы обвисли и зияют дырами. Он сворачивает с улицы в первый попавшийся боковой проход, углубляясь в лабиринт узких переулков.

Высокие оштукатуренные стены кое-где обрушились и перепачканы подпалинами и копотью. Повсюду стоит стойкий запах нечистот и слышится слитное гудение трупных мух. Самнер, отчаянно хромая и спотыкаясь, бредет куда глаза глядят, пока боль не вынуждает его остановиться. Он садится на ступеньку в каком-то дверном проеме и с трудом стаскивает с ноги сапог. Сквозная рана выглядит чистой, но большая берцовая кость у него явно перебита. Он отрывает полоску ткани от подола бумазейной рубахи и перевязывает ею рану так туго, как только может, чтобы остановить кровотечение. На него наваливается жаркая волна тошноты и беспамятства. Он устало прикрывает глаза, а когда вновь приходит в себя, в темнеющем небе над ним, словно воздушные споры, кружат черные голуби. Луна уже взошла, и со всех сторон доносится непрерывное глухое буханье тяжелых осадных орудий. При воспоминании об Уилки и О’Доуде по телу его пробегает холодная дрожь. Сделав глубокий вдох, он приказывает себе собраться, чтобы не сдохнуть так, как они. Завтра город наверняка падет, говорит он себе; когда британские войска протрезвеют, то непременно возобновят наступление. Если он затаится где-нибудь в укромном уголке и останется жив, его обязательно найдут и отведут домой.

Поднявшись на ноги, он озирается по сторонам в поисках места, где можно было бы укрыться. Дверь прямо напротив него распахнута настежь. С трудом переставляя ноги, он подходит к ней, оставляя за собой кровавую цепочку следов. Прямо за порогом обнаруживается комната с пыльными половиками и сломанным диваном у дальней стены. В углу стоит кувшин неглазурованного фарфора, пустой, а на полу валяются чайник и чашки. Единственное высокое окно выходит в переулок и дает мало света. В дальней стене проделан арочный проход, задернутый занавеской, ведущий в комнату поменьше со слуховым окном и кухонной плитой. В ней также имеется шкаф для посуды, но он пуст. В воздухе висит запах старого топленого масла, гари и дыма. В углу, свернувшись калачиком на грязном одеяле, лежит маленький мальчик.

Самнер несколько мгновений смотрит на него, спрашивая себя, жив он или мертв. В комнате уже слишком темно, чтобы можно было с уверенностью судить, дышит он или нет. С большим трудом Самнер наклоняется и прикасается к щеке мальчика, оставляя на ней красный отпечаток своего пальца. Мальчик поворачивается на спину, проводит рукой по лицу, словно отгоняя муху, и просыпается. Увидев над собой Самнера, он пугается и испускает сдавленный крик. Самнер пытается успокоить его, и мальчик умолкает, хотя на лице его по-прежнему отображаются страх и подозрительность. Самнер медленно делает шаг назад, не сводя с мальчугана глаз, после чего осторожно садится на грязный пол.

– Мне нужна вода, – говорит он. – Смотри. Я ранен. – Он показывает на свою окровавленную ногу. – Вон туда.

Сунув руку в карман кителя в поисках монеты, он вдруг понимает, что перстень так и остался у него. Он не помнит, как положил его в карман, но сейчас он почему-то оказывается именно там. Самнер показывает его мальчишке, после чего жестом предлагает взять его себе.

– Мне нужна вода, – повторяет он. – Pani[38].

Мальчик смотрит на перстень, оставаясь при этом совершенно неподвижным. На вид ему лет десять-одиннадцать – с тонкими чертами лица, голой грудью и босой, он облачен лишь в засаленную dhoti[39] и грубую холщовую рубашку.

– Pani, – эхом откликается он.

– Да, – согласно кивает Самнер. – Pani, только никому не рассказывай о том, что я здесь. Завтра, когда сюда придут британские солдаты, я помогу тебе. Со мной ты будешь в безопасности.

Помолчав немного, мальчик отвечает ему на хинди: следует долгий монолог из звонких и совершенно непонятных звуков, похожих на блеяние козы. Почему такой малыш спит в столь неподходящем месте? – спрашивает себя Самнер. В пустой комнате города, превратившегося в поле битвы? Или вся его семья погибла? Неужели не осталось никого, кто мог бы защитить его? Он вдруг вспоминает, как двадцать лет тому сам лежал в темноте в опустевшей лачуге после того, как его родителей увезли в противотифозную лечебницу в Каслбаре[40]. Мать клятвенно уверяла его, что уже совсем скоро они вернутся, она крепко взяла его руки в свои и дала слово, но они так и не вернулись. И только Уильям Харпер, военный врач, вспомнил об осиротевшем ребенке и на следующий день приехал за ним, застав его лежащим на том самом месте, где они его оставили. В тот день на Харпере был зеленый твидовый костюм; его сапоги свиной кожи были забрызганы грязью и промокли после долгого пути. Он поднял его с прохудившегося соломенного тюфяка и на руках вынес наружу. Самнер до сих пор помнит запахи шерсти и кожи, помнит тепло ровного дыхания врача и его негромкое успокаивающее ворчание, похожее на новомодную молитву.

– Когда сюда придут британские солдаты, я не дам тебя в обиду, – настойчиво повторяет Самнер. – Я сумею защитить тебя. Ты понимаешь меня?

Еще мгновение мальчик смотрит на него, а потом кивает и выходит из комнаты. Самнер кладет перстень в карман, закрывает глаза, прижимается затылком к стене и ждет. Плоть вокруг раны покраснела и сильно опухла. Нога пульсирует болью, а жажда становится нестерпимой. Он спрашивает себя, а не предаст ли его мальчик и не увидит ли он вместо него своего убийцу. Сейчас, в его нынешнем состоянии, убить его можно без особого труда: у него нет оружия, чтобы защититься, и почти не осталось сил, даже если бы оно и было.

Мальчик возвращается с кувшином воды. Самнер выпивает половину, а остатками промывает рану. Чуть выше лодыжки большая берцовая кость выгибается назад под странным углом, а ниже бессильно свисает ступня. По сравнению с ужасами полевого госпиталя, его ранение едва ли можно назвать тяжелым, но при виде его он тем не менее испытывает страх. С трудом доковыляв до кухонной плиты, он выбирает из груды сваленных на растопку дров две длинные щепки, затем достает из кармана кителя перочинный нож, раскрывает его и начинает обстругивать их. Мальчик равнодушно наблюдает за ним. Самнер прикладывает щепки к ноге по обеим сторонам от раны, а потом жестом показывает на одеяло, на котором спал ребенок. Мальчуган приносит его, и Самнер рвет его на полоски. Мальчик не делает попытки остановить его. Самнер наклоняется и принимается перевязывать шплинты полосками грязного одеяла. Повязка должна быть тугой, говорит он себе, но не слишком.

Вскоре он уже тяжело дышит и взмок от пота. Во рту становится кисло от подступившей к горлу тошноты. Пот заливает ему глаза, а руки дрожат. Он просовывает снизу под ногу вторую полоску одеяла и пытается завязать ее концы спереди, но тут его пронзает сильнейшая боль. Самнер сдается, делает паузу, переводит дух, предпринимает вторую попытку и вновь терпит неудачу. Раскрыв рот в безмолвном крике, он со стоном валится на пол. Закрыв глаза, он выжидает, пока дыхание его не придет в норму. Стук сердца похож на тяжелую дверь, которую снова и снова кто-то с грохотом захлопывает вдали. Он ждет, и наконец резкая боль сменяется тупым нытьем. Он переворачивается на бок и смотрит на мальчика.

– Ты должен мне помочь, – говорит он.

Мальчик не отвечает. Черные мелкие мошки так и вьются вокруг его бровей и губ, но он не делает попытки отмахнуться от них или отогнать. Самнер показывает на свою ногу.

– Завяжи концы вместо меня, – говорит он. – Только не очень туго.

Мальчик встает, смотрит на рану и произносит несколько слов на хинди.

– Только не слишком туго, – повторяет Самнер.

Мальчик опускается на колени, берется за концы импровизированной повязки и начинает завязывать их на узел. Концы перебитой кости трутся друг о друга. Самнер кричит от боли. Мальчик замирает, но Самнер нетерпеливым жестом велит ему продолжать. Справившись с одним узлом, он завязывает второй и третий. Покончив с наложением шины, мальчуган отправляется к колодцу за домом, вновь наполняет кувшин водой и приносит его обратно. Самнер выпивает воду и проваливается в сон. Проснувшись, он обнаруживает, что мальчик лежит рядом с ним. От него пахнет сырыми опилками, а сам он не крупнее собаки; дышит он размеренно и неглубоко. В неосвещенной комнате тело его кажется всего лишь сгустком темноты. Стараясь не потревожить раненую ногу, Самнер протягивает руку и дотрагивается до мальчика со всей осторожностью, на какую он только способен. Он даже не знает, какой части ребенка касается. Что это, лопатка? Или бедро? Мальчик не шевелится и не просыпается.

– Ты – славный малыш, – шепчет ему Самнер. – Маленький славный мальчуган, вот ты кто такой.

На рассвете артиллерийский обстрел возобновляется. Поначалу разрывы раздаются в отдалении, но затем, по мере того как артиллеристы определяют дальность, а британские войска медленно продвигаются вперед, занимая улицу за улицей, они звучат все ближе и громче. Комната начинает вздрагивать, а по потолку пробегает свежая трещина. Они слышат злобное гудение пролетающих над домом пушечных ядер и глухой раскатистый грохот рушащихся стен.

– Мы сидим здесь и ждем, – говорит Самнер мальчику. – Сидим, никуда не уходим и ждем.

Мальчик согласно кивает и почесывается. Он нашел кусочек коры для жевания и что-то похожее на листья репы. Самнер раскуривает трубочку и про себя молится о том, чтобы какой-нибудь Томми Аткинс[41] прибыл сюда до того, как дом будет разрушен прямым попаданием или на него наткнутся отступающие Панди. Спустя некоторое время до них доносится треск мушкетных выстрелов, а потом и голоса. Кто-то снаружи ругается почем зря и выкрикивает команды. Над их головами раздаются чьи-то шаги и грохот захлопываемых дверей. Самнер вдруг чувствует себя голым и совершенно беззащитным; ему хочется свернуться клубочком и забиться в какую-нибудь щелку. Мальчик выжидательно смотрит на него. Ухватившись за плиту, Самнер выпрямляется во весь рост. Ногу пронзает острой болью, но ее можно терпеть. Он опирается на мальчика, и они вместе ковыляют к двери. Вновь звучит раскатистый грохот пушечного выстрела, а за ним раздаются пронзительные крики. Мальчик сильнее прижимается к Самнеру, а тот осторожно приоткрывает дверь и выглядывает наружу. Напротив к стене привалился убитый Панди, а в конце переулка мелькает форма британских солдат. Воздух полон порохового дыма, клубов желтой пыли, панических криков и ярости сражения.

– Быстрее, – говорит он мальчику, – идем быстрее, пока они не ушли вперед.

Самнер и мальчик неуклюже спешат к выходу из переулка, туда, где раздаются крики и стрельба, но они уже становятся слабее и отдаляются. Сражение движется дальше. Добравшись наконец до улицы, они видят вокруг лишь груды битого кирпича да окровавленные тела, застывшие в нелепых позах. Из дверей какого-то дома выходит британский солдат, держа в одной руке пистолет, а в другой – мешок с награбленным. Самнер окликает его, чтобы попросить о помощи. Солдат резко оборачивается и смотрит на них. Выражение глаз у него совершенно безумное, а некогда алая униформа перепачкана пылью и пропиталась потом. Заметив мальчика, солдат на мгновение замирает, а потом вскидывает пистолет и стреляет. Пуля попадает ребенку в грудь и отбрасывает его назад. Самнер опускается рядом с ним на колени и пытается зажать ладонями рану. Но пуля раздробила грудину и пробила сердце. На посеревших губах мальчугана пузырится кровавая пена, темные глаза его закатываются под лоб, и через минуту он умирает.

Солдат сплевывает, передергивается и начинает перезаряжать свой пистолет. Посмотрев на Самнера, он улыбается.

– Я чертовски меткий стрелок, – сообщает он. – И всегда был таким.

– Ты – чертов придурок, – отвечает ему Самнер.

Солдат смеется и качает головой.

– Я тот, кто спас твою драгоценную жизнь, – возражает он. – Подумай об этом.

Откуда-то появляются носилки, и Самнера укладывают на них. По разрушенному городу его несут обратно в полевой госпиталь позади теннисного корта. Поначалу он остается лишь очередным раненым среди сотен солдат, но вскоре его замечает Корбин, и его быстро переносят наверх и помещают одного в боковой комнате.

Ему приносят пищу, воду и дозу лауданума, и адъюнкт меняет ему шину на ноге и вновь перебинтовывает ее. Самнер то проваливается в тяжелое забытье, то приходит в себя. До него доносится гул артиллерийской стрельбы и прерывистые крики раненых снизу. На город опускаются сумерки, когда проведать его приходит Корбин. Он приносит с собой керосиновую лампу и манильскую сигару. Они пожимают друг другу руки, и некоторое время Корбин смотрит на него с грустным сожалением, словно Самнер олицетворяет собой тщательно спланированный эксперимент, который вдруг окончился неудачей.

– Итак, остальные мертвы? – спрашивает главный хирург.

Самнер кивает.

– Нас застигли врасплох, – говорит он.

– Значит, вам повезло, что вы остались живы. – Корбин приподнимает одеяло и осматривает ногу Самнера.

– Рана чистая, да и перелом не слишком сложный. Пожалуй, на первых порах мне понадобится тросточка, но это ненадолго.

Корбин кивает и улыбается. Самнер выжидательно смотрит на него. Он полагает, что вот сейчас Корбин сделает ему предложение и пообещает достойное вознаграждение за перенесенные страдания.

– Вы наверняка уже решили, что и я погиб вместе с остальными, – говорит Самнер. – Особенно после того, как никто не вернулся.

– Действительно, – соглашается Корбин, – таково было общее мнение. – А потом, после небольшой заминки, главный хирург добавляет: – Разумеется, я рад, что мы ошиблись.

– Сокровище оказалось настоящим, но в доме, помимо него, прятались еще и Панди.

– Следовательно, вы прямиком угодили в западню. И сделали большую ошибку.

– Это была не западня, – возражает Самнер, – а несчастный случай. Никто и предположить не мог, что они окажутся внутри.

– Для хирурга оставить свой пост в такое время – серьезный проступок.

Взгляд Корбина обретает неожиданную твердость, и некоторое время он пристально рассматривает Самнера. Тот открывает рот, чтобы заговорить, но потом вовремя спохватывается.

– Надеюсь, вы понимаете, что я имею в виду, – говорит Корбин. – Разумеется, я рад тому, что вы остались живы, но ваше нынешнее положение отнюдь не назовешь безоблачным. Против вас, скорее всего, будут выдвинуты обвинения.

– Обвинения? – Самнер в растерянности спрашивает себя, уж не является ли происходящее частью какого-то грандиозного плана, который Корбин составил в его отсутствие. Некоей стратегии, которая должна принести им обоим взаимную выгоду.

– Обстоятельства не оставили мне выбора, – продолжает Корбин. – Наступление перешло в критическую стадию. И лишиться в такой момент сразу трех хирургов… – Он выразительно приподнимает брови и лениво выпускает в темноту столб серо-коричневого дыма.

Самнеру вдруг становится нечем дышать, и ему кажется, что земля уходит у него из-под ног.

– Если против меня будут выдвинуты обвинения, – говорит он, – то, полагаю, я смогу рассчитывать на вашу помощь, мистер Корбин.

Корбин хмурится и решительно качает головой.

– Едва ли я смогу чем-либо вам помочь, – небрежно отзывается он. – Суть дела ни у кого не вызывает сомнений.

– Я имею в виду ваш рапорт о вчерашнем дне, – уточняет Самнер. – Подробности того, что произошло. О мальчике и всем прочем.

Корбин опускает масляную лампу на приставной столик и принимается расхаживать взад и вперед в ногах кровати. Прежде чем ответить, он подходит к открытому окну и ненадолго задерживается подле него, словно высматривая гостя, который опаздывает к ужину.

– Вряд ли генерал станет утруждать себя ничего не значащими подробностями, – говорит наконец Корбин. – В то время когда вы были нужны здесь, вы предпочли отправиться на поиски сокровищ. Три человека погибли, а вы были тяжело ранены. Во время вашего отсутствия ваши раненые товарищи, среди которых были и офицеры, оставались без надлежащего лечения и ухода, причем зачастую страдали от сильной боли. Боюсь, это все, что ему нужно знать. Или все, что он захочет узнать.

– А вы, следовательно, рассчитываете, что я стану держать язык за зубами? И молча приму назначенное мне наказание? Но ведь меня, скорее всего, уволят.

– Я бы советовал вам не усугублять собственное и без того плачевное положение, только и всего. Впутав мое имя в эту историю, вы ничего не добьетесь, уверяю вас.

Воцаряется долгое молчание. Оба мужчины смотрят друг другу в глаза. Корбин сохраняет непреклонность и в то же время излучает спокойствие и уверенность в себе. Под флером воинской чопорности скрывается колоссальная и пренебрежительная самоуверенность, рожденная богатством и положением, ощущением того, что мир мягок и пластичен и что его можно приспособить к собственным желаниям.

У Самнера начинает болеть голова. Он чувствует, как в груди у него поднимается горькая волна гнева и собственного бессилия.

– Итак, за все мои беды и неприятности вы ничего мне не предлагаете?

– Я предлагаю вам совет, который состоит в том, что вы должны смириться с последствиями собственных поступков. Вам не повезло, согласен, но, с другой стороны, вы живы, а другие умерли, так что, пожалуй, вам есть за что быть благодарным.

– У меня по-прежнему остается сокровище, – напоминает ему Самнер.

Корбин морщится и качает головой.

– Нет, вы лжете. У вас ничего при себе не было, когда вас принесли сюда.

– Значит, вы меня обыскали, – без обиняков заявляет Самнер, – перед тем, как выработали план действий.

На скулах у Корбина вздуваются желваки, и впервые с начала разговора он выглядит так, словно пришел в замешательство.

– Не провоцируйте меня. Это вам не поможет.

– Мне уже ничто не поможет, и вы прекрасно знаете об этом. Если я предстану перед генералом, моей карьере придет конец.

Корбин равнодушно пожимает плечами.

– Нынче же вечером вас переведут в полковой госпиталь, а на следующий день или чуть позже предъявят официальные обвинения. Увидимся на заседании.

– Почему вы так поступаете со мной? – спрашивает у него Самнер. – В чем состоит ваша цель?

– Моя цель?

– Вы ведь уничтожаете меня, но ради чего?

Корбин качает головой, и на губах его появляется слабая улыбка.

– В кельтской душе есть меланхолическая струнка, коя находит привлекательным ореол мученика. Но едва ли это применимо в вашем случае, мистер Самнер. Я всего лишь исполняю свой долг; было бы куда лучше, если бы вы исполнили свой.

С этими словами он кивает ему на прощание и направляется к двери. Самнер глядит ему в спину, слышит стук его каблуков, пока главный хирург спускается по лестнице, и созвучную аристократическую английскую скороговорку, когда он отдает очередное распоряжение. Лежа на постели, Самнер начинает понемногу осознавать всю жестокую безжалостность своего положения, чувствуя, как отступают под напором действительности черты, определяющие его характер, – усердие, вера, упрямство и отчаянная, не выразимая словами гордость. Когда умер Уильям Харпер, не оставив ему ни гроша – поскольку все его имущество уже было продано, заложено или безрассудно растрачено на выпивку, – даже тогда он выстоял и не сломался. Он больше не мог позволить себе посещать лекции или снимать комнату в Белфасте, но решил, что отныне армия станет для него способом сделать карьеру. Да, этот путь наверх окажется намного медленнее и труднее, но он вовсе не считал его невозможным. Он верил, что сумеет добиться и непременно добьется своего. Но сейчас он понимает, что запас его прочности и упорства иссяк безвозвратно. Долгие годы усилий, каторжного труда, терпения и хитрости пошли прахом. Полноте, да возможно ли это? И, если возможно, что это означает? Он вдруг чувствует, как при мысли о том, как обошелся с ним Корбин, его охватывает жаркая волна ненависти, которая, впрочем, тут же захлебывается в серой, бездонной и бесконечной трясине стыда, грозившей погрести и его самого.

Глава 8

На то, чтобы добраться от острова Ян-Майен до мыса Фарвель[42], у них уходит три недели. Над головой раскинулось чистое голубое небо, но ветер неустойчив и переменчив. В хорошие дни он дует ровно и сильно с юга, а вот в другие запросто может стать бурным и порывистым или вообще утихнуть. Экипаж готовит лопари[43] шлюпочных талей, сплетает китобойные лини, приводит в порядок пики, остроги и гарпуны. После успешной охоты на котиков на борту царит приподнятое настроение. Браунли безошибочно ощущает охвативший его людей оптимизм и уверенность в том, что в этом году удача будет на их стороне и что сезон окажется прибыльным и успешным. Ропот недовольства, отчетливо различимый в Халле, поутих: Кэвендиш, хотя по-прежнему и вызывает раздражение, но все-таки справляется со своими обязанностями, а Блэк, его заместитель, демонстрирует амбициозность и прозорливость, которые, вообще-то, не свойственны его возрасту, за что заслуживает самых добрых слов. Да и судовой врач после своего купания в проруби, едва не ставшего для него фатальным, оправился и ожил самым замечательным образом. День ото дня он набирается сил, на щеках вновь играет румянец, и к нему вернулся прежний аппетит. Хотя следы обморожения все еще отчетливо заметны у него под глазами и на кончике носа, он целыми днями расхаживает по палубе, разминая ноги, или что-то рисует в своем дневнике. Впереди, в проливе, где-то в районе острова Диско, их поджидает Кэмпбелл на «Гастингсе», но корабли не встретятся и даже не сделают попытки связаться друг с другом, пока не наступит подходящий момент. Страховщики в наши дни резонно опасаются подлогов, и такое судно, как «Доброволец», без видимых на то оснований застрахованное на крупную сумму, не может не вызывать у них подозрений. Что ж, это его последний вояж. Не такого конца он желал, но уж лучше так, чем еще пять лет валандаться на угольной барже, с хрипом ковыляющей из Мидлсбро в Клиторпс и обратно. Из тех, кто выжил после крушения «Персиваля» – с мозгами всмятку, без рук или ног, трясущиеся от въевшегося в них страха, – в море больше не вышел никто, кроме него. Он оказался единственным, кто проявил достаточно упорства или тупости, чтобы вновь отправиться в плавание. Мужчина должен смотреть вперед, а не оглядываться назад, не уставал повторять ему Бакстер. Главное – то, что будет завтра. И хотя Бакстер, вне всякого сомнения, изрядная сволочь, негодяй и прожженный шарлатан, в его словах наличествует некоторая доля правды, думает он.

Как всегда, мыс Фарвель окружен айсбергами, которые представляют собой реальную опасность. Чтобы избежать столкновения с ними, «Доброволец» вынужден под топселями пройти еще сотню миль на запад, прежде чем повернуть на северо-северо-восток, направляясь в среднюю часть пролива Дейвиса[44]. С бака[45], на котором он сидит в теплую погоду, Самнер наблюдает за птицами – кроншнепами, белыми куропатками, гагарками, гагарами и гагами. Заметив одну из них, он окликает рулевого и просит назвать ему широту. После чего делает запись в своем дневнике. Если птица пролетает достаточно близко, а под рукой у него оказывается ружье, то иногда он стреляет в них, но чаще всего промахивается, что вскоре становится предметом бесконечных шуток и подтрунивания для всего экипажа. Впрочем, Самнера нисколько не интересует естественная история; когда плавание закончится, он без сожаления выбросит свой дневник. За птицами он наблюдает только ради того, чтобы убить время, занять себя чем-нибудь и выглядеть нормальным.

Иногда, когда поблизости не оказывается птиц, в которых можно стрелять или занести их координаты в дневник, он разговаривает с Отто, немцем-гарпунером. Несмотря на свою профессию, Отто смело можно назвать философом со склонностью к мистицизму. Он полагает, что в течение тех нескольких часов, что Самнер провел в полынье во льду, душа его, скорее всего, отделилась от телесной оболочки и странствовала в других, высоких небесных чертогах.

– Мастер Сведенборг[46] описывает Мир духов, – поясняет он, – представляющий собой широкую зеленую долину, окруженную горами и отвесными скалами, где собираются души умерших перед тем, как разделиться на спасенных и проклятых.

Самнеру не хочется разочаровывать его, но сам он помнит лишь боль и страх, за которыми пришло долгое, темное и неприятное ничто.

– Если где-нибудь и есть столь занятное местечко, то лично я его не видел, – говорит он.

– Быть может, это потому, что вы прямиком попали в рай. Такое тоже случается. Рай целиком состоит из света. Здания, парки, люди – все это порождение божественного света. Повсюду раскинулись радуги. Очень много радуг.

– Это тоже Сведенборг?

Отто согласно кивает головой.

– Там можно встретить умерших и поговорить с ними. Например, ваших родителей. Вы, часом, не помните ничего такого?

Самнер качает головой, но Отто не смущают подобные неувязки.

– В раю они выглядят в точности такими же, как и здесь, в этой жизни, – продолжает он, – но их тела сделаны из света, а не из плоти.

– Но как тело может быть сделано из света?

– Потому что мы, по сути своей, являемся порождениями света. Свет – наша бессмертная сущность. Но наша истинная натура пробивается светом наружу только тогда, когда плоть отпадает.

– То, что вы описываете, и не тело вовсе, – возражает Самнер, – а душа.

– Все имеет свою форму. И тела умерших в раю – это форма, которую приняли их души.

Самнер вновь качает головой. Отто – рослый, широкоплечий тевтон с грубыми чертами мясистого лица и кулаками размером с окорок. Он способен без малейших усилий метнуть гарпун на пятьдесят ярдов, и теперь странно слышать, как он рассуждает о столь неуловимых и тонких материях.

– Почему вы верите во все это? – спрашивает у него Самнер. – Какой вам в этом прок?

– Тот мир, который мы видим глазами, – еще не вся правда. Мечты и видения тоже материальны. То, что мы можем представить или о чем можем подумать, существует так же верно, как и то, что мы можем потрогать или обонять. Откуда же еще приходят наши мысли, как не от Бога?

– Они рождены нашим опытом, – возражает Самнер, – тем, что мы слышали, что видели и о чем читали, как и тем, о чем нам рассказывали.

Отто качает головой.

– Будь так, то никакого прогресса и развития попросту бы не существовало. Мир бы погряз в косности и застое. И мы были бы обречены на то, чтобы прожить свою жизнь, все время глядя назад.

Самнер смотрит вдаль, на иззубренный частокол айсбергов и торосов, бледно-голубое чистое небо и темные воды неспокойного моря. Придя в себя, он целую неделю пролежал на койке в своей каюте, почти не шевелясь и не произнося ни слова. Тело его превратилось в набросок, в чертеж, который можно было стереть и нарисовать заново, а боль и пустота походили на руки, которые лепили его из ничего, давя костяшками пальцев и вытягивая из него душу.

– Я не умирал в воде, – наконец роняет он. – Если бы я умер, то стал бы другим, но во мне все осталось по-прежнему.

На подходе к острову Диско корабль застревает в ледяном поле. Матросы забрасывают ледовые якоря на ближайшую льдину и пытаются верповать судно с помощью толстых канатов, прикрепленных к кабестанам. На вымбовки кабестана они встают по двое, но даже при этом труд им предстоит тяжкий и изнурительный. Все утро уходит на то, чтобы пройти какие-то жалкие тридцать футов, и после обеда Браунли с неохотой решает отказаться от дальнейших попыток и ждать перемены ветра, который раздвинул бы ледяные поля, открыв для них новые разводья.

Дракс и Кэвендиш берут кирки-ледорубы и пытаются вырубить лапы якорей, вмерзшие в лед. День выдается теплым и безоблачным. Незаходящее полярное солнце стоит высоко над головой, заливая мир внизу удушливым и неустойчивым теплом. Двое гарпунеров, не обращая на него внимания, отдают верповальные концы, вырубают кирками рыхлый лед вокруг лап якорей и освобождают их. Кэвендиш взваливает железяки на плечо и принимается насвистывать разухабистый мотивчик «Лондондерри»[47]. Дракс, не обращая на него ни малейшего внимания, прикладывает правую руку козырьком ко лбу, защищая глаза от солнца, а потом указывает в сторону берега. Кэвендиш перестает насвистывать.

– Что там такое?

– Медведь, – отвечает ему Дракс. – Через одну льдину отсюда.

Кэвендиш прикрывает глаза ладонью от солнца и даже приседает, чтобы лучше видеть.

– Я возьму вельбот, – говорит он. – И ружье.

На лед спускают одну из шлюпок, и Дракс, Кэвендиш и еще двое матросов тащат ее по льдине к открытой воде. Ледовое поле имеет четверть мили в ширину и изобилует торосами. Медведь расхаживает по его северному краю, то и дело вскидывая морду и вынюхивая котиков.

Глядя в подзорную трубу, Кэвендиш замечает медвежонка, который трусит следом.

– Мать и дитя, – говорит он. – Взгляни сам.

Он протягивает подзорную трубу Драксу.

– Живой медвежонок стоит двадцать фунтов, – говорит тот. – А с матери можно содрать шкуру.

Четверо мужчин несколько минут обсуждают финансовую сторону дела, после чего, придя к взаимовыгодному согласию, медленно гребут к ледяному полю. Подойдя к нему на пятьдесят ярдов, они сушат весла и выравнивают шлюпку. Кэвендиш, упираясь коленями в носовую банку, поднимает ружье и прицеливается.

– Спорю на гинею в своем рундуке, что всажу ей свинцовую пломбу в глаз, – шепчет он. – Кто готов побиться со мной об заклад?

– Если у тебя в рундуке лежит гинея, то у меня не член, а щелка между ног, – отвечает один из матросов.

Кэвендиш сдавленно фыркает.

– Ближе, – шепчет он, – подойди ближе. Ну, еще чуть-чуть.

– Стреляй прямо в сердце, – советует Дракс.

– В сердце так в сердце, – кивает Кэвендиш. – Ну, начали.

Он вновь склоняется над прикладом, зажмуривает один глаз и стреляет. Пуля попадает медведице в ляжку. Из шкуры брызжет струйка крови, и воздух оглашает громовой рев.

– Проклятье, – говорит Кэвендиш, с подозрением оглядывая ружье. – Наверное, прицел сбился.

А медведица мечется кругами по льдине, тряся загривком, завывая и размахивая лапами, словно отражая нападение невидимого врага.

– Стреляй еще раз, – говорит Дракс, – пока она не убежала.

Но прежде чем Кэвендиш успевает перезарядить ружье, медведица замечает их. Вместо того чтобы убежать, она застывает на мгновение, словно раздумывая, что же предпринять дальше, после чего прыгает с края льдины и исчезает под водой. Медвежонок следует за нею.

Матросы начинают грести вперед, осматривая поверхность моря в ожидании, когда же покажутся медведи. Кэвендиш держит наготове ружье, а Дракс берет в руки веревку с петлей на конце, чтобы заарканить ею медвежонка.

– Она могла поднырнуть подо льдину, – роняет Кэвендиш. – Там полно трещин и промоин.

Дракс согласно кивает.

– Мне нужен детеныш, – говорит он. – За него можно легко выручить двадцать фунтов. Я знаю одного типа в зверинце.

Они медленно обходят льдину по кругу. Ветер стихает, и воздух замирает в неподвижности. Дракс сморкается и сплевывает. Кэвендиш с трудом подавляет желание начать насвистывать. Ничего не происходит, вокруг разливается мертвая тишина, и вдруг, в каком-нибудь ярде от кормы, из темной глубины, словно древнее морское божество, к поверхности устремляется светлое размытое пятно головы медведицы. На борту шлюпки начинается суета и возня, раздаются проклятия, а Кэвендиш прицеливается и стреляет вновь. Пуля свистит над ухом одного из гребцов и попадает медведице прямо в грудь. Зверь с оглушительным ревом вырывается на поверхность. Ее огромные когтистые лапы, широкие и шершавые, словно пни вековых деревьев, обрушиваются на планшир шлюпки, с треском раздирая доски в щепки. Вельбот резко оседает на корму, грозя опрокинуться. Кэвендиша бросает вперед, он роняет ружье, а один из гребцов вылетает за борт.

Дракс отталкивает Кэвендиша в сторону и вырывает из крепления на борту восьмидюймовый шлюпочный нож[48] для разделки китовых туш, насаженный на черенок, как лопата. Медведица оставляет в покое лодку и устремляется к гребцу, в панике старающемуся удержаться на воде. Она хватает его зубами за локоть, встряхивает мордой и одним движением отрывает ему правую руку. Дракс, выпрямившись во весь рост в раскачивающейся лодке, поднимает нож с длинным черенком и всаживает его скошенный край в спину медведице. На миг он ощущает сопротивление, но затем наступает неизбежное – нож входит в тело, перерубая позвоночник зверя. Он вытаскивает нож и ударяет им снова и снова, с каждым разом вонзая клинок все глубже и глубже. Третьим ударом он пробивает сердце медведицы, и на поверхности, вокруг белой косматой шкуры, расплывается кипящее пурпурное пятно крови. Воздух наполняется омерзительным запахом скотобойни и экскрементов. Дракс испытывает удовлетворение от хорошо исполненной работы, возбуждение и гордость настоящего мастера своего дела. Он полагает, что смерть – это нечто вроде созидания и преобразования. Он уверен, что то, что было одним, превращается в нечто другое.

Изуродованный гребец захлебывается криком, умолкает и начинает тонуть. Окровавленные лохмотья его руки по-прежнему торчат из пасти мертвого зверя. Кэвендиш берет отпорный крюк и втаскивает матроса на борт. Отрезав кусок китобойного линя, остальные охотники перетягивают ему обрубок, чтобы остановить кровь.

– Вот что я называю полной задницей, – замечает Кэвендиш.

– У нас по-прежнему есть детеныш, – возражает Дракс и показывает на медвежонка. – Двадцать фунтов сами плывут нам в руки.

А зверек тем временем плавает рядом с трупом матери, жалобно хнычет и тычется в него носом.

– Парень лишился своей гребаной руки, – говорит Кэвендиш.

Дракс вновь берет в руки веревку с петлей и с помощью отпорного крюка накидывает его на шею медвежонка и туго затягивает. Затем они пробивают дыру в челюсти мертвой медведицы, пропускают в нее конец и закрепляют его в швартовой скобе на корме шлюпки. Обратный путь к кораблю отнимает много времени и сил, и раненый гребец умирает прежде, чем они успевают вернуться на судно.

– Я только слыхал о таком, – говорит Кэвендиш, – но сейчас впервые вижу собственными глазами.

– Если бы ты умел стрелять, как полагается, он остался бы жив, – замечает Дракс.

– Я всадил в нее две пули, но у нее осталось еще достаточно сил, чтобы откусить малому руку. Что это за медведь такой, спрашиваю я вас?

– Медведь всегда остается медведем, – отвечает ему Дракс.

Кэвендиш качает головой и выразительно хмыкает.

– Медведь всегда остается гребаным медведем, – подхватывает он, словно мысль эта до сих пор не приходила ему в голову.

Вернувшись к «Добровольцу», они цепляют мертвую медведицу талями и вытаскивают ее из воды, пока она не повисает на ноке рея над палубой, жалкая и безжизненная, истекающая кровью. Оставшийся внизу медвежонок, разлученный с матерью, приходит в ярость и начинает метаться взад и вперед, барахтаясь в воде, впиваясь зубами в отпорный крюк и натягивая веревку, затянутую вокруг его шеи. Дракс, стоя в шлюпке, просит сбросить ему пустой бочонок для ворвани и с помощью Кэвендиша заталкивает в него медвежонка. Сверху ему опускают сеть, в которой и поднимают на палубу бочонок с отчаянно визжащим медвежонком. Браунли, стоя на юте, наблюдает, как зверек раз за разом пытается безуспешно выбраться из поставленной на попа бочки, а Дракс, вооружившись бочарной клепкой, вновь и вновь заталкивает его обратно.

– Опустите тушу матери, – подает команду Браунли. – Иначе он не успокоится.

Распростершись на палубе, огромная гора окровавленного меха, бывшая еще совсем недавно медведицей, истекает дымящейся кровью, словно главное блюдо какого-то чудовищного банкета для великанов. Браунли пинком ноги опрокидывает бочонок, и медвежонок вываливается из него и бросается прочь, жалобно подвывая и царапая деревянные доски когтями. Он в панике начинает метаться по палубе (матросы со смехом разбегаются по вантам), но потом замечает бездыханное тело матери и устремляется к нему. Потыкавшись носом ей в бок, он беспомощно начинает облизывать окровавленную шкуру. Браунли наблюдает за ним. Медвежонок жалобно хнычет и сопит, а потом укладывается на палубу, прижавшись к боку матери.

– Звереныш стоит двадцать фунтов, – говорит Дракс. – У меня есть один приятель в зверинце.

Браунли переводит взгляд на него.

– Кузнец выкует вам решетку, чтобы вы могли и дальше держать его в бочке, – говорит он. – Скорее всего, он умрет еще до того, как мы вернемся домой, но если нет, то все деньги, которые удастся выручить за него, до последнего пенни, пойдут семье погибшего матроса.

Дракс несколько мгновений пристально смотрит на Браунли, словно готовясь выразить несогласие, но потом кивает и отходит в сторону.

Немного погодя, после того как умершего гребца зашивают в парусину и, после краткой и угрюмой церемонии, отправляют за борт, Кэвендиш, вооружившись топориком и фленшерным ножом, начинает снимать с медведицы шкуру. Медвежонок, уже запертый в бочонке, дрожа всем тельцем, наблюдает за тем, как Кэвендиш рубит, режет и свежует его мать.

– Медведя можно есть? – спрашивает у него Самнер.

Кэвендиш отрицательно качает головой.

– Медвежье мясо – горькое на вкус, а печень так и вообще ядовита. Единственное, что в нем есть ценного, – это шкура.

– В качестве украшения?

– Для гостиной какого-нибудь богатея. За нее можно было бы выручить больше, если бы Дракс не так усердно орудовал шлюпочным ножом, но я подозреваю, что разрез удастся зашить.

– А медвежонок будет продан в зверинец, если выживет?

Кэвендиш кивает головой.

– Взрослый медведь – страшное зрелище, но и красивое при этом. Люди с готовностью заплатят полпенни, чтобы взглянуть на него, и будут считать, что им здорово повезло.

Самнер опускается на корточки и заглядывает в темноту бочонка.

– Малыш может умереть от тоски, прежде чем мы доставим его домой, – замечает он.

Кэвендиш равнодушно пожимает плечами и на мгновение отрывается от своего занятия. Подняв глаза на Самнера, он улыбается. Руки у него по локоть перепачканы ярко-алым, а фуфайка и штаны забрызганы засохшей кровью.

– Он скоро забудет свою мертвую мамашу, – говорит он. – Любовь имеет свойство заканчиваться. И зверь в этом отношении ничем не отличается от человека.

Глава 9

Они приходят к нему с порезами и ушибами, головными болями, язвами, геморроями, желудочными коликами и опухшими яичками. Он ставит им припарки и примочки, раздает мази и бальзамы: английскую горькую соль, каламин и рвотный корень. Если все остальное не помогает, он пускает им кровь или прикладывает пластырь, вызывает болезненную рвоту или эксплозивную диарею. Они благодарны ему за это внимание и проявление заботы, пусть даже врач причиняет им неудобство или кое-что похуже. Они верят в то, что он – образованный человек и, следовательно, знает, что делает. Они питают к нему доверие – быть может, глупое и примитивное, но оттого не менее реальное.

Но для Самнера все пациенты, что приходят к нему, олицетворяют собой всего лишь тела: ноги, руки, грудь, головы. Для него их плоть является лишь физическим воплощением их недугов. Ко всему же остальному – их моральным качествам и душам – он остается совершенно равнодушным. Он полагает, что в его обязанности не входит просвещать их или наставлять на путь истинный, как и судить, утешать или поддерживать с ними дружеские отношения. Он – медицинский работник, а не священник, судия или супруга. Он будет лечить их раны и болезни, если это возможно, но в остальном они не имеют никаких прав на его поддержку и участие, да и сам он, говоря по правде, в своем нынешнем угнетенном и подавленном состоянии не в силах никому предложить утешение.

Как-то вечером, после ужина, в каюту Самнера заглядывает один из корабельных юнг. Его зовут Джозеф Ханна. Ему тринадцать лет, он худ и темноволос, и на лице его выделяются высокий лоб и угрюмые, запавшие глаза. Самнер уже видел его раньше и запомнил, как его зовут. Он выглядит именно так, как выглядят все корабельные юнги, – чумазым и неопрятным, а еще, судя по тому, как он останавливается в дверях каюты, переминаясь с ноги на ногу, мальчик страдает от приступа застенчивости или стыдливости. Он судорожно мнет в руках свою кепку и то и дело морщится, словно уже сама мысль о том, чтобы обратиться к судовому врачу, причиняет ему несусветную боль.

– Ты хочешь поговорить со мной, Джозеф Ханна? – спрашивает у него Самнер. – Ты заболел?

Мальчик дважды кивает и моргает перед тем, как ответить.

– У меня болит живот, – признается он.

Самнер, сидящий перед узкой раскладной полкой, которая заменяет ему стол, поднимается на ноги и делает приглашающий жест.

– Когда у тебя начались боли? – спрашивает у него Самнер.

– Вчера вечером.

– Ты можешь описать мне симптомы?

Джозеф хмурится, на лице его отображается растерянность, и он непонимающе смотрит на врача.

– Что ты при этом чувствуешь? – уточняет Самнер.

– Мне больно, – говорит мальчик. – Очень больно.

Самнер кивает и задумчиво почесывает почерневший и обмороженный кончик носа.

– Ложись на койку, – командует он. – Я должен осмотреть тебя.

Но Джозеф не трогается с места. Он рассматривает носки своих башмаков и легонько вздрагивает.

– Осмотр очень простой, – успокаивает его Самнер. – Но мне нужно найти источник боли.

– У меня болит живот, – повторяет Джозеф, поднимая голову. – Мне нужна доза пепперина.

Самонадеянность юнги вызывает у Самнера лишь презрительную усмешку, и он отрицательно качает головой.

– Я сам решу, что тебе нужно, а что – нет, – говорит он. – А теперь будь любезен лечь на койку.

Джозеф неохотно повинуется.

Самнер расстегивает куртку и рубаху мальчика и задирает ему фланелевую нательную фуфайку. Он сразу же замечает, что живот у юнги не вздулся, не пожелтел и вообще не изменил цвет.

– Здесь больно? – спрашивает у него Самнер. – А вот здесь?

Джозеф отрицательно качает головой.

– Ну, так где же у тебя болит? – повторяет судовой врач.

– Везде.

Самнер вздыхает.

– Если у тебя не болит здесь и вот здесь, – говорит он, нетерпеливо пальпируя живот юнги кончиками пальцев, – то как же он может болеть у тебя везде, Джозеф?

Юнга не отвечает. Самнер начинает с подозрением принюхиваться.

– А рвота у тебя есть? – спрашивает он. – Или расстройство желудка?

Джозеф качает головой.

Но из-под впалого живота юнги исходит едва уловимый, но отчетливый запах фекалий, что означает, что мальчик лжет. Самнер спрашивает себя, а все ли в порядке у Джозефа с головой, или же он просто глупее остальных мальчишек в его возрасте.

– Ты знаешь, что означает расстройство желудка? – спрашивает он.

– Понос, – отвечает Джозеф.

– Сними штаны, пожалуйста.

Джозеф встает с койки, расшнуровывает и снимает тяжелые башмаки, расстегивает пояс и сбрасывает штаны серой камвольной шерсти. Неприятный запах становится сильнее. За дверью каюты что-то кричит Блэк, а Браунли заходится в приступе тяжелого кашля. Самнер моментально замечает, что подштанники мальчика, доходящие ему до колен, испачканы сзади пятнами крови и кала.

«Неужели геморрой?» – думает Самнер. Очевидно, юнга не видит никакой разницы между собственным животом и задницей.

– Снимай и их тоже, – говорит врач, показывая на подштанники, – только постарайся ничего ими не коснуться и не запачкать.

Джозеф с большой неохотой стягивает свои вонючие подштанники. Ноги у него тонкие, худые и почти лишенные мускулов, а вокруг члена и яичек только начал пробиваться темный пушок. Самнер велит ему повернуться спиной и опереться локтями о койку. Вообще-то, мальчик еще слишком молод, чтобы заработать себе геморрой, но Самнер полагает, что грубая судовая кормежка из солонины и галет могла сделать свое дело.

– Я дам тебе мазь и таблетку, – говорит он. – И тебе сразу станет легче.

Самнер раздвигает ягодицы мальчика, чтобы получить подтверждение своим догадкам. Несколько мгновений он молча рассматривает промежность, отступает на шаг, потом наклоняется снова.

– Что это такое? – спрашивает он.

Джозеф хранит молчание и даже не делает попытки пошевелиться. Его лишь бьет крупная дрожь, словно в каюте (в которой тепло) стоит арктический холод. После недолгих размышлений Самнер выходит на трап, ведущий на верхнюю палубу, и окликает кока, прося принести ему теплой воды и чистую тряпицу. Получив искомое, он осторожно промывает мальчику ягодицы и промежность между ними, после чего наносит на поврежденные места смесь камфары с топленым салом. Сфинктер юнги деформирован, а местами так и вовсе разорван. Кое-где видны изъязвления.

Самнер вытирает мальчика полотенцем и дает ему пару чистого нижнего белья из собственного гардероба, после чего остатками воды тщательно моет руки.

– Можешь одеться, Джозеф, – говорит он.

Юнга принимается медленно натягивать на себя одежду, стараясь не смотреть судовому врачу в глаза. Самнер подходит к медицинскому шкафчику, достает оттуда пузырек с наклейкой «№ 44» и вытряхивает на ладонь маленькую голубую пилюлю.

– Проглоти ее прямо сейчас, – говорит он. – Приходи завтра снова, и я дам тебе еще одну.

Джозеф кривится от горького вкуса таблетки, но потом все-таки проглатывает ее. Самнер пристально рассматривает мальчика – ввалившиеся щеки, худенькую цыплячью шейку, карие глаза, в которых стоит отсутствующее выражение.

– Кто так поступил с тобой? – спрашивает он.

– Никто.

– Кто сделал это с тобой, Джозеф? – повторяет Самнер свой вопрос.

– Никто со мной ничего не делал.

Самнер дважды коротко кивает и сильно скребет себя по щеке.

– Ты можешь идти, – роняет он наконец. – Но не забудь прийти завтра за второй голубой пилюлей.

После ухода мальчика Самнер заходит в кают-компанию, где сейчас никого нет, открывает дверцу железной печки и запихивает в нее на тлеющие угли испачканное нижнее белье юнги. Он смотрит, как занимаются огнем подштанники, закрывает дверцу и возвращается к себе в каюту. Накапав дозу опия, он, однако, не спешит принять ее. Вместо этого врач берет томик «Илиады» с полки над столом и пытается читать. Корабль проваливается носом во впадину между валами, и деревянная обшивка начинает стонать и жаловаться. У Самнера вдруг перехватывает горло, а в груди разливается жжение, словно предвестник слез. Выждав еще минуту, он закрывает книгу и возвращается в кают-компанию. У плиты стоит Кэвендиш и курит трубку.

– Где Браунли? – спрашивает у него Самнер.

Кэвендиш кивает в сторону капитанской каюты.

– Лег подремать, скорее всего, – отвечает он.

Но Самнер тем не менее стучит в дверь. После недолгой паузы изнутри доносится голос Браунли, приглашающий его войти.

Капитан склонился над судовым журналом, держа в руке перо. Его нательная фуфайка расстегнута, а седые волосы стоят торчком. Подняв глаза на Самнера, он делает приглашающий жест. Самнер садится и ждет, пока Браунли дописывает последние несколько слов, после чего аккуратно промокает страницу.

– Полагаю, записывать особенно нечего, – говорит Самнер.

Браунли кивает.

– Когда доберемся до северных вод, там китов будет побольше, – говорит он. – Вот увидите. И мы славно поохотимся, или я ничего не понимаю в своем ремесле.

– Северные воды – опасное место.

– Да уж. Двадцать лет назад и здешние воды кишели китами, но теперь они подались на север – подальше от гарпунов. И кто станет их винить за это? Кит – умное и сообразительное создание. Они знают, что безопаснее всего для них находиться там, где больше льда, а нам, соответственно, туда соваться не с руки. Разумеется, будущее – за паром. Имея мощный пароход, мы можем последовать за ними хоть на край света.

Самнер кивает. Он уже имел возможность познакомиться со взглядами Браунли на китобойный промысел. Капитан уверен, что чем дальше на север, тем больше там китов. К такому логическому умозаключению он пришел, исходя из убеждения, что на макушке земного шара просто обязан существовать свободный ото льда океан, куда еще не успел проникнуть человек и где невозбранно плавают неисчислимые стаи китов. Капитан, как небезосновательно подозревает Самнер, принадлежит к числу закоренелых оптимистов.

– Ко мне сегодня приходил Джозеф Ханна с жалобой на больной желудок.

– Джозеф Ханна, юнга?

Самнер согласно кивает.

– Осмотрев его, я обнаружил, что он подвергся извращенному сексуальному насилию.

Услышав такие новости, Браунли на мгновение замирает, после чего задумчиво чешет нос и хмурится.

– Он сам сказал вам об этом?

– Об этом со всей очевидностью свидетельствовали результаты осмотра.

– Вы уверены?

– Повреждения обширны. К тому же налицо признаки венерического заболевания.

– И кто же повинен в подобном гнусном злодействе?

– Мальчик отказался назвать мне имя. Полагаю, он изрядно напуган. К тому же он показался мне недалеким и даже туповатым.

– О да, он глуп как пробка, – кисло замечает Браунли. – Можете не сомневаться. Я знаю и его отца, и дядю, и оба они – редкостные тупицы.

Браунли хмурится еще сильнее и поджимает губы.

– Вы уверены в том, что это случилось именно здесь, на борту корабля? Что это – недавние повреждения?

– Вне всякого сомнения. Ссадины совсем еще свежие.

– В таком случае мальчишка – круглый дурак, – заявляет Браунли. – Почему он не закричал или не пожаловался, если с ним так поступили против его воли?

– Быть может, вы сами спросите у него? – предлагает Самнер. – Говорить со мной он отказывается, но если вы прикажете ему назвать насильника, то, вполне возможно, вас он послушается.

Браунли коротко кивает, затем отворяет дверь каюты и окликает Кэвендиша, который по-прежнему стоит и курит подле плиты, чтобы тот привел к нему из носового кубрика юнгу.

– Что еще натворил этот маленький засранец? – спрашивает Кэвендиш.

– Просто приведите его ко мне, – приказывает Браунли.

В ожидании мальчишки они выпивают по стаканчику бренди. Когда наконец появляется юнга, то на его смертельно побледневшем лице написан панический ужас, а Кэвендиш, напротив, довольно ухмыляется во весь рот.

– Тебе совершенно нечего бояться, Джозеф, – говорит Самнер. – Капитан хочет задать тебе несколько вопросов, только и всего.

Браунли и Самнер сидят рядом; по другую сторону круглого стола нервно переминается с ноги на ногу Джозеф Ханна, а за его спиной возвышается Кэвендиш.

– Мне остаться или уйти, капитан? – интересуется Кэвендиш.

Браунли ненадолго задумывается, а потом жестом предлагает ему присаживаться.

– Привычки и наклонности членов экипажа вам известны лучше, чем мне, – говорит он. – Так что ваше присутствие может оказаться полезным.

– Во всяком случае, наклонности вот этого маленького дикаря мне точно известны, – жизнерадостно сообщает Кэвендиш, опускаясь на сиденье с мягкой обивкой.

– Джозеф, – начинает Браунли, подавшись вперед и стараясь по мере сил смягчить свой обычно энергичный и напористый тон, – мистер Самнер, судовой врач, сообщил мне, что ты получил травму. Это правда?

Поначалу им кажется, что Джозеф или не расслышал, или не понял вопроса, но затем, спустя несколько минут, когда Браунли уже собирается повторить вопрос, юнга кивает.

– И что же это за травма? – скептически вопрошает Кэвендиш. – Я ничего не слышал ни о какой травме.

– Сегодня вечером мистер Самнер осматривал Джозефа, – поясняет Браунли, – и обнаружил доказательства, причем недвусмысленные, того, что Джозеф подвергся насилию со стороны кого-то из членов экипажа.

– Подвергся насилию? – переспрашивает Кэвендиш.

– Его содомировали[49], – отвечает Браунли.

Кэвендиш вопросительно приподнимает брови, но в остальном остается совершенно невозмутимым. Выражение же лица Джозефа Ханны не меняется вовсе. Его и так запавшие глаза, кажется, провалились еще глубже, и он дышит часто и шумно.

– Как это случилось, Джозеф? – спрашивает его Браунли. – Кто в этом повинен?

Джозеф облизывает нижнюю губу, отчего та выглядит влажной, розовой и вызывающе чувственной по сравнению с похоронной серостью его щек и темными, беспомощными провалами глаз. Но он по-прежнему хранит упорное молчание.

– Кто в этом повинен? – вновь обращается к нему с вопросом Браунли.

– Это получилось нечаянно, – наконец шепчет в ответ Джозеф.

При этих его словах Кэвендиш расплывается в довольной улыбке.

– В носовом кубрике ужасно темно, мистер Браунли, – сообщает он. – Разве не может быть такого, что однажды вечером парень просто поскользнулся и неудачно приземлился на собственную задницу?

Браунли переводит взгляд на Самнера.

– Вы, должно быть, шутите, – говорит в ответ судовой врач.

Кэвендиш пожимает плечами.

– Там, собственно, все заставлено так, что повернуться негде. Буквально шагу нельзя ступить, чтобы не наткнуться на что-либо. Так что несчастный случай вполне мог иметь место.

– Это не было несчастным случаем, – настаивает Самнер. – Сама мысль об этом нелепа и смехотворна. Такие разрывы и ссадины, что я видел, можно получить одним-единственным способом.

– Ты упал сам, Джозеф, – продолжает допрос Браунли, – или же кто-то намеренно причинил тебе вред?

– Я упал, – отвечает Джозеф.

– Это не могло быть несчастным случаем, – вновь повторяет Самнер. – Это решительно невозможно.

– В таком случае очень странно, что парнишка настаивает на своем, – резонно возражает Кэвендиш.

– Потому что он напуган.

Браунли отталкивается от стола, несколько мгновений разглядывает обоих мужчин, после чего переводит взгляд на юнгу.

– Кого ты боишься, Джозеф? – спрашивает он.

Невероятная глупость этого вопроса повергает Самнера в шок.

– Мальчик боится всех, – заявляет он. – Да и как ему не бояться?

При этих его словах Браунли вздыхает, качает головой и опускает взгляд на прямоугольник полированного орехового дерева, заключенный между его покоящимися на крышке стола руками.

– Я очень терпеливый человек, – говорит он. – Но и у моего терпения есть предел. Если с тобой обошлись дурно, Джозеф, то человек, который сделал это, будет наказан за свой проступок. Но для этого ты должен рассказать мне всю правду. Ты понимаешь меня?

Джозеф послушно кивает головой.

– Кто сделал это с тобой?

– Никто.

– Мы можем защитить тебя, – быстро вставляет Самнер. – Если ты не назовешь нам того, кто повинен в надругательстве над тобой, оно может повториться.

Подбородок Джозефа упирается ему в грудь, и мальчик упорно смотрит себе под ноги.

– У тебя есть что сказать мне, Джозеф? – говорит Браунли. – Я спрашиваю тебя в последний раз.

Джозеф качает головой.

– Это здесь, в капитанской каюте, он язык проглотил, – сообщает Кэвендиш. – Верно вам говорю. Когда я разыскал его в носовом кубрике, он заливался смехом и веселился вместе со своими дружками. И те увечья, что он получил, если они вообще были на самом деле, ничуть не сказались на его нраве, можете мне поверить.

– Над мальчиком жестоко надругались, – возражает Самнер, – и тот, кто это сделал, находится на борту корабля.

– Если парнишка не желает называть имя своего обидчика и если он и впрямь настаивает на том, что насилия не было, а произошел всего лишь несчастный случай, то сделать более ничего нельзя, – заявляет Браунли.

– Мы можем начать поиск свидетелей.

Его слова вызывают у Кэвендиша усмешку, и помощник капитана презрительно фыркает.

– Не забывайте, мы находимся на китобойном судне, – говорит он.

– Ты можешь идти, Джозеф, – отпускает юнгу Браунли. – Если я захочу побеседовать с тобой еще раз, то пошлю за тобой.

Мальчишка выходит из каюты. Кэвендиш зевает, потягивается, а потом поднимается на ноги и выходит следом.

– Я прикажу людям тщательнее убираться в своих каютах, – говорит он и с насмешкой смотрит на Самнера, – чтобы избежать подобных инцидентов в будущем.

– Мы переселим парнишку из носового кубрика, – заверяет Самнера Браунли после того, как Кэвендиш уходит. – Пока он может спать в кают-компании. Чертовски неприятное дело, но, если он отказывается назвать виновного, то нам остается лишь забыть о случившемся.

– А что, если в этом замешан Кэвендиш? – предполагает Самнер. – В таком случае молчание мальчика становится вполне понятным.

– У Кэвендиша масса недостатков, – возражает Браунли, – но уж, во всяком случае, он – не содомит.

– Мне показалось, будто это дело его забавляет.

– Он жестокий ублюдок, но то же самое можно сказать и о половине людей на борту этого барка. Если вы ищете утонченных и изящных джентльменов, Самнер, то гренландский китобой – не самое подходящее место для этого.

– Я могу поговорить с другими юнгами, – предлагает судовой врач. – Я выясню, что им известно о Кэвендише и Джозефе Ханна, и сообщу вам о том, что мне удалось узнать.

– Нет, вы не станете этого делать, – решительно заявляет в ответ Браунли. – Если только парнишка не запоет по-другому, вопрос будет закрыт. Мы здесь для того, чтобы убивать китов, а не искоренять грехи.

– Было совершено преступление.

Браунли качает головой. Неуместная настойчивость судового врача явно тяготит его и начинает раздражать.

– У парнишки заболела задница. Только и всего. Это неприятно, согласен, но он скоро выздоровеет.

– Он получил серьезные травмы. Прямая кишка у него была растянута, налицо все признаки…

Браунли встает, более не стараясь скрыть своего нетерпения.

– Какие бы травмы он ни получил, ваша работа как судового врача, мистер Самнер, в том и состоит, чтобы вылечить их, – заявляет он. – Полагаю, вы располагаете для этого всеми необходимыми навыками.

Самнер в упор смотрит на капитана – на его нахмуренный лоб и яростный взгляд серых глаз, мясистый нос и заросшие седой щетиной щеки – и, после недолгого колебания, решает уступить. В конце концов, мальчик будет жить. Здесь капитан прав.

– Если мне что-либо понадобится, я дам вам знать, – говорит он.

Вернувшись к себе в каюту, он принимает лауданум и ложится на койку. Спор утомил его, а постигшая неудача вызывает ожесточение. Почему мальчик не хочет помочь самому себе? Какую власть имеет над ним насильник? Вопросы эти не дают Самнеру покоя, но потом, спустя минуту-другую, начинает действовать опий, и он чувствует, что проваливается в теплое и знакомое состояние беззаботности. Какая, в конце концов, разница, думает он, если его окружают дикари и моральные уроды? Мир не рухнет от этого и продолжит жить своей жизнью, как жил до этого, нравится это ему или нет. Гнев и отвращение, которые он всего несколько минут тому испытывал к Кэвендишу, превращаются в туманные пятнышки на горизонте – смутные намеки на чувства, на которые не стоит обращать внимания. Рано или поздно, но я все равно докопаюсь до истины, отстраненно думает он, и подгонять события или спешить нет нужды.

Некоторое время спустя кто-то стучит в дверь его каюты. К нему пожаловал гарпунер Дракс с жалобой на глубокий порез на правой руке. Самнер, сонно щурясь, приглашает его войти. Дракс, квадратный и широкоплечий, с густой рыжей бородищей, буквально заполняет собой крохотное пространство каюты. Самнер, все еще испытывающий легкое головокружение и дезориентацию в пространстве после приема опия, осматривает его руку, протирает рану чистой тряпицей и перевязывает ее.

– Ничего серьезного, – успокаивает он гарпунера. – Не снимайте повязку пару дней. Ваша рана быстро заживет.

– О, со мной бывало и похуже, – отмахивается Дракс. – Намного хуже.

В каюте повисает исходящий от гарпунера неприятный запах скотного двора, ощущаемый почти физически. Он похож на зверя в клетке, думает Самнер. На силу природы, прирученную и на время умиротворенную.

– Я слыхал, что пострадал один из юнг.

Самнер закончил перевязку и теперь укладывает ножницы и корпию обратно в медицинскую аптечку. Контуры периферического зрения у него расплываются, а щеки и губы все еще сковывает прохладное онемение.

– Кто это вам сказал?

– Кэвендиш. Он сказал, что у вас есть какие-то подозрения на этот счет.

– И не только подозрения.

Дракс опускает взгляд на свою забинтованную руку, а потом подносит к лицу и нюхает.

– Джозеф Ханна – известный враль. Не следует верить всему, что он говорит.

– А он мне еще ничего и не сказал. Он вообще отказывается разговаривать со мной. В этом вся проблема. Он слишком напуган.

– Он – слабоумен и придурковат, этот парнишка.

– Вы хорошо его знаете?

– Я знаю его отца, Фредерика Ханну, – отвечает Дракс, – и его брата Генри тоже.

– Как бы там ни было, капитан Браунли решил, что вопрос закрыт. Если только мальчик не заговорит, дальнейшего расследования не будет.

– Значит, на том все и кончится?

– Скорее всего.

Дракс пристально рассматривает Самнера.

– Почему вы вообще решили стать судовым врачом, мистер Самнер? – спрашивает он. – Такой ирландец, как вы. Мне просто любопытно.

– Потому что я хотел сделать карьеру. Подняться над своим весьма скромным происхождением.

– Вы желали сделать карьеру, но оказались здесь, на йоркширском китобойном судне, где вам приходится беспокоиться и переживать из-за какого-то юнги. Хотел бы я знать, что случилось с вашими грандиозными амбициями?

Самнер закрывает крышку медицинского сундучка и запирает ее на замок. Опустив ключ в карман, он мельком смотрит на себя в настенное зеркало. Он выглядит намного старше своих двадцати семи лет. Лоб у него прорезан морщинами, глаза воспалились и покраснели, а под ними набрякли мешки.

– Я заставил себя относиться к ним проще, мистер Дракс.

Не сдержавшись, Дракс удивленно фыркает, и по губам его скользит слабый намек на улыбку.

– Пожалуй, можно сказать, что и я поступил так же, – говорит он. – Даже наверняка.

Глава 10

В последнюю неделю июня они выходят в северные воды, и на рассвете следующего дня Блэк гарпунит их первого кита. Самнер, которого вывели из полудремы крики и топот ног на палубе, наблюдает за тем, как развивается охота, с высоты «вороньего гнезда». Он видит, как первый гарпун попадает в цель и раненый кит скрывается под водой. Двадцать минут спустя он вновь поднимается на поверхность, уже ближе к кораблю, но зато на расстоянии целой мили от места первого погружения. Глядя в подзорную трубу, Самнер видит, что гарпун Блэка по-прежнему торчит, покачиваясь, из круглого и гладкого бока животного, а кровь из раны ярким ручьем стекает по его свинцовой шкуре.

Ближе всех к киту оказывается вельбот Отто. Гребцы опускают весла на воду, а рулевой направляет его вперед, прямо к киту. Отто притаился на носу, крепко сжимая в руке древко гарпуна. Шумно отфыркиваясь, словно гигантская лошадь, что отчетливо слышит даже сидящий на верхотуре Самнер, кит выпускает фонтан сероватого водяного пара. На мгновение лодка с экипажем скрывается за этой пеленой, но затем они вновь появляются на виду, и Отто уже стоит на ногах, выпрямившись во весь рост и подняв над головой гарпун – его наконечник смотрит вниз, а древко образует черную гипотенузу на фоне пасмурного и хмурого неба. Со своего места Самнеру кажется, будто спина кита похожа на полузатопленный остров или груду камней вулканического происхождения, выглядывающую из воды. Но вот Отто изо всех сил бросает гарпун, и тот глубоко погружается в тело животного, чуть ли не по самый кончик, к которому привязан линь, и кит начинает биться в конвульсиях. Тело его сотрясают судороги, огромный восьмифутовый хвост взлетает над водой и с шумом обрушивается обратно. Шлюпка Отто мечется и подпрыгивает на волнах, и гребцы кубарем разлетаются со своих мест. Кит ныряет снова, на сей раз ненадолго, и через минуту вновь показывается на поверхности. К этому моменту вокруг уже собрались остальные шлюпки: Кэвендиша, Блэка и Дракса. В широкий черный бок кита вонзаются еще два гарпуна, после чего охотники начинают добивать его пиками. Кит еще жив, но даже Самнер видит, что раны его смертельны. Четверо гарпунеров без устали вонзают в него стальные жала. Кит, продолжая безнадежное сопротивление, выпускает столб горячего пара, перемешанного с кровью и слизью, а вокруг него буквально вскипает на волнах кровавая пена.

Дракс, находящийся далеко внизу, в самой гуще бойни, вонзает свою пику по самую рукоять, ласково нашептывая глупые неуместные нежности.

– Ну, давай, испусти последний стон, – говорит он. – Вот так, дорогуша. Содрогнись еще разочек, чтобы я нащупал твое сокровенное местечко. Молодец, милый мой. Ну, еще один дюйм, и все будет кончено.

Он налегает на пику всем телом, стараясь отыскать острием жизненно важные органы. Пика уходит в тело животного еще на фут. Мгновением позже, с ревом испустив последний вздох, кит, содрогаясь, выбрасывает в воздух фонтан крови и застывает, покачиваясь на волнах и перевернувшись на бок, так что задранный и обвисший плавник напоминает приспущенный в знак капитуляции флаг. Охотники и матросы, с ног до головы обагренные кровью кита, провонявшие насквозь его испражнениями, вскакивают на ноги в своих утлых лодчонках, разражаясь торжествующими криками. Браунли, стоя на квартердеке, приветственно размахивает шляпой над головой. Матросы на палубе пускаются в пляс от восторга, сопровождая свои коленца дикими воплями. Самнер, который наблюдает за происходящим с высоты своего положения, на мгновение поддается всеобщему возбуждению, испытывая сопричастность к общей победе и радуясь тому, что преодолена очередная преграда на пути к успеху.

Охотники проделывают в хвосте две дыры и привязывают мертвого кита к носу шлюпки Кэвендиша. Связав вместе плавники, они вытаскивают и сматывают китобойные лини, после чего начинают буксировать тушу к кораблю. Налегая на весла, они во всю мочь горланят одну песню за другой. Самнер, спустившийся вниз, слышит, как разносятся над водой их грубые и хриплые голоса, которые подхватывает холодный и промозглый ветер. «Рэнди-Дэнди-О», «Брось ее, Джонни». Три дюжины мужчин поют в унисон. И вновь, на этот раз – чуть ли не против воли, его охватывает чувство, будто он является частью чего-то большего, нежели он сам, какого-то совместного подвига. Отвернувшись, он замечает Джозефа Ханну, который стоит у форлюка[50] и о чем-то беззаботно болтает с другими юнгами. Мальчишки воспроизводят недавнее убийство, мечут воображаемые гарпуны и втыкают столь же воображаемые пики. Один из них видит себя Драксом, второй – Отто, третий – Кэвендишем.

– Как ты себя чувствуешь, Джозеф? – окликает юнгу Самнер.

Оглянувшись, мальчик непонимающе смотрит на него, словно они никогда не встречались ранее.

– Хорошо, сэр, – наконец отвечает он. – Спасибо.

– Не забудь зайти ко мне сегодня вечером за еще одной пилюлей, – напоминает ему Самнер.

Мальчик угрюмо кивает в знак согласия.

Интересно, что он рассказал приятелям о своих травмах? – спрашивает себя Самнер. Выдумал ли он какую-нибудь историю или же они знают правду? Ему вдруг пришло в голову, что было бы неплохо расспросить остальных мальчишек, а заодно и осмотреть их. Что, если пострадали и они? Как быть, если тайна Джозефа принадлежит не ему одному, а они делят ее между собой?

– Вы двое, – говорит он, указывая на остальных мальчишек. – После ужина приходите ко мне в каюту вместе с Джозефом. Я хочу задать вам несколько вопросов.

– Я буду стоять на вахте, сэр, – возражает один из них.

– В таком случае скажи вахтенному офицеру, что корабельный врач, мистер Самнер, просит предоставить ему возможность побеседовать с тобой. Вахтенный поймет.

Мальчик послушно кивает. Вся троица, что видно и слепому, искренне желает, чтобы он поскорее убрался куда-нибудь и оставил их в покое. Игра все еще занимает их воображение, а его голос разрушает ее очарование и нагоняет на них скуку.

– Возвращайтесь к своим забавам, – говорит он им. – Жду вас троих у себя после ужина.

Правый плавник кита забрасывают на планшир левого борта, при этом голова его повернута в сторону кормы. Его мертвый глаз, размерами ненамного больше коровьего, слепо смотрит на сгущающиеся тучи. К носу и задней части туловища привязывают крепкие канаты, после чего тушу приподнимают на фут или около того из воды с помощью шкива, закрепленного на грот-мачте, и каната, наброшенного на шею кита и натянутого лебедкой. Браунли, измерив тушу линем с завязанными на нем узелками, приходит к выводу, что она принесет им около десяти тонн жира и полтонны или чуть больше китового уса, что по нынешним ценам позволит выручить за них примерно девятьсот фунтов, если только рынок не рухнет.

– Мы все еще можем разбогатеть, мистер Самнер, – говорит он судовому врачу и весело подмигивает.

Отдохнув и пропустив по стаканчику, Отто и Блэк крепят к сапогам железные шпоры и спускаются на тушу кита. Ножами с длинными рукоятями они вырезают полосы ворвани и отделяют китовый ус и губы. Затем они отрезают хвост и плавники, после чего отцепляют тали, удерживающие тушу за нос и заднюю часть, позволяя изуродованному и окровавленному остову пойти на дно под тяжестью собственного веса или же быть сожранным акулами. Разделка занимает, в общей сложности, четыре часа и сопровождается удушливым запахом крови и жира под аккомпанемент бесконечных криков глупышей[51] и прочих стервятников. После того как она закончена, куски ворвани складируют на малой палубе[52], доски верхней палубы отмывают и надраивают до тусклого блеска, а ножи и лопаты тщательно споласкивают и укладывают на хранение, и Браунли приказывает выдать каждому моряку по лишней порции рома. Узнав об этом, носовой кубрик взрывается радостными криками, и вскоре оттуда уже доносится пиликанье шотландской скрипки, топот ног и уханье мужчин, отплясывающих джигу.

Ни Джозеф Ханна, ни его друзья так и не появились в каюте Самнера после ужина, как им было велено. Некоторое время судовой врач раздумывает, а не отправиться ли ему за ними в носовой кубрик, но потом отказывается от этой идеи. Дело вполне может подождать до утра, кроме того, простота и скудоумие Джозефа начинают понемногу раздражать его. Мальчишка попросту безнадежен, думает он: слабоумный болван и прирожденный лгун, если верить Драксу, подверженный, вне всякого сомнения, всевозможным наследственным хворям (душевным равно и телесным). Все улики указывают на то, что он стал жертвой преступления, но назвать своего обидчика он отказывается, как отказывается и признать, что пострадал в результате насилия, – не исключено, он попросту забыл его имя, или же там было слишком темно, или он счел домогательство не преступлением, а чем-то еще – кто знает? Самнер пытается поставить себя на место мальчика, пытается представить, каково это – смотреть на мир запавшими и бегающими глазами Джозефа Ханны, но подобная попытка представляется ему абсурдной и даже немного пугающей. Так бывает, когда в кошмарном сне вам снится, что вы превращаетесь в дерево или облако. Представив себе подобное овидиево превращение[53], он зябко передергивает плечами, после чего с облегчением вновь открывает «Илиаду» и лезет в карман за маленьким латунным ключиком, отпирающим медицинскую аптечку.

На следующий день они убивают и разделывают еще двух китов. Самнеру, поскольку иных занятий у него не находится, вручают крюк на длинной рукояти и длинный кожаный фартук. Как только полосы ворвани подаются на борт корабля и разрезаются на квадратные куски длиной в один фут, в новые обязанности судового врача входит перетаскивание их с бака и передача людям внизу, которые укладывают их на малую палубу для последующей разделки. Работа эта грязная и тяжелая. Каждый кусок ворвани весит фунтов двадцать или даже больше, а палуба корабля вскоре становится скользкой от крови и жира. Он несколько раз поскальзывается, а однажды едва не летит головой вниз в трюм, но от падения его спасает Отто, так что к концу дня он чувствует себя совершенно разбитым, испытывая, правда, при этом редкое чувство удовлетворения: грубое, физическое удовольствие от хорошо сделанной работы, а еще оттого, что тело его выдержало все испытания, выпавшие на его долю. В кои-то веки Самнер засыпает без дозы лауданума, а утром, несмотря на ноющие и затекшие плечи, шею и руки, он с аппетитом завтракает ячменной кашей с соленой рыбой.

– Мы еще сделаем из вас китобоя, мистер Самнер, – шутит Кэвендиш, когда они сидят в кают-компании, покуривая трубки или согревая ноги у плиты. – Некоторые судовые врачи-неженки ни за что не взяли бы в руки крюк, но вы – не из их числа, осмелюсь заметить.

– Добыча ворвани похожа на резку торфа, – говорит Самнер, – а уж этим в детстве мне пришлось заниматься вдосталь.

– Вот оно в чем дело, – замечает Кэвендиш. – Значит, это у вас в крови.

– Китобойный промысел у меня в крови, вы имеете в виду?

– Привычка к тяжелому труду, – с улыбкой говорит Кэвендиш. – Настоящий ирландец – трудяга в душе; это – его истинное призвание.

Самнер сплевывает в плиту и прислушивается к шипению слюны на углях. Он уже достаточно хорошо знает Кэвендиша, чтобы не обижаться на его подначки, да и настроение у него с утра приподнятое, которое не в силах испортить легкое поддразнивание.

– Хотел бы я знать, в чем же заключается истинное призвание англичанина, мистер Кэвендиш? – откликается он. – Быть может, наживаться на труде других?

– Есть те, кто родился для тяжкого труда, и те, кто родился для того, чтобы стать богатым, – заявляет Кэвендиш.

– Понятно. И к кому же из них причисляете себя вы?

Старший помощник самодовольно откидывается на спинку стула и выпячивает розовую нижнюю губу.

– Я вам так скажу – мое время еще придет, мистер Самнер, – говорит он. – И придет очень скоро.

Утро выдается тихим. Китов на горизонте не видно, и оставшееся до полудня время экипаж драит палубы, производит оснастку талевой системы и приводит в порядок китобойные шлюпки. Самнер, который не видел Джозефа Ханну и не разговаривал с ним с того момента, как тот дурачился вместе со своими приятелями неподалеку от форлюка, решает разыскать мальчика. Заприметив на палубе одного из юнг, он спрашивает у него, где можно найти Джозефа.

– Нам сказали, что теперь он спит в твиндеке[54], – отвечает парнишка. – Я не видел его со вчерашнего дня.

Самнер отправляется в передний твиндек, где находит грубое шерстяное одеяло, расстеленное между рундуком для парусов и грудой связанной бочарной клепки, но самого мальчика нигде не видно. Он поднимается на палубу и возобновляет поиски. Убедившись, что Джозеф не прячется за спасательными шлюпками, брашпилем или рубкой, он заглядывает в носовой кубрик. Кое-кто из матросов спит на койке, другие сидят на своих сундучках и курят, читают или занимаются резьбой по дереву.

– Я ищу Джозефа Ханну, – говорит он. – Он здесь?

Сидящие матросы оборачиваются к нему и качают головами.

– Мы его не видели, – отзывается один из них. – Мы думали, что он поселился у вас, мистер Самнер.

– У меня?

– В офицерском кубрике. Из-за своей болезни.

– И кто вам такое сказал?

Матрос пожимает плечами.

– Это все, что я слышал, – говорит он.

Самнер, которого понемногу начинает охватывать нетерпение, возвращается к себе в каюту и достает свечу с намерением осмотреть трюмы (хотя и не может представить себе, чего ради мальчик вздумал бы прятаться в трюме). И тут он замечает, как из капитанской каюты выходит Блэк с медным секстаном в руках.

– Я ищу Джозефа Ханну, – сообщает ему Самнер. – Вы, случайно, не видели его?

– Парнишку с больной задницей? – переспрашивает Блэк. – Нет, не видел.

Самнер качает головой и вздыхает.

– «Доброволец» – не такое уж и большое судно. Остается только удивляться тому, как мальчик мог так легко потеряться на нем.

– На таком корабле найдется добрая тысяча укромных местечек, – возражает Блэк. – Скорее всего, он дрочит свой член втихаря где-нибудь. А зачем он вам понадобился?

– У меня есть для него поручение, – отвечает Самнер.

Блэк кивает.

– Ну, он непременно появится, можете не сомневаться в этом. Этот парнишка – жуткий бездельник и лодырь, но кормежку он не пропустит, уж будьте уверены.

– Пожалуй, вы правы, – говорит Самнер. Несколько минут он смотрит на свечу, после чего опускает ее в карман. – И впрямь, чего ради я должен морочить себе голову и искать того, кто не хочет, чтобы его нашли?

– У нас есть и другие юнги, – соглашается Блэк. – Дайте поручение кому-нибудь из них.

Ближе к вечеру, когда становится ясно, что китов поблизости нет, и пользуясь теплой погодой, Браунли отдает команду приступить к разделке. Матросы уменьшают количество парусов и начинают разгрузку главного трюма. На палубу поднимают восемь или десять бочонков, ранее наполненных водой в качестве балласта. При этом обнажается самый нижний ряд бочек, нулевой ярус, который первым будет заполнен рубленой ворванью. Матросы на палубе готовят инструменты (лотки, брезентовые желоба, разделочные доски и ножи), необходимые для отделения ворвани от мышечной ткани и шкуры, равно как и для резки ее на маленькие кусочки, которые можно просунуть в отверстие в бочке. Самнер высматривает Джозефа Ханну, полагая, что тот вот-вот должен появиться из своего укрытия, разбуженный суетой и шумом на палубе.

– Куда запропастился этот маленький засранец Ханна? – кричит Кэвендиш, ни к кому конкретно не обращаясь. – Я хочу, чтобы он отнес несколько ножей на заточку.

– Он исчез, – отзывается Самнер. – Я искал его сегодня все утро, но тщетно.

– Бестолковый маленький ублюдок, вот кто он такой, – в сердцах говорит Кэвендиш. – Я покажу ему, что значит больная задница, попадись он мне под руку.

Из бочек, поднятых на палубу, с помощью ручной помпы выкачивают воду. Отто берет эту задачу на себя, заправляя конец шланга помпы в отверстие бочки, выкачивая из нее воду, а потом и вытирая ее насухо. Балластная вода, с клокотанием выливающаяся на палубу и стекающая за борт по фока-русленям[55], издает отвратительный гнилостный запах, образовавшийся вследствие того, что с прошлого раза в бочонках наверняка застряли полуразложившиеся остатки ворвани. Остальные матросы или разбегаются по вантам, стремясь оказаться подальше от этих разъедающих глаза миазмов, или повязывают шарфы и полоски ткани, закрывая ими нос и рот, но Отто, лицо которого цветом напоминает перезревшее тесто, широкоплечий и медлительный, осмотрительный и неторопливый, похоже, даже не замечает омерзительного запаха. Опорожнив четыре бочки, он обнаруживает, что пятая повреждена. Верхнее донце ее вдавлено внутрь, и вся вода из нее уже вытекла. Отто подзывает бондаря и спрашивает у него, можно ли починить бочонок. Тот наклоняется к ней, вынимает кусок проломленного верхнего донца и внимательно осматривает его.

– Клепка не прогнила, – провозглашает он, прикрывая при этом нос ладонью. – Она не могла треснуть сама по себе.

– Но ведь как-то же она треснула, – возражает Отто.

Бондарь согласно кивает.

– Лучше разломать ее и собрать клепку заново, – предлагает он.

Сняв и отбросив треснувшее донце, он равнодушно заглядывает внутрь полупустого бочонка, не ожидая увидеть там ничего интересного. Но глазам его предстает скорченное и полузатопленное в остатках балластной воды, похожее на чудовищный грибковый нарост, вызревший в зловонных недрах трюма, изуродованное, обнаженное и мертвое тело Джозефа Ханны, корабельного юнги.

Глава 11

Тело Ханны переносят в кубрик и кладут на стол, чтобы Самнер мог осмотреть его. В помещении царит тишина, несмотря на то, что оно набито битком. Самнер, буквально кожей ощущая тепло дыхания моряков и их мрачную, напряженную сосредоточенность, спрашивает себя, а чего они, собственно, ожидают от него. Что он вернет мальчишку к жизни? Тот факт, что он является судовым врачом, больше не имеет никакого значения. Он так же беспомощен и бессилен, как и они. Внутренне содрогнувшись, он берет Джозефа Ханну за подбородок, на котором еще нет даже намека на щетину, и слегка запрокидывает его кверху, чтобы лучше видеть темную цепочку синяков у него на шее.

– Задушен, – говорит Браунли. – Чистое убийство, будь я проклят.

Столпившиеся в кубрике мужчины негромким ропотом выражают согласие со своим капитаном. Самнер, испытывая щемящее чувство стыда, с неохотой поворачивает юнгу на бок и раздвигает его бледные ягодицы. Кое-кто из зрителей придвигается поближе и наклоняется, чтобы лучше видеть.

– То же самое или хуже? – спрашивает Браунли.

– Хуже.

– Проклятье.

Самнер поднимает глаза на Кэвендиша. Старший помощник отворачивается и что-то шепчет на ухо Драксу. Он вновь переворачивает мальчика и, нажимая на ребра, считает переломы. Открыв юнге рот, он отмечает, что два зуба у него сломаны.

– Как это случилось? – рявкает Браунли. – И почему, ради всего святого, никто ничего не заметил?

– В последний раз я видел мальчика позавчера, – говорит Самнер. – Как раз перед первой разделкой.

В кубрике раздается нестройный гул голосов – это моряки вспоминают свои последние встречи с убитым ребенком. Браунли орет на них, приказывая замолчать.

– Не все сразу, – говорит он. – Ради Христа.

Капитан побледнел и пришел в ярость; он возбужден и явно нервничает. Еще никогда в жизни он не слыхал о том, чтобы на борту китобоя могло произойти убийство – да, между членами экипажа случаются драки, причем часто, иногда дело доходит и до поножовщины, но только не преднамеренное убийство, да еще ребенка. Это ужасно, думает он, мерзко и отвратительно. Надо же такому случиться именно теперь, в его последнем плавании, словно мало было ему «Персиваля», навсегда запятнавшего его репутацию. Он обводит взглядом лица двадцати или тридцати членов экипажа, набившихся в кубрик, – чумазые и бородатые, потемневшие от загара и обожженные арктическим солнцем – скрестившие грубые и мозолистые руки перед собой, словно на молитве, или засунувшие их глубоко в карманы. Это Джейкоб Бакстер во всем виноват, говорит он себе, этот нечестивый ублюдок, который набрал этот чертов экипаж, привел в действие весь этот противоестественный план и, следовательно, несет ответственность за катастрофические последствия, он, а вовсе не я.

– Кто бы ни был повинен в этом злодействе, он будет доставлен в Англию в кандалах и повешен, – провозглашает Браунли, вновь окидывая взором ничего не выражающие угрюмые лица. – Это я вам обещаю.

– Повешение – это слишком мягко для такого ублюдка, – говорит кто-то из моряков. – Для начала ему надо бы отрезать яйца, а потом засунуть в задницу раскаленную кочергу.

– Выпороть его, – предлагает еще кто-то, – забить батогами до смерти.

– Кто бы он ни был и кем бы ни оказался, он будет наказан по закону, – говорит Браунли. – Где парусных дел мастер?

Вперед выходит пожилой и мрачный мужчина с водянистыми голубыми глазами, комкая в руках засаленную зюйдвестку[56].

– Зашейте мальчика в саван, – приказывает ему Браунли. – Мы должны поскорее похоронить его. – Парусных дел мастер кивает и шмыгает носом. – Все остальные возвращаются к своим обязанностям.

– Продолжать разделку, капитан? – спрашивает Кэвендиш.

– Да, продолжайте. Даже такое зверство не может служить оправданием безделью.

Моряки послушно кивают головами. Один из них, шлюпочный рулевой, которого зовут Робертс, поднимает руку, показывая, что хочет что-то сказать.

– Я видел парнишку в носовом кубрике после того, как был убит первый кит, – сообщает он. – Он слушал скрипача и смотрел, как ребята отплясывают джигу.

– Это правда, – подхватывает еще кто-то. – Я тоже видел его.

– Кто-нибудь из вас видел Джозефа Ханну позже? – спрашивает Браунли. – Например, вчера? Говорите.

– Он спал в твиндеке, – подает голос один из матросов. – Во всяком случае, так мы все думали.

– Кто-то здесь прекрасно знает о том, что с ним случилось, – говорит Браунли. – Корабль не настолько велик, чтобы мальчишку можно было убить без шума, не оставив после себя никаких следов.

Все молчат. Браунли сокрушенно качает головой.

– Я найду того, кто это сделал, и позабочусь о том, чтобы его повесили, – говорит он. – Можете быть уверены.

Он поворачивается к судовому врачу.

– Я хотел бы побеседовать с вами в моей каюте, Самнер.

Оказавшись в каюте, капитан усаживается, снимает шляпу и начинает растирать лицо руками, пока оно не обретает багровый оттенок. Глаза его наливаются кровью и начинают слезиться.

– Не знаю, действовал ли он под влиянием минутной злобы или же из страха перед тем, что его дурные наклонности вскроются, – говорит Браунли. – Но тот, кто содомировал мальчика, он же и убил его. Это совершенно ясно.

– Согласен.

– Вы по-прежнему подозреваете Кэвендиша?

Самнер колеблется, а потом качает головой. Первый помощник – редкостный болван, разумеется, но он уже не уверен в том, что Кэвендиш может оказаться убийцей.

– Это может быть кто угодно, – признает судовой врач. – Если Ханна спал в твиндеке позапрошлой ночью, то туда мог проникнуть любой член экипажа, задушить его и опустить в трюм без особого риска быть замеченным.

Браунли недовольно хмурится.

– Я приказал перевести его из носового кубрика, чтобы уберечь от неприятностей, но добился лишь того, что облегчил его убийство.

– Он был обреченным неудачником, который родился под несчастливой звездой, – возражает Самнер.

– В самую точку, будь оно все проклято.

Браунли кивает и наливает им обоим бренди. Самнер чувствует себя так, словно это зверское убийство унизило его и выставило напоказ его слабость, как если бы мучительная смерть мальчика стала частью его собственного нравственного падения. Его правая рука предательски подрагивает, когда он подносит стакан с бренди ко рту. За дверью каюты парусных дел мастер насвистывает мелодию «Кораблика Бонни», зашивая тело несчастного юнги в парусиновый гроб.

– На борту корабля остались тридцать восемь мужчин, включая мальчишек, – продолжает Браунли. – За вычетом нас двоих и еще двух юнг, получится тридцать четыре человека. После того как разделка будет завершена, я побеседую с каждым из них наедине, если потребуется, и узнаю то, что известно им, то, что они слышали и видели, или что подозревают. Подобные гнусные наклонности не могут развиться у человека за одну ночь. Наверняка были какие-то признаки, пошли слухи, а носовой кубрик – сущий рассадник сплетен.

– Тот, кто сделал это, скорее всего, душевнобольной человек, – говорит Самнер. – Другого объяснения я не вижу. Наверняка он страдает каким-то психическим заболеванием или полным разложением личности.

Браунли несколько мгновений молча двигает челюстью, после чего, прежде чем ответить, наливает себе еще бренди. Когда же он наконец открывает рот, то голос его походит на рычание дикого зверя, угодившего в ловушку.

– Что это за экипаж, который подсунул мне этот жидовский ублюдок Бакстер? – хрипит он. – Неумехи и дикари. Грязное отребье из доков. Я – китобой, но это – не китобойный промысел, мистер Самнер. Совсем не китобойный промысел, уверяю вас.

Разделка продолжается вплоть до конца дня. Когда с нею покончено, а бочонки с ворванью надежно закреплены в трюме, экипаж провожает Джозефа Ханну в последний путь. Стоя над телом, Браунли сбивчиво читает приличествующий стих из Библии, матросы во главе с Блэком грубыми голосами затягивают псалом, и парусиновый саван, утяжеленный чугунной болванкой, соскальзывает с кормы и погружается в свинцовые воды.

У Самнера начисто пропадает аппетит. Вместо того чтобы сидеть за ужином вместе со всеми, он решает подняться на палубу, выкурить трубочку и подышать свежим воздухом. В своей деревянной клетке порыкивает и скулит медвежонок. Он сосет лапу и беспрерывно почесывается. Шерсть у него потускнела и свалялась, от него разит экскрементами и рыбным жиром, и вообще, он выглядит отощавшим и изможденным, словно борзая. Самнер набирает полную горсть сухих галет на камбузе, кладет по кусочку на лезвие своего фленшерного ножа и просовывает их сквозь металлическую решетку. Медвежонок в мгновение ока расправляется с ними, а потом рычит, облизывает нос и сердито смотрит на него. Самнер опускает миску с водой на палубу примерно на расстоянии фута от бочонка и носком ноги пододвигает ее вплотную к решетке, где медвежонок мог бы дотянуться до нее языком. Он стоит и смотрит, как тот жадно лакает воду. К нему подходит Отто, исполняющий обязанности вахтенного офицера.

– Зачем было с таким трудом ловить медвежонка и сажать его в клетку, если вы намерены уморить его голодом? – спрашивает у него Самнер.

– Если его удастся продать, то все вырученные за него деньги достанутся вдове погибшего гребца, – отвечает Отто. – Но его вдовы здесь нет, чтобы кормить медведя, а Дракс и Кэвендиш тоже не считают себя обязанными делать это. Разумеется, мы можем отпустить его на волю, но мать его погибла, а сам он слишком мал, чтобы выжить в одиночку.

Самнер кивает, берет опустевшую миску, вновь наполняет ее водой, ставит на палубу и подталкивает к клетке. Медвежонок отпивает еще немного, а потом удаляется вглубь бочонка.

– Что вы думаете о недавних событиях? – интересуется Самнер. – И что сказал бы ваш мастер Сведенборг о таком злодействе?

Отто напускает на себя торжественный и даже напыщенный вид. Прежде чем ответить, он поглаживает свою окладистую черную бороду и несколько раз кивает головой.

– Он бы сказал нам, что величайшее зло есть отсутствие добра и что грех – своего рода забывчивость. Мы отрекаемся от Господа, потому что он позволяет нам это. В этом и заключается суть нашей свободы, но одновременно она же является и наказанием.

– И вы верите ему?

– А во что еще я должен верить?

Самнер пожимает плечами.

– В то, что грех – это злопамятство, – предлагает он. – Что добро – это отсутствие зла.

– Некоторые верят и в это, разумеется, но, будь оно правдой, мир погряз бы в хаосе, а между тем этого не случилось. Оглянитесь вокруг, Самнер, и вы увидите растерянность и глупость. Мы не понимаем самих себя, мы тщеславны и очень глупы. Мы разводим огромный костер, чтобы согреться, а потом жалуемся, что пламя слишком жаркое и яростное и что дым слепит нас.

– Но зачем же убивать ребенка? – спрашивает Самнер. – Какой в этом смысл?

– Самые главные вопросы – те, на которые мы не можем надеяться ответить словами. Потому что слова похожи на игрушки: некоторое время они забавляют нас и учат, но, когда мы становимся взрослыми, от них нужно отказываться.

Но Самнер качает головой.

– Слова – это все, что у нас есть, – говорит он. – Если мы откажемся от них, то вообще перестанем чем-либо отличаться от диких зверей.

Заблуждения судового врача вызывают у Отто ласковую улыбку.

– В таком случае вам следует самому доискиваться нужных объяснений, – говорит он. – Если, конечно, вы действительно так думаете.

Самнер наклоняется и смотрит на осиротевшего медвежонка. Свернувшись клубочком у дальней стенки бочки, он часто дышит и лижет лужу собственной мочи.

– Я бы предпочел вообще не думать, – говорит он. – Уверен, это было бы куда приятнее и проще. Увы, у меня ничего не получается. Я не могу запретить себе думать.

Вскоре после похорон Кэвендиш напрашивается на приватный разговор с Браунли в его каюте.

– Я тут поспрашивал кое-кого, – начинает он. – Пришлось изрядно надавить на этих ублюдков, зато мне удалось узнать имя.

– Какое еще имя?

– Мак-Кендрик.

– Самюэль Мак-Кендрик, плотник?

– Он самый. Мне сказали, что на берегу его видели в публичных домах, где он нежничал с педиками. А в прошлый китобойный сезон, когда он ходил на «Джоне Гонте», все знали, что он делил койку со шлюпочным рулевым по имени Несбит.

– И вы говорите, это происходило у всех на виду?

– Как вам известно, мистер Браунли, в носовом кубрике темно, но, скажем так, по ночам раздавались характерные звуки. Весьма недвусмысленной природы, я имею в виду.

– Приведите ко мне Самюэля Мак-Кендрика, – приказывает Браунли. – А заодно разыщите и Самнера. Я хочу, чтобы судовой врач выслушал все, что тот имеет сказать.

Мак-Кендрик – худощавый мужчина с бледной кожей, невысокого роста и хрупкого телосложения. Бородка у него курчавая, с золотистым отливом; у него тонкий нос, узкие, безвольные губы и большие уши, покрасневшие от холода.

– Вы хорошо знали Джозефа Ханну? – вместо приветствия обращается к нему с вопросом Браунли.

– Я совсем его не знаю.

– Но ведь вы должны были видеть его в носовом кубрике.

– Да, я видел его, но при этом не знаком с ним. Он – всего лишь юнга.

– А вы не любите юнг?

– Не особенно.

– Вы женаты, Мак-Кендрик? У вас есть жена, которая ждет вас дома?

– Нет, сэр, не женат, и дома меня никто не ждет.

– Но возлюбленная-то у вас имеется, полагаю?

Мак-Кендрик отрицательно качает головой.

– Быть может, все дело в том, что и женщин вы не очень-то любите, а?

– Нет, дело не в этом, сэр, – отвечает Мак-Кендрик. – Просто я еще не нашел женщину, которая мне подошла бы.

При этих его словах Кэвендиш презрительно фыркает. Браунли оборачивается к нему, испепеляет гневным взглядом, после чего продолжает допрос.

– Я слыхал, вы предпочитаете общество мужчин. Так мне говорили. Это правда?

Выражение лица Мак-Кендрика не меняется. Такое впечатление, что обвинение в противоестественном поведении не напугало и особенно не взволновало его.

– Это неправда, сэр, – отвечает он. – В жилах у меня течет такая же красная кровь, как и у любого другого мужчины.

– Прежде чем убить, Джозефа Ханну изнасиловали. Полагаю, это вам уже известно.

– Да, так говорят в носовом кубрике, сэр.

– Это вы убили его, Мак-Кендрик?

Мак-Кендрик озадаченно хмурится, словно вопрос этот представляется ему нелепым и бессмысленным.

– Это сделали вы?

– Нет, не я, – безмятежно отзывается плотник. – Я – не тот, кого вы ищете.

– Он – гребаный лжец. Складно умеет врать, сэр, – вмешивается в разговор Кэвендиш. – Но у меня найдется дюжина свидетелей, готовых подтвердить, как он любезничал с молоденькими парнишками.

Браунли в упор смотрит на плотника, который впервые с начала разговора чувствует себя не в своей тарелке.

– Вам не поздоровится, Мак-Кендрик, если окажется, что вы лжете, – изрекает он. – Предупреждаю вас. Пощады не ждите.

Мак-Кендрик коротко кивает и долго рассматривает потолок, прежде чем ответить. Его серые глаза перебегают с места на место, а на тонких губах играет слабая улыбка.

– Я никогда не любезничал с мальчиками, – говорит он. – Они не в моем вкусе.

Кэвендиш вновь презрительно фыркает.

– Неужели ты хочешь уверить нас в том, что тщательно подходишь к выбору задницы, которую обкладываешь осадой? Судя по тому, что я слыхал, после пинты-другой виски ты готов трахнуть собственного дедушку.

– Осада здесь ни при чем, – невозмутимо отвечает Мак-Кендрик.

– Я вижу, у вас нет ни стыда, ни совести, мать вашу, – заявляет Браунли, тыча пальцем в лицо Мак-Кендрику. – Виновны вы в убийстве или нет, но я прикажу вас высечь.

– Я никого не убивал.

– Мы уже выяснили, что вы лжете, – продолжает Браунли. – Мы со всей очевидностью убедились в этом. И, если вы солгали в одном, то почему бы вам не солгать и еще в чем-нибудь?

– Я никого не убивал, клянусь вам, – повторяет Мак-Кендрик.

– Если вы позволите мне осмотреть его, мистер Браунли, – предлагает Самнер, – то, быть может, я смогу обнаружить какие-либо симптомы.

На лице Браунли отображается насмешливое любопытство.

– И что же это за симптомы такие? – вопрошает он.

– Если помните, у мальчика в промежности присутствовали многочисленные изъязвления. Если они имели венерическую природу, что вполне вероятно, то они могут наличествовать и у преступника. Кроме того, на его пенисе могут обнаружиться следы раздражения или потертости. В конце концов, задний проход у ребенка очень узкий.

– Будь я проклят, – вырывается у Кэвендиша.

– Очень хорошо, – соглашается Браунли. – Мак-Кендрик, раздевайтесь.

Но корабельный плотник даже не делает попытки пошевелиться.

– Снимайте одежду, – повторяет Браунли, – или мы разденем вас сами.

Медленно и неохотно Мак-Кендрик начинает раздеваться. Руки и ноги у него худощавые, но сильные; между темно-красных сосков виднеется курчавая поросль каштановых волос. Самнер, начиная осмотр, мысленно отмечает, что для такого хрупкого и невзрачного мужчины он обладает внушительным набором гениталий. Яички у него тяжелые, темные и отвислые; член, хотя и не отличается чрезмерной длиной, выглядит толстым, как собачья морда, а кончик его широкий и блестит, как новенькая монета.

– Видимых шанкров[57] нет, – сообщает Самнер. – И никаких следов изъязвлений или потертостей.

– Кто его знает, может, он воспользовался свиным салом, чтобы облегчить себе вход, – замечает Кэвендиш. – Кстати, вы осматривали задницу Ханны на предмет наличия следов смазки?

– Осматривал и не обнаружил никаких остатков, достойных упоминания.

Кэвендиш улыбается.

– Я смотрю, от вашего внимания мало что может ускользнуть, мистер Самнер, – говорит он. – Клянусь Богом.

– На руках и шее отсутствуют свежие царапины или порезы, которые могли бы свидетельствовать о борьбе, – заключает Самнер. – Можете одеться, мистер Мак-Кендрик.

Мак-Кендрик повинуется. Браунли молча наблюдает за тем, как одевается судовой плотник, после чего велит ему подождать в кубрике, пока его не позовут.

– Вот он, ваш убийца, еще тепленький, – говорит Кэвендиш. – Ободран у него член или нет, но он виновен, точно вам говорю.

– Очень может быть, но у нас нет убедительных доказательств, – возражает Самнер.

– Он сам признался в том, что он – содомит. Какие еще доказательства вам нужны?

– Чистосердечное признание, – отвечает Браунли. – Но, если он не признается, я все равно намерен заточить его в кандалы, и тогда пусть с ним разбирается магистрат[58], когда мы вернемся домой.

– А что, если он невиновен? – говорит Самнер. – Или вы согласны позволить настоящему убийце свободно разгуливать по кораблю?

– Если это не Мак-Кендрик, то кто же еще это может быть, чтоб мне пусто было? – спрашивает Кэвендиш. – Сколько еще содомитов, по-вашему, мы набрали в этот чертов экипаж?

– Пожалуй, я бы поверил в его вину, если бы нашелся свидетель, который видел их вдвоем, – отвечает Самнер.

– Распорядитесь заковать Мак-Кендрика в кандалы, Кэвендиш, – отдает приказание Браунли. – А потом сообщите остальным членам экипажа, что мы хотим побеседовать с тем, кто видел, как он разговаривал с Ханной или уделял мальчишке особые знаки внимания. Скорее всего, Самнер прав. Если он виновен, свидетель обязательно найдется.

Глава 12

Дракс прислушивается к разговорам в кают-компании. Моряки снова и снова вспоминают о мальчишке, хотя он уже умер и его нет с ними. Сегодня после полудня его завернули в парусину и сбросили в море с кормы корабля; он смотрел, как волны поглотили тело. Отныне мальчишка превратился в ничто. Он даже не олицетворяет собой никакого образа или мысли, но они тем не менее все еще говорят о нем. Причем конца и краю этому не видно. Вот только какой в этом смысл? Дракс жует вареную говядину, запивая ее чаем из большой кружки. Говядина кисло-соленая, а вот чай сладкий. Чуть пониже локтя у него красуется след от укуса в полдюйма глубиной. Он чувствует, как рана болит и чешется. Дракс понимает, что было бы быстрее и легче перерезать мальчишке горло ножом, но клинка под рукой не оказалось. Да и вообще, он как-то не привык планировать такие вещи. Он всего лишь реагирует и действует, и каждое действие остается самостоятельным и самодостаточным: трахание, убийство, испражнение, еда. Они могут следовать друг за другом в любом порядке. Ни одно не обладает приоритетом над другим. Дракс подносит тарелку к лицу, наклоняя ее, словно зеркало, в которое он собирается посмотреться, и слизывает подливу.

И прислушивается к разговорам.

– Это Мак-Кендрик, – разглагольствует Кэвендиш. – Наверняка это он. Уж кто-кто, а я могу распознать убийцу с первого взгляда, но вот Браунли полагает, что ему нужны веские доказательства.

Дракс знаком с Мак-Кендриком. Слабый и женоподобный тип, готовый упасть в обморок при одном виде крови, и который неспособен убить кого-либо, даже если вы вложите ему в руку заряженный пистолет, наведете его на цель и предложите спустить курок вместо него.

– А почему именно Мак-Кендрик? – спрашивает он.

– Потому что он – проклятый содомит. Каждый вечер он просиживал в какой-нибудь пивной в доке, покупая чью-либо задницу и хихикая с другими педиками.

Дракс согласно кивает. Значит, Мак-Кендрик станет его подставным лицом, козлом отпущения. Он будет болтаться в петле, а Дракс станет аплодировать ему, стоя в сторонке.

– И какие же улики нужны Браунли? – интересуется он.

– Ему нужен свидетель. Кто-нибудь, кто видел этих двоих вместе.

Дракс смахивает крошки со своей бороды, поднатужившись, смачно пукает и лезет в карман за кисетом с низкосортным крепким темным табаком.

– Я видел их вместе, – говорит он.

Остальные дружно смотрят на него.

– Когда? – спрашивает Самнер.

– Однажды поздно вечером я видел, как они стояли у палубной рубки. Мак-Кендрик распустил слюни и сюсюкал с мальчишкой, гладил его по шейке и пытался поцеловать. Тому, похоже, это не очень-то нравилось. Это было где-то с неделю тому.

Кэвендиш хлопает в ладони и смеется.

– Вот и славно, – говорит он.

– Почему вы не упомянули об этом раньше? – спрашивает Самнер. – Вы ведь были там, когда капитан спрашивал, не видел ли кто-либо из нас чего-нибудь подозрительного.

– Должно быть, я просто забыл об этом, – небрежно отвечает Дракс. – Наверное, это потому, что я не такой умный, как вы, мистер Самнер. Понимаете, память у меня дырявая.

Самнер, не мигая, смотрит на него, и Дракс отвечает ему столь же пристальным взглядом. Он не испытывает ни малейших угрызений совести и сохраняет полное спокойствие. Ему хорошо знакомы такие типы, как этот судовой врач, – он будет умничать и играть словами, целыми днями напролет задавать вопросы, но никогда не осмелится на поступок. Он из породы болтунов, а не тех, кто делает дело.

Они вместе идут к капитану, и Дракс рассказывает Браунли о том, что видел. Браунли приказывает привести из трюма Мак-Кендрика, закованного в кандалы, а потом просит Дракса еще раз, слово в слово, повторить то, о чем он только рассказал, но уже в присутствии пленника.

– Я видел, как он распускал руки и пытался приласкать убитого мальчишку, – спокойно заявляет Дракс. – Он пытался поцеловать его и приголубить по-всякому. Это было у палубной рубки.

– А почему вы не доложили мне об этом раньше?

– Я как-то не задумывался об этом, и только когда Мак-Кендрика назвали убийцей, я все вспомнил.

– Это грязная ложь, – заявляет в ответ Мак-Кендрик. – Я никогда и пальцем мальчишку не трогал.

– Я видел то, что видел, – отвечает Дракс. – И никто не убедит меня в обратном.

Ложь дается ему легко, в чем нет ничего удивительного. Слова – это просто звуки, издаваемые в определенном порядке, и он может тасовать их так, как ему заблагорассудится. Свиньи хрюкают, утки крякают, а люди лгут: таков порядок вещей.

– И вы готовы подтвердить это под присягой? – спрашивает Браунли. – В суде?

– Под присягой и на Библии, – подтверждает Дракс. – Да, готов.

– Я запишу ваш рассказ в судовой журнал, а вы оставите отпечаток пальца, что все записано верно, – говорит Браунли. – Письменное свидетельство нам не помешает.

Прежняя невозмутимость и спокойствие Мак-Кендрика растаяли без следа. Его лицо, бледное и узкое, покрылось красными пятнами, и его буквально трясет от ярости.

– В его рассказе нет ни слова правды, – выкрикивает он. – Ни единого. Он нагло лжет.

– У меня нет причины лгать, – возражает Дракс. – К чему мне лишние неприятности?

Браунли переводит взгляд на Кэвендиша.

– Эти двое, они что, испытывают друг к другу взаимную неприязнь? – спрашивает он. – Есть основания подозревать, что этот рассказ может оказаться ложью или злонамеренной выдумкой?

– Ни о чем таком я не слыхал, – отвечает Кэвендиш.

– Вы уже ходили вместе на одном корабле раньше? – обращается к обоим мужчинам с вопросом Браунли.

Дракс отрицательно качает головой.

– Я едва знаком с плотником, – говорит он. – Но возле палубной рубки я видел то, что видел. А теперь рассказываю об этом без утайки.

– Зато мне прекрасно известно, кто ты такой, Генри Дракс, – яростно выкрикивает Мак-Кендрик. – Я знаю, где ты был и что сделал.

Дракс лишь фыркает в ответ да качает головой.

– Ты ничего обо мне не знаешь, – говорит он.

Браунли в упор смотрит на Мак-Кендрика.

– Если вы хотите предъявить обвинение, то вам лучше сделать это прямо здесь и сейчас, – говорит он. – Если нет, то я настоятельно советую вам закрыть рот и не открывать его до тех пор, пока магистрат не попросит вас об этом.

– Я не трогал мальчишку и пальцем. И вообще, мальчишки – не в моем вкусе и, как бы я ни вел себя со взрослыми мужчинами, против меня на этот счет никогда не выдвигали никаких обвинений или жалоб. А вот этот человек, который нагло лжет обо мне, который, похоже, хочет, чтобы меня вздернули на виселице, совершил куда более мерзкие и гнусные преступления, чем те, что приписывают мне.

– Своей болтовней ты только сделаешь себе хуже, – предостерегает его Кэвендиш.

– Хуже смерти уже ничего не может быть, – парирует Мак-Кендрик.

– О каких преступлениях вы говорите? – спрашивает Самнер.

– Спросите его, что он делал на Маркизских островах[59], – говорит Мак-Кендрик, глядя прямо в глаза Драксу. – Спросите его, что он ел, пока был там.

– Вы понимаете его? – обращается к Драксу Браунли. – О чем он сейчас толкует?

– Я провел некоторое время в обществе негров Южных морей, – поясняет Дракс, – и больше понимать здесь нечего. У меня на спине осталось от них несколько татуировок, да еще запас забавных и поучительных историй, и ничего более.

– На каком корабле вы ходили? – спрашивает его Браунли.

– На «Долли», из Нью-Бедфорда.

– Неужели вы поверите слову каннибала, а не честному и богобоязненному белому человеку? – выкрикивает Мак-Кендрик. – Или любой магистрат, если на то пошло, который еще не окончательно спятил?

Но его слова вызывают у Дракса лишь беззаботный смех.

– И никакой я не гребаный каннибал, – говорит он. – Не обращайте внимания на его болтовню.

Браунли качает головой и презрительно фыркает.

– Давненько я не слыхал подобной чуши, – говорит он. – Отведите этот бесстыжий кусок дерьма вниз и распорядитесь приковать его к грот-мачте, пока я окончательно не потерял терпение.

После того как Мак-Кендрика уводят, Браунли записывает рассказ Дракса о том, что тот видел, в судовой журнал и заставляет его поставить рядом отпечаток пальца.

– Вне всякого сомнения, вам предстоит повторить свои показания, когда Мак-Кендрик предстанет перед судом, – говорит Браунли. – И этот журнал тоже будет фигурировать в качестве улики. Полагаю, адвокат Мак-Кендрика, если он сможет себе его позволить, постарается очернить ваше имя. Во всяком случае, эти стервятники обычно так и поступают. Но вы, я уверен, дадите ему достойный отпор.

– Мне не нравится, когда меня обвиняют или разговаривают со мной в таком тоне, – признает Дракс. – Это не доставляет мне удовольствия.

– Можете не сомневаться, слово грязного содомита не будет иметь большого веса. Вам нужно стоять на своем, только и всего.

Дракс кивает.

– Я – честный человек, – заявляет он. – И говорю только то, что видел своими глазами.

– В таком случае вам нечего бояться.

Глава 13

Известие о том, что Мак-Кендрик виновен в убийстве юнги, в мгновение ока разносится по кораблю. Тем немногим, кто полагает себя друзьями плотника, трудно поверить в то, что он оказался убийцей, но их сомнения быстро рассеиваются под тяжестью всеобщей уверенности в этом непреложном факте. После второго допроса, учиненного ему Браунли, Мак-Кендрика держат в кандалах в носовом трюме, где он ест в одиночестве, а испражняется в ведро, которое ежедневно опорожняет юнга. И спустя неделю его имя настолько прочно ассоциируется в голове каждого члена экипажа с образом преступника и извращенца, что им трудно поверить в то, что совсем еще недавно он был одним из них. Они помнят его как нелюдимого типа со странностями, предполагая, что он лишь прикидывался нормальным, старательно скрывая под маской обычного человека свои глубокие отклонения. Время от времени кто-нибудь из матросов отправляется в трюм, чтобы поиздеваться над ним или задать несколько вопросов о совершенном преступлении. При этом им кажется, что он ничуть не раскаивается в содеянном, оставаясь раздражительным, озадаченным и настроенным чрезвычайно воинственно, словно до сих пор (даже теперь) не отдает себе отчета в том, что натворил.

Браунли ничего так не желает, как вновь заняться привычным делом – убийством китов, но на протяжении нескольких следующих дней им досаждает плохая погода – проливной дождь и густой туман, – которые скрывают от них добычу и делают охоту невозможной. Проклиная бесконечную сырость и почти полное отсутствие видимости, они буквально на ощупь продвигаются на юг сквозь мешанину блинчатого льда[60] и шуги[61]. Когда же наконец распогоживается, они оставляют пролив Джонса[62] и мыс Хорсбург к западу, и перед ними открывается проход в залив Пондз-бэй. Браунли не находит себе места от нетерпения, но море в этом году забито льдами необычайно плотно, и им приходится задержаться здесь еще на некоторое время. Рядом с ними встает на якорь «Гастингс», и его примеру следует «Полынья», «Неустрашимый» и «Северянин». Поскольку в ожидании перемены ветра никакой работы не предвидится, капитаны пяти кораблей обмениваются визитами с обязательными ужинами, приятно проводя время в дружеских беседах, спорах и воспоминаниях. Браунли часто и без стеснения рассказывает о своем прошлом: об угольной барже, «Персивале» и прочем. Он ничуть не стыдится того, кем был и чем занимался: человеку свойственно ошибаться, говорит он остальным, и надо отвечать за совершенные ошибки, но главное, по его мнению, – готовность двигаться дальше.

– Итак, ты готов? – небрежно спрашивает его Кэмпбелл.

Они сидят вдвоем в капитанской каюте Браунли. Тарелки и миски уже убраны, и все остальные уже вернулись на свои корабли. Кэмпбелл – умный и хитрый малый, в некотором роде, даже дружелюбный и искренний, но при этом скрытный, определенно знающий себе цену и умеющий это продемонстрировать. Браунли кажется, что в вопросе его собеседника звучит скрытая насмешка, некий намек на то, что в махинациях Бакстера самому Кэмпбеллу отводится куда более значимая и достойная роль.

– Если все пройдет хорошо, ты будешь следующим, – огрызается Браунли. – Бакстер сам говорил мне об этом.

– Бакстер полагает, что китобойный промысел исчерпал себя, – заявляет Кэмпбелл. – Он хочет остепениться и купить себе небольшую мануфактуру.

– Да, знаю, но тут он ошибается. В морях еще полным-полно рыбы.

Кэмпбелл невозмутимо пожимает плечами. На его лице выделяются курносый нос, широкие щеки и пышные бакенбарды; тонкие губы его неизменно кривятся в недовольной гримасе, отчего у Браунли складывается неприятное впечатление, что, даже хранящий молчание и погруженный в собственные мысли, Кэмпбелл всегда готов возразить.

– Будь я азартным игроком, Бакстер стал бы той темной лошадкой, на которую я бы поставил немного денег. Он не пасует перед преградами, а берет их с большим запасом, я бы сказал.

– Он большой хитрец и проныра, тут ты прав.

– Ну, так ты готов?

– У нас еще есть немного времени, чтобы загарпунить парочку китов. Спешка здесь ни к чему, верно?

– Киты – это мелочь, приятный довесок в большой игре, – напоминает ему Кэмпбелл. – А у тебя осталось не так уж много возможностей, чтобы аккуратно потопить свое корыто и обставить все должным образом. Не забывай, самое главное – все должно выглядеть естественно. Дело не должно быть слишком нарочитым, иначе страховщики начнут расследование, а это никому из нас не нужно. И тебе – меньше всего.

– В этом году здесь много льда. Так что я справлюсь.

– Лучше раньше, чем позже. Если мы начнем откладывать до бесконечности, я рискую сам угодить в ловушку, и что тогда с нами будет?

– Дай мне неделю в Пондз-бэе, – просит Браунли. – Всего лишь одну неделю, и тогда мы начнем подбирать подходящее местечко, чтобы затереть мой корабль во льдах.

– Договорились. Еще неделя, а потом мы возвращаемся на север, – соглашается Кэмпбелл, – в пролив Ланкастера или его окрестности. Туда за нами никто не пойдет, и ты выберешь себе подходящее разводье рядом с тяжелым материковым льдом и станешь ждать, пока ветер не погонит ледяное поле прямо на тебя. Судя по тем типам, кого я видел из твоего экипажа, на помощь этих придурков можно особенно не рассчитывать.

– Я намерен оставить плотника там, где он сейчас находится.

– Что ж, несчастные случаи на море неизбежны, – соглашается Кэмпбелл. – Да и о таких, как он, никто особенно горевать не станет.

– Это гнусное злодейство, – говорит Браунли. – Ты когда-нибудь слышал о чем-либо подобном? Одно дело – маленькая девочка. Это еще я могу понять, хотя и с трудом. Но несчастный юнга – это уже слишком, клянусь Богом. Мы живем в дурные времена, Кэмпбелл, в дурные и противоестественные, можешь мне поверить.

Кэмпбелл кивает, соглашаясь.

– Я бы рискнул предположить, что Господь не слишком любит бывать здесь, в северных водах, – с улыбкой говорит он. – Пожалуй, он терпеть не может холод.

Когда льды расходятся, они входят в залив, но и здесь их подстерегает неудача. Китов почти не видно, а в тех нескольких случаях, когда они все-таки спускают шлюпки, исполины быстро скрываются подо льдом, на чем охота и заканчивается. Браунли начинает спрашивать себя, уж не прав ли, в конце концов, Бакстер – пожалуй, они действительно истребили почти всех китов. Ему, правда, трудно смириться с мыслью о том, что столь обширные водные пространства, кишащие всякой живностью, можно опустошить так быстро и что такие морские гиганты оказались настолько уязвимыми, но если киты все-таки сохранились, то это означает, что они научились хорошо прятаться. Итак, спустя неделю подобных разочарований он смиряется с неизбежным и подает условленный сигнал Кэмпбеллу, а своим людям объявляет, что они покидают залив Пондз-бэй и поворачивают на север, чтобы искать удачу в другом месте.

Даже после дозы лауданума Самнер не в состоянии заснуть дольше, чем на пару часов кряду. Смерть Джозефа Ханны повлияла на него странным и непонятным образом. Он бы хотел забыть о ней. Он хотел бы уверовать, подобно всем остальным, в вину Мак-Кендрика и скорое и неизбежное наказание, но обнаруживает, что не может смириться с тем, что произошло. Он никак не может изгнать из памяти воспоминания о мертвом теле мальчика, лежащем на лакированной крышке того самого стола, за которым они ужинают каждый вечер, и о том, как Мак-Кендрик стоял совершенно голый – стыдливо безучастный к тому, что они разглядывали его, – в капитанской каюте. Два тела должны соответствовать и подходить друг другу, как соседние фрагменты головоломки, но, как он ни крутит их мысленно и так, и этак, они не желают складываться в единое целое.

Как-то поздним вечером, спустя примерно две недели после ареста судового плотника, когда корабль идет на север мимо торосов и айсбергов, Самнер спускается в носовой трюм. Мак-Кендрик, одетый в рабочий комбинезон, лежит на пятачке, расчищенном для него от всевозможных ящиков, бочонков и узлов. Ноги у него прикованы кандалами к мачте, но руки остаются свободными. Рядом с ним стоит оловянная тарелка с раскрошенной галетой, кружка с водой и зажженная свеча. В ноздри Самнеру ударяет запах нечистот из помойного ведра. Судовой врач колеблется, но потом наклоняется и трясет плотника за плечо. Мак-Кендрик медленно выпрямляется, садится, опираясь спиной о какой-то ящик, и равнодушно смотрит на своего позднего гостя.

– Как вы себя чувствуете? – спрашивает Самнер. – Я могу вам чем-нибудь помочь?

Мак-Кендрик отрицательно качает головой.

– Я чувствую себя настолько хорошо, насколько это возможно, учитывая обстоятельства, – отзывается он. – Полагаю, что благополучно доживу до того момента, как меня вздернут.

– Если дело дойдет до суда, у вас будет возможность доказать свою невиновность. Еще ничего не решено окончательно.

– Такой человек, как я, едва ли может рассчитывать на то, что обретет друзей в английском суде, мистер Самнер. Я – честный малый, но моя жизнь не годится для слишком пристального изучения.

– В этом вы не одиноки, смею вас уверить.

– Все мы грешники, ваша правда, но некоторые грехи караются сильнее прочих. Я – не убийца и никогда им не был, но про меня можно сказать много чего другого, и именно за это меня и повесят.

– Если вы – не убийца, тогда им является кто-то другой на корабле. Если, как вы утверждаете, Дракс лжет, значит, вполне возможно, что он или сам убил мальчика, или знает того, кто сделал это, и покрывает его. Вы не думали об этом?

Мак-Кендрик равнодушно передергивает плечами. После двух недель пребывания в трюме кожа его приобрела сероватый оттенок, а голубые глаза ввалились и затуманились. Он почесывает ухо, и на пол, кружась, падают хлопья перхоти.

– Я много о чем передумал, но какой смысл обвинять другого человека, если у меня нет никаких доказательств или свидетелей?

Самнер достает из кармана оловянную фляжку и протягивает ее Мак-Кендрику, а когда тот возвращает ее, сам делает большой глоток.

– У меня заканчивается табачок, – после недолгой паузы говорит плотник. – Если вы угостите меня понюшкой, я был бы вам весьма признателен.

Самнер передает ему кисет с табаком. Мак-Кендрик принимает его правой рукой, зажав трубку между указательным и средним пальцами левой. Держа ее столь необычным манером, он набивает ее табаком и приминает его большим пальцем правой руки.

– Что с вашей рукой? – спрашивает у него Самнер.

– Это всего лишь большой палец, – отвечает плотник. – Мне разбил его киянкой один пьяный ублюдок год или два тому, и с тех пор я не могу и пошевелить им. Для человека моего ремесла это создает некоторые неудобства, но я уже привык и как-то управляюсь без него.

– Покажите мне вашу руку.

Мак-Кендрик подается вперед и протягивает левую руку врачу. Пальцы выглядят вполне нормальными, но сустав большого пальца деформирован, а сам палец выглядит окостеневшим и потерявшим чувствительность.

– То есть в этой руке вы ничего держать не можете?

– Только четырьмя оставшимися пальцами. Полагаю, мне повезло, что это оказалась левая рука.

– Попытайтесь взять меня за запястье, – говорит ему Самнер, – вот так.

Он закатывает рукав и вытягивает руку. Мак-Кендрик сжимает ее.

– Сильнее.

– Я и так жму, как могу.

Самнер чувствует, как в плоть ему впиваются четыре пальца, но большой остается совершенно неподвижным.

– Это все, на что вы способны? – спрашивает он. – Жмите сильнее, не стесняйтесь.

– А чего мне стеснятся? – отвечает плотник. – Говорю вам, пару лет тому один придурок на борту «Уитби» угодил мне здоровенной киянкой прямо по костяшке большого пальца, когда мы стояли в доке и чинили крышку главного люка. Едва не раздробил мне его на мелкие кусочки. И у меня найдется масса свидетелей того происшествия – включая самого капитана, – которые с готовностью подтвердят его идиотскую выходку.

Самнер просит плотника отпустить его руку, после чего раскатывает рукав обратно.

– Почему вы ничего не сказали мне о своей поврежденной руке, когда я осматривал вас?

– Потому что вы о ней не спрашивали, я хорошо помню.

– Если вы не можете крепко сжать ее, то как же вы могли задушить мальчика? Вы же сами видели синяки у него на шее.

Мак-Кендрик замирает на мгновение, после чего на лице у него появляется настороженное выражение, словно он не сразу улавливает смысл, который судовой врач вкладывает в свои слова.

– Я и вправду видел их, – медленно говорит он. – Точно, они еще вытянулись такой цепочкой у него на шее.

– А спереди виднелись два больших пятна, помните? Одно над другим. Я еще подумал, что это – отпечатки двух больших пальцев, которыми надавили на гортань.

– И вы их запомнили?

– Я помню их совершенно отчетливо, – отвечает Самнер. – Два больших синяка, один над другим, похожие на кляксы от чернил.

– Но ведь у меня нет двух здоровых больших пальцев, – медленно говорит Мак-Кендрик. – И как же я тогда мог оставить эти отпечатки?

– Совершенно верно, – подхватывает Самнер. – Мне нужно немедленно переговорить с капитаном. Похоже, что тот малый с киянкой только что спас вам жизнь.

Глава 14

Браунли выслушивает доводы своего судового врача, втайне надеясь, что тот ошибается. У него нет ни малейшего желания освобождать Мак-Кендрика. Плотник как нельзя лучше подходит на роль злодея, и если его отпустить (на что, похоже, руководствуясь какими-то своими непонятными соображениями, рассчитывает Самнер), то на борту не останется никого, кто мог бы без хлопот и осложнений занять его место.

– Такого цыпленка, как Ханна, можно было с легкостью задушить одной рукой, – возражает Браунли, – и большой палец тут совершенно ни при чем. Мак-Кендрик невысок ростом, это да, зато он достаточно силен для этого.

– Только не в том случае, когда синяки располагались так, как на шее Ханны. Не заметить два отпечатка больших пальцев мог только слепой.

– Что ж, я, например, их не заметил. Помнится, синяков было много, но определить, какими именно пальцами они были оставлены, решительно невозможно.

– Перед самыми похоронами я сделал зарисовки травматических повреждений, которые получил Ханна, – поясняет Самнер. – Мне подумалось, что присяжные захотят взглянуть на них, если дело дойдет до суда. Вот, посмотрите сами. – С этими словами он выкладывает на стол перед капитаном записную книжку в кожаном переплете и открывает ее на нужной странице. – Теперь вы понимаете, что я имею в виду? Два больших овальных синяка, расположенные один над другим, вот здесь и здесь.

Он показывает на них. Браунли всматривается в рисунок, после чего почесывает кончик носа и хмурится. Добросовестность судового врача раздражает его. Кто вообще разрешил ему делать чернильные зарисовки трупа мальчишки?

– Юнга был уже зашит в саван. Как вы могли зарисовать их?

– Я попросил парусных дел мастера ослабить швы, после чего затянул их, пока продолжалась разделка. Это было нетрудно.

Браунли перелистывает страницы записной книжки и недовольно кривится. Помимо синяков, там есть и подробное описание поврежденной и разорванной прямой кишки мальчика, и пронумерованная диаграмма его сломанных ребер.

– Эти ваши замечательные картинки ничего не доказывают, – заявляет он. – Мак-Кендрика видели, когда он заигрывал с мальчиком, а он, как известно, – грязный содомит. Вот вам факты, убедительные и неопровержимые. А все остальное – лишь ваши догадки и досужие фантазии.

– Большой палец на левой руке Мак-Кендрика поврежден и не подлежит лечению, – говорит Самнер. – Он просто физически не мог совершить это преступление.

– Вы сможете высказать свое мнение магистрату, как только мы вернемся в Англию. Быть может, вам и удастся убедить его, в отличие от меня, но до тех пор, пока мы находимся в море, а я остаюсь капитаном, Мак-Кендрик будет сидеть в трюме закованным в кандалы.

– Как только мы сойдем на берег в Англии, настоящий убийца покинет корабль и исчезнет из виду, это вы понимаете? И его никогда не поймают.

– Я что же, должен арестовать весь проклятый экипаж по подозрению в убийстве? Вы это мне советуете?

– Если мальчика убил не Мак-Кендрик, то, скорее всего, это сделал Генри Дракс. Он оговорил плотника, чтобы выгородить себя.

– Клянусь, мистер Самнер, вы начитались дешевых романов.

– По крайней мере позвольте мне осмотреть Дракса так, как я осматривал Мак-Кендрика. Если он – убийца, то еще не поздно обнаружить следы и улики.

Браунли разворачивается боком на стуле, потягивает заросшую волосами мочку уха и вздыхает. Хотя судовой врач и действует ему на нервы, его упорством нельзя не восхищаться. Настырный маленький ублюдок, черт бы его подрал.

– Очень хорошо, – говорит он наконец. – Будь по-вашему. Но, если Дракс станет возражать против того, чтобы вы мяли и щупали его, я не намерен настаивать.

Дракс, когда за ним посылают, не выказывает ни малейших возражений. Он скидывает перед ними свои матросские штаны и с ухмылкой смотрит на обоих. Капитанскую каюту наполняет тяжелый запах застарелой мочи и пота.

– Я к вашим услугам, мистер Самнер, – провозглашает Дракс и кокетливо подмигивает судовому врачу.

Самнер, стараясь дышать через рот, наклоняется и с помощью увеличительного стекла осматривает висящую параболу полового члена Дракса.

– Оттяните, пожалуйста, крайнюю плоть, – просит он.

Дракс повинуется. Самнер коротко кивает.

– У вас лобковые вши, – сообщает он гарпунеру.

– Да, знаю. Но ведь это – не преступление, которое карается смертью через повешение, а, мистер Самнер?

Браунли издает короткий смешок. Самнер качает головой и выпрямляется.

– Видимые шанкры отсутствуют, – говорит он. – А теперь покажите мне ваши руки.

Дракс протягивает их ему. Самнер осматривает ладони, затем поворачивает их. Они черные и грубые, словно чугун первой ковки.

– Я смотрю, порез у вас уже зажил.

– Я же вам говорил, что это пустяки, – отвечает гарпунер. – Сущая царапина.

– И своими конечностями вы владеете в полной мере, полагаю.

– Моими чем?

– Пальцами, в том числе.

– Это точно, владею, слава Богу.

– Снимите бушлат и закатайте рукава.

– Вы сомневаетесь в моих словах, мистер Самнер? – интересуется Дракс, стаскивая бушлат и начиная расстегивать фуфайку. – Вы сомневаетесь, что я сказал правду о том, что видел возле палубной рубки?

– Это отрицает Мак-Кендрик. И вы знаете об этом.

– Но Мак-Кендрик – известный педик, а чего стоит слово педика в суде? Не слишком много, я бы сказал.

– У меня есть веские причины верить ему.

Дракс молча кивает в знак согласия и продолжает раздеваться. Он снимает фуфайку и фланелевые подштанники. Его грудь, на которой выделяются канаты мускулов, сплошь заросла темными волосами; живот имеет гордую форму луковицы, а оба предплечья покрыты замысловатой синей вязью татуировок.

– Если вы верите этому ублюдку Мак-Кендрику, значит, вы верите и в то, что я – лжец.

– Я не знаю, что вы собой представляете.

– Я честный человек, мистер Самнер, – говорит Дракс, выделяя голосом слово «честный», как будто честь сама по себе является неким невероятно заумным и известным лишь посвященным понятием, и он гордится тем, что овладел им. – Да, вот таков я и есть. Я исполняю свой долг, и у меня нет причины стыдиться этого.

– К чему вы клоните, Дракс? – спрашивает у него Браунли. – Полагаю, мы все здесь – честные люди, во всяком случае, честные настолько, насколько позволяет наше призвание, каковое является довольно-таки грязным делом, как вам прекрасно известно.

– Я думаю, наш судовой врач прекрасно понимает, что я имею в виду, – говорит Дракс. (Он стоит уже совершенно голый – с мускулистыми руками и ногами и сложением боксера-профессионала, начисто лишенный чувства стыда. Лицо его покрывает сильный загар, руки почернели от тяжелой работы, но вот остальное тело – там, где кожа проглядывает из-под зарослей темных волос и множества татуировок, – поражает белизной с розоватым оттенком, как у новорожденного.) – В конце концов, мы с ним – старые приятели. Я помог ему отыскать обратную дорогу в свою каюту после того шумного вечера в Лервике. Скорее всего, вы этого не помните, мистер Самнер, поскольку уже заснули к тому моменту, но мы с Кэвендишем хорошенько осмотрелись, прежде чем уйти, чтобы убедиться, что все ваши вещи пребывают в полной целости и сохранности, как и должно быть. И что ничего не пропало и все лежит на своих местах.

Самнер, пристально глядя на Дракса, моментально понимает, о чем идет речь. Они рылись в его матросском сундучке, прочли документы о его увольнении и видели украденный перстень.

Браунли с любопытством смотрит на него.

– А вы понимаете, о чем он толкует, мать его за ногу? – спрашивает капитан.

Самнер качает головой. Он машинально осматривает руки и торс Дракса, размеренно дыша через рот и стараясь справиться с негодованием, грозящим захлестнуть его.

– Вы сомневаетесь в моей врачебной квалификации? – говорит он, и собственные слова кажутся ему нелепыми и абсурдными. – Я прошел курс обучения и имею диплом об окончании Королевского колледжа в Белфасте.

На губах Дракса появляется улыбка, которая сменяется заливистым смехом. Его желтый член раздувается и рывком поднимается кверху.

– У вас есть ваш клочок бумаги, мистер Самнер, а у меня есть мой. Хотелось бы мне знать, какой из них будет иметь больше веса в английском суде? Я не обучался юриспруденции и потому не могу судить об этом, но, полагаю, у хорошего стряпчего наверняка будет свое мнение на этот счет.

– Я располагаю всеми необходимыми доказательствами, – отвечает Самнер. – И это – не вопрос моего мнения или репутации. Сейчас речь идет не о том, кто я такой или кем был.

– А какие доказательства у вас есть против меня? – с нажимом спрашивает Дракс. – Расскажите мне о них.

– Мы ни в чем вас не обвиняем, – говорит Браунли. – И позвали вас сюда не для этого. Не забывайте, мистер Мак-Кендрик по-прежнему сидит в кандалах в трюме. Самнера всего лишь интересуют некоторые подробности этого зверского убийства, только и всего.

Но Дракс не обращает на Браунли ни малейшего внимания и во все глаза смотрит на Самнера.

– Какие улики у вас есть против меня? – спрашивает он вновь. – Потому что если у вас их нет, то тогда вы голословно обвиняете меня, я бы сказал. Мое слово под присягой на Библии против вашего.

Самнер делает шаг назад и засовывает руки в карманы.

– Вы лжете насчет Кендрика, – говорит он. – Я совершенно уверен в этом.

Дракс разворачивается к Браунли и показывает пальцем на свое ухо.

– У вашего судового врача, наверное, плохо со слухом, капитан? – говорит он. – Я уже устал повторять ему один и тот же проклятый вопрос, а он делает вид, будто не слышит меня.

Браунли хмурится и встревоженно облизывает губы. Он уже начинает жалеть, что согласился на просьбу Самнера. Дракс, конечно, первостатейный дикарь и грубиян, но это еще не повод, чтобы обвинять его в убийстве ребенка. Поэтому едва ли стоит удивляться тому, что он полез в бутылку.

– Да, действительно, какие улики у нас есть против Дракса в этом деле, Самнер? Просветите нас, будьте любезны.

Самнер несколько мгновений смотрит себе под ноги, после чего поднимает взгляд к наклонному световому люку в потолке каюты.

– У меня нет никаких улик против Генри Дракса, – безжизненным голосом признается он. – Ровным счетом никаких.

– В таком случае давайте покончим с этим, – заявляет Браунли. – А вы, Дракс, одевайтесь и проваливайте. Нечего тут валандаться.

Дракс долго смотрит на Самнера пренебрежительным взглядом, после чего наклоняется и поднимает с пола свои парусиновые штаны. В каждом его движении ощущается скрытая сила и размеренность, а тело его, вонючее и грязное, тем не менее излучает некую отвратительную притягательность. Самнер невидящим взглядом уставился на него. Он думает о своей медицинской аптечке и тех маленьких радостях, что она в себе таит. Он думает об ахейцах и троянцах, а еще о назойливости Афины и Ареса, как и об их привычке повсюду совать свой нос. Самнер вдруг отчетливо понимает, что Мак-Кендрика повесят. Совершенное насилие требует наличия преступника, и он уже назначен на эту роль. Он будет дергаться и брыкаться в петле. Он обречен, и никакая Гера уже не спасет его от виселицы.

Дракс наклоняется, а потом выпрямляется, просовывая ноги в штанины и натягивая их на бедра. Его широкая спина и зловонная задница сплошь заросли шерстью; его короткие кривые ноги в носках похожи на обезьяньи лапы. Браунли с нетерпением посматривает на него. Преступление осталось позади, и теперь голова его занята совсем другими вещами. Мак-Кендрику предстоит болтаться в петле за то, что он совершил, и так тому и быть. Теперь для капитана самое главное – правильно потопить корабль, что представляется ему рискованным и отнюдь не легким делом. Судно должно уйти под воду достаточно медленно для того, чтобы спасти и сохранить его груз, но при этом не настолько, чтобы удалось в последний момент залатать пробоины. А ведь никто не может предсказать заранее, как поведет себя лед и как далеко окажется от них Кэмпбелл на «Гастингсе», чтобы правдоподобно разыграть чудесное спасение. В наши дни страховщики держат ушки на макушке; почуяв, что дело нечисто, они набросятся на экипаж в порту и начнут предлагать им вознаграждение за любые полезные сведения. Если он ошибется хоть в какой-нибудь малости, то может закончить свои дни в тюремной камере Халла вместо того, чтобы прогуливаться по набережной Брайдлингтона[63].

– А что это за порез у вас на руке? – спрашивает он у Дракса. – Вы что, опять поранились? Самнер наверняка даст вам пластырь, чтобы прилепить его на рану, если вы попросите его хорошенько.

– Ерунда, – отмахивается Дракс. – Я оцарапал руку гарпуном, только и всего.

– На мой взгляд, ерундой там и не пахнет, – замечает Браунли.

Дракс качает головой и подхватывает свой бушлат со стола.

– Позвольте мне взглянуть, – говорит Самнер.

– Да, ерунда, – повторяет Дракс.

– Это ваша рабочая правая рука, и даже отсюда я вижу, что она распухла и кровоточит, – говорит Браунли. – Если вы не сможете метать гарпун или налегать на весла, то мне от вас не будет никакого проку. А ну-ка, немедленно покажите свою руку судовому врачу!

Дракс колеблется несколько мгновений, но потом протягивает руку.

Рана, расположенная высоко, чуть ниже локтя, полускрытая волосами и татуировкой, оказывается узкой, но глубокой, и ткань вокруг нее воспалилась.

Коснувшись кожи, Самнер чувствует, что она сухая и горячая на ощупь. Вокруг запекшейся корочки образовался полукруг зеленоватого гноя, а сама корочка липкая на ощупь.

– Гнойник необходимо вскрыть, а остатки гноя вытянет примочка, – говорит Самнер. – Почему вы не обратились ко мне раньше?

– Она меня не беспокоит, – отмахивается Дракс. – Пустяковая царапина.

Самнер уходит к себе в каюту и возвращается со скальпелем, который он с минуту нагревает на пламени свечи. Взяв клочок корпии, он прижимает его к ране, а потом делает короткий и быстрый надрез ланцетом. Из раны вытекает зеленовато-розовая смесь крови и гноя и впитывается в прокладку. Самнер нажимает на плоть вокруг разреза, выдавливая из раны еще одну порцию мерзко пахнущей слизи. Дракс стоит, не шелохнувшись и не издав ни звука. Покрасневшая и сухая кожа опадает и сжимается, но под нею остается странная и непонятная шишка.

– Там что-то застряло, – говорит Самнер. – Взгляните сами.

Браунли подходит к ним и глядит на рану из-за плеча судового врача.

– Может, какая-нибудь щепка, – предполагает он, – или осколок кости.

– Вы говорите, что поранились гарпуном? – спрашивает Самнер.

– Да, правильно, – подтверждает Дракс.

Самнер нажимает на шишку ногтем. Она скользит под кожей, а еще через мгновение из раны появляется какой-то белый комочек, перепачканный кровью.

– Это что еще такое, черт возьми? – говорит Браунли.

Самнер подхватывает комочек перепачканной прокладкой и вытирает его насухо. Ему хватает одного взгляда, чтобы понять, что это такое. Метнув быстрый взгляд на Дракса, он показывает комочек Браунли. Это детский зуб, белый и похожий на зернышко, сломанный у корня.

Дракс отдергивает руку и смотрит на зуб, который по-прежнему лежит на ладони у Самнера, после чего переводит взгляд на Браунли.

– Эта штука – не моя, – говорит он.

– Она была в вашей руке.

– Она – не моя.

– Это улика, – заявляет Самнер. – Вот что это такое. То самое доказательство, которое нужно нам, чтобы повесить вас.

– Никто меня не повесит, – возражает Дракс. – Прежде чем это случится, я отправлю вас обоих в ад.

Браунли делает шаг к двери каюты, открывает ее и зовет первого помощника. Трое мужчин настороженно следят друг за другом. Дракс по-прежнему полуодет, оставаясь голым по пояс, и сжимает в левой руке свою нательную фуфайку и бушлат.

– И заковать себя в кандалы я не позволю, – говорит он. – Особенно таким педикам, как вы.

Браунли вновь кричит, подзывая Кэвендиша. Дракс окидывает взглядом каюту в поисках подходящего оружия. Справа от него на столе лежит медный секстан, а на сосновой полке за спиной виднеется подзорная труба и тяжелая трость для ходьбы из китового уса с набалдашником из черного дерева. Но он не делает попытки потянуться за нею. Он спокойно выжидает подходящего момента.

До их слуха долетает грохот сапог и ругань Кэвендиша, спускающегося по трапу и пробирающегося по узкому проходу. Когда он входит в каюту и остальные оборачиваются к нему, Дракс хватает трость с полки и бьет ею Браунли по голове, чуть повыше левого глаза, с такой силой, что проламывает ему череп. Он уже замахивается ею, чтобы нанести новый удар, но тут Кэвендиш вцепляется ему в руку. Несколько мгновений двое мужчин борются молча. Но вот Дракс выпускает трость из рук, Кэвендиш наклоняется за нею, чтобы поднять, и гарпунер хватает его за волосы и с силой ударяет коленом в лицо. Кэвендиш со стоном валится на ковер. Лицо его залито кровью. Самнер же, наблюдая за схваткой, застывает на месте, не в силах пошевелиться. Он по-прежнему сжимает в одной руке скальпель, а в другой – детский зуб.

– Ну, и зачем все это? – спрашивает он. – Вы же все равно не сможете сбежать с корабля.

– Я попытаю счастья на шлюпке, – отвечает Дракс. – Я не собираюсь возвращаться в Англию, чтобы меня там повесили.

Он поднимает с пола тяжелую трость и задумчиво взвешивает ее на руке. Набалдашник черного эбенового дерева перепачкан кровью Браунли.

– А перед тем, как уйти, я заберу у вас этот зуб, – говорит он.

Самнер качает головой, а потом делает шаг вперед и кладет зуб и ланцет на крышку стола, разделяющего их. Он поднимает глаза к световому люку, но там никого не видно. Почему на квартердеке нет Блэка, который сейчас должен быть там? – спрашивает он себя. И куда подевался Отто?

– Вы не сможете убить нас всех, – говорит он.

– Полагаю, что смогу убить многих. А теперь повернитесь ко мне спиной.

И он подкрепляет свои слова взмахом тяжелой трости. После недолгого колебания Самнер повинуется. Пока Дракс быстро одевается, судовой врач разглядывает темные деревянные панели, которыми обшиты стены каюты. По затылку, думает он, или сбоку, над виском? Один удар или два? Если он сейчас закричит, то, быть может, кто-нибудь услышит его. Но он не кричит. Вместо этого он закрывает глаза и замирает, затаив дыхание. Он ждет, когда ему на голову обрушится смертельный удар.

И вдруг снаружи раздается какой-то шум. Громкий гул голосов. Дверь каюты резко распахивается, и уши у него закладывает от грохота выстрела. На голову Самнеру сыплются щепки и пыль с потолка. Он оборачивается и видит, что в дверях каюты стоит Блэк, и ствол дробовика у него в руках направлен прямо в грудь Драксу.

– Передай трость Самнеру, – командует ему Блэк.

Дракс не делает попытки пошевелиться. Рот у него приоткрылся, и между розовых губ виден влажный язык.

– Я могу убить тебя на месте, – говорит Блэк, – а могу отстрелить тебе яйца, чтобы ты помучился немного и истек кровью. Как тебе больше нравится?

После недолгой паузы Дракс кивает, слабо улыбается и протягивает трость Самнеру. Блэк входит в каюту и окидывает взглядом Браунли и Кэвендиша, лежащих на полу в лужах крови.

– Что здесь происходит, будь я проклят? – спрашивает он.

Дракс пожимает плечами и смотрит на детский зуб, лежащий на столе там, где оставил его судовой врач.

– Этот зуб – не мой, – говорит он. – Доктор выковырял его из моей руки, но как он попал туда, остается для меня тайной за семью печатями.

Глава 15

Вот уже четверо суток Браунли без сознания лежит на своей койке. Глаза у него открыты, но дышит он едва-едва. Левая сторона у него обезображена ударом трости и почернела. Один глаз почти совсем заплыл. Из уха сочится какая-то слизь; на лбу, в том месте, где кожа рассечена, виднеется белая кость. Самнер полагает, что вряд ли капитан придет в себя, а если и останется жив, то рассудок к нему уже не вернется. По собственному опыту он знает, что человеческий мозг не терпит подобного с собой обращения. Если череп пробит, то положение оказывается почти безнадежным, и вероятность фатального исхода становится почти неизбежной. Он уже видел подобные ранения на поле боя, полученные вследствие удара саблей или шрапнели, нанесенные прикладом ружья или копытами лошади – за потерей сознания следует кататония[64]. Иногда раненые кричат, как безумные, или плачут, как дети; что-то внутри у них (душа?) ломается и идет наперекосяк. Они блуждают в потемках собственного разума и теряют ориентацию. Им лучше умереть, думает он, чем влачить жалкое существование в сумеречном полусвете умалишенных.

У Кэвендиша сломан нос, и он лишился нескольких передних зубов, но в остальном ничего особенно страшного с первым помощником не произошло. Проведя некоторое время в постели, потягивая бульон из большой разливочной ложки и приняв несколько доз опия в качестве болеутоляющего средства, он встает и вновь приступает к своим обязанностям. Пасмурным утром, когда на горизонте теснятся штормовые тучи, а в воздухе пахнет близким дождем, он собирает команду на баке и объявляет, что принимает на себя командование «Добровольцем» до тех пор, пока не поправится Браунли. Генри Дракс, заверяет он, непременно будет повешен в Англии за совершенное им убийство и попытку мятежа, но сейчас он закован в кандалы и помещен в трюм, лишившись возможности и далее творить зло, и потому не сможет помешать им благополучно продолжить плавание.

– Вы можете спросить, как такой монстр мог стать одним из нас, но у меня нет ответа на этот вопрос, – говорит он. – Он обманул меня точно так же, как обманывал любого. В свое время мне довелось иметь дело с извращенцами и злонамеренными уродами, но все они, должен признаться, Генри Драксу и в подметки не годятся. Если бы наш славный мистер Блэк, который сейчас присутствует здесь, предпочел разрядить тогда свой дробовик ему в грудь, когда была такая возможность, я бы не стал оплакивать злодея. Но теперь он заперт, словно дикий зверь, коим и является на самом деле, и не увидит дневного света до тех пор, пока мы не высадимся на берег в Халле.

Что до экипажа, то чувство невероятного изумления, вызванное событиями, происшедшими в капитанской каюте, вскоре сменяется всеобщей уверенностью, что их нынешнее плавание проклято. Они вспоминают жуткие истории, которые рассказывали о «Персивале», когда моряки умирали, сходили с ума и пили собственную кровь, чтобы остаться в живых, и спрашивают себя, что на них нашло, если они завербовались на корабль, которым командует человек, печально известный своим внушающим страх невезением. Хотя корабль набит ворванью меньше чем на четверть, они ничего так не желают, как повернуть обратно и вернуться домой. Они боятся, что худшее еще впереди, и предпочли бы оказаться дома с пустыми карманами, но живыми, чем погибнуть во льдах Баффинова пролива.

Если верить Блэку и Отто, которые не считают нужным держать свое мнение при себе, то в эту пору находиться в здешних водах слишком опасно – большинство китов уже откочевали на юг и, чем дальше на север они заберутся, пока лето идет на убыль, тем больше вероятность столкнуться с тяжелыми льдами. Они утверждают, что Браунли руководствовался собственными навязчивыми идеями, изначально направляя корабль на север, но теперь, когда он больше не командует судном, самое разумное – вернуться в Пондз-бэй вместе с остальным флотом. Кэвендиш, впрочем, не обращает внимания на суеверные страхи экипажа или предложения других офицеров. Они упорно продолжают идти на север в компании «Гастингса». Вдалеке они дважды замечают китов и оба раза спускают на воду шлюпки, но безуспешно. Когда они оказываются у входа в пролив Ланкастера[65], Кэвендиш приказывает спустить вельбот и сам садится на весла, чтобы нанести визит на «Гастингс» и посовещаться с Кэмпбеллом. По возвращении, за ужином в кают-компании он сообщает, что они войдут в пролив, как только во льдах откроется подходящий проход.

Блэк перестает есть и во все глаза смотрит на него.

– Еще никому и никогда не удавалось поймать кита так далеко на север в августе, – говорит он. – Можете почитать архивные записи, если не верите мне на слово. В лучшем случае мы лишь напрасно тратим время, а в худшем, войдя в пролив, подвергаем свою жизнь опасности.

– Нельзя получить прибыль, не рискуя время от времени, – небрежно отзывается Кэвендиш. – Вам следует проявить капельку больше отваги, мистер Блэк.

– Входить в пролив Ланкастера в эту пору года – это глупость, а не смелость, – возражает Блэк. – Не знаю, для чего Браунли потащил нас так далеко на север, но, будь он сейчас здесь, даже ему не пришло бы в голову входить в залив.

– На мой взгляд, все это досужие выдумки – рассуждать о том, как бы повел себя Браунли, поскольку он не может не то что говорить за себя, но даже пошевелить рукой, чтобы подтереть себе задницу. А поскольку здесь командую я, а не вы или вот он, – старший помощник кивает на Отто, – то мы поступим так, как решил я.

– Это плавание и так изобилует сплошными катастрофами. Или вам этого мало и вы хотите навлечь на наши головы еще что-нибудь похуже?

– Давайте-ка я объясню вам кое-что насчет себя, – говорит Кэвендиш, подаваясь вперед и понижая голос. – В отличие от некоторых, я занимаюсь боем китов не ради того, чтобы подышать свежим воздухом или полюбоваться незабываемыми морскими пейзажами, и даже не ради того, чтобы пообщаться с такими приятными людьми, как вы или Отто. Я занимаюсь китобойным промыслом ради денег, и я намерен получить их любым способом, каким только смогу. Если бы ваше мнение было отлито в золоте с оттиснутым на нем профилем королевы, я бы еще согласился принять его во внимание, но, поскольку этого нет и в помине, думаю, вы не обидитесь, если я попросту пренебрегу им, черт бы вас всех подрал.

Двумя днями позже Браунли умирает, и они наряжают его в парадный бархатный костюм, зашивают в грубый парусиновый саван и несут тело на сосновой доске к поручням на корме. Моросит дождь, море цветом напоминает ваксу для обуви, а небо затянуто тучами. Экипаж нестройным хором запевает «Твердыня вечная» и «Ближе, Господь, к тебе», после чего Кэвендиш читает «Отче наш» в собственной трактовке. Голоса скорбящих на похоронах звучат хрипло и угрюмо. Хотя в самом конце они уже не доверяли Браунли, полагая его невезучим неудачником, все-таки его смерть нанесла сильнейший удар по общему настроению и надеждам на успех. То, что Дракс, которого они считали надежным парнем, оказался на самом деле убийцей и содомитом, а Мак-Кендрик, в виновность коего они с такой готовностью уверовали, пал невинной жертвой преступных интриг Дракса, повергает обитателей носового кубрика в недоумение и растерянность, заставив усомниться в себе. Подобные повороты фортуны вселяют в них страх и навевают дурные предчувствия. По общему мнению, их мир достаточно груб и жесток без того, чтобы на них давили еще и моральные принципы.

Когда моряки расходятся, рядом с Самнером появляется Отто. Он берет судового врача под локоть и увлекает его вперед, пока они не оказываются у бушприта, нацеленного в темное, угрюмое море, низкие свинцовые тучи и «Гастингс», который виднеется неподалеку, отделенный от «Добровольца» несколькими льдинами. На лице Отто написаны тревога и мрачная решимость. Самнер догадывается, что у гарпунера есть для него новости.

– Кэвендиш погубит нас всех, – шепчет Отто. – Мне уже доводилось видывать подобное.

– Смерть Браунли произвела на вас чересчур гнетущее впечатление, – говорит Самнер. – Дайте Кэвендишу немного времени, и, если в заливе китов не окажется, мы вернемся в Пондз-бэй, причем так быстро, что вы и глазом моргнуть не успеете.

– Вы-то останетесь живы, но только вы один. А вот мы, все остальные, или утонем, или умрем с голоду, или замерзнем насмерть.

– Вздор. Что это на вас нашло? Откуда вдруг столь мрачные предчувствия?

– Сон, – отвечает гарпунер, – который приснился мне прошлой ночью.

– Сон – всего лишь способ проветрить мозги, нечто вроде очищающего слабительного. Нам снятся лишь пережитки прошедших событий, которым нельзя найти применения. Если хотите, сон – куча дерьма, которое накапливается у нас в голове, свалка забытых мыслей и ощущений. В них нет ни правды, ни пророчества.

– Вас загрызет медведь – когда мы, все остальные, будем уже мертвы, – говорит Отто. – Нас пожрет и поглотит какое-то неведомое чудовище.

– После того, что здесь произошло, ваши страхи вполне понятны, – успокаивающе говорит Самнер. – Вот только не стоит путать их с нашей судьбой. Все это осталось в прошлом. Теперь мы в полной безопасности.

– Но Дракс все еще жив и дышит одним воздухом с нами.

– Он сидит в трюме, прикованный к грот-мачте, связанный по рукам и ногам. Сбежать он не сможет. Поэтому, прошу вас, успокойтесь.

– Материальное тело обеспечивает нам лишь физическое перемещение по миру. Подлинной жизнью обладает только душа.

– Вы полагаете, что у такого человека, как Генри Дракс, имеется достойная упоминания душа?

Отто кивает. Как всегда, он выглядит серьезным, искренним и чуточку удивленным природой мира вокруг.

– Я встречался с его душой, – говорит он. – В другой реальности. Иногда она принимает образ темного ангела, а иногда – бесхвостой макаки.

– Вы – славный малый, Отто, но сейчас говорите сущие глупости, – возражает Самнер. – Нам больше не грозит опасность. Успокойтесь и забудьте о своем сне.

* * *

Ночью они входят в пролив Ланкастера. К югу от них простирается открытая вода, а вот на севере наблюдается суровый и однообразный пейзаж ледовых торосов и промоин с талой водой, местами выглаженных ветрами, но, по преимуществу, сверкающих иззубренными гранями, и торчащих вертикально ледяных гор, рожденных сменами времен года, а также перепадами температур и поворотами течений. Самнер поднимается с утра пораньше и, как у него уже вошло в привычку, набирает на камбузе полное ведро очисток, хлебных корок и прочих отбросов. Вооружившись большой металлической ложкой на длинной ручке, он, присев возле клетки медвежонка, зачерпывает ею холодное застывшее месиво и просовывает его сквозь прутья решетки. Медвежонок сначала обнюхивает угощение, затем буквально заглатывает его, после чего принимается яростно кусать пустую ложку. Самнер, вырвав у него орудие труда, продолжает кормежку. После того как медвежонок опустошает ведро, Самнер набирает в него чистой воды и дает своему питомцу напиться. После этого он переворачивает бочонок стоймя, снимает металлическую решетку и с быстротой, обретенной благодаря долгой практике и нескольким неудачам, едва не закончившимся катастрофой, накидывает веревочную петлю медведю на шею и туго затягивает ее. Опустив бочку в прежнее положение, он позволяет медвежонку вырваться на волю и промчаться по палубе, царапая черными когтями деревянные доски. Самнер привязывает конец веревки к ближайшей скобе и споласкивает бочонок морской водой, выталкивая шваброй накопившиеся медвежьи экскременты через фока-руслени.

Медвежонок, набегавшись, неуклюже усаживается у кромки люка. Шерсть у него на ляжках порыжела. Издалека, с безопасного расстояния, за ним с опаской наблюдает корабельная собака по кличке Кэти, лохматый эрдельтерьер. Вот уже несколько недель подряд медвежонок и собака разыгрывают одну и ту же пантомиму, демонстрируя пугливую опаску и любопытство, сближение и отступление. Моряки от души веселятся, наблюдая за этим спектаклем. Они подгоняют животных, подбадривают криками и подталкивают носками сапог и отпорными крючьями. Эрдельтерьер уступает медвежонку размерами, зато двигается куда проворнее. Она стремглав прыгает вперед, замирает на мгновение, после чего разворачивается и уносится назад, взлаивая от возбуждения. Поводя носом из стороны в сторону, медвежонок с большой опаской косолапит следом, задрав морду с черными подпалинами. А собака дрожит от нетерпения и страха; медвежонок, флегматичный и приземленный, тяжело ступая толстыми, как сковородки, лапами, ведет себя так, словно воздух превратился в вязкую преграду, которую он должен преодолеть. Они сходятся и замирают на расстоянии фута друг от друга, что называется, нос к носу, и взгляды их черных глаз-бусинок скрещиваются в древнем, как мир, и бессловесном противостоянии.

– Ставлю три пенса на медведя, – кричит кто-то.

Развеселившийся кок, привалившись к косяку двери камбуза, швыряет им кусок бекона, который падает между ними. Медвежонок и собака одновременно бросаются к нему и сталкиваются. От удара эрдельтерьер отлетает в сторону, как пушинка. Медведь моментально расправляется с ветчиной и поднимает морду, ожидая добавки. Моряки смеются. Самнер, который наблюдает за этой шумной возней, облокотившись спиной о грот-мачту, выпрямляется, отвязывает веревку от скобы и концом швабры пытается загнать медвежонка обратно в бочку. Тот, сообразив, что происходит, поначалу сопротивляется и рычит, скаля зубы, но потом сдается. Самнер ставит бочку на попа, прилаживает на место решетку и вновь опускает ее на палубу.

Весь день с юга дует устойчивый ветер. Над ними раскинулось прозрачное голубое небо, но на горизонте, изрезанном горными вершинами, уже собираются штормовые тучи, отсюда кажущиеся тонкими полосками. Ближе к вечеру матросы замечают кита в миле от корабля по левому борту и спускают на воду две шлюпки. Они бросаются в погоню за исполином, и «Доброволец» следует за ними. Кэвендиш наблюдает за охотой с квартердека, облачившись в табачного цвета пальто Браунли и сжимая в руке его длинную латунную подзорную трубу. Время от времени он выкрикивает команды. Самнер видит, что он получает почти детское удовольствие от своей новой должности. Когда шлюпки подходят к киту, становится ясно, что тот уже издох и начал разлагаться. Со шлюпок подают сигнал кораблю приблизиться, после чего тянут к нему мертвого исполина. Первой шлюпкой командует Блэк, и они с Кэвендишем начинают громко перекликаться, обсуждая состояние туши. Несмотря на явные признаки гниения, они решают, что в мертвом ките осталось еще достаточно ворвани, чтобы отделить ее.

Матросы крепят тушу кита на планшире «Добровольца», где она покачивается, подобно огромному гниющему овощу. Смолянисто-черная шкура кита уже обвисла и стала дряблой, а местами так и вовсе покрылась гнойниками; плавник и хвост уже испещрены бледными гнилостными пятнами. Матросы, срезающие ворвань, обматывают лица смоченными водой шейными платками, жуя крепкий табак, чтобы отбить ужасающее зловоние. Куски ворвани, которые они режут и отрывают, уже потеряли здоровый розоватый оттенок и превратились в студень неприятного коричневого цвета. Брошенные на палубу, они источают не кровь, как это бывает обычно, а непонятную и дурно пахнущую слизь соломенного цвета, похожую на ректальные выделения человеческого трупа. Кэвендиш расхаживает взад и вперед, выкрикивая команды и подбадривая матросов. Над головой у него кружат морские птицы, оглашая воздух пронзительными криками, а под водой, поверхность которой залита жиром, внутренности кита уже рвут на части гренландские акулы, привлеченные запахом крови и разложения.

– А ну-ка, дай им пару раз по башке, – кричит Кэвендиш вниз Толстяку Джонсу. – Мы же не хотим, чтобы они сожрали нашу выручку, верно?

Джонс согласно кивает, берет из ялика острый нож на длинной рукояти с лопатообразным лезвием, ждет, пока одна из акул не подплывет к нему достаточно близко, и тогда наносит удар, пропоров ей бок. Из раны тут же вываливается гирлянда кишок и прочих потрохов, розовых и пурпурных. Раненая акула несколько мгновений мечется из стороны в сторону, после чего делает резкий разворот и начинает пожирать собственные внутренности.

– Господи, ну и твари, – вырывается у Кэвендиша.

Джонс наконец-таки добивает ее очередным ударом в голову, после чего столь же стремительно расправляется и со второй акулой. Два серо-зеленых тела, безжизненных и архаичных, испуская дымные следы крови, погружаются на дно, но на полпути их принимаются рвать на куски оставшиеся товарки, оставляя их безжалостно искромсанными, словно огрызки яблок. Две оставшиеся акулы поспешно удирают, прежде чем Блэк успевает разделаться и с ними.

Когда ворвань почти ободрана, моряки отрезают огромную нижнюю губу кита и поднимают ее на палубу, обнажив с одной стороны огромный череп. Отто, похожий на дровосека, подступающего к поверженному дубу, принимается обрабатывать кость топором и пикой. Она имеет в толщину почти два фута, а на концах изящно закругляется в каплевидную форму. После того как Отто высвобождает оба края кости, остальные моряки с помощью лопат и ножей выламывают верхнюю челюсть, после чего одним куском приподнимают ее на талях, и она застывает, подобно навесу, над палубой, с черными полосами свисающего с нее китового уса, похожими на щетину гигантских усов. Затем лопатами китовый ус отделяют от челюсти и рубят на куски помельче, для удобства хранения. То, что остается от челюсти, помещают в трюм.

– Невероятно, но кости этой мертвой и омерзительной вонючки в конце концов окажутся в деликатно надушенных корсетах еще не траханых прелестниц, весело отплясывающих в бальных залах где-нибудь на Стрэнде[66]. При мысли об этом голова идет кругом, не так ли, мистер Блэк? – говорит Кэвендиш.

– За каждой черточкой благоуханной женской красоты скрывается целый мир мерзкой вони и скотского поведения, – соглашается Блэк. – И счастлив тот мужчина, который способен или забыть об этом, или сделать вид, будто это не так.

Спустя еще час работа почти закончена, и моряки обрезают концы, удерживающие окровавленную и изуродованную тушу, а потом смотрят, как она дрейфует по волнам, полускрытая тучей набросившихся на нее чаек и буревестников. Повисшее на самом краю западного горизонта, тусклое арктическое солнце гаснет, превращаясь в жалкие уголья вселенского костра.

Этой ночью Самнер спит крепко и без сновидений, а с рассветом поднимается, чтобы покормить медведя. Когда ведро с объедками пустеет, он набрасывает веревочную петлю медвежонку на шею, закрепляя другой ее конец, и споласкивает бочку. Хотя ветер крепчает, а палубу выдраили дочиста, над нею по-прежнему витает гнилостный запах, оставшийся после давешней разделки китовой туши. Вместо того чтобы, по своему обыкновению, усесться у крышки люка, медвежонок принимается расхаживать взад и вперед, нюхая воздух. Когда к нему подкрадывается собака, он пятится от нее, а когда она осторожно толкает его носом, рычит в ответ. Эрдельтерьер ненадолго отходит, делает круг у дверей камбуза и снова возвращается. Помахивая хвостом, она подходит к медвежонку вплотную. Несколько мгновений они рассматривают друг друга, а потом медвежонок отступает на шаг, застывает, поднимает правую переднюю лапу и одним быстрым плавным движением проводит крепкими когтями по лопатке собаки, раздирая мышцы и сухожилия до кости и выворачивая плечевой сустав. Кто-то из моряков, наблюдающих за ними, разражается громким криком. Эрдельтерьер издает дикий визг и, ковыляя на трех лапах, бросается прочь, разбрызгивая кровь по палубе. Медведь устремляется за нею в погоню, но Самнер успевает схватить веревочный конец и оттаскивает его прочь. Собака жалобно и громко скулит, а из открытой раны у нее хлещет кровь. Кузнец, видевший все происходящее, отрывается от своего горна, выбирает на верстаке тяжелый молоток, подходит к тому месту, где в луже крови лежит дрожащая и обмочившаяся собака, и с силой ударяет ее между ушей. Скулеж прекращается.

– Хотите, я убью и вашего медведя заодно? – спрашивает кузнец. – Причем с радостью.

Самнер отрицательно качает головой.

– Медведь не мой, чтобы давать разрешение на его убийство, – говорит он.

Кузнец пожимает плечами.

– Вы кормите его каждый день, так что, я бы сказал, он принадлежит вам ничуть не меньше, чем всем остальным.

Самнер опускает взгляд на медвежонка, по-прежнему рвущегося с поводка и в ярости рычащего и царапающего когтями доски палубы.

– Пусть живет злодей, – говорит он.

Глава 16

Около полудня ветер вдруг неожиданно меняется с южного на северный, и рыхлая масса дрейфующего льда забивает середину залива, а то, что ранее не представляло опасности, начинает угрожающе надвигаться на них. Кэвендиш швартует корабль к кромке южного ледяного припая и приказывает морякам вырубить ледовый док для защиты, да побыстрее. Из трюма на палубу выгружаются инструменты – ледовые пилы, порох, веревки и шесты – и матросы перепрыгивают через планшир прямо на лед. Их темные силуэты в спешке мечутся по неразмеченному льду. Блэк отмеряет шагами требуемую длину и ширину дока, после чего вбивает в лед пики, чтобы отметить углы и срединные точки каждой стороны. Моряки разделяются на две бригады, чтобы проделать первые длинные разрезы. В верхних точках они устанавливают деревянные треножники. Затем через шкивы пропускают веревки, и к каждому концу прикрепляют четырнадцатифутовую ледовую пилу. За веревки берутся по восемь человек, чтобы тянуть ее вверх, а еще четверо хватаются за деревянные рукоятки пилы, чтобы вновь опустить ее вниз. Толщина льда составляет шесть футов, а стороны дока имеют двести футов в длину. Как только обе продольные стороны прорезаны, они начинают вести поперечные разрезы, а потом проделывают то же самое от одного угла до срединной точки правой стороны. Отсюда они ведут диагональный разрез в противоположном направлении от середины до края льда. После двух часов тяжелого труда последний горизонтальный разрез посередине дока делит льдину на четыре треугольника, каждый весом в несколько тонн. Моряки вспотели и задыхаются. От их голов валит пар, как от пудинга на тарелке.

С квартердека Кэвендиш наблюдает за тем, как на них надвигается лед. По мере его приближения под действием ветра, разводья в нем затягиваются и то, что раньше было рыхлым скоплением отдельных льдин и торосов, превращается в сплошное ледяное поле, медленно, но неотвратимо надвигающееся на них. Огромные сине-белые айсберги неподалеку похожи на полуразрушенные, съеденные кариесом монументы. Тонкий лед вокруг их основания крошится и рвется с оглушительным треском, словно бумага. Кэвендиш проверяет положение «Гастингса» с помощью латунной подзорной трубы Браунли, удовлетворенно хмыкает, раскуривает трубку и сплевывает вниз, через поручни.

А там, на льду, Блэк закладывает пороховые заряды в ближайший диагональный разрез и поджигает запалы. После короткой паузы раздается глухой взрыв, и каскад воды вздымает осколки битого льда. Большие треугольные блоки трескаются и отрываются друг от друга, и матросы в составе прежних бригад принимаются вытаскивать их на лед шлюпочными якорями и кошками. Когда док полностью очищен ото льда, они верпуют в него корабль – носом вперед, а потом подают и корму, чтобы выровнять судно. Матросы пришвартовывают «Добровольца» к краю льдины с помощью ледовых якорей и забираются обратно на борт, промокшие и измученные. Самнер, который помогал им пилить лед, едва не валится с ног от усталости. Выпив чаю в кают-компании, он принимает дозу лауданума и укладывается в своей каюте, чтобы отдохнуть. Хотя засыпает он легко и сразу, время от времени его будит грохот сталкивающихся и наползающих друг на друга ледяных полей. Он напоминает ему артиллерийскую канонаду, громовые раскаты пятнадцатифунтовых орудий на гребне, тошнотворный свист снарядов и ядер, и он затыкает уши ватными пробками, напоминая себе, что их корабль находится в безопасности и что вырубленный ими ледовый док надежен и прочен.

Уже под утро, когда сильный ветер по-прежнему налетает порывами с севера, а беззвездное небо превращается в сплошную мешанину пурпурного и сиреневого, большой угол ледового дока раскалывается под давлением напирающих полей, и оторвавшийся кусок с силой врезается в ахтерштевень[67] «Добровольца», резко толкая корабль вперед и вбок. Нос корабля утыкается в противоположный край ледового прямоугольника, и, под жуткий скрежет и стон испытывающего невероятные нагрузки и трескающегося дерева, корабль оказывается крепко зажатым между материковым льдом и движущимся полем. Балки протестующе стонут, а сам корабль судорожными рывками выпрыгивает наверх. Самнер, вырванный из мирного и глубокого сна, слышит, как Кэвендиш и Отто громкими голосами перекликаются на трапе. Пока он спросонья пытается всунуть ноги в матросские сапоги, ему кажется, что корабль, вздрагивая, разваливается на куски, доски под его ногами содрогаются и разъезжаются в стороны, книги и лекарства водопадом обрушиваются с полок, а дверная рама трескается. На палубе же царит настоящий ад. Кэвендиш громким криком приказывает всем покинуть корабль. Китобойные шлюпки спускают на лед, а моряки в дикой спешке собирают свои личные вещи и вытаскивают из трюмов инструменты и провизию. Через фальшборт вниз летят сундучки, мешки и матрасы; бочонки с провиантом скатывают по сходням прямо на льдину, где их подхватывают и оттаскивают в сторону. Китобойные шлюпки уже нагружены провизией, топливом, ружьями, боеприпасами, и теперь их затягивают парусиной и оттаскивают на безопасное расстояние от стонущего корабля. Кэвендиш выкрикивает распоряжения и проклятия, время от времени присоединяясь к остальным – для того, чтобы перекатить очередной бочонок по палубе или сбросить за борт мешок с углем. Самнер бегает от корабля на льдину и обратно, подхватывая то, что ему дают, и оставляя там, где скажут. Голова у него идет крýгом. Из коротких разговоров на бегу с Отто и Блэком он понимает, что положение сложилось весьма опасное: когда ледяной док разрушился, корабль, скорее всего, получил пробоины в носу и корме, и сейчас лишь напор льда, выдавливающего его наверх, не позволяет судну затонуть окончательно.

Кэвендиш поднимает перевернутый вымпел, подавая сигнал бедствия, после чего приказывает кузнецу спуститься в носовой трюм и освободить Дракса от кандалов. Моряки выносят все ценное из капитанской каюты, кладовки, подшкиперской и камбуза, готовясь, в случае необходимости, срубить оснастку. Из трюма появляется Дракс, с непокрытой головой, без нательной фуфайки, в невообразимо грязном бушлате и дырявых сапогах. От него исходит сильный запах мочи. Лодыжки у него свободны, а вот руки по-прежнему закованы в кандалы. Он с презрительным видом оглядывается по сторонам и улыбается.

– На мой взгляд, у нас совершенно нет причин для столь дикой бабской паники, – говорит он, обращаясь к Кэвендишу. – В трюме не набралось и двух футов воды.

Кэвендиш коротко советует ему заткнуться, после чего отворачивается, чтобы продолжить руководить разгрузкой корабля.

– Я был внизу, когда его затерло льдами, – невозмутимо продолжает Дракс. – И потому видел все собственными глазами. Корабль действительно пострадал, но отнюдь не смертельно. Скоро льды разойдутся, и ты сможешь отправить вниз Мак-Кендрика с его чеканочным молотком, чтобы он законопатил швы; он справится.

Кэвендиш, обдумав его слова, отправляет кузнеца на лед. Они с Драксом остаются одни на полупалубе.

– Если ты не захлопнешь свою вонючую пасть, – говорит ему Кэвендиш, – я отправлю тебя туда, откуда ты пришел, и посмотрю, как ты выпутаешься.

– Корабль не тонет, Майкл, – спокойно возражает Дракс. – Ты, конечно, хотел бы совсем иного, но он не тонет. Я могу пообещать тебе это.

Три недели, проведенные в холоде и темноте носового трюма, похоже, никак не сказались на Драксе. Выйдя на палубу, он выглядит прежним, ничуть не сломленным, словно его заточение было всего лишь необходимой интерлюдией, после которой теперь только и начинается самое интересное. Палуба под их ногами вздрагивает, и корабль стонет, жалуясь на давление ледовых полей, сжимающих его все сильнее.

– Послушай, как он визжит, – говорит Кэвендиш, – скрипит и воет, словно дешевая шестипенсовая шлюха. И ты серьезно думаешь, что он способен выдержать такое давление, даже если еще и не получил пробоины в носу и корме?

– «Доброволец» – славное крепкое судно, с двойными обводами и усиленным корпусом: кницами ледового подкрепления, ледовой обшивкой, распорками и прочим. Он старый, но вовсе не слабый или прогнивший. Я бы сказал, что даже сейчас он способен выдержать сильное давление.

Солнце, которое никогда не заходит полностью, вновь начинается карабкаться вверх по небосклону. Тень от корабля падает на лед по левому борту и начинает расширяться. На севере и юге пурпурными искрами вспыхивают горные вершины. Кэвендиш снимает зюйдвестку, чешет в затылке и оглядывается на людей, которые по-прежнему работают на льду. Из рангоутного дерева, шестов и гиков лиселей они сооружают палатки и разводят костры на железных треножниках.

– Если он не потонет сейчас, я всегда могу утопить его позже.

Дракс согласно кивает головой.

– Это – правда, – говорит он. – Вот только выглядеть это будет и вполовину не так хорошо. Ты же построил гребаный ледовый док.

Кэвендиш улыбается.

– Нам повезло, что он разрушился именно так. Такое не часто случается, верно?

– Да, верно. И, похоже, что и на береговом льду вам тоже ничего не угрожает. Кэмпбелл легко сможет отверповать корабль сюда, если откроется подходящее разводье. При удаче вам придется пройти не больше мили или двух, чтобы добраться до него. А все остальные, как мне представляется, будут думать, что корабль уже раздавлен льдами. Ожидать от них неприятностей не стоит.

Кэвендиш кивает.

– «Доброволец» не должен пережить сегодняшний день, – говорит он. – Он просто не может это сделать.

– Если ты позволишь ему, он переживет его запросто, а вот если оторвать одну или две доски обшивки, он точно потонет. Дай мне десять минут времени и топор, и я спущусь вниз. К чему тянуть?

Кэвендиш глумливо ухмыляется.

– Ты убил Браунли тростью для ходьбы, а теперь всерьез надеешься, что я собственными руками вручу тебе гребаный топор?

– Если ты мне не веришь, спустись в трюм и посмотри сам, – отвечает Дракс. – Проверь, не обманываю ли я тебя.

Кэвендиш облизывает губы и принимается расхаживать по палубе. Ветер ослабел, но рассветный воздух стыл и плотен. Снизу доносятся крики людей, а корабль под ними продолжает жутко стонать и поскрипывать.

– Зачем ты убил мальчишку? – спрашивает у Дракса Кэвендиш. – Для чего тебе понадобилось убивать Джозефа Ханну? Какой тебе был от этого прок?

– Человек не всегда думает о выгоде.

– А о чем он тогда думает?

Дракс пожимает плечами.

– Я поступаю так, как должен. И не люблю долгих размышлений.

Кэвендиш качает головой, отпускает грязное ругательство и запрокидывает голову к бледному небу. Спустя несколько мгновений он подходит к фальшборту и кричит юнге, чтобы тот принес ему топор и фонарь. Двое мужчин спускаются на твиндек, а оттуда – в носовой трюм. Дракс идет первым. Воздух внизу сырой и холодный, и вот желтый луч фонаря освещает распорку, трюмные бимсы и ребристую поверхность штабелированных бочек.

– Сухо, как в гребаной пустыне, – говорит Дракс.

– Убери-ка вон оттуда несколько бочек, – приказывает ему Кэвендиш. – Клянусь, что я и отсюда слышу течь.

– Это всего лишь подтекание, а не течь. В час по чайной ложке, – отзывается Дракс.

Он присаживается на корточки и отодвигает сначала одну бочку, а потом и другую. Оба мужчины наклоняются к проему и всматриваются в темноту рядом с изгибом борта. Вода действительно просачивается в щель, образовавшуюся там, где доски обшивки разошлись под напором льда, а конопатка отвалилась, но признаков серьезного повреждения по-прежнему не наблюдается.

– Проклятье, – шепчет Кэвендиш. – Проклятье. Как такое может быть?

– Как я и говорил, – отзывается Дракс. – Напор сильный, но борт лед не пробил.

Кэвендиш откладывает в сторону топор и фонарь, и они вдвоем начинают отодвигать бочки, пока не оказываются на самом нижнем ярусе и перед ними не предстает обшивка правого борта.

– Он не потонет, если ты сам не утопишь его, Майкл, – говорит Дракс. – Только так, а не иначе.

Кэвендиш качает головой и тянется за топором.

– В этом гребаном мире просто так ничего не бывает, – говорит он.

Дракс отступает на несколько шагов, чтобы не мешать старпому размахивать топором. А Кэвендиш вдруг застывает на месте и оборачивается.

– Это не накладывает на меня никаких обязательств, – говорит он. – Я не могу освободить тебя. Особенно после Браунли. Юнга – одно дело, что само по себе уже достаточно плохо, но только не проклятый капитан.

– А я тебя ни о чем и не прошу, – заявляет в ответ Дракс. – Я и не собирался.

– Тогда что тебе нужно?

Дракс передергивает плечами, хмыкает и становится серьезным.

– Если такое время когда-либо наступит, – медленно говорит он, – я прошу тебя не мешать и не вставать у меня на пути. Позволить событиям идти своим чередом.

Кэвендиш кивает.

– Я закрою глаза, – говорит он. – То есть вот чего ты хочешь.

– Это время может никогда и не наступить. Меня могут повесить в Англии за то, что я сделал, и это будет вполне справедливо.

– Но если оно когда-нибудь наступит…

– Да, если оно когда-нибудь наступит.

– А как насчет моего проклятого носа? – интересуется Кэвендиш и показывает на него пальцем.

Дракс улыбается.

– Ты никогда не был Адонисом[68], Майкл, – говорит он. – Подозреваю, что кое-кто мог бы сказать, что мой удар даже пошел тебе на пользу.

– А у тебя и впрямь железные яйца, если ты рискуешь говорить такие вещи человеку, который держит в руках топор.

– Точно, – легкомысленно соглашается Дракс, – и я даже позволю тебе потрогать их, если хочешь.

Несколько мгновений они меряются взглядами, а потом Кэвендиш с отвращением отворачивается, взмахивает топором и всаживает стальное лезвие в уже намокшие доски, восемь, девять, десять раз, пока двойная обшивка не издает треск и не начинает выгибаться внутрь.

Глава 17

Не проходит и пары часов, как корабль кренится на нос так сильно, что его бушприт плашмя ложится на лед, а фок-мачта ломается напополам. Кэвендиш отправляет Блэка на борт с командой моряков забрать рангоутное дерево, брусья и такелаж, а также срубить оставшиеся мачты, пока они не рухнут сами. Лишившись мачт, с торчащей над нагромождениями льда кормой, корабль выглядит горбатым и нелепым, выхолощенной пародией на себя прежнего, и Самнер спрашивает себя, как он мог рассчитывать на то, что столь хрупкая конструкция из дерева, гвоздей и веревок сможет защитить его и обеспечит ему безопасность.

«Гастингс», их единственная надежда и средство спасения, находится в четырех милях от них к востоку, пришвартованный к краю материкового льда. Кэвендиш укладывает в заплечный мешок небольшой запас галет, табака и рома, взваливает его на спину и отправляется пешком в путь по льду. Через несколько часов он возвращается, измученный и усталый, с промокшими ногами, но вполне довольный, и объявляет, что капитан Кэмпбелл с радостью готов приютить их и что они должны немедленно начать транспортировку людей и грузов. Они разобьются на три отряда по двенадцать человек в каждом, поясняет он, используя китобойные шлюпки в качестве саней. Первые два отряда, возглавляемые Блэком и Толстяком Джонсом, должны выступить немедленно, тогда как третий останется у остова корабля ожидать их возвращения.

После полудня Самнер отсыпается на тюфяке в одной из палаток, наспех сооруженных из судовой оснастки, укрывшись меховой полостью и одеялом. Проснувшись, он вдруг видит, что рядом сидит Дракс, которого стережет кузнец. На запястьях гарпунера красуются кандалы, а ноги по отдельности прикованы к трехшкивному блоку. Самнер не видел Дракса с того момента, когда тот напал на капитана в его каюте, и сейчас удивляется силе испытанного им мгновенного отвращения.

– Не бойтесь, доктор, – окликает его Дракс. – Я не способен сотворить что-либо отчаянное, пока на мне болтаются эти деревянные безделушки.

Самнер откидывает меховую полость и одеяло, поднимается на ноги и подходит к пленнику.

– Как ваша рука? – спрашивает он у него.

– Которую из них вы имеете в виду?

– Правую, ту самую, под кожу которой попал зуб Джозефа Ханны.

В ответ Дракс лишь небрежно качает головой.

– Это всего лишь царапина, – отвечает он. – На мне все заживает быстро, как на собаке. Но, понимаете, я до сих пор не могу взять в толк, как зуб попал туда. Я просто не могу этого объяснить.

– То есть вы хотите сказать, что не испытываете угрызений совести? Или чувства вины за то, что сделали?

От изумления у Дракса отваливается челюсть. Он морщит нос и презрительно фыркает.

– Вы, похоже, полагали, что я собирался убить вас там, в каюте? – спрашивает он. – Вдребезги разнести вам череп, как я обошелся с Браунли. Неужели вы действительно так думали?

– А разве вы собирались сотворить что-либо иное?

– Я не планирую свои поступки заранее. Я, видите ли, склонен к действию, а не к долгим размышлениям. И еще я всего лишь следую своим наклонностям.

– Следовательно, вы начисто лишены совести и моральных принципов?

– Смотрите: сначала случается одно, потом за ним следует другое. Почему первое должно быть важнее второго? Или почему второе имеет большее значение, чем третье? Ну-ка, ответьте мне.

– Потому что каждое действие самостоятельно и независимо, и одни из них – хороши, а другие – дурны.

Дракс вновь презрительно фыркает и почесывается.

– Это всего лишь слова. Если меня повесят, то только потому, что они могут и хотят этого. И они будут следовать своим наклонностям точно так же, как я – своим.

– Следовательно, вы не признаете никаких авторитетов, ошибочности или правильности суждений, кроме своих собственных?

Дракс пожимает плечами и обнажает зубы в некоем подобии улыбки.

– Такие люди, как вы, задают подобные вопросы, чтобы испытать чувство удовлетворения, – говорит он. – Чтобы почувствовать себя умнее или чище остальных. Хотя на самом деле это не так.

– Вы действительно считаете, что мы все похожи на вас? Но разве такое возможно? По-вашему, я – такой же убийца, как и вы? Вы в этом меня обвиняете?

– Я был свидетелем достаточного количества убийств, чтобы заподозрить, что я – не единственный, кто совершает их. Я – такой же человек, как и все остальные, с поправкой в ту или иную сторону.

Самнер качает головой.

– Нет, – говорит он. – С этим я никогда не соглашусь.

– Вы делаете приятное себе, а я – себе. Вы принимаете то, что устраивает вас, и отвергаете обратное. Так что закон – всего лишь название тому, что предпочитают люди определенного склада.

Самнер вдруг чувствует, как глазные яблоки у него начинают болеть, а к горлу подкатывает тошнота. Разговаривать с Драксом – все равно что кричать в темноту и ожидать, что она ответит вам тем же.

– На такого человека, как вы, логические доказательства не действуют, – говорит он.

Дракс вновь пожимает плечами и отводит глаза. Снаружи палатки моряки играют в импровизированный крикет на снегу, используя бочарные клепки вместо клюшек и мяч, слепленный из жира котика и древесных опилок.

– Почему вы сохранили тот золотой перстень? – вдруг спрашивает гарпунер. – Почему не продали его сразу же?

– Я сохранил его себе на память.

Дракс кивает и проводит языком по губам, прежде чем ответить.

– В моем представлении человек, который боится самого себя, – и не мужчина вовсе.

– Вы полагаете, что я боюсь? Но чего мне бояться?

– Того, что случилось там. Того, что вы сделали или, наоборот, не сделали. Вы говорите, что сохранили его себе на память, но ведь это совсем не так. Этого просто не может быть.

Самнер делает шаг вперед, и Дракс поднимается на ноги, чтобы встретить его лицом к лицу.

– Эй, ты, – подает голос кузнец. – А ну-ка быстренько сел на место и заткнулся, мать твою так. Прояви уважение к мистеру Самнеру.

– Вы меня совсем не знаете, – говорит Самнер. – Вы понятия не имеете, кто я такой.

Дракс опускается на свое место и улыбается ему.

– А тут особенно и знать-то нечего, – говорит он. – Вы – не настолько сложное и утонченное создание, как сами полагаете. Но то немногое, что о вас можно знать, я знаю, как мне представляется, достаточно хорошо.

Самнер выходит из палатки и направляется к одной из китобойных шлюпок, чтобы проверить, надежно ли уложены его лекарства и морской сундучок для предстоящего на следующий день путешествия по льду. Отстегнув парусину, он принимается осматривать бочонки, ящики и скатанные тюфяки с постельным бельем, которые матросы запихнули внутрь. Но, даже сдвинув кое-что в сторону и заглядывая в щели, он не находит того, что искал. Он привязывает парусину на место и уже собирается перейти ко второй шлюпке, когда его окликает Кэвендиш. Старпом стоит подле сваленного в кучу такелажа и пары срубленных мачт. Медвежонок, спящий в бочонке, лежит рядом.

– Вы должны застрелить этого гребаного медведя, – говорит он, кивая на бочонок. – Если сделаете это прямо сейчас, то у вас еще останется время, чтобы снять с него шкуру перед тем, как завтра мы выступим в путь.

– А почему бы нам не взять его с собой? Наверняка на «Гастингсе» найдется для него местечко.

Но Кэвендиш лишь качает головой в ответ.

– У нас и так слишком много лишних ртов, – говорит он. – И я не намерен просить людей тащить этого засранца целых четыре мили по льду. У них и без того достаточно груза. Вот, держите. – Он протягивает Самнеру ружье. – Я с радостью сделал бы это сам, да вот только вы очень привязались к зверю.

Самнер берет у него ружье и опускается на корточки, заглядывая в бочонок.

– Я не стану убивать его, пока он спит. Я отведу его вон туда и сначала дам ему немножко побегать.

– Поступайте, как сочтете нужным, – отзывается Кэвендиш. – Главное, чтобы утром его с нами не было.

Самнер привязывает веревку к металлической решетке и с помощью Отто начинает катить бочонок. Когда же, по его оценкам, они оказываются достаточно далеко от импровизированного лагеря, они останавливаются и Самнер открывает защелку, ударом ноги распахивает решетку и отступает на несколько шагов. Медведь с опаской выходит на лед. За время своего плена он вымахал почти вдвое. Он даже растолстел от утренних кормежек, что устраивал ему Самнер, и сейчас шерсть его не грязная и свалявшаяся, а блестящая и чистая. Они смотрят, как он расхаживает вокруг, флегматичный, с огромными лапами, обнюхивая бочонок и пару раз толкнув его носом.

– Он не сможет выжить, даже если мы отпустим его, – говорит Самнер Отто. – Я избаловал его кормежкой. Он ведь даже не знает, как нужно охотиться.

– Да, лучше застрелить его, – соглашается Отто. – Я знаю одного меховщика в Халле, он даст вам справедливую цену за шкуру.

Самнер заряжает ружье и прицеливается. Медведь перестает расхаживать и поворачивается к ним широким боком, словно специально представляя для Самнера самую легкую мишень.

– Лучше всего будет попасть ему за ухо, – советует Отто.

Самнер кивает, поудобнее перехватывает цевье и прицеливается, готовясь выстрелить. Медведь спокойно поворачивается и смотрит на него. У него мощная шея и темно-гранатовые глаза. Самнер на мгновение спрашивает себя, о чем он сейчас думает, и тут же жалеет об этом. Опустив ружье, он передает его Отто. Тот кивает.

– У животных нет души, – говорит он. – Но какая-то небольшая любовь возможна. Это – не высшая форма любви, но все равно любовь.

– Просто застрелите его, и дело с концом, – говорит Самнер.

Отто проверяет ружье, после чего опускается на одно колено, устраиваясь поудобнее. Но, прежде чем он успевает прицелиться, медведь, словно почуяв, что изменилось нечто важное, застывает на мгновение, а потом вдруг тяжело разворачивается на месте и начинает убегать; его толстые колоннообразные ноги глухо топочут по льду, а когти взбивают маленькие облачка снега. Отто быстро стреляет ему в зад, но промахивается, а к тому времени, как он успевает перезарядить ружье, медвежонок уже скрывается за грядой торосов. Оба мужчины бросаются за ним в погоню, но на гладком льду им не сравниться в скорости с медведем. Добравшись до гребня торосов, они стреляют еще раз, надеясь попасть почти наудачу, но расстояние уже слишком велико, да и медведь бежит слишком быстро. Они остаются на месте, с останками корабля позади и укутанными снегом Кордильерами ледовых торосов впереди, и смотрят, как ритмическая белизна его движений быстро теряется на фоне статической неподвижности ледяных полей.

В ту ночь ветер меняется с северного на западный и приносит с собой жуткий ураган. Одну из самодельных палаток срывает с креплений, и все реи и грузовые стрелы рушатся, а люди внутри, обжигаемые ледяными порывами ветра и снега, вынуждены преследовать улетевшую и выписывающую невероятные кренделя парусину по льду. В конце концов, когда она застревает, зацепившись за очередной пригорок, они настигают ее, приминают и скручивают, после чего несут обратно в лагерь, а она так и норовит вновь вырваться у них из рук. Ураган не дает возможности установить ее снова, и потому они закрепляют все, что могут, канатами и ледовыми якорями, а сами ищут укрытия во второй палатке. Самнер, который не может заснуть, потому что у него нет лауданума, помогает им затащить вовнутрь то, что осталось от их постельного белья, и освобождает место на полу. А шум снаружи оглушает. Лед снова приходит в движение, и Самнер слышит сквозь пронзительный дискант ветра и хлопанье натянутой парусины громовые раскаты сталкивающихся ледяных полей.

Отто и Кэвендиш вызываются сходить проверить, надежно ли закреплены шлюпки, и возвращаются назад, дрожащие от холода и запорошенные снегом. Они заворачиваются в одеяла и ложатся поближе к маленькой железной печке, стоящей на кирпичах в центре палатки и излучающей слабое тепло. Самнер, который оказывается у дальней стены, сворачивается клубочком, надвигает на лицо свое кепи и пытается заснуть, но не может. Теперь он уверен в том, что его медицинскую аптечку, в которой и лежит опий, уже перевезли на «Гастингс» и что она попала туда по ошибке, вместе с его морским сундучком, во время отправки первой партии. Одну ночь без опия, думает он, еще можно пережить, но если ураган не стихнет и они застрянут здесь еще на несколько дней, у него начнется ломка. Он проклинает себя за то, что не обращал должного внимания на свои вещи, и проклинает Джонса за то, что тот сваливал в лодки все без разбору. Самнер закрывает глаза и пытается вообразить, будто он находится в другом месте, не в Дели на этот раз, а сидит, потягивая виски, в баре «У Кеннеди» в Белфасте, или катается на лодке по Лагану[69], или находится в анатомическом театре вместе с Суини и Мулкейром, покуривая дешевый крепкий табак и обсуждая девушек. Спустя некоторое время он проваливается в тяжелый и беспокойный сон, нечто среднее между забытьем и бодрствованием. Остальные моряки сливаются вокруг в храпящую темную массу, и коллективное тепло ненадолго задерживается подле их тел, чтобы тут же раствориться, поднявшись кверху, в холодном воздухе продуваемой насквозь палатки.

Спустя еще несколько часов ураган, похоже, начинает успокаиваться, достигнув равновесия, которое может предвещать его близкий конец, как вдруг та самая льдина, на которой они разместились, с жутким грохотом подпрыгивает кверху. Один шест палатки падает, и металлическая печурка опрокидывается, рассыпая горячие угли и поджигая одеяла и бушлаты. Самнер, растерянный и не находящий себе места от беспокойства, чувствуя, как поселилась у него в груди холодная змея тревоги, надевает сапоги и выскакивает наружу, в сплошную темень. Сквозь бешено кружащуюся круговерть метели он видит у края льдины голубоватый айсберг, огромный, исчерканный расщелинами и иссеченный ветрами, который скользит на восток, подобно крутому холму-альбиносу, сорванному с поверхности пустыни. Айсберг движется со скоростью быстро идущего человека, при этом цепляя боками края льдины и выплевывая огромные куски льда величиной с дом, словно мелкую стружку из зажимов токарного станка. Лед под ногами у Самнера содрогается; в двадцати ярдах от него появляется зигзагообразная трещина, и он спрашивает себя, не расколется ли все плато от такого чудовищного напряжения, а все остальное – люди, палатки и китобойные шлюпки – окажется сброшенным в воду. Теперь уже и во второй палатке никого не осталось. Моряки, находившиеся в ней, или стоят в оцепенении, подобно Самнеру, или оттаскивают шлюпки подальше от края в отчаянной попытке уберечь их. Пока он смотрит на происходящее, у Самнера возникает стойкое ощущение, что он видит то, чего не должен видеть, и что он против своей воли стал участником какого-то ужасающего стихийного буйства.

Однако так же быстро, как и начался, хаос прекращается. Айсберг больше не касается кромки ледового поля, и треск и грохот от сотрясения уступает место вою ветра да проклятиям людей. Самнер вдруг замечает, что с левой стороны на лицо у него налип снег, набившись в бороду. На мгновение ему кажется, будто он оказался в безопасности, укутавшись в кокон стихийной ярости природы, а весь мир снаружи, реальный мир, уже находится где-то отдельно и о нем можно забыть, а сам он оказался в одиночестве снежного вихря. Кто-то тянет его за руку и заставляет обернуться, показывая назад. Самнер видит, что и вторая палатка тоже охвачена пламенем. Тюфяки, пледы и морские сундучки полыхают огнем яростно и беззаботно; то же, что осталось от парусинового навеса, трепещет на ветру и жарко горит, словно смоляная бочка. Большая часть экипажа беспомощно смотрит на огонь, и танцующие языки пламени озаряют их растерянные лица. Кэвендиш, отбрасывая ногами уголья и проклиная свое невезение, приказывает им укрыться в уцелевших лодках. Работая быстро, но безо всякой системы, моряки опустошают обе лодки, после чего сами набиваются внутрь, подобно грузу, и вновь закрепляют парусину, натянутую над ними. В результате внутри образуется зловоние, а они чувствуют себя так, словно оказались в гробу. Воздуха в лодках не хватает, им трудно дышать, а вдобавок ко всему еще и нет света. Самнер лежит на голых, ледяных досках, а люди, скопившиеся вокруг него, громко и с горечью обсуждают неумелое руководство Кэвендиша, поразительную невезучесть Браунли и их собственное, единственное и главное желание – несмотря ни на что, живыми вернуться домой. Сон бежит от него, усталого и измученного, но не могущего заснуть, и он чувствует, как его мышцы и органы начинает пожирать неутоленная нужда в опиуме. Самнер пытается забыть о том, где находится, представить себе, что он оказался в намного лучшем месте, но не преуспевает в этом.

Утром ураган стихает. День выдается холодным и сырым, над головой нависают унылые серые облака, а на земле лежит плотный туман, языки которого, похожие на слои нарубленного кварца на темных лицах гор вдали, скрывают край ледяного поля. Моряки отбрасывают в сторону засыпанный снегом брезент и выбираются из шлюпок.

Перед ними на льду тут и там валяются черные обугленные останки парусины и большая часть того, что она скрывала под собой. Некоторые брусья еще дымятся, погруженные в лужицы талой воды. Пока кок кипятит воду и собирает остатки провизии, чтобы на скорую руку приготовить некое подобие завтрака, моряки разгребают еще теплые угли в поисках того, что еще можно спасти. Вокруг них прохаживается Кэвендиш, отпуская скабрезные шуточки и насвистывая. В левой руке он держит исходящую паром эмалевую кружку крепкого мясного бульона. Время от времени он наклоняется, подобно полоумному джентльмену, осматривающему окаменелые останки, чтобы поднять со льда еще теплую рукоять ножа или чей-то оторванный каблук от сапога. Для человека, на глазах у которого льды только что утопили его собственный корабль, и едва избежавшего быть раздавленным айсбергом, а потом и пожара в ночи, старпом, по мнению Самнера, выглядит на удивление добродушным и беспечным человеком.

Позавтракав, они вновь укладывают груз в шлюпки, после чего ставят единственную уцелевшую палатку, придавливая ее края бочонками с провизией, и усаживаются внутри играть в карты и покуривать трубки в ожидании возвращения Блэка, Джонса и остальных с «Гастингса». Примерно через час или около того туман начинает подниматься и Кэвендиш выходит наружу со своей подзорной трубой, чтобы взглянуть, не показался ли уже вдали возвращающийся отряд. Спустя некоторое время он вызывает к себе Отто, который, в свою очередь, после недолгой паузы зовет Самнера.

Кэвендиш протягивает Самнеру подзорную трубу и, не говоря ни слова, показывает на восток. Самнер раскладывает трубу и смотрит в нее. Он ожидает увидеть вдали Блэка, Джонса и остальных, которые тащат к ним по льду четыре пустые шлюпки, но на самом деле не видит ничего. Опустив подзорную трубу, он, прищурившись, смотрит в далекое безмолвие, потом вновь подносит трубу к глазам и смотрит снова.

– Ну, и где же они?

Кэвендиш качает головой, ругается и начинает сердито потирать рукой шею. Его предыдущее спокойствие и добродушие исчезли без следа. Он бледен и немногословен. Глаза его широко раскрыты, и он с шумом дышит через нос.

– «Гастингса» нет, – поясняет Отто.

– Нет? А где же он?

– Скорее всего, вчера он вошел в торосистый лед, чтобы избежать встречи с айсбергами, – резко бросает Кэвендиш. – Вот и все, и тут не о чем больше говорить. Надо полагать, что вскоре корабль появится у кромки ледового поля. Кэмпбелл знает, где мы находимся. Так что нам остается ждать его здесь. Продемонстрировать немного проклятого терпения и веры.

Самнер вновь прикладывает к глазу подзорную трубу, вновь видит в нее только лед и небо, после чего переводит взгляд на Отто.

– А зачем кораблю поднимать якоря в разгар урагана? – спрашивает он. – Разве не будет он в большей безопасности там, где находится?

– Если на него надвигается айсберг, капитан сделает все, что требуется, чтобы спасти корабль, – отвечает Отто.

– Вот именно, – подхватывает Кэвендиш. – Ты просто делаешь то, что должен.

– И сколько нам придется ждать здесь?

– Кто его знает, – отзывается Кэвендиш. – Если он найдет открытую воду, то может появиться уже сегодня. Если же нет…

Не договорив, он пожимает плечами.

– У меня нет с собой медицинской аптечки, – признается Самнер. – Ее уже увезли на борт «Гастингса».

– Кто-то из наших людей уже болен?

– Нет, пока что.

– В таком случае это самая маленькая из наших гребаных трудностей.

Самнер вспоминает, как видел гигантский айсберг сквозь пелену падающего серого снега: многоэтажный и совершенный, он уверенно и неостановимо скользил вперед, тогда как вся планета застыла в ужасе.

– «Гастингс» мог утонуть, – соображает наконец он. – Вы это имеете в виду?

– Он не утонул, – заявляет ему Кэвендиш.

– Здесь есть другие корабли, которые могут спасти нас?

Отто качает головой.

– Поблизости – нет. Сезон охоты уже заканчивается, а мы слишком далеко зашли на север. Бóльшая часть флота уже ушла из залива Пондз-бэй.

– Он не мог утонуть, – стоит на своем Кэвендиш. – Он где-то в заливе, только и всего. Если мы подождем его здесь, то он вернется достаточно быстро.

– Мы должны спустить на воду шлюпки и отправиться на поиски, – говорит Отто. – Прошлой ночью дул очень сильный ветер, и «Гастингс» могло отнести на много миль к востоку. Его могло затереть во льдах, он мог получить пробоину или остаться без руля. Словом, с ним могло произойти что угодно.

Кэвендиш хмурится, затем неохотно кивает, словно стремясь найти лучшее решение, но потерпев в этом неудачу.

– Мы быстренько найдем его, когда выйдем в залив, – быстро говорит он, со щелчком складывая медную подзорную трубу и пряча ее в карман своего пальто. – Говорю вам, что он где-нибудь неподалеку.

– Что будет, если мы не найдем его? – спрашивает Самнер. – Что тогда?

Кэвендиш делает паузу и смотрит на Отто, который упорно хранит молчание. Подергав себя за мочку уха, старпом отвечает фразой из мюзик-холла, произнесенной с чудовищным ирландским акцентом.

– «Тады я надеюсь, что ты прехватил з сабой свой купальный кастюм, Пэдди», – говорит он. – Потому что отсюда далеко плыть до любой точки.

Весь остаток дня они провели в шлюпках, направляя их сначала на восток вдоль кромки материкового льда, а потом повернув на север, на середину пролива. Ураган разогнал паковый лед, и потому они легко плывут через скопление плавучих льдин и крошево битого льда, обходя их, в случае необходимости, или отталкивая лопастями своих длинных весел. Отто командует одной шлюпкой, а Кэвендиш – другой. Самнер, которого повысили до рулевого, ожидает, что они вот-вот увидят на горизонте «Гастингс» – подобно темному стежку на грубом, сером одеяле неба – и что страх внутри, который он изо всех сил старается сдержать, рассосется и исчезнет, как туман. Он ощущает, как нарастает в моряках тревога, щедро приправленная горечью и гневом. Они ищут, кого бы можно было обвинить в этой череде опасных несчастий, и Кэвендиш, чье производство в капитаны было незаслуженным и омрачено противоестественными событиями и насилием, представляется им самым очевидным кандидатом.

Они возвращаются в свой ветхий и наполовину сожженный лагерь смертельно уставшими, продрогшими до костей и павшими духом, потому что весь день налегали на весла, но не обнаружили ни присутствия «Гастингса», ни каких-либо признаков того, какая судьба была ему уготована. Кок разводит костер из бочарной клепки и отпиленных кусков бизань-мачты, соорудив невкусный бифштекс из солонины и древней, закаменевшей от старости репы. Когда с едой покончено, Кэвендиш выбивает пробку из бочонка виски, распорядившись налить каждому по порции. Моряки угрюмо выпивают их, а потом, не спросив разрешения, продолжают пить дальше, пока бочонок не пустеет и атмосфера в палатке наполняется алкогольными парами и становится взрывоопасной. Вскоре после недолгой и сварливой ссоры вспыхивает драка и обнажаются ножи. Мак-Кендрик, бывший всего лишь простым наблюдателем, получает глубокий порез предплечья, а кузнец от удара лишается чувств. Когда Кэвендиш пытается разнять драчунов, ему рассаживают голову кофель-нагелем[70], и Самнеру с Отто приходится вмешаться, дабы избавить его от худшей участи. Из соображений безопасности они вытаскивают его наружу. Отто возвращается, чтобы попробовать успокоить людей, но его самого сначала оскорбляют, а потом и угрожают ножом. Кэвендиш, вновь встав на ноги, с лицом, залитым кровью, грязно ругается, берет два заряженных ружья из шлюпок, передает одно Отто и входит в палатку. Он стреляет один раз в лед, чтобы привлечь внимание матросов, а потом объявляет, что всадит пулю в того засранца, который считает себя слишком крутым.

– Теперь, когда Браунли погиб, я по-прежнему остаюсь вашим капитаном, и с превеликой радостью застрелю того бунтовщика, который смеет полагать по-иному.

В палатке воцаряется молчание, а потом Бэннон, шетландец, у которого глаза смотрят в разные стороны, подхватывает с пола бочарную клетку и, ничего не видя перед собой от бешенства, бросается вперед. Кэвендиш, не поднимая ружья от бедра, вскидывает ствол кверху и стреляет, попав матросу в горло. Затылок шетландца разлетается вдребезги, оставляя на круто наклоненной стене палатки большое красное пятно, а вокруг, розоватым ореолом, к ней прилипают частички мозга. В палатке раздается глухой и недовольный ропот команды, который затем вдруг сменяется вязкой свинцовой тишиной. Кэвендиш бросает разряженное ружье себе под ноги и берет второе, уже заряженное, у Отто.

– Вы, все остальные засранцы, надеюсь, намек вам понятен? – обращается он к ним. – Вот эта идиотская глупость только что стоила одному человеку жизни.

Он облизывает губы, после чего с любопытством смотрит по сторонам, словно решая, кого застрелить следующим. Из рассеченной брови у него сочится кровь, стекая на бороду и капая на пол. По стенам палатки пляшут тени, а в воздухе висит отчетливый и сильный запах спиртного и мочи.

– Я как с цепи сорвался, чтобы вы знали, – негромко сообщает команде Кэвендиш. – И делаю то, что мне нравится. Вам бы лучше хорошенько запомнить это, прежде чем вновь вставать мне поперек дороги.

Он дважды уверенно кивает в знак подтверждения своей искренней характеристики, презрительно фыркает и проводит рукой по своей окровавленной бороде.

– Завтра мы поплывем в Пондз-бэй, – говорит он. – Если мы не наткнемся на «Гастингс» по пути туда, то наверняка найдем там другой корабль, который и отвезет нас домой.

– До Пондз-бэя сотня миль и ни дюймом меньше, – возражает кто-то.

– В таком случае вам, ублюдкам, лучше протрезветь и хоть немного поспать.

Кэвендиш опускает взгляд на мертвого шетландца и качает головой.

– Что за дурацкий способ уйти вот так, – говорит он, обращаясь к Отто. – Когда у твоего противника заряженное ружье, на него нельзя бросаться с бочарной клепкой. Это же простой здравый смысл.

Отто кивает, потом делает шаг вперед, с торжественным и епископским видом совершает крестное знамение над телом. После этого двое мужчин безо всяких церемоний берут покойника за ноги и вытаскивают на лед. А в дальнем углу палатки, похожий на идола, сидит в своих кандалах Дракс, на которого никто не обращает внимания, – подобрав под себя ноги, он улыбается и наблюдает за происходящим с безопасного расстояния.

Глава 18

На следующий день Самнера трясет такая лихорадка, что он не в состоянии ни править, ни грести. Пока они плывут на восток, продираясь сквозь слои густого тумана и дождь со снегом, он лежит, скорчившись на корме, укрытый одеялом и все равно дрожащий всем телом. Его тошнит. Время от времени Кэвендиш выкрикивает очередной приказ, или Отто начинает насвистывать какую-нибудь немецкую песенку, но в остальном гнетущую тишину вокруг нарушает лишь мертвый скрип весел в уключинах да плеск лопастей, вразнобой погружающихся в воду. Каждый из моряков, похоже, погружен в собственные невеселые думы. День выдается пасмурным, а небо обретает мышастую масть и выглядит рыхлым и несвежим. Два раза до полудня Самнер вынужден снимать штаны и выставлять наружу через планшир собственную задницу, чтобы выстрелить в море пинту или около того жидкого дерьма. Когда Отто предлагает ему бренди, он с радостью глотает его, но в следующий миг рвота уже выворачивает его наизнанку. Моряки наблюдают за происходящим молча, без комментариев или насмешек. Убийство Бэннона притупило их решимость, бросив на полпути между равными, но противоположными страхами.

Ночью они разбивают лагерь у кромки льда, ставят заляпанную кровью палатку и пытаются обсохнуть и поесть. Ближе к полуночи голубоватые сумерки ненадолго сгущаются, превращаясь в яркую звездную темноту, но затем, часом позже, сумерки возвращаются вновь. Самнер потеет и дрожит, то выныривая из тяжелого наркотического сна, в котором его преследуют кошмары, то вновь проваливаясь в него. Вокруг него закутанные тела храпят и пыхтят во сне, словно овцы; воздух внутри палатки, ласкающий его нос и щеки ледяным холодом, отдает рвотой и вонью промежности. Пока его плоть исходит безмолвным криком, требуя наркотика, болит и чешется, разум Самнера странствует по кругу. Он вспоминает путешествие в одиночестве из Дели, унижение в Бомбее, а потом Лондон в апреле. Гостиница «Питер Ллойдс» неподалеку от Черинг-Кросс: запах семени и застарелого сигарного дыма; крики и визг шлюх и их клиентов по ночам; железная кровать, масляная лампа, продавленное кресло с прорезными подбитыми подлокотниками, плюющееся конским волосом и пропитанное медвежьим жиром и макассаровым маслом для волос. Он ест свиные котлеты с горошком и живет в сомнительный кредит. Каждое утро на протяжении двух недель он обходит больницы одну за другой со своими дипломами и устаревшими рекомендательными письмами; он сидит в коридорах и ждет. По вечерам он разыскивает знакомых по Белфасту и Голуэю – не добрых друзей, но людей, которые хотя бы помнят его: Каллагена, Фитцджеральда, О’Лири, МакКолла. За виски с пивом они предаются воспоминаниям. А в нужный момент он просит их о помощи, и они советуют ему попытать счастья в Америке, Мексике или даже Бразилии, где-нибудь там, где прошлое не имеет такого значения, как здесь, где люди чувствуют себя свободнее, и где скорее простят человеку ошибки прошлого, поскольку и сами совершали их. Англия – не место для него, говорят они, во всяком случае, больше не место, она слишком чопорна и строга, и он должен оставить все попытки. Они уверяют его, что, хотя сами и верят в его историю, другие не поверят никогда. Они разговаривают достаточно дружелюбно, иногда – даже по-товарищески, но по их глазам он видит, что они хотят, чтобы он ушел. Новости о его грандиозном провале звучат для них не только как обнадеживающее напоминание о собственном, пока еще скромном успехе, но и на глубинном уровне – как предостережение о том, какие беды могут с ними случиться, если они вдруг утратят бдительность или забудут, кто они такие или кем собираются стать. В своих самых страшных кошмарах они видят в постигшем его позоре яркое и красочное пророчество своего собственного будущего.

По ночам он принимает опиум и гуляет по городу, пока не устает настолько, чтобы можно было заснуть. Однажды вечером, когда он, прихрамывая, ковыляет по Флит-стрит, а потом проходит мимо бара «Темпл» и Королевского судного двора, постукивая тросточкой на ходу, он с невероятным изумлением видит, что прямо навстречу ему идет Корбин. На нем красная униформа, украшенная полученными им медалями за прошлую кампанию; угольно-черные сапоги начищены до зеркального блеска, и он о чем-то беседует с другим, младшим по возрасту и званию, офицером с усиками и одетым ему под стать. Оба курят манильские сигары и смеются. Самнер застывает на месте в тени декорированного зубцами дверного пролета и ждет, пока они не поравняются с ним. Стоя в ожидании, он вспоминает поведение Корбина во время военного трибунала – небрежное и беззаботное, естественное, как будто даже когда он лгал, правда оставалась его собственностью, которую он мог даровать кому-либо исключительно по собственному усмотрению. Вспоминая эту сцену, Самнер чувствует, как в груди у него зарождается лавина гнева: мышцы на ногах и горле напрягаются; его начинает бить крупная дрожь. Два офицера подходят ближе, и на какое-то ужасное мгновение ему вдруг кажется, что он лишился плоти и превратился в существо высшего порядка, словно тело его вдруг становится слишком маленьким и уязвимым, чтобы вместить и сдержать распирающие его гневные мысли. Когда они проходят мимо, смеясь и покуривая свои сигары, Самнер выходит из дверного проема. Он похлопывает Корбина по эполету с медными украшениями и, когда тот поворачивается, чтобы взглянуть, кто это, наносит ему сокрушительный удар в лицо. Корбин валится на землю, как подкошенный. Офицер помоложе роняет сигару на землю и во все глаза смотрит на него.

– Какого черта? – восклицает он. – Какого?

Самнер не отвечает. Он смотрит на человека, которого только что ударил, и со внезапным озарением вдруг понимает, что это – не Корбин. Да, кое-какое внешнее сходство, безусловно, имеется – оба примерно одного роста и возраста, но во всем остальном они ничуть не похожи друг на друга – волосы, бакенбарды, форма и черты лица – даже военная форма и та совсем другая. Ярость Самнера тут же утихает, он приходит в себя, возвращается в собственное тело, к глубоким унижениям реальности.

– Я принял вас за другого, – говорит он мужчине. – За Корбина.

– И кто, будь он проклят, этот Корбин?

– Полковой хирург.

– Какого полка?

– Королевские уланы.

Офицер качает головой.

– Следовало бы сдать вас констеблю и отправить под суд, – говорит он. – Богом клянусь, именно так я и должен был поступить.

Самнер пытается помочь ему, но мужчина отталкивает его. Прикоснувшись к своей щеке, он кривится от боли, а потом окидывает Самнера внимательным взглядом. Щека уже покраснела, но крови нет.

– Кто вы такой? – спрашивает он. – Ваше лицо мне знакомо.

– Я – никто, – отвечает ему Самнер.

– Кто вы такой? – повторяет тот свой вопрос. – И не вздумайте лгать мне.

– Я – никто, – вновь отвечает Самнер. – Пустое место.

Офицер согласно кивает.

– В таком случае подойдите сюда, – говорит он.

Самнер делает шаг, оказываясь к нему вплотную. Мужчина кладет руку ему на плечо. От него пахнет портвейном и фиксатуаром для волос.

– Если вы действительно никто, – говорит он, – то, думаю, не станете так уж сильно возражать против этого.

Офицер резким движением ударяет его коленом в пах. Боль рикошетом разлетается по животу Самнера и проникает ему в грудь и лицо. Он падает на колени на влажный тротуар, прижимая руки к низу живота и постанывая.

Тот человек, которого он полагал Корбином, но который им не является, наклоняется и едва слышно и нежно шепчет ему на ухо.

– «Гастингса» больше нет, – говорит он. – Затонул. Раздавлен айсбергом на мелкие кусочки, и все эти засранцы у него на борту, все без исключения, утонули. Можешь не сомневаться.

На следующий день они находят опрокинутую китобойную шлюпку, а еще немного погодя – растянувшийся на полмили шлейф из пустых бочонков для ворвани и обломков дерева. Они медленно делают несколько кругов, поднимая обломки, внимательно осматривая их и обсуждая, после чего беспомощно бросают их обратно в воду. В кои-то веки Кэвендиш бледен и молчалив, и его обычное бахвальство и самоуверенность куда-то деваются под тяжестью обрушившейся на них и совершенно неожиданной катастрофы. Он осматривает ближайшие ледовые поля в подзорную трубу, но не замечает никого и ничего. Старпом сплевывает, изрыгает проклятия и отворачивается. Самнер, даже окутанный меланхолическим зеленым туманом полузабытья, вызванным болезнью, понимает, что их единственная надежда на спасение пошла прахом. Кое-кто из моряков плачет, еще несколько пытаются неуклюже молиться. Отто сверяется с картами, после чего берет показания секстана.

– Мы уже миновали мыс Хей[71], – кричит он Кэвендишу через разделяющее их пространство воды. – Еще до наступления ночи мы можем достичь Пондз-бэя. Когда мы доберемся туда, то, с Божьей помощью, встретим там другое судно.

– А если не наткнемся, придется зимовать здесь, – говорит Кэвендиш. – Это уже бывало раньше.

Дракс, прикованный цепями к самой последней гребной банке и оказавшийся, таким образом, ближе всех к Кэвендишу, который сидит на руле, презрительно фыркает.

– Этого не бывало раньше, – говорит он, – потому что это нельзя сделать. Во всяком случае, без корабля, в котором можно было бы укрыться, и запасов провизии, в десять раз больше наших.

– Мы найдем корабль, – упрямо повторяет Кэвендиш. – А если не найдем, то будем зимовать. Как бы ни повернулось дело, но все мы проживем достаточно долго, чтобы увидеть, как тебя повесят в Англии, можешь быть уверен.

– Я бы с радостью предпочел, чтобы меня повесили, вместо того, чтобы умереть от голода или холода.

– Утопить бы тебя, ублюдок, чтобы ты не цеплялся к словам. Заодно и одним ртом, который нужно кормить, стало бы меньше.

– Если попробуешь провернуть этот фокус, то тебе очень не понравятся мои последние слова, – отвечает Дракс. – Хотя тут есть и другие, которым они могут показаться очень даже интересными.

Кэвендиш несколько мгновений молча смотрит на него, затем подается вперед, берет его за грудки, притягивает к себе и отвечает яростным шепотом.

– У тебя ничего нет на меня, Генри, – говорит он. – Так что можешь даже не надеяться.

– Я ведь не давлю на тебя, Майкл, – преспокойно сообщает ему Дракс. – Я всего лишь напоминаю. Это время может никогда и не наступить, но если оно все-таки придет, тебе стоит быть наготове, только и всего.

Дракс берется за весло, Кэвендиш отдает команду, и они вновь начинают грести. К западу от них, из мертвенной серости моря, вздымаются угольно-черные горы, вершины которых словно посыпаны пеплом. Два вельбота постепенно продвигаются вперед. Через несколько часов они достигают скалистых выступов острова Байлот и входят в устье залива Пондз-бэй. Дождевые тучи собираются и расходятся, и постепенно сгущаются сумерки. Кэвендиш с нетерпением и надеждой вглядывается в подзорную трубу. Сначала он не видит ничего, но потом на горизонте появляется покачивающийся на волнах черный силуэт другого корабля. Старпом машет рукой и показывает туда, а потом кричит Отто.

– Корабль, – орет он. – Гребаный корабль. Вон там. Смотри вон туда.

Они все видят его, но он уже слишком далеко от них и к тому же на всех парах идет на юг. Дым из его трубы оставляет уродливые кляксы на небе, словно размазанная пальцем линия, проведенная карандашом. Они налегают на весла в попытке догнать его, но их усилия тщетны. Еще через полчаса корабль тает в туманной дымке, и они вновь остаются одни в темном и неспокойном море, а вокруг простираются лишь коричневые, укутанные снегом горы, да сверху на них смотрит истертое и обшарпанное скорбное небо.

– Кто там стоит на гребаной вахте, что не увидел китобойную шлюпку, терпящую бедствие? – с горечью восклицает Кэвендиш.

– Быть может, корабль полон, – отвечает ему кто-то. – Быть может, они направляются домой вместе со всеми остальными.

– Еще ни один придурок в этом году не может быть полон, – огрызается Кэвендиш. – Оставайся у них в трюмах свободное место, пусть даже совсем немного, то они все еще гонялись бы здесь за китами и котиками.

Никто не отвечает ему. Они напряженно вглядываются в бесцветное, блеклое туманное уныние, высматривая хотя бы какой-нибудь признак жизни, но не видят ничего.

Когда наступает темнота, они причаливают к ближайшему мысу и устанавливают палатку на узкой полоске усыпанного гравием берега, за которым возвышаются невысокие коричневые утесы. После ужина Кэвендиш приказывает матросам ручными топориками разломать один из вельботов и разжечь из обломков сигнальный костер. Если в заливе остался хотя бы еще один корабль, утверждает он, с борта непременно заметят огонь и придут за ними, чтобы спасти. Хотя матросы, похоже, и не разделяют его уверенности, они выполняют его приказ. Перевернув шлюпку вверх дном, они начинают разносить на куски корпус, киль и корму. Самнер, завернувшись в одеяло, дрожащий и испытывающий легкое головокружение, стоит рядом с палаткой и наблюдает за их работой. К нему подходит Отто и останавливается рядом.

– Вот так мне все и снилось, – говорит он. – Костер. Разломанный вельбот. Все один к одному.

– Не начинайте, а? – просит его Самнер. – Только не сейчас.

– Я не боюсь смерти, – продолжает Отто. – И никогда не боялся. Мы все даже понятия не имеем о том, какие сокровища ждут нас там.

На Самнера находит приступ сильнейшего кашля, и после второго раза его рвет на промерзшую, покрытую льдом землю. Матросы складывают из обломков досок погребальный костер и разжигают его. Ветер подхватывает и раздувает языки пламени, унося искры вверх, в темноту.

– Вы – единственный, кто останется жив, – говорит Отто. – Изо всех нас. Не забывайте об этом.

– Я уже говорил вам, что не верю в пророчества.

– Вера не имеет значения. Господа Бога нашего не беспокоит, верим мы в него или нет. Какая ему разница?

– Нет, вы действительно полагаете, что все это – его рук дело? Убийства? Кораблекрушения? Смерти от утопления?

– Я знаю только, что это должно быть чьих-нибудь рук дело, – отвечает Отто. – И если не Господа Бога, то кого же еще?

Горящий костер поднимает морякам настроение; его ослепительная яркость вселяет в них надежду. Пока они смотрят на буйство огня, рычащего и выбрасывающего вверх снопы искр, они чувствуют уверенность в том, что где-то там другие люди тоже видят его и скоро спустят шлюпки на воду и придут к ним на помощь. Они подбрасывают в жадное пламя последние обломки вельбота и ждут, когда прибудут их спасители. Они курят трубки и, прищурившись, с нетерпением вглядываются в туманную и темную даль. Они говорят о своих женщинах и детях, о домах и полях, которые, быть может, им еще суждено увидеть в этой жизни. Каждую минуту, пока пламя медленно угасает, а вокруг разгорается новый день, они ожидают увидеть шлюпку, но она так и не появляется. Еще через час бесплодного ожидания их оптимизм идет на убыль и начинает сворачиваться, как прокисшее молоко, и на его место приходит нечто зловонное и горькое. Без корабля, чтобы укрыться от непогоды, не имея в достаточном количестве дров и провианта, разве можно перезимовать в таком месте, как это? Когда Кэвендиш спускается со своего насеста на утесе, держа в одной руке сложенную подзорную трубу, а в другой – ружье, не глядя на них, и на лице его написаны холодность и отвращение, они понимают, что и этот план провалился.

– Где же лодки? – кричит ему кто-то. – Почему они не приходят?

Но Кэвендиш пропускает эти вопросы мимо ушей. Он входит в палатку и начинает пересчитывать оставшийся провиант. Даже посадив каждого на половину пайка в день, два фунта хлеба и солонины в неделю, они едва дотянут до Рождества. Он показывает припасы Отто, затем сзывает оставшихся членов команды и объясняет, что им придется добывать себе пропитание охотой, если они хотят дотянуть до весны. В пищу годится все, говорит он, – котики, лисы, полярные гагары, гагарки, вообще любые птицы. Пока он держит речь, снаружи начинает идти снег, а ветер усиливается, сотрясая парусиновые стены палатки в предвестии наступления зимы. Никто не отвечает старпому, и никто не выказывает желания отправиться на охоту. Они просто молча смотрят на него и, когда он замолкает, закутываются в свои одеяла и засыпают, или садятся играть в юкер[72] картами столь древними, засаленными и замусоленными, что кажется, будто их вполне могли бы вырезать из обносков Лазаря[73].

Снег идет, не прекращаясь, весь день: тяжелыми, мокрыми хлопьями, от которых проседают стены палатки, а перевернутый корпус уцелевшего вельбота кажется облепленным усоногими рачками. Самнера всего трясет и колотит; у него болят и ноют кости, а глаза чешутся и готовы выскочить из орбит. Он не может ни заснуть, ни помочиться, хотя от желания и того, и другого он готов завыть или лопнуть. Пока он лежит там, совершенно неподвижный, его осажденный разум перебирает разрозненные фрагменты «Илиады» – черные корабли, разрушенный частокол, Аполлон в виде хищной птицы и Зевс, сидящий на облаке. Когда он выходит из палатки, чтобы испражниться, снаружи темно, а воздух холоден, как лед. Он присаживается и раздвигает половинки своей истерзанной и красной задницы, выпуская струю зеленой слизи. Луну загораживает череда облаков, над заливом кружат снежные вихри, собираясь на еще целых льдинах или растворяясь в черной воде между ними. Холодный воздух больно покусывает его за яички. Самнер торопливо натягивает штаны, застегивает их, поворачивается и видит в пятидесяти ярдах от себя на полоске гравия медведя.

Его острая, похожая на змеиную, морда задрана, а широкое тело с тяжелыми плечами и необъятным загривком застыло в уверенной неподвижности. Самнер, прикрыв глаза ладонью от падающего снега, делает медленный шаг вперед, но потом останавливается. Медведь же сохраняет полнейшую невозмутимость. Обнюхав землю, он медленно идет по кругу, закончив в том самом месте, где начал. Самнер стоит и смотрит на него. Медведь подходит ближе, но человек по-прежнему не трогается с места. Он видит текстуру его мохнатой шкуры, темные полуквадранты[74] его когтей на снегу. Медведь зевает, обнажая клыки, после чего безо всякого предупреждения или видимой причины встает на задние лапы, подобно цирковому зверю, и застывает на мгновение в таком положении, будто обелиск из известняка на фоне бурного, запятнанного луной неба.

И вдруг из-за спины, с коричневых от нанесенной земли утесов, до Самнера доносится неожиданный и мощный рев, нет, глубокий симфонический вой, полный боли и первобытной ярости, остающийся тем не менее человеческим; ему кажется, что для описания такого крика не найти слов ни в одном языке, его как будто исполняет какой-то подземный хор, в котором соединились голоса проклятых. Охваченный мгновенным ужасом, он поворачивается, чтобы взглянуть, но там никого нет, кроме падающего снега, ночи и обширной пустынной земли, лежащей к западу, пугающе огромной, исчерченной скалами и невообразимой, обернутой, подобно коре, вокруг потемневшего ствола планеты. Медведь стоит навытяжку еще несколько мгновений, затем одним движением опускается на передние лапы, разворачивается и, невозмутимо и не оглядываясь, безо всякой спешки уходит.

Глава 19

Море вновь начинает замерзать. Новый лед, тонкий, как стекло, образуется между нынешними льдинами, скрепляя их вместе. Вскоре весь залив превратится в сплошную белую массу с грубой поверхностью, совершенно неподвижную, и тогда они окажутся запертыми здесь до весенней оттепели. Моряки спят, курят, играют в карты. Они съедают свой скудный рацион, но не делают попытки хоть как-то улучшить собственную судьбу или подготовиться к приходу жестокой зимы. По мере того как падает температура, а ночи становятся все длиннее, они лишь сжигают плавник, вынесенный на берег с места крушения «Гастингса», да приканчивают последние мешки угля, спасенные ими с «Добровольца». По вечерам, после ужина, Отто заунывным речитативом декламирует отрывки из Библии, а с подачи Кэвендиша моряки затягивают очередную непристойную песенку.

С той ночи, когда он увидел медведя, Самнер постепенно пошел на поправку. У него по-прежнему случаются приступы головной боли, а по ночам его прошибает пот, но тошнота подкатывает к горлу все реже, а стул становится тверже. Освободившись хотя бы в некоторой степени от грозной тирании собственного тела, он получает возможность лучше оценить состояние людей вокруг себя. Лишившись здорового, тяжелого, но взбадривающего труда по выполнению своих обязанностей на борту корабля, они спали с лица и приобрели равнодушие и апатию. Ему приходит в голову, что если у них должно остаться достаточно сил и воли, чтобы пережить испытание грядущей зимой и не поддаться губительному воздействию холода и голода, то как-то нужно заставить их двигаться, заставить укреплять свои тела и души упражнениями и трудом. В противном случае их меланхолическое настроение перейдет в куда более опасную депрессию, и тогда всех ждет хроническая усталость и безразличие.

Он обсуждает эту тему с Кэвендишем и Отто, и они соглашаются с тем, что людей нужно разделить на две примерно равные вахты и что каждое утро, если только позволит погода, одна вахта должна брать ружья и подниматься в горы для охоты на дичь, а другая в это время будет утрамбовывать полоску берега вокруг палатки в качестве общеукрепляющего средства. Но моряки, узнав о предложенном плане, не проявляют особого энтузиазма. Они остаются совершенно равнодушными к словам Самнера, который объясняет, что если они не начнут двигаться и не займутся чем-либо, то кровь у них загустеет, в жилах начнут образовываться тромбы, а органы станут вялыми и дряблыми и, в конце концов, откажут. И только когда Кэвендиш принимается орать на них, угрожая еще сильнее уменьшить их жалкий рацион, если они не подчинятся, моряки угрюмо и покорно повинуются.

Раз начавшись, ежедневная охота приносит мало съедобной добычи – какие-то мелкие птички, да иногда попадается лиса – а прогулки взад и вперед с топаньем ногами вызывают всеобщую ненависть. Но уже меньше чем через месяц эти спартанские упражнения прерывает сильнейший снежный буран, длившийся два дня без перерыва. После него вокруг лагеря появляются пятифутовые снежные заносы, а температура понижается настолько, что становится больно дышать. По такой погоде матросы наотрез отказываются выходить на охоту или на прогулку, а когда Кэвендиш, назло им, отправляется наружу в одиночку, то возвращается часом позже, измученный и обмороженный, с пустыми руками. В ту же самую ночь они начинают ломать на дрова второй вельбот и, поскольку мороз отступать не собирается, становясь, напротив, лишь еще злее, они сжигают каждый день все больше досок, пока Кэвендишу не приходится взять на себя присмотр за оставшимся топливом, чтобы выдавать его порциями. Костер, и без того жалкий, бóльшую часть дня представляет собой лишь горку тускло светящихся углей. Палатка изнутри обрастает слоем льда, а воздух в ней становится вязким и студеным. Каждую ночь напролет, закутавшись в три слоя шерсти, фланели и промасленной парусины своих штормовок, лежащие вповалку, словно жертвы неслыханного массового убийства, люди дрожат в жестоком ознобе и приступами кашля или судорог будят друг друга.

Прежде чем увидеть нарты, они слышат заливистый лай ездовых собак. Самнер поначалу даже решает, будто ему снится Каслбар и свора знаменитых ищеек Майкла Дуигана, преследующих зайца, но, когда вокруг начинают ворочаться и прислушиваться и остальные матросы, он понимает, что ему не померещилось. Обмотав голову и лицо шарфом, он выходит наружу. Посмотрев на запад, он видит, что по морскому льду к ним довольно быстро приближается пара эсков[75], пятнистые собаки которых веером рассыпались впереди, а хлыст из сыромятной кожи, подобно щупальцу, щелкает в морозном воздухе, погоняя упряжку. Из палатки выскакивает Кэвендиш, следом за ним вылезают Отто и остальные матросы. Они смотрят, как нарты постепенно приближаются, с каждым мгновением становясь все более реальными и осязаемыми. Когда они замирают рядом, Кэвендиш выступает вперед и просит эсков дать им еды.

– Мясо, – громко говорит он, – рыба. – Он пытается неуклюже имитировать процесс еды пальцами и ртом. – Хотим есть. Голод, – продолжает старпом, показывая сначала на свой собственный желудок, а потом и на животы остальных моряков.

Эски смотрят на него и улыбаются. Оба они низкорослые и темнокожие. У них плоские цыганские лица и грязные черные волосы до плеч. Их анораки[76] и сапоги сшиты из необработанных шкур карибу[77], а штаны – из медвежьей шкуры. Они тычут пальцами в нагруженные нарты. Собаки оглашают окрестный воздух яростным лаем.

– Обмен, – говорят они.

Кэвендиш согласно кивает.

– Показывайте, что у вас есть, – говорит он.

Эски распускают завязки на нартах, демонстрируя ему мерзлую тушу котика и нечто похожее на заднюю часть моржа. Кэвендиш подзывает к себе Отто, и двое мужчин о чем-то совещаются накоротке. Отто возвращается в палатку и выходит оттуда с двумя фленшерными ножами и топориком с коротким топорищем. Эски внимательно осматривают их. Топорик они отдают обратно, а вот оба ножа оставляют себе. Затем они показывают Кэвендишу костяной наконечник гарпуна, а также несколько фигурок, вырезанных из мыльного камня, но старпом небрежно отмахивается.

– Нам нужна лишь еда, – говорит он.

Они соглашаются обменять мерзлую тушу котика на два ножа и конец китобойного линя. Кэвендиш отдает мясо Отто, и немец уносит его в палатку, рубит на куски топориком и швыряет их прямо на угли. Несколько мгновений они шипят, а потом начинают поджариваться и исходить паром. Пока матросы толпятся в нетерпеливом ожидании жареного мяса, эски привязывают и кормят своих собак. Самнер слышит, как снаружи они смеются и переговариваются на своем быстром, рваном и резком наречии.

– Если они дадут нам котиков, – обращается он к Кэвендишу, – мы сможем дотянуть до весны. Мы сможем есть мясо и сжигать ворвань.

Кэвендиш кивает.

– Согласен, – отзывается он. – Мне нужно будет потолковать с этими гребаными аборигенами. Я должен заключить с ними выгодную сделку. Но вся проблема в том, что они знают, что мы уже и так в полном дерьме. Только послушайте, как они там гогочут и курлычут.

– Полагаете, они могут бросить нас здесь на верную смерть?

В ответ Кэвендиш презрительно фыркает.

– С превеликой радостью, – говорит он. – Такие засранцы-язычники, как вот эти, ничуть не отягощены христианскими ценностями, подобно таким людям, как мы. Если им не понравится то, что мы предложим им для обмена, они смоются так же быстро, как и появились.

– Предложите им ружья, – проявляет находчивость Самнер. – Десять убитых котиков за одну винтовку. Три ружья дадут нам тридцать котиков. Этого нам хватит надолго.

Кэвендиш ненадолго задумывается, затем кивает.

– Я потребую с них двенадцать, – говорит он, – двенадцать туш за винтовку. Хотя, честно говоря, сомневаюсь, что эти первобытные ублюдки умеют считать до двенадцати.

После того как они поели, Кэвендиш выходит наружу, и Самнер идет с ним вместе. Они показывают эскам одно из ружей, потом тычут пальцами в сторону палатки и делают вид, будто едят. Эски осматривают его, взвешивают на руке, даже прицеливаются. Кэвендиш заряжает его и позволяет старшему эскимосу сделать выстрел.

– Отличное оружие. Лучше не бывает, – говорит Кэвендиш.

Эски обмениваются друг с другом непонятными репликами, потом еще раз медленно и тщательно осматривают ружье. Когда с этим покончено, Кэвендиш наклоняется и рисует на снегу двенадцать коротких черточек. Он указывает на винтовку, затем показывает на отметки и в последнюю очередь – на палатку, после чего опять жестами показывает, будто ест.

Целую минуту эски не говорят ничего. Один из них лезет в карман, вынимает трубку, набивает и раскуривает ее. Второй коротко улыбается, что-то говорит на своем языке, затем наклоняется и стирает половину черточек.

Кэвендиш поджимает губы, качает головой и медленно дорисовывает те же самые шесть палочек.

– Я не позволю, чтобы меня отымел какой-то гребаный эскимос, – говорит он, обращаясь к Самнеру.

На лицах эсков отображается неудовольствие. Один из них хмурится, что-то говорит Кэвендишу, после чего быстро, носком сапожка, стирает прежние шесть отметок и еще одну новую.

– Проклятье, – шепчет Самнер.

Кэвендиш презрительно смеется.

– Всего пять, – говорит он. – Пять сраных котиков за винтовку. Неужели я и впрямь похож на дебила?

– Если они сейчас уедут, мы умрем от голода, – напоминает ему Самнер.

– Мы проживем и без них, – отмахивается Кэвендиш.

– Нет, не проживем, чтоб меня черти взяли.

Эски равнодушно смотрят на них, указывают на пять отметок на снегу, после чего протягивают ружье с таким видом, словно готовы отдать его обратно. Кэвендиш не отрывает взгляда от винтовки, но и не пытается взять ее. Он качает головой и сплевывает.

– Вконец обнаглевшие ледовые ниггеры, – ворчит он.

Эски строят себе небольшой снежный дом – и́глу – в пятидесяти ярдах от палатки, после чего садятся на нарты и возвращаются обратно на лед, на охоту. Черное небо усеяно звездами, и на фоне этой необозримой бездны разворачивается северное полярное сияние. Затем оно сворачивается и вновь распахивается во всю ширь, словно многоцветная стая скворцов[78]. Дракс, по-прежнему пребывающий в кандалах, но оставленный без охраны, поскольку все они теперь, образно говоря, оказались в одной лодке, смотрит, как эскимосы сгружают свою добычу. Он прислушивается к гортанным обрывкам их первобытной речи, втягивает носом, даже несмотря на ледяной промозглый воздух, исходящий от них резкий и кислый запах. Некоторое время он явно оценивает их – рост, вес, быстроту движений, – а потом идет к ним, лязгая своими железками.

– А у вас здесь два славных жирных толстячка, – говорит он, указывая на двух убитых котиков. – Я могу помочь вам освежевать их, если хотите.

Хотя эскимосы весь день провели на охоте, оба выглядят бодрыми и свежими. Несколько мгновений они молча смотрят на него, затем показывают на его кандалы и смеются. Дракс смеется вместе с ними, гремит своими кандалами и вновь смеется.

– Эти ублюдки не доверяют мне, тут вы правы, – говорит он. – Они думают, что я опасен. – Чтобы проиллюстрировать свои слова, он корчит зверскую рожу и машет перед собой скрюченными пальцами. Эски смеются еще громче. Дракс наклоняется и берет одного из котиков за плавник.

– Давайте я освежую вам его, – вновь предлагает он, проводя воображаемым ножом вдоль брюха животного и словно бы вспарывая его. – У меня недурно получается.

Эски вновь качают головами и жестом предлагают ему убираться. Старший берет нож, наклоняется, быстро вспарывает и потрошит двух котиков. Он оставляет разноцветные внутренности, пурпурные, сизые и розовые, исходить паром на снегу, после чего отделяет ворвань от мяса. Дракс наблюдает за ним. Он чувствует исходящий от потрохов медный запах крови, и у него начинают течь слюнки.

– Я могу отнести это вместо вас, если хотите, – предлагает он.

Оба мужчины по-прежнему не обращают на него внимания. Младший берет мясо и ворвань, тащит их в палатку и передает Кэвендишу. А старший начинает быстро перебирать груду внутренностей. Найдя обе печени, он отрезает от одной здоровенный кусок и съедает его сырым.

– Господи Иисусе, – говорит Дракс. – Такого я еще не видывал. Многое мне пришлось повидать, но такое вижу в первый раз.

Эскимос поднимает глаза на Дракса и улыбается. Зубы и губы у него покраснели от крови котика. Отрезав еще один кусок сырой печени, он протягивает его ему. Поначалу Дракс колеблется, а потом принимает угощение.

– В свое время мне приходилось едать и кое-что похуже, – говорит он. – Намного хуже.

Откусив кусочек, он проглатывает его и улыбается. Старший эск улыбается в ответ и смеется. Когда младший возвращается из палатки, оба некоторое время о чем-то совещаются, после чего манят к себе Дракса. Старший вновь лезет в кучу потрохов и достает оттуда вырезанное глазное яблоко. Проткнув его оболочку острием своего ножа, он высасывает внутреннее желе. Оба смотрят на Дракса и улыбаются.

– Ерунда, – отвечает Дракс. – Я уже пробовал глазное яблоко раньше, так что это для меня – семечки.

Старший находит очередное глазное яблоко, протыкает его и протягивает ему. Дракс высасывает жидкость, кладет в рот остальное и проглатывает. Оба эска заходятся громким клокочущим смехом. А Дракс широко открывает рот и высовывает язык, показывая, что там уже ничего нет.

– Я готов сожрать все, что вы мне ни дадите, – говорит он, – все эту гребаную требуху – мозги, яйца, копыта. Понимаете, я не привередлив.

Старший эск вновь показывает на его кандалы, рычит и рвет скрюченными пальцами воздух.

– Да, – говорит Дракс, – ты попал в самую точку, дружище.

В ту ночь эски кормят своих собак остатками протухшего мяса моржа, привязывают их к стойкам из китового уса, вбитым в гравий, после чего заползают в свой снеговой дом и укладываются спать. Рано утром они вновь уезжают, но после наступления темноты возвращаются с пустыми руками. На следующий день разыгрывается сильный снегопад и охота теряет смысл, поэтому они проводят его в своем снеговом доме. Дракс бредет по снегу сквозь буран, обходя холмики спящих собак, чтобы нанести им визит. Он дает каждому из них по щепотке табака и задает разные вопросы. Когда они не понимают, что он имеет в виду, он начинает говорить громче и жестикулирует. В ответ они смеются и рисуют узоры в воздухе или на необработанной поверхности сыромятных оленьих шкур, из которых сшиты их спальные мешки. Время от времени они отрезают кусочек мерзлой печени котика и сосут его, словно лакричный леденец на палочке. Иногда оба надолго замолкают, а иногда – разговаривают так, словно его нет рядом. А он наблюдает за ними, вслушивается в то, что они говорят, и спустя некоторое время понимает, каким должен быть его следующий шаг. Это не столько решение, сколько медленное понимание. Он чувствует, как ему постепенно открывается будущее. Он жадно втягивает обеими ноздрями висящий в ледяном арктическом воздухе его жаркий аромат точно так же, как пес улавливает исходящую от суки ее соблазнительно пахнущую потребность.

Когда ураган стихает, эски вновь отправляются на охоту за котиками. В первый день они убивают одного котика, а во второй – еще двух. Когда они, согласно уговору, отдают последнюю тушку, Кэвендиш показывает им второе ружье. Он рисует на снегу еще пять черточек, но эски качают головами и все время показывают в ту сторону, откуда пришли.

– Они хотят вернуться домой, – говорит Самнер. Они стоят снаружи палатки; небо чистое и ясное, но воздух по-прежнему обжигающе холоден. Самнер уже чувствует, как немеют у него лицо и глаза.

– Они не могут уехать, – возражает ему Кэвендиш. Он вновь кивает на землю и размахивает перед ними ружьем.

Старший из двоих показывает ему то ружье, что у них уже есть, и вновь показывает на запад.

– Utterpock, – говорит он. – Нет обмена.

Кэвендиш качает головой и негромко ругается.

– Мяса и ворвани нам хватит на целый месяц, – убеждает его Самнер. – Если только они вернутся до того, как наши припасы иссякнут, мы продержимся.

– Если уедет этот старый ублюдок, то молодой должен остаться здесь, с нами, – говорит Кэвендиш. – Если они уедут вместе, откуда нам знать, что они вообще вернутся?

– Не угрожайте им, – предупреждает его Самнер. – Если надавите слишком сильно, тогда они точно уедут.

– Может, у них и есть ружье, но они еще не получили к нему порох и пули, – заявляет ему Кэвендиш. – Поэтому, сдается мне, я могу грозить этим ублюдкам, как только захочу, если мне придет в башку такая блажь.

Он тычет пальцем в младшего из двоих, а потом показывает на снежный дом.

– Он остается здесь, – говорит старпом, – а ты, – палец его устремляется к старшему эскимосу, после чего поворачивает на запад, – можешь отправляться хоть к черту на рога.

Эски качают головами и с сожалением улыбаются, словно вполне понимают это предложение, вот только оно представляется им глупым и даже чуточку неприличным.

– Нет обмена, – небрежно повторяет старший. – Utterpock.

Некоторое время оба смотрят на Кэвендиша, и в их глазах нет страха, а светится одно лишь изумление. Затем они поворачиваются и идут обратно к нартам. Привязанные псы выбираются из своих снеговых нор и начинают повизгивать и подвывать при их приближении. Кэвендиш лезет в карман за патроном.

– Вы думаете, что, убив их, заставите их передумать? – интересуется Самнер. – Это все, на что вы способны?

– Я еще никого не убил, а только целюсь получше, чтобы обратить на себя капельку больше внимания.

– Подождите, – говорит судовой врач. – Опустите винтовку.

А эски уже вновь укладывают свое имущество на нарты, скатывают постельные принадлежности и привязывают их полосками моржовой шкуры. Когда к ним подходит Самнер, они даже не дают себе труда поднять голову.

– У меня есть кое-что для вас, – говорит он. – Вот, взгляните.

Он протягивает руку в перчатке и показывает им украденный золотой перстень, который он носит в застегнутом на пуговицу кармане нательной фуфайки с того самого дня, когда был арестован Дракс.

Старший из двоих поднимает голову, отрывается от своего занятия и трогает младшего за плечо.

– Какой прок может быть таким, как они, от золота и драгоценных камней? – окликает его Кэвендиш. – Сдается мне, что если его нельзя съесть, сжечь или трахнуть, оно здесь совершенно бесполезно.

– Они могут обменять его на что-либо у других китобоев, – говорит Самнер. – Они не настолько тупы.

Двое мужчин подходят ближе. Старший берет перстень с ладони Самнера, обтянутой варежкой темной шерсти, и внимательно рассматривает его. Самнер наблюдает за ним.

– Если ты останешься здесь, – обращается он к младшему, показывая на него пальцем, – то и перстень можешь оставить у себя.

Двое мужчин начинают о чем-то переговариваться. Младший берет перстень, нюхает его и даже дважды облизывает его языком. Кэвендиш хохочет.

– Тупые ублюдки решили, что он сделан из марципана, – говорит он.

Старший прижимает ладонь к груди своего анорака, после чего показывает на запад. Самнер кивает.

– Ты можешь ехать, – говорит врач, – но вот он останется с нами.

Они рассматривают перстень еще некоторое время, крутят его и так, и сяк, и даже пытаются царапать камни своими почерневшими ногтями. В тусклом свете арктического солнца, блеклом и однообразном, в этой бескрайней пустыне снега и льда он выглядит какой-то неземной диковинкой, придуманной или пришедшей во сне, а не сработанной человеческими руками.

– Если им уже доводилось бывать на борту китобоя, то они, согласен, могли видеть перстни и цепочки, – говорит Кэвендиш, – но такой красоты не видывали еще никогда.

– Он стоит пять ружей или даже больше, – говорит им Самнер, отсчитывая палец за пальцем и показывая растопыренную ладонь.

– Десять или даже больше, – подсказывает ему Кэвендиш.

Старший смотрит на них и кивает. Он передает перстень молодому, который улыбается и прячет его где-то в косматых недрах своих штанов. Они отворачиваются и начинают разгружать нарты. Возвращаясь к палатке, Самнер ощущает какую-то головокружительную легкость. В душе у него возникает необъяснимая пустота, некий абсцесс или каверна в том месте, где раньше находился перстень, но где его нет больше.

Много позже, когда на лагерь опускается темнота, уже после того, как они поужинали полусырым мясом котика и корабельными галетами с топленым салом, Дракс сначала машет Кэвендишу, чтобы привлечь его внимание, а потом и манит его к себе. Он сидит отдельно от остальных моряков, в темном и промерзшем насквозь углу палатки, самом дальнем от огня. Завернувшись в грубое шерстяное одеяло, он убивает время, вырезая на моржовой кости сюжет «Торжествуй, Британия!»[79]. Поскольку ножом ему пользоваться запрещено, вместо него он использует заточенный железный гвоздь.

Кэвендиш вздыхает и опускается на покрытый пледами и прочим тряпьем пол.

– Что тебе нужно теперь? – спрашивает он.

Дракс еще некоторое время продолжает увлеченно вырезать что-то, но потом поворачивается и смотрит на него.

– Помнишь то время, о котором мы с тобой говорили раньше? – спрашивает он. – То самое, которое, как мы оба думали, может и не наступить? Помнишь?

Кэвендиш неохотно кивает.

– Помню прекрасно, – угрюмо заявляет он.

– Тогда, сдается мне, ты более или менее представляешь, что я собираюсь тебе сказать.

– Это время не пришло, – возражает старпом. – И не могло прийти. Только не здесь, в этой гребаной ледяной дыре на краю света.

– Тем не менее это так, Майкл.

– Да пошел ты!

– Когда завтра утром эскимос уедет, он заберет меня с собой на нартах. Мы с ним уже обо всем договорились. Все, что мне от тебя нужно, – это напильник, чтобы распилить кандалы, и быстрый взгляд в другую сторону.

Кэвендиш презрительно фыркает.

– То есть ты готов вести жизнь эска, лишь бы не быть повешенным, как честный англичанин, так, что ли?

– Я перезимую с ними, если они мне позволят, а весной стану искать себе другой корабль.

– И куда же пойдет твой корабль?

– В Нью-Бедфорд, например, или Севастополь. И ты больше никогда меня не увидишь. По крайней мере это я могу тебе обещать.

– Мы все оказались здесь, как в западне. Почему я должен помогать бежать тебе одному?

– Ты сохраняешь мне жизнь только ради того, чтобы позже меня повесили. Где здесь резон или логика? Позволь уж мне лучше попытать счастья с эсками. Эти первобытные ублюдки, конечно, могут проткнуть меня копьем, но, если это случится, здесь меня оплакивать никто не будет.

– Я – китобой, а не гребаный тюремщик, – роняет Кэвендиш. – В твоих словах есть смысл.

Дракс кивает.

– Подумай еще вот о чем, – говорит он. – Тебе не придется кормить еще один лишний рот, особенно если в данный момент никакого переизбытка провианта что-то не наблюдается. Когда ты вернешься в Англию, обвинить тебя будет не в чем и вы с Бакстером сможете и дальше заниматься своими делишками, не ожидая от меня никаких неприятностей.

Кэвендиш в упор смотрит на него.

– Ты – коварный, грязный и хитрожопый ублюдок, Генри, – говорит он, – и, подозреваю, всегда был таким.

Дракс в ответ лишь пожимает плечами.

– Все может быть, – соглашается он. – Но если я действительно таков, то к чему тебе иметь рядом с собой такого выродка, когда сам Господь дает тебе шанс отпустить его на свободу?

Кэвендиш резко поднимается с места и уходит. Дракс возвращается к прерванной резьбе по кости. Снаружи уже темно, а крошечный язычок пламени масляной лампы отбрасывает неверный и трепещущий свет. Он работает практически вслепую, нащупывая вырезанные им бороздки подушечками пальцев, как это делал бы на его месте настоящий слепец, представляя, в какую духоподъемную и патриотическую картину они сложатся, когда он закончит. Вскоре возвращается Кэвендиш и присаживается рядом, якобы для того, чтобы оценить качество его труда.

– Не вздумай воспользоваться им внутри палатки, – говорит он, показывая ему напильник, после чего сует его в складки одеяла Дракса. – Иначе остальные наверняка услышат.

Дракс кивает и улыбается.

– Мясо котика не пошло мне впрок, – говорит он. – Я уже чувствую, что мне придется бегать наружу всю ночь.

Кэвендиш кивает, продолжая сидеть на корточках и упираясь в пол одной рукой, чтобы не упасть.

– Я вот что подумал, – говорит он наконец.

– Неужели?

– Что, если я поеду с тобой?

Дракс презрительно фыркает и качает головой.

– Здесь безопаснее.

– Мы не продержимся всю зиму. Вдесятером? Никаких шансов.

– Один-другой из вас могут и умереть, не стану спорить, но я уверен, что это будешь не ты.

– Я бы все-таки предпочел рискнуть и отправиться вместе с эсками, как ты.

Дракс вновь качает головой.

– У меня с ними уговор только на меня одного.

– Тогда я договорюсь с ними отдельно, почему нет?

Дракс крутит в руках костяную плашку, подушечкой большого пальца нащупывая тонкие процарапанные линии.

– Тебе лучше остаться здесь, – говорит он наконец.

– Нет, я поеду с тобой, – решительно возражает старпом. – И этот напильник – мой билет отсюда.

Дракс ненадолго задумывается, потом сует руку под одеяло и проводит ею по бесконечным граням напильника, ощупывая его тесные бороздки, которые сейчас представляются ему холодной поверхностью металлического языка.

– Ты всегда был отчаянным придурком, Майкл, – говорит он.

Кэвендиш фыркает и в нетерпении поглаживает бороду.

– Подозреваю, ты предпочел бы смыться отсюда без меня, – говорит он. – Но у тебя ничего не выйдет. Я не желаю оставаться здесь, чтобы подохнуть вместе с остальными. У меня на свой счет имеются совершенно другие планы.

Снаружи настолько холодно, что Дракс может работать напильником не дольше двадцати минут за один раз, после чего перестает чувствовать руки и ноги. На протяжении ночи ему приходится четырежды выходить из палатки, прежде чем ему удается наконец освободиться. Всякий раз, выходя наружу, он с осторожностью ступает по холмистому ландшафту спящих тел, и всякий же раз, возвращаясь замерзшим и дрожащим от озноба, в одеревеневшей от мороза одежде, он проделывает то же самое. Моряки ворчат и осыпают его проклятиями, когда он натыкается на них, но никто не открывает глаз, чтобы взглянуть, что тут происходит, за исключением Кэвендиша, который пристально наблюдает за ним.

Освободившись от цепей, он вдруг чувствует себя сильнее и моложе, чем раньше. Ему кажется, что с момента убийства Браунли он просто спал и проснулся только сейчас. Он не страшится будущего и того, что оно таит в себе. Для него каждый новый миг – это врата, в которые он входит, очередная возможность, открывающаяся перед ним. Он шепотом предупреждает Кэвендиша, чтобы тот был наготове и ждал, пока он не свистнет. Он связывает свои пожитки в узел, засовывает его под мышку, кладет напильник в карман бушлата и идет к снежному дому. Высоко в небе висит узкий серп луны. В его неверном свете окружающий белый пейзаж превращается в овсяную кашу, размазанную по тарелке. Морозный воздух вокруг него хрусток и лишен запахов. Собаки спят; нарты уложены. Он опускается на четвереньки и заползает внутрь снежного дома. Здесь царит кромешная тьма, но он чувствует их по запаху – младший слева, старший справа – и слышит их легкое дыхание. Он удивлен тем, что они не проснулись и что одно лишь его присутствие не разбудило их. Он выжидает несколько мгновений, прикидывая, где находятся их головы и в каком положении они лежат. А здесь теплее, чем в палатке, подмечает он. Спертый воздух отчетливо пахнет маслом. Вот он медленно и осторожно протягивает руку, кончиками пальцев касаясь поверхности одного из спальных мешков; после легкого нажатия слышится ответный стон. Он опускает руку в карман и достает оттуда напильник. Длиной в фут и шириной в дюйм, тот имеет заостренный конец. Правда, он недостаточно остер, зато длины вполне хватит для того, что он задумал, и Дракс не сомневается, что справится. Перехватив напильник за рукоятку, он подается вперед. Теперь он уже различает очертания лежащего человека – продолговатое пятно более плотной и насыщенной черноты на фоне кромешной тьмы снежного дома. Предварительно сделав глубокий вдох, он протягивает руку и трясет старшего за плечо, чтобы разбудить. Тот что-то невнятно бормочет в ответ и открывает глаза, а потом приподнимается на локте и открывает рот, собираясь заговорить.

Держа напильник уже обеими руками, Дракс вонзает его человеку в шею чуть пониже уха; оттуда ударяет фонтан теплой крови и раздается нечто среднее между бульканьем и вздохом. Он быстро вытаскивает острие из раны и наносит новый удар, на этот раз – чуть ниже. Когда на своем месте начинает возиться младший, разбуженный шумом, Дракс дважды бьет его, чтобы заставить замолчать, после чего начинает душить. Будучи от природы хрупкого телосложения, да еще стесненный узким, облегающим спальным мешком, тот не оказывает серьезного сопротивления и умирает еще прежде своего старшего товарища. Дракс вытаскивает обоих из спальных мешков, после чего срывает со старшего его анорак, распарывает один бок и накидывает его себе на голову. Нащупав в темноте фленшерные ножи и ружье, он вылезает наружу.

Из палатки не доносится ни единого звука или движения, свидетельствующих бы о том, что шум разбудил кого-либо. Подойдя к нартам, он находит постромки из сыромятной оленьей кожи, после чего по одной будит собак и запрягает их. Затем он вновь забирается в снежный дом, снимает с мертвецов сапоги, штаны и варежки и засовывает в один из спальных мешков. Вновь выбравшись наружу, он видит, что возле нарт стоит Кэвендиш. Приподняв правую руку в знак приветствия, он подходит к нему.

– Я ведь еще не свистнул, – говорит ему Дракс.

– А я и не собирался дожидаться твоего гребаного свиста.

Дракс внимательно смотрит на него и кивает.

– Ситуация изменилась. Я должен показать тебе кое-что.

– Что ты хочешь мне показать?

Дракс опускает спальный мешок на снег, развязывает его и показывает внутрь.

– Посмотри, что у меня там, – говорит он, – а потом расскажешь, что увидел.

Кэвендиш замирает на мгновение, недоуменно качает головой, потом делает шаг вперед и наклоняется, чтобы заглянуть в мешок. Дракс подкрадывается к нему сбоку, хватает его за волосы, задирает ему подбородок и одним взмахом фленшерного ножа перехватывает дыхательное горло. Кэвендиш, внезапно онемев, зажимает обеими руками страшную рану на горле, словно надеясь заставить ее затянуться, и падает на колени в снег. Еще несколько мгновений он судорожно пытается ползти вперед, словно кающийся грешник, разбрызгивая кровь из чудовищной раны на шее, затем падает лицом вниз, содрогаясь в конвульсиях, как вытащенная на берег рыбина, и, наконец, замирает окончательно. Дракс переворачивает его на спину и начинает методично обшаривать карманы пальто Браунли.

– Это была не моя идея, Майкл, – говорит он ему. – Это все ты придумал.

Глава 20

Снаружи еще темно, когда они находят тело старшего помощника, распростертое в снегу, с раскинутыми в стороны руками и ногами, замерзшее до чугунного звона. На горле у него зияет чудовищная рана, а грудь залита застывшей кровью. Поначалу они решают, что его убили эски, но вскоре обнаруживается, что мертвы и оба эска, и только тогда кто-то замечает, что Дракс исчез. Пока на них снисходит осознание случившегося, они застывают на месте, будучи не в силах осмыслить мир, скрывающийся за этими событиями. Они смотрят на Кэвендиша, мертвого и покрытого коркой превратившейся в лед крови, словно ждут, что вот сейчас он вновь заговорит с ними и предложит в последний раз выслушать невероятную версию своей собственной безвременной кончины.

Через час, под командой Отто, они хоронят Кэвендиша в неглубокой, вырытой ими траншее на самой оконечности мыса и заваливают его тело валунами и скальными плитами, отбитыми с поверхности утесов. Поскольку эски являются язычниками, вследствие чего их похоронный ритуал представляется загадочным и смутным, они оставляют их там, где нашли, предварительно завалив вход в снеговой дом и обрушив сверху крышу и стены, соорудив, таким образом, временный и грубый мавзолей. Как только с этой работой покончено, Отто зовет остальных в палатку и предлагает им соединить свои голоса в молитве о ниспослании милости Божией им самим в их нынешних тяготах и душам недавно усопших. Несколько моряков преклоняют колени и опускают головы, другие же просто вытягиваются во весь рост на полу или садятся, подобрав под себя ноги, и почесываются, словно человекообразные обезьяны. Отто закрывает глаза и запрокидывает лицо кверху.

– Господи всемогущий, – начинает он, – помоги нам уразуметь наше предназначение и милость твою. Сохрани нас от тяжкого греха отчаяния.

Пока он говорит, в центре палатки по-прежнему коптит лампа с котиковым жиром. Тонкая струйка черного дыма, завиваясь колечками, поднимается от нее к потолку, откуда срываются тяжелые капли воды в том месте, где полудюймовый слой внутреннего льда подтаял под воздействием тепла.

– Не дай нам поддаться злу, – продолжает Отто, – и дай нам веру в провидение твое даже в этот час нашего смятения и страданий. Не дай нам забыть о том, что это твоя любовь сотворила сей мир и поддерживает его в каждый миг.

Кузнец Уэбстер гулко откашливается, высовывает голову из палатки и сплевывает на снег. Мак-Кендрик, стоя на коленях и дрожа всем телом, начинает тихонько плакать, и его примеру следуют кок и один из шетландцев. Самнер, испытывая легкое головокружение и тошноту от комбинированного воздействия страха и голода, пытается сосредоточиться на проблеме кандалов. Поскольку Дракс не мог совершить три убийства кряду со скованными руками и ногами, следовательно, он должен был освободиться заранее, думает он, вот только как ему это удалось? Или ему помогли эски? Или это сделал Кэвендиш? Но зачем кому-то помогать в побеге такому человеку, как Дракс? И, если ему помогали все трое, то почему они теперь мертвы?

– Обереги и направь души недавно усопших, – говорит Отто. – Защити их в странствиях через другие миры и пространства. И помоги нам никогда не забывать о том, что мы остаемся частью твоего великого таинства, что ты никогда не оставляешь нас, даже когда мы не видим тебя или когда принимаем твое присутствие за проявление чего-либо малозначительного, ты всегда рядом с нами. Благодарим тебя, Господи. Аминь.

И моряки грубыми и хриплыми голосами повторяют «аминь» вслед за ним. Отто открывает глаза и оглядывается с видом крайнего удивления на лице, словно не понимая, как он здесь оказался. Он предлагает исполнить псалом, но не успевает он начать, как его перебивает Уэбстер. Кузнец выглядит взбешенным, и его темные глаза светятся горьким ожесточением.

– Среди нас жил сам дьявол, – выкрикивает он. – Он сам, и никто иной. Я только что видел следы его ног на снегу. Раздвоенное копыто, знак Сатаны. Я видел его собственными глазами.

– Я тоже видел его, – подхватывает Мак-Кендрик. – Похоже на следы, которые оставляют свиньи или козы, вот только в этой Богом забытой дыре не водятся ни козы, ни свиньи.

– Не было никаких следов, – возражает Отто, – и знаков тоже, за исключением тех, что оставили собаки. И единственный дьявол – тот, который сидит внутри нас. Зло – это отказ от добра.

Уэбстер упрямо качает головой.

– Дракс – это и есть Сатана во плоти, – говорит он. – Он – не человек, как ты или я, он просто выглядит им, когда ему это надо.

– Генри Дракс – никакой не дьявол, – терпеливо повторяет Отто, словно разъясняя глупейшее заблуждение. – Он – мятущаяся душа. Я видел его во сне и даже разговаривал с ним много раз.

– Вон там, снаружи, лежат трое мертвых людей, которые перешивают твои гребаные сны, – заявляет в ответ Уэбстер.

– Где бы он сейчас ни был, здесь его нет, – успокаивающе говорит Отто.

– Да, но куда он исчез? И откуда нам знать, что он не вернется?

Отто качает головой.

– Сюда он не вернется. Что он здесь забыл?

– Дьявол ведет себя так, как хочет, – упорствует Уэбстер. – На то он и дьявол.

Возможность возвращения Дракса повергает моряков в панику. Отто пытается успокоить их, но они его не слушают.

– Нужно уходить отсюда, – заявляет Уэбстер, обращаясь ко всем сразу. – Мы должны найти стойбище эсков, а они отвезут нас на китобойную факторию янки на острове Блэклид. Там мы будем в безопасности.

– Но ты же не знаешь, где эски разбили свое стойбище и сколько отсюда до него, – пытается увещевать его Отто.

– Оно расположено где-то к западу отсюда. Если мы пойдем вдоль береговой линии, то скоро наткнемся на него.

– Ты умрешь прежде, чем доберешься до него. Или замерзнешь до смерти, что одно и то же.

– Все, я сыт по горло советами других, – заявляет Уэбстер. – Мы выполняли приказы с тех самых пор, как вышли из Халла, и к чему это привело? Мы оказались в полной заднице.

Отто переводит взгляд на Самнера, и тот ненадолго задумывается.

– У вас нет палатки, – говорит он Уэбстеру, – как нет ни мехов, ни шкур, чтобы надеть или укрыться ими. Здесь вообще нет дорог или троп, никаких известных нам ориентиров, так что даже если стойбище близко, вы можете пройти мимо и не заметить его. Одну ночь на открытом воздухе вы, быть может, еще и переживете, но на вторую погибнете точно.

– Те, кто хотят остаться в этом проклятом месте, пусть остаются, – говорит Уэбстер. – Но я лично не задержусь здесь больше ни на час.

Поднявшись на ноги, он принимается собирать свои пожитки. На его бледном лице написана решимость, а движения судорожные и резкие. Остальные моряки сидят и смотрят на него, но потом Мак-Кендрик, кок и шетландец тоже поднимаются на ноги. Запавшие щеки Мак-Кендрика все еще блестят от слез. После заточения в трюме лицо и шея его покрыты язвами. Кока бьет крупная дрожь, и он похож на зверя, угодившего в капкан. Отто предлагает им задержаться, поужинать в палатке и уже потом уходить с первыми лучами рассвета, если им так хочется, но они пропускают его слова мимо ушей. Когда же его уговоры становятся настойчивее, они сжимают кулаки, и Уэбстер обещает до полусмерти избить любого, кто встанет у него на пути.

Вскоре после этого четверка мужчин уходит, не утруждая себя особыми церемониями или долгими проводами. Самнер выдает каждому из них его порцию мороженой солонины, а Отто вручает Уэбстеру ружье и пригоршню патронов. Они быстро пожимают друг другу руки, при этом и те, и другие прощаются молча, не делая попытки хоть как-то смягчить гнетущее расставание. Глядя вслед ушедшим, силуэты которых уже растаяли в темноте, Самнер оборачивается к Отто.

– Если Генри Дракс – не дьявол во плоти, то я даже не представляю, кто он такой. Если и есть слово, которым его можно назвать, то мне оно неизвестно.

– Мне тоже, – соглашается Отто, – и в человеческих книгах его точно нет. Такого типа, как он, не запрешь в клетку и не закуешь в кандалы простыми словами.

– Чем же тогда его можно запереть?

– Только верой.

Самнер лишь качает головой да горько смеется в ответ.

– Вам снилось, что мы умрем, и теперь ваш сон начинает сбываться, – говорит он. – С каждым днем становится все холоднее, запасов провианта у нас осталось, в лучшем случае, на три недели, и надежды на помощь или спасение нет. А этих четверых ублюдков, что только что ушли, можно вообще уже считать покойниками.

– Чудеса случаются время от времени. Если существует великое зло, то почему бы не существовать и великому добру?

– Знаки и гребаные чудеса, – говорит Самнер. – И это все, что вы можете мне предложить?

– Я вообще ничего вам не предлагаю, – невозмутимо отвечает Отто. – Это не в моей власти.

Самнер вновь качает головой. Трое оставшихся моряков возвращаются в палатку, чтобы хоть немного согреться. Снаружи слишком холодно, чтобы надолго задерживаться на открытом воздухе, но ему невыносима сейчас сама мысль о том, чтобы вновь оказаться в их унылой и мрачной компании, и поэтому он идет на восток, мимо свежей могилы Кэвендиша и дальше на лед залива. Штормовые ветра взломали и взъерошили морской лед, а потом вновь заморозили, превратив в нагромождение торосов, испещренных мелкими трещинами и совершенно неподвижных. Вдали заслоняют горизонт черные горы, гигантские и зловещие. Над головой низко нависает небо цвета молочного кварца. Он идет без остановки до тех пор, пока у него не сбивается дыхание, а руки и ноги не начинают терять чувствительность, после чего поворачивает обратно. Теперь ветер дует ему в лицо. Он чувствует, как тот забирается ему под одежду, ледяными прикосновениями холодя грудь, пах и бедра. Он думает о том, каково приходится сейчас Уэбстеру и его спутникам, шагающим на запад, и вдруг к горлу у него стремительно подкатывает тошнота. Он останавливается, стонет, затем наклоняется, и его начинает рвать кусками полупереваренной солонины на мерзлый снег под ногами. Острая, как нож, огненная боль пронзает ему желудок, и от неожиданности он выпускает тоненькую струйку поноса прямо в штаны. На несколько мгновений у него перехватывает дыхание. Закрыв глаза, он ждет, и вот уже дурнота проходит. На лбу у него замерз пот, а в бороде застыли слюна, желчь и кусочки пережеванного мяса. Он запрокидывает голову к небу, готовому разразиться очередной снежной бурей, и широко открывает рот, но с языка у него не идут ни слова, ни звуки, и, выждав еще немного, он закрывает его и дальше бредет уже молча.

Оставшиеся скудные съестные припасы они делят поровну, чтобы каждый готовил их и ел по своему усмотрению. За чадящей масляной лампой они присматривают по очереди. Оставшееся ружье лежит у входа в палатку, где любой желающий поохотиться может взять его, но, хотя они часто проходят мимо, чтобы облегчиться или принести снега, дабы натопить из него воды, никто так и не поднимает его. Командира у них больше нет: Отто растерял свой авторитет, а должность Самнера как судового врача теперь, когда он лишился своей аптечки, и вовсе ничего не значит. Они сидят и ждут. Они спят и играют в карты. Они говорят друг другу, что Уэбстер и остальные пришлют за ними помощь или что эски сами придут сюда в поисках двух своих пропавших соплеменников. Но никто не приходит, и ничего не меняется. Из книг у них имеется лишь Библия Отто, но Самнер отказывается читать ее. Ему невыносима ее уверенность, риторика и безграничная надежда. Вместо этого он мысленно перелистывает страницы «Илиады». По ночам в памяти у него всплывают целые главы, а утром он пересказывает их вслух. Когда его спутники видят, как врач что-то бормочет себе под нос, то решают, что он так молится, а у него нет ни малейшего желания разубеждать их в этом, поскольку сейчас он настолько приблизился к искренней молитве, насколько это вообще возможно для него.

Спустя неделю после ухода Уэбстера с остальными на залив обрушивается чудовищной силы снежный буран, и палатку срывает с креплений и распарывает по шву. Весь остаток той страшной ночи они жмутся друг к другу, промерзшие до костей, из последних сил удерживая парусину, которая так и норовит вырваться у них из рук, а утром, когда буря стихает, принимаются уныло чинить то, что поддается починке. Складным ножом Отто выстругивает из костей котика некое подобие грубых игл и раздает их своим товарищам, после чего принимается выдергивать нитки из обтрепанных краев одного из одеял. Самнер, заторможенный и окоченевший после ночи без сна, отправляется на поиски камней, с помощью которых можно было вновь придавить края палатки. Ледяной ветер налетает сильными порывами, и местами ему приходится преодолевать снежные заносы высотой ему по пояс. Проходя мимо оконечности мыса, за которым простирается неровное ледяное поле, по которому гуляют снежные вихри, он замечает, что могила Кэвендиша пребывает в ужасном беспорядке. Валуны, которыми она была завалена, раскиданы в разные стороны, а труп уже наполовину сожрали животные. Осталась лишь гротескная кровавая мешанина костей, сухожилий и внутренностей. Повсюду валяются обрывки разодранной в клочья одежды. Чуть в стороне виднеется правая нога, отгрызенная под самым коленом, но с уцелевшими пальцами. Голова куда-то подевалась. Самнер подходит ближе и медленно приседает на корточки. Вынув из кармана нож, он отделяет из застывшей массы ребро. Он вертит его в руках, осторожно пробует пальцами кончик, после чего выпрямляется и смотрит куда-то вдаль.

Вернувшись в палатку, он отводит Отто в сторону и рассказывает ему о том, что видел. В ходе разговора Самнер жестикулирует, Отто осеняет себя крестным знамением, а потом они идут к тому месту, где стоял снеговой дом, и начинают голыми руками раскапывать его руины. Добравшись до замерзших и окоченелых тел двух эсков, они вытаскивают их из ледяной могилы и сдирают с них остатки нижнего белья из котикового меха. Держа трупы за ноги, словно ручные тележки, они оттаскивают их подальше от палатки. Решив, что отошли достаточно далеко, они вновь опускают трупы на землю. Оба уже задыхаются от приложенных усилий, и от их голов и лиц валит пар. Обменявшись несколькими словами, они возвращаются к полуразрушенной палатке. Самнер заряжает ружье, после чего объясняет остальным, что в окрестностях бродит голодный медведь и что мертвые эски послужат для него приманкой.

– В этом звере столько мяса, что нам пятерым хватит на месяц или даже больше, – говорит он. – А шкурой можно будет укрываться.

Матросы равнодушно смотрят на него пустыми глазами – они измотаны сверх всякого предела. Когда же он предлагает распределить обязанности – чтобы каждый из них караулил медведя по два часа с ружьем, пока остальные будут отдыхать, – они лишь отрицательно качают головами.

– Мертвые эски – плохая приманка для медведя, – возражают они с уверенностью, предполагающей, что они уже пытались проделать подобный трюк раньше и потерпели неудачу. – Этот план не сработает.

– Все равно, помогите мне, – просит он. – Кому от этого будет хуже?

Они отворачиваются и начинают сдавать карты: одна, одна, одна; две, две, две; три, три, три.

– Столь безмозглый план ни за что не сработает, – повторяют они, словно собственная мрачная уверенность доставляет им утешение. – Ни сейчас и никогда вообще.

Самнер садится у одного края палатки с ружьем на коленях, то и дело поглядывая в смотровое окошко, прорезанное в серой парусине. Однажды во время его дежурства прилетает грач и садится на лоб старшему эску, ударяет несколько раз по смерзшейся гриве его волос, после расправляет крылья и собирается улететь. Самнер раздумывает, а не выстрелить ли в него, но решает поберечь патроны. Он терпелив и полон надежды. Он уверен, что медведь затаился где-то поблизости. Быть может, он спит после давешнего пиршества, но, проснувшись, вновь проголодается. Он понюхает воздух и вспомнит о сокровищах, оставшихся неподалеку. Когда снаружи начинает темнеть, Самнер передает ружье Отто. Отрезав двухдюймовый кубик мяса котика от своего продовольственного запаса, он насаживает его на кончик ножа и подносит к языку пламени масляной лампы, чтобы тот поджарился. Остальные трое, не прекращая своей бесконечной партии в юкер, настороженно поглядывают на него. Поев, он ложится и укрывается одеялами.

Проходит, кажется, лишь пара мгновений, как Отто вновь расталкивает его. На одеяле в том месте, где снизу просачивалось тепло от его дыхания, образовался лед. Отто говорит ему, что медведя по-прежнему нигде не видно. Самнер, с трудом переставляя ноги, подходит к смотровому окошку и выглядывает. На небе висит растущая луна в окружении сверкающих звезд. Два мертвых тела лежат там же, где и прежде, обнаженные и беспомощные, словно чудовищные gisants[80] какой-то давно забытой династии. Самнер опирается на ружье и отдает медведю мысленный приказ прийти. Он пытается представить себе, как тот, медленно ступая, постепенно возникает из тьмы. Он представляет себе его любопытство и осторожность. Запах мертвой плоти влечет его к себе; ощущение же чужеродности незнакомой добычи гонит его прочь.

Сидя у окошка, Самнер засыпает. Ему снится ловля форели в озере Билберри-Лох: стоит лето, на нем рубашка с короткими рукавами и канотье, над и под ним раскинулось голубое безбрежное пространство неба и воды, а по берегам озера растут вязы и дубы. Он ничего не поймал, но оттого не менее счастлив. Очнувшись, он замечает какое-то движение вдалеке. Он спрашивает себя, то ли это ветер гоняет снежные вихри, то ли лед движется к выходу из залива, но потом он видит медведя, ослепительно-белого на фоне пепельной темноты. Он смотрит, как тот приближается к мертвым телам, опустив голову и равномерно переставляя лапы, неспешно и уверенно. Одной рукой Самнер осторожно откидывает в сторону полог палатки, проверяет капсюль, взводит курок и поднимает приклад к плечу. Медведь высок и огромен, хотя и очень худ. Самнер смотрит, как он обнюхивает оба трупа, потом поднимает лапу и ставит ее на грудь старшему эску. Все остальные в палатке спят. Отто негромко похрапывает. Самнер опускается на колени. Уперев левый локоть в колено, он прижимает приклад к мышцам правого плеча. Затем приподнимает ствол и прицеливается. Отсюда медведь кажется белым пятном в окружающей черноте. Он делает глубокий вдох, затем выдох и стреляет. Пуля пролетает мимо головы, но попадает зверю в плечо. Самнер хватает патронташ и выскакивает из палатки. Снег глубокий и неровный, и он пару раз спотыкается, но умудряется сохранить равновесие и не упасть. Добравшись до трупов, он видит большое пятно крови и цепочку окровавленных следов, уходящих прочь. Медведь виднеется теперь в четверти мили впереди и косолапит сильнее обыкновенного, припадая на левую лапу, словно та отнялась или онемела. Самнер устремляется за ним. Он уверен, что зверю не уйти. Он не сомневается, что уже совсем скоро тот обессилеет и издохнет или развернется и примет бой.

Вдали, на востоке, появляется белая полоска. В темных плотных тучах открываются перламутровые просветы; безжизненный и туго натянутый горизонт сначала сереет, потом набирает коричневых оттенков и, наконец, наливается синевой. Самнер, добежав до возвышенного мыса, чувствует, что легкие и глотка у него горят, как в огне; он задыхается, а в ушах барабанным боем стучит кровь. Медведь без остановки минует место оскверненного захоронения, после чего резко сворачивает на север, в сторону открытого моря. Самнер на какое-то время теряет его из виду, но потом замечает зверя, показавшегося из-за нагромождения торосов. Он карабкается следом и кубарем катится вниз с гребня, выронив ружье, но тут же ловит его вновь. Он идет по отчетливо видимому следу, вдоль которого тянется цепочка кровавых пятен. У него ноют мышцы ног, а сердце гулко колотится о ребра, но он говорит себе, что это – лишь вопрос времени, что с каждой минутой медведь слабеет все сильнее. Самнер упорно бредет по снегу. По обеим сторонам вздымаются зазубренные ледяные осколки, похожие на полузатопленные коньки крыш какого-нибудь сказочного города. У их основания собираются шероховатые тени, постепенно расползающиеся в разные стороны.

Медведь, несмотря на рану, движется уверенно и безостановочно, словно корабль, легший на заранее проложенный курс. По небу бегут барашки облаков, серые и коричневые сверху, а снизу позолоченные восходящим солнцем. Они идут и идут, человек и зверь, словно связанные невидимой цепью, а вокруг простирается столь неровный и искореженный пейзаж, что можно подумать, будто его как попало сложил какой-то безумец из кубиков того, что некогда было единым целым. Через час перед ними открывается ледовое поле в милю шириной с ребристой, словно нёбо гончей, поверхностью. Примерно на его середине, будто сообразив наконец, где оказался, медведь замедляет бег, а потом и вовсе останавливается и оборачивается. Самнер отчетливо видит красное пятно у него на боку и струйки пара, бьющие из ноздрей. После секундной заминки он вынимает гильзу промасленной бумаги из кармана, откусывает у нее кончик и насыпает черный порох в ствол ружья; затем туда же заталкивает шарообразный конец гильзы, отрывает излишек бумаги и трамбует все это шомполом. Руки у него дрожат, с него ручьями льется пот, а легкие хрипят и свистят в груди, словно кузнечные меха. Он роется в кармане в поисках капсюля, находит его и насаживает на боек ударника. Затем он медленно идет вперед, пока расстояние между ними не сокращается до трехсот футов, и тогда ложится на торосистый лед, ощущая его ледяное прикосновение животом и бедрами. Голова его окутана клубами пара. Медведь внимательно наблюдает за ним, ничего, однако, не предпринимая. Широкие мохнатые бока у него ходят ходуном. Из пасти стекает струйка слюны. Самнер передвигает прицельную планку, взводит курок и, вспоминая предыдущий выстрел, прицеливается на фут влево. Проморгавшись, он стряхивает пот, заливающий глаза, прищуривается и нажимает на курок. Раздается резкий треск взорвавшегося капсюля, но выстрела не происходит. Медведь презрительно фыркает, услышав столь неожиданный звук, разворачивается и вновь начинает убегать. Из-под его лап вылетают облачка снега. Самнер, проклиная осечку, с трудом поднимается на ноги, выбрасывает старый капсюль и заряжает новый. Выпрямившись и сделав глубокий вдох, он целится и вновь стреляет, но к этому времени медведь убежал уже далеко, и выстрел пропадает впустую. Некоторое время он смотрит ему вслед, затем вешает ружье на плечо и пускается в погоню.

Глава 21

Ледовая равнина обрывается еще одной грядой зубчатых торосов, голые вершины которых отливают коричневым, а крутые бока защищены валами и частоколом, словно древние крепости. Медведь упрямо идет на запад, пока не находит разрыв, после чего прыгает в него и перебирается на ту сторону. Солнце уже взошло, но оно по-прежнему скрыто за облаками и потому не дает тепла. По лицу Самнера каплями стекает пот, замерзая на бровях и в бороде жесткими блестками. Медведь перешел на шаг, но то же самое можно сказать и в отношении Самнера. Когда он перебирается через торосистую гряду на другую сторону, выйдя на очередное волнообразное снежное поле, расстояние между ними почти не меняется. Он выигрывает двадцать ярдов, но вскоре проигрывает их снова. Боль в ногах и груди жжет его, как огнем, но она стала уже привычной. Он знает, что ему давно пора поворачивать назад, но не делает этого. Погоня обрела свой ритм и порядок, нарушить который не так-то легко. Когда ему хочется пить, он наклоняется, подхватывая горстью снег на ходу, и ест его; когда на него накатывает чувство голода, он позволяет ему нарастать, достигнуть пика и угаснуть. Он дышит и идет дальше, а впереди неизменно виднеется медведь с кровавым пятном на плече, оставляющий после себя отчетливые отпечатки лап, широкие, словно суповые тарелки.

Каждую минуту он ожидает, что вот-вот медведь поскользнется, ослабеет и начнет умирать, но этого все никак не происходит. Зверь упрямо идет вперед. Иногда он испытывает к нему жгучую и буквально осязаемую ненависть, а иногда – болезненную любовь. Мышцы крестца перекатываются под свалявшейся тусклой шерстью животного. Его огромные лапы поднимаются и падают, как свайные молоты. Они проходят мимо айсберга, вмерзшего в ледовое поле, – в двести футов высотой и в полмили длиной, с отвесными склонами и срезанной вершиной – этакая ромбовидная затычка древнего потухшего вулкана. Его скаты пронизаны голубыми жилами и прикрыты у основания снежными заносами. Карманных часов у Самнера нет, но он решает, что время уже давно перевалило за полдень. Он знает, что зашел уже слишком далеко и даже если убьет медведя, то не сможет дотащить его мясо обратно в лагерь. Поначалу это открытие причиняет ему некоторое беспокойство, но потом, по мере движения вперед, острота его притупляется, и он вновь сосредоточивается лишь на том, чтобы переставлять ноги, одну за другой, вслушиваясь в собственное короткое и запаленное дыхание.

Примерно через час или около того они доходят до линии высоких черных утесов, совершенно голых и соединенных между собой серыми потеками льда. Медведь без устали косолапит вдоль них, пока не оказывается рядом с узкой, полускрытой в тени расщелиной. Зверь оборачивается, смотрит в его сторону, а потом резко сворачивает в нее и исчезает из виду. Самнер идет следом. Достигнув расщелины, он поворачивает, подобно медведю, и видит перед собой длинный и узкий, забитый льдом фьорд с отвесными стенами, конца-краю которому не видно. Слева и справа от него к бледному далекому небу тянутся крутые серые склоны, изрезанные ущельями. Лед под ногами ровный и чистый, будто мрамор. У Самнера, который, приостановившись на пороге, оглядывается по сторонам, вдруг возникает такое чувство, будто он уже был здесь раньше и что это место каким-то странным образом ему знакомо. Пожалуй, он мысленно переносился сюда во сне или во время навеянного опием полета фантазии. Перешагнув порог, он продолжает идти дальше.

И вот человек и зверь в жутковатом тандеме – по отдельности, но связанные невидимой нитью, – продвигаются по беломраморному полу долины, между нависающими стенами из гранита и гнейса, словно по коридору, вымощенному снегом и накрытому небесным сводом. Ружье все сильнее оттягивает Самнеру плечо, да и боль в раненой ноге усиливается с каждым шагом. У него уже давно кружится голова, и он сильно ослабел от голода. Вскоре начинается снегопад: легкий поначалу, он усиливается, грозя перейти в снежную бурю.

Ветер завывает все сильнее, холод нарастает, снежные заряды становятся все продолжительнее, и Самнер теряет медведя из виду. Он то появляется, то вновь пропадает из поля зрения – резкими, скачущими движениями, словно изображение в зоотропе[81]. Его контуры расплываются, затем накладываются один на другой и, наконец, исчезают совершенно. Вслед за ним пропадают земля и скалы, смыкаясь в бешеной серой круговерти бурана, различить в которой что-либо не представляется возможным. Оказавшись внутри этой чудовищной воронки, он теряет всякое чувство времени и пространства. Долгими часами, как ему кажется, хотя это могут быть минуты или даже секунды, он то бредет вперед, то возвращается назад или мечется по кругу, растрачивая силы. В конце концов, совершенно случайно, он набредает на каменистую осыпь и укрывается за каким-то пестрым валуном. Он съеживается в комочек, чувствуя, как одна за другой на него накатывают волны паники и страха. Он дрожит от холода, и намокшая от пота одежда понемногу твердеет на нем, превращаясь в мерзлые доспехи. Руки и ноги ему не повинуются, и он их даже не чувствует. Снег собирается в складках кожи у него на лице и губах, но при этом не тает. Он уже понимает, что ушел слишком далеко от лагеря: свернул в сторону от своей истинной цели, заплутал и сбился с пути, и теперь для него все кончено.

Подняв голову, он вдруг видит, что за снежной круговертью перед ним стоит мертвый мальчик, чумазый, босиком, одетый лишь в набедренную повязку и окровавленный жилет-накидку. В одной руке он держит увядший капустный лист, а в другой – оловянную кружку с водой. Рана с пузырящейся в ней кровью стала сквозной. В том месте, где должно находиться его сердце, теперь виден желтый кружок света размером с монету. Он похож на узкую бойницу в толще замковой стены. Самнер приподнимает руку в неловком приветствии, но мальчик не отвечает. Наверное, он злится на меня, думает Самнер. Но нет, мальчик плачет, и при виде этого он начинает всхлипывать и сам, разрываемый стыдом и жалостью. Теплые слезы струятся по его щекам, замерзая в спутанных космах его бороды. Вот так, сидя и плача, он чувствует, что обращается в жидкость и теряет форму, превращаясь в тушеное блюдо грусти и сожаления. Тело его начинают сотрясать конвульсии. Дыхание его замедляется, а удары сердца становятся редкими и неохотными. Он чувствует приближение смерти, ощущает ее тяжеловесное присутствие, обоняет запахи экскрементов в порывах ветра. Но вот мальчик протягивает ему руку, и сквозь дыру в его груди Самнер видит иной мир в миниатюре: безупречный, совершенный, невозможный. Несколько мгновений он не может оторвать от него глаз, завороженный его блеском, но потом все-таки отворачивается. Он крепко обхватывает себя обеими руками, делает глубокий вдох и оглядывается по сторонам. Мальчик куда-то исчез: остается лишь бушующий ураган и затерянный где-то в нем медведь, которого он должен убить, если хочет остаться жив. Он прижимает колени к груди и обнимает их обеими руками. Затем с трудом поднимается на ноги и дрожащими и онемевшими от холода руками вешает винтовку себе на плечо. Собравшись с силами, он отходит от камня и кричит в морозный воздух.

– Выходи сейчас же, – надрывает он глотку. – Выходи немедленно, злобный ублюдок, и дай мне застрелить тебя.

Но ответа нет, и лишь ветер гоняет снежные вихри меж безмолвных плит камня и льда. Он слепо всматривается вперед и снова кричит. Буран продолжает свирепствовать; от воя ветра закладывает уши. С таким же успехом он мог бы оказаться на далекой луне – задавленной льдами, не имеющей своего Солнца и необитаемой. Он кричит в третий раз и, подобно призраку, вызванному против его воли, перед ним, на расстоянии менее чем в тридцать ярдов, вдруг возникает медведь, частично скрытый снежной завесой, но тем не менее отчетливо различимый. Самнер видит опаленные края раны на плече и тонкую полоску снега у него на холке. Медведь смотрит на него невидящим взором; из ноздрей у него вытекают две струйки пара, подобно дыму над затухающим костром. Самнер поднимает ружье и трясущейся рукой прицеливается ему прямо в грудь. Голова у него совершенно ясная. От него более не требуется никаких решений. Надеяться более не на что. Остался лишь этот миг, это событие. Он делает глубокий вдох, потом выдох, его сердце вновь наполняется кровью и выталкивает ее. Он нажимает на курок, слышит шипение и взрыв воспламенившегося пороха, а потом отдача толкает его в плечо.

Медведь сначала падает на колени, затем валится набок. Меж высоких скал мечется эхо выстрела – громкое поначалу, оно постепенно стихает. Самнер опускает ружье и бежит к телу. Присев рядом с ним на корточки, он кладет обе ладони на еще теплый медвежий бок и зарывается лицом в мех. Губы у него полуоткрыты, он задыхается. Сняв с пояса фленшерный нож, он несколько раз проводит им по точильному камню, после чего пробует остроту подушечкой большого пальца. Первый разрез он делает в паху, после чего вспарывает живот, пока не натыкается на грудину. Он начинает пилить кость и вскоре добирается до горла. Перерезав трахею, он упирается ногой в один край рассеченной грудной клетки, хватается обеими руками за другой и вскрывает ее. Его вдруг обдает печным жаром медвежьих внутренностей, и у него кружится голова от исходящего от них кровавого аромата. Выронив фленшерный нож прямо на снег, он погружает обе руки в исходящие жаром кишки. Ему кажется, что замерзшие пальцы сейчас лопнут от обжигающего жара. Стиснув зубы, он погружает руки еще глубже. Когда боль стихает, он вынимает их, сочащиеся красным, и растирает лицо и бороду горячей кровью, затем поднимает нож и начинает по одному отделять внутренние органы медведя. Он вырезает сердце и легкие, печень, кишечник и живот. В образовавшейся полости все еще остается горячая черная жидкость – кровь, моча, желчь. Самнер наклоняется и начинает пить ее, жадно зачерпывая и поднося ко рту сложенными ковшиком ладонями. Он пьет и пьет, и внутренний жар медведя разливается по его собственному телу, подобно эликсиру – сначала вниз по пищеводу, затем по пустому животу и дальше – и вот уже сам он начинает дрожать и подергиваться. Спустя минуту с ним случаются судороги, глаза у него закатываются под лоб, и на него обрушивается чернота.

Приступ миновал, и Самнер обнаруживает, что лежит ничком, наполовину припорошенный снегом. Борода его окоченела и покрылась застывшей медвежьей кровью, обе ладони покрыты красной коркой, а рукава бушлата промокли до локтей. На губах и во рту навязла застывшая кровь, животная и человеческая. Кончик языка почему-то откушен. Он заставляет себя встать на ноги и оглядывается по сторонам. По-прежнему пронзительно завывает ветер, и снегопад разыгрывается с новой силой, неся в себе острые крошечные льдинки. Он больше не видит ни утесов, ни каменистой осыпи, ни даже валуна, за которым укрывался. Он опускает взгляд на выпотрошенную тушу медведя и его вскрытую грудную клетку, которая зияет, словно разверстая могила.

Он раздумывает несколько мгновений, колеблется, но потом, будто входя в ванну, наклоняется и втискивается в слоистую, ярко-алую полость. Перерезанные кости смыкаются над ним, словно зубы. Он чувствует, как окоченевшие мышцы подаются и распрямляются под весом его тела. В ноздрях у него застревает чистый, ничем не замутненный запах настоящей скотобойни, и он даже ощущает едва уловимые остатки последнего животного тепла. Подобрав ноги в матросских сапогах, он опускает их в выпотрошенный живот и натягивает на себя мертвую плоть, кутаясь в нее, как в одеяло. Он еще слышит вой ветра, но уже не чувствует его. Он оказался в маленьком, но надежном убежище, как в гробу, в тесной и душной темноте. Язык у него раздувается, не помещаясь во рту, и кровь и слюна, пенясь, стекают с его губ на бороду. Он хочет помолиться, заговорить, одним словом, хоть как-то обозначить свое присутствие. Он вспоминает Гомера – тело героя, погребальные игры, наклоненное и сломанное оружие – но, пытаясь пробормотать вступительный дактиль, обнаруживает, что с губ его вместо слов срывается лишь жалобный стон и плач первобытного дикаря.

Глава 22

Незнакомец не просто перепачкан в крови с головы до ног, он буквально пропитан ею до костей, напоминая освежеванного котика или мертворожденного ребенка, извлеченного из материнской утробы. Он дышит, но едва-едва, и веки его склеила запекшаяся кровь, так что они не открываются, да и замерз он чуть ли не до смерти. Они оттаскивают его тело в сторону, где оно и лежит, пока они снимают с медведя шкуру, после чего складывают мясо и мех на нарты. Один из охотников берет ружье незнакомца, другой – его нож. Они спорят о том, убить его на месте или отвезти обратно в стойбище. В конце концов охотники решают взять его с собой. Кем бы он ни был, рассуждают они, ему чертовски повезло, а такому везунчику нельзя не дать еще один шанс. Они подхватывают его и тоже укладывают на нарты. Он издает слабый стон. Они хлопают его по щекам и трясут, но он так и не приходит в себя. Охотники заталкивают снег ему в рот, но тот лишь тает на его изуродованном языке да розоватой струйкой стекает ему на бороду.

В зимнем стойбище женщины поят его водой и подогретой кровью котика. Умыв ему лицо и руки, они стаскивают с него задубевшую и пропитавшуюся кровью одежду. Известия о нем распространяются по стойбищу с быстротой лесного пожара, и на него приходят посмотреть дети. Они восторженно таращатся на него, тыкают в него пальцами и хихикают. Но, стоит ему приоткрыть глаза, как они с визгом бросаются врассыпную. Вскоре рождаются слухи. Одни говорят, что он – angakoq, хранитель, пришедший от самой Sedna, дабы помочь им на охоте, тогда как другие уверяют, что он – злой дух, коварный tupilaq, чье прикосновение убивает, а одно только присутствие вызывает мор и болезни. Охотники обращаются за советом к шаману, который говорит им, что незнакомец не поправится, пока не окажется среди людей своего народа. Шаман говорит, что они должны отвезти его на юг, в новую миссию в заливе Кутса. Они спрашивают у него, действительно ли незнакомец является везунчиком, как они полагают, и не перейдет ли к ним часть его удачливости. Шаман отвечает, что он и впрямь счастливчик, тут они правы, но его удача имеет чужую, недоступную им, природу.

Они переносят его, закутанного в шкуры, трясущегося в лихорадке и едва живого, на нарты и везут на юг, мимо замерзшего озера и летних охотничьих угодий, к миссии. Выкрашенный красной охрой небольшой домик стоит на невысоком холме, у подножия которого простирается замерзшее море, а позади высится горная гряда. По соседству размещается большое иглу, из отверстия в крыше которого вьется струйка черного дыма, а перед ним свернулись клубочком спящие ездовые собаки. По приезде охотников приветствует священник, жилистый седовласый англичанин с ясными глазами и бородкой, в которой уже серебрится седина, а на лице навсегда застыло выражение искреннего скептицизма. Они показывают на Самнера и объясняют, где нашли его и как. Когда же священник позволяет себе усомниться в их правдивости, они рисуют на снегу линию побережья и отмечают точное место. Священник качает головой.

– Человек не может взяться ниоткуда, – говорит он.

Они объясняют, что в таком случае он, скорее всего, – angakoq и что до сей поры он жил в доме на дне моря у Sedna, одноглазой богини, и ее отца Anguta. Тут священник позволяет себе выразить раздражение. Он вновь принимается рассказывать им (как делает всегда) об Иисусе, после чего удаляется в хижину и выносит оттуда зеленую книгу. Они стоят у своих нарт и слушают, как он читает им на ломаном инуктикуте[82]. Слова имеют некоторый смысл, но складываются, по их мнению, в выдуманные истории для детей. Когда он заканчивает чтение, они улыбаются и кивают.

– Что ж, в таком случае он ангел, – говорят они.

Священник смотрит на Самнера и качает головой.

– Нет, он не ангел, – говорит он. – Это я могу вам гарантировать.

Они заносят Самнера внутрь и укладывают его на койку подле печки. Священник укрывает его одеялами, потом опускается рядом на корточки и пытается растормошить.

– Кто вы? – спрашивает он. – С какого вы корабля?

Самнер приоткрывает один глаз, но даже не делает попытки ответить. Священник хмурится, потом склоняется над ним и пристально изучает лицо Самнера с почерневшей от обморожения кожей.

– Немец? – спрашивает он его. – Датчанин? Русский? Шотландец? Кто же вы такой?

Несколько мгновений Самнер равнодушно смотрит на него, не узнавая, после чего вновь закрывает глаз. Священник, постояв еще немного подле него, кивает и выпрямляется.

– Что ж, – говорит он, – кем бы вы ни были, небольшой отдых пойдет вам на пользу. А поговорить можно и потом.

Священник заваривает кофе для охотников и задает им еще несколько вопросов. После их отъезда он поит Самнера бренди с ложечки и смазывает обмороженные места топленым салом. Устроив незнакомца поудобнее, священник садится за стол у окна и принимается что-то писать в зеленой книге. Подле него лежат еще три толстых тома в кожаных переплетах, и время от времени он поочередно заглядывает в них и кивает. Немного погодя в комнату входит эскимоска и приносит с собой кастрюлю с тушеным рагу. Она одета в анорак оленьей кожи с вырезом спереди до колен и черную шерстяную шапочку; на лбу и тыльных сторонах ладоней у нее красуются голубые V-образные татуировки. Священник снимает с полки над дверью две глубокие белые миски и отодвигает в сторону свои книги и записи. Половину рагу он наливает в одну миску, половину – в другую, после чего возвращает кастрюлю женщине. Та показывает на Самнера и спрашивает о чем-то на своем родном языке. Священник кивает и отвечает ей что-то, отчего она улыбается.

До Самнера, лежащего совершенно неподвижно, доносится запах горячей еды. Ее мягкий соблазнительный аромат пробивается к нему сквозь прочную броню усталости и равнодушия. Он не голоден, но уже начинает вспоминать, каким может быть голод, вспоминает особую, полную надежды природу его сосущей боли. Готов ли он вернуться ко всему этому? Хочет ли? И сможет ли? Открыв глаза, он оглядывается по сторонам: дерево, металл, шерсть, жир; зеленый, черный, серый, коричневый. Он поворачивает голову. За деревянным столом сидит седовласый мужчина; на столе стоят две миски с едой. Мужчина закрывает книгу, которую читал, негромко произносит молитву, встает из-за стола и приносит одну из мисок туда, где лежит Самнер.

– Не хотите ли немного поесть? – предлагает он. – Давайте я покормлю вас.

Священник опускается на колени, подкладывает руку Самнеру под голову и приподнимает ее. Зачерпнув ложкой кусочек мяса, он подносит его к губам Самнера. Тот растерянно моргает. По его телу прокатывается волна ощущений, сильных, давно забытых и неописуемых.

– Мне было бы легче, если бы вы приоткрыли рот, – говорит священник.

Но Самнер не делает попытки пошевелиться. Он понимает, о чем его просят, но даже не пытается повиноваться.

– Ну же, давайте, – уговаривает его священник.

Он подносит металлический кончик ложки к нижней губе Самнера и осторожно нажимает. Самнер приоткрывает губы. Священник ловко опрокидывает ложку, и кусочек мяса соскальзывает на изуродованный язык Самнера. Тот позволяет ему задержаться там на мгновение.

– Жуйте, – приказывает ему священник и начинает двигать челюстями, при этом показывая на свой рот, чтобы и Самнер наверняка увидел и понял, что от него требуется. – Эта вкуснотища не пойдет вам впрок, пока вы не прожуете ее.

Самнер закрывает рот. Он чувствует, как в него по капельке просачивается вкус мяса. Он пару раз двигает челюстями и глотает его. Его тут же пронзает острая боль, которая, впрочем, скоро притупляется.

– Очень хорошо, – говорит священник.

Он подцепляет ложкой еще один кусочек мяса, и вся процедура повторяется сначала. Самнер съедает еще три кусочка, но четвертый падает на пол непрожеванным. Священник кивает и опускает голову Самнера обратно на одеяло.

– Немного погодя мы попробуем выпить кружечку чаю, – обещает он. – Посмотрим, как вы справитесь с этим.

Спустя еще два дня Самнер уже сидит за столом и ест самостоятельно. Священник помогает ему добраться до стула, накидывает ему на плечи одеяло, и они оказываются сидящими рядом за маленьким деревянным столом.

– Люди, которые вас нашли, считают вас тем, кого они называют angakoq, – поясняет священник, – что по-эскимосски означает «колдун». Они верят, что медведи обладают большой силой, часть которой может перейти к некоторым избранным охотникам. То же самое, разумеется, относится и к остальным животным – оленям и моржам, котикам и даже, насколько мне известно, некоторым морским птицам – но в их мифологии медведь остается самым могущественным зверем. Мужчины, чьим духом является медведь, способны на великое волшебство – исцеление, прорицание и тому подобное.

Он бросает взгляд на незнакомца, чтобы удостовериться, что тот понимает, о чем идет речь, но Самнер лишь равнодушно смотрит на еду перед ним.

– Мне довелось повидать нескольких их angakoq в действии, и все они – лишь фокусники и шарлатаны, разумеется. Они напяливают на себя устрашающие маски и прочую завлекательную мишуру; устраивают песнопения и танцы в иглу, но за всем этим ничего не стоит. Отвратительное язычество, самые невероятные суеверия, но ничего лучшего они не знают, да и откуда? До того, как я пришел сюда, они, по крайней мере большинство, и в глаза не видели Библии и не слышали честной и искренней проповеди.

Самнер быстро вскидывает на него глаза, не переставая жевать. Священник кротко улыбается и одобрительно кивает, но Самнер не отвечает на его улыбку.

– Работа, разумеется, предстоит долгая и нелегкая, – продолжает священник. – С ранней весны я живу здесь совсем один. Мне понадобилось несколько месяцев, чтобы завоевать их доверие – поначалу подарками, ножами, бусами, иглами и прочим, а потом и добрыми делами, помогая им, в случае необходимости, раздавая одежду и лекарства. Они – добрые люди, хотя и очень простые и по-детски наивные, почти неспособные к абстрактному мышлению и прочим высшим материям. Мужчины охотятся, женщины шьют и кормят детей, и этим и ограничивается круг их интересов и знаний. Да, действительно, у них наличествует нечто вроде метафизики, но она груба и своекорыстна, и, насколько я могу судить, многие не верят в нее сами. Свою задачу я вижу в том, чтобы помочь им вырасти над собой, так сказать, развить их души и самосознание. Вот почему я занимаюсь переводом Библии. – Он кивает на стопку бумаг и книг. – Если я все сделаю правильно, подберу нужные слова на их языке, они начнут понимать мир, я уверен в этом. В конце концов, они – Божии создания в такой же мере, как вы или я.

Священник подцепляет ложкой кусок мяса и медленно прожевывает его. Самнер тянется за своей кружкой с чаем, берет ее в руки, отпивает маленький глоток и ставит ее обратно на стол. Впервые за много дней он чувствует, как слова теснятся у него внутри, классифицируются и накапливаются, набирая силу и форму. Он знает, что скоро они подступят к горлу, а потом выльются на его изуродованный язык, после чего, вне зависимости от того, нравится это ему или нет, хочет он того или нет, но он заговорит.

Священник смотрит на него.

– Вы больны? – спрашивает он.

Самнер отрицательно качает головой. На миг он приподнимает правую руку, а потом открывает рот. Пауза.

– Какие лекарства? – спрашивает он.

Речь его звучит невнятно. Священник непонимающе смотрит на него, но потом улыбается и нетерпеливо подается вперед.

– Повторите, будьте добры, – просит он. – Я не совсем понял…

– Лекарства, – повторяет Самнер. – Какие лекарства у вас есть?

– Ах, лекарства, – отвечает священник. – Сейчас, одну минуточку.

Он встает, уходит в кладовую в задней части дома и возвращается с небольшим медицинским ящичком, который и ставит на стол перед Самнером.

– Это – все, что у меня есть, – говорит он. – Я часто прибегаю к солям, разумеется, и даю хлористую ртуть туземным детишкам, когда они болеют дизентерией.

Самнер открывает крышку и начинает вынимать из ящичка пузырьки и баночки, вглядываясь в содержимое и прочитывая этикетки. Священник наблюдает за ним.

– Так вы – доктор? – спрашивает он. – Правильно?

Самнер пропускает его вопрос мимо ушей. Он вынимает все, что было в ящичке, после чего переворачивает и трясет его, чтобы убедиться, что он пуст. Глядя на коллекцию лекарств, выстроившихся перед ним на столе, он качает головой.

– Где лауданум? – спрашивает он.

Священник хмурится, но не отвечает.

– Лауданум, – повторяет Самнер, на сей раз громче. – Гребаный лауданум, почему его здесь нет?

– У нас его не осталось, – отвечает священник. – У меня был всего один флакон, и мы его уже использовали.

На мгновение Самнер крепко зажмуривается. Когда же он вновь открывает глаза, священник аккуратно составляет лекарства обратно в аптечку.

– Вижу, вы все-таки способны изъясняться простым и понятным английским языком, – замечает он. – Одно время я опасался, что вы окажетесь поляком, или сербом, или кем-нибудь еще в этом роде.

Самнер придвигает к себе миску, берет ложку и начинает есть как ни в чем не бывало.

– Откуда вы родом? – спрашивает его священник.

– Это не имеет никакого значения.

– Быть может, для вас и не имеет, но если человека кормят и содержат в тепле там, где иначе он непременно скончался бы, предоставленный самому себе, то можно ожидать от него некоторой любезности и благодарности к тем, кто заботится о нем.

– Я заплачу вам за еду и тепло.

– И когда же это случится, хотел бы я знать?

– Весной, когда сюда вернутся китобои.

Священник кивает и вновь садится за стол. Запустив пальцы в бороду, он поглаживает ее, а потом принимается скрести подбородок ногтем большого пальца. Щеки у него раскраснелись, но он старается сохранить добродушие и обходительность перед лицом оскорбления, которое нанес ему Самнер.

– То, что с вами случилось, можно назвать чудом, – после долгого молчания начинает он. – Вас нашли живым на льду внутри туши убитого медведя.

– Сам я так бы не сказал.

– А как бы сказали?

– Пожалуй, вам следует порасспросить об этом медведя.

Священник непонимающе смотрит на него несколько мгновений, после чего разражается смехом.

– О, да у вас прекрасное чувство юмора, – говорит он. – Три дня вы лежали здесь пластом и молчали, словно язык проглотив, а теперь воспрянули духом и позволяете себе подшучивать надо мной.

– Я заплачу вам за стол и кров, – невыразительно повторяет Самнер. – Как только найду себе другое пристанище.

– Вы оказались здесь не просто так, – говорит священник. – Человек не может просто взять и появиться ниоткуда. Я еще не знаю, в чем здесь причина, но у Господа Бога наверняка есть свои резоны на этот счет.

Самнер качает головой.

– Нет, – говорит он. – Только не для меня. В эти вздорные игры я не играю.

Через несколько дней в миссию приезжают на нартах двое охотников, которых священник еще никогда не видел раньше. Он надевает анорак и варежки и выходит им навстречу. Одновременно с ним из иглу появляется женщина, получившая при обращении в христианскую веру имя Анна. Она приветствует мужчин и предлагает им угощение. Сначала они о чем-то разговаривают с ней, после чего, стараясь говорить помедленнее, чтобы ему все было понятно, обращаются к священнику. Охотники рассказывают ему о том, что в одном дне пути отсюда обнаружили обрушившуюся рваную палатку, в которой лежали четверо белых мужчин, замерзших насмерть. В качестве доказательств они предъявляют ему кое-какие вещи, которые они прихватили оттуда, – ножи, веревку, молоток и засаленный экземпляр Библии. Когда он спрашивает у них, не вернутся ли они туда, чтобы забрать тела и привезти их, дабы их можно было похоронить по христианскому обычаю, они лишь качают головами и говорят, что им нужно продолжать охоту. Они кормят своих собак мясом моржа, после чего сами едят в иглу и даже отдыхают немного, но на ночь не остаются. Перед отъездом охотники пытаются продать ему Библию, но, когда он отказывается от сделки, просто дарят ее Анне. После того как они скрываются вдали, Анна приходит в дом и признается, что охотники рассказали ей о том, что в лагере белых людей они нашли и два трупа эскимосов. По ее словам, оба были раздеты догола, причем одного из них зарезали ножом. Она показывает себе на шею в тех местах, где были нанесены раны.

– Одна – здесь, – говорит она, – а другая – здесь.

Немного погодя, когда они остаются вдвоем, священник, тщательно обдумав всю историю, передает ее Самнеру и наблюдает за его реакцией.

– Насколько я понимаю, вас самого обнаружили не так уж и далеко от того места, где охотники нашли тела, – говорит он. – Поэтому я думаю, что вы были знакомы с погибшими; я также думаю, что вы ходили с ними вместе на одном корабле.

Самнер, который сидит у огня и что-то выстругивает из плавника, чешет нос и кивает в знак согласия.

– Они были уже мертвы, когда вы оставили их? – спрашивает у него священник.

– Только эски.

– И вы не собирались возвращаться туда?

– Я был уверен, что ураган погубит их.

– Но он не погубил вас.

– Я бы сказал, что он очень старался.

– Кто убил эскимосов?

– Человек по имени Генри Дракс, гарпунер.

– Зачем он это сделал?

– Потому что ему были нужны их нарты. Он собирался бежать на них оттуда.

Нахмурившись и качая головой, священник обдумывает столь ужасающие новости, а потом достает трубку и набивает ее табаком. Руки у него дрожат. Самнер наблюдает за ним. В печке рядом с ним потрескивает и шипит уголь.

– Должно быть, он двинулся на север, – после долгого молчания говорит священник. – Для северных племен Баффиновой Земли законы не писаны. Если он доберется до них, то мы никогда не узнаем, ни где он сейчас, ни что с ним сталось. Он мог и погибнуть, но, скорее всего, обменял нарты на предоставление ему убежища и ждет весны.

Самнер кивает. Он смотрит, как на потемневшем оконном стекле пляшет отражение огонька свечи. За ним смутно виднеется светлый контур иглу, а еще дальше – высокая и темная горная цепь. Мысль о том, что где-то там бродит живым Генри Дракс, заставляет его содрогнуться.

Священник встает. Из шкафчика рядом с дверью он достает бутылку бренди и наливает обоим по стаканчику.

– А как зовут вас?

Самнер резко вскидывает на него глаза, а потом отворачивается к печке и вновь принимается обстругивать плавник.

– Не Генри Дракс, – отвечает он.

– Тогда как же?

– Самнер. Патрик Самнер из Каслбара.

– Значит, вы из Мейо, – небрежно замечает священник.

– Вот именно, – поддакивает он. – Жил-был и все такое.

– И какова же ваша история, Патрик?

– У меня ее нет. Достойной упоминания, во всяком случае.

– Этого не может быть, – не соглашается священник, – у каждого из нас есть своя история.

Самнер упрямо качает головой.

– Только не у меня, – говорит он.

* * *

По воскресеньям священник устраивает Божественную литургию в главной комнате хижины. Он отодвигает стол в дальний конец комнаты, убирает с него книги и бумаги, накрывает его льняной скатертью и водружает на нее распятие и две свечи в латунных подсвечниках. Здесь же стоят оловянный кувшин, чаша для вина и выщербленная фарфоровая тарелка с просфорами. На службе неизменно присутствует Анна со своим братом, да иногда из соседнего стойбища заглядывают еще четыре-пять человек. Самнер выступает в роли алтарного служки. Он зажигает свечи, а потом и гасит их, протирает края чаши тряпицей и даже, в случае необходимости, может прочесть отрывок из Библии. При этом он полагает, что вся эта суета, напоминающая цирк, где священник исполняет одновременно обязанности инспектора манежа и дрессировщика, не стоит и выеденного яйца, но, по его мнению, легче смирить себя раз в неделю, нежели всякий раз оспаривать его. А вот что по этому поводу думают эскимосы, он не может себе и представить. В нужных местах они встают и преклоняют колени, и даже поют псалмы в меру своих способностей. Он подозревает, что они забавляются в душе, что вся церемония для них – нечто вроде экзотического развлечения посреди долгой, скучной и унылой зимы. Возвращаясь к себе в иглу, они, должно быть, вовсю потешаются над торжественным видом священника и забавно передразнивают его бессмысленные и помпезные жесты.

Как-то в воскресенье, когда служба уже закончена и крошечная конгрегация покуривает трубки или потягивает из кружек подслащенный чай, Анна рассказывает священнику о том, что у одной из эскимосских женщин из стойбища заболел младенец и что та обратилась к ней за помощью. Священник выслушивает ее просьбу, кивает и идет в кладовую, где выбирает пузырек с пилюлями хлористой ртути из медицинской аптечки. Он дает женщине две белые пилюли и говорит ей, чтобы та разделила их напополам и каждое утро давала бы малышу по половинке, причем он должен оставаться туго спеленутым. Самнер, сидящий на своем излюбленном месте у печки, наблюдает за этой сценкой, но не вмешивается. Но, когда священник удаляется по своим делам, он встает и подходит к эскимоске, жестом показывая ей, что хотел бы взглянуть на младенца. Женщина что-то говорит Анне и, выслушав ее ответ, достает малыша из капюшона своего анорака и протягивает его Самнеру. Глазки у малыша потемнели и ввалились, а ручки и ножки холодные, как лед. Когда Самнер щиплет его за щеку, он не кричит и не плачет. Самнер возвращает ребенка его матери, лезет за печку и достает маленький уголек из оцинкованного ведра. Раздавив его каблуком, он облизывает указательный палец и макает его в черный порошок. Открыв младенцу рот, он проводит пальцем по его язычку, а затем набирает чайную ложку воды и заставляет проглотить ее. Личико ребенка наливается краской, он кашляет, но потом глотает. Самнер берет из ведра кусок угля побольше и вручает его Анне.

– Скажи ей, пусть делает так, как я только что показал, – говорит он. – Она должна проводить процедуру четыре раза в день, а в промежутке давать ему как можно больше пить.

– И белые пилюли тоже? – спрашивает Анна.

Самнер отрицательно качает головой.

– Скажи ей, пусть выбросит их, – говорит он. – От пилюль ему станет только хуже.

Анна хмурится и опускает глаза.

– Скажи женщине, что я – angakoq, – говорит ей Самнер. – Скажи ей, что я уже знаю столько, сколько священнику не узнать никогда.

Анна смотрит на него расширенными глазами и качает головой.

– Я не могу сказать ей такого, – говорит она.

– В таком случае скажи ей, пусть решает сама. Пилюли или уголь. Выбор остается за нею.

Он отворачивается, раскрывает свой перочинный нож и принимается обстругивать палочку. Когда же Анна вновь пытается заговорить с ним, он лишь отмахивается от нее.

Два эскимоса-охотника, которые спасли Самнера, неделей позже возвращаются в миссию. Их зовут Урганг и Мерок. Закаленные, длинноволосые, они отличаются жизнерадостным характером и каким-то мальчишеским задором. Их древние анораки потрепаны и зияют прорехами, а мешковатые меховые штаны лоснятся от ворвани и табачного сока. Сразу же по прибытии, привязав и накормив собак и обменявшись любезностями с Анной и ее братом, они отводят священника в сторонку и объясняют ему, что приехали за Самнером. Они хотят, чтобы он сопровождал их в очередной охотничьей экспедиции.

– Вам не придется охотиться самому, – немного погодя растолковывает Самнеру священник. – Они просто хотят, чтобы вы были рядом. Они подозревают, что вы обладаете магическими способностями, и потому думают, что животные потянутся к вам.

– Сколько я буду отсутствовать?

Священник выходит наружу, чтобы навести справки.

– Они говорят, с неделю, – сообщает он по возвращении. – Они предлагают вам взамен новый комплект меховой одежды и часть своего улова.

– Скажите им, что я согласен, – говорит Самнер.

Священник кивает.

– Они славные и добросердечные ребята, немного грубоватые и отсталые, разве что, и совсем не говорят по-английски, – поясняет он. – Вы сможете преподать им урок христианских добродетелей, пока будете находиться среди них.

Самнер поднимает на священника глаза и смеется.

– Будь я проклят, если сделаю что-либо подобное, – говорит он.

Святой отец пожимает плечами и качает головой.

– Вы куда более достойный человек, чем хотите казаться, – говорит он Самнеру. – Вы умеете надежно хранить свои тайны, в этом я уже убедился, но ведь и я имел возможность понаблюдать за вами.

Самнер облизывает губы и сплевывает в раскрытый зев печки. Сгусток зеленоватой мокроты несколько мгновений шипит на угольях, а потом исчезает.

– В таком случае я был бы вам благодарен, если бы вы перестали наблюдать за мной. Кем бы я ни был, это исключительно мое дело, полагаю.

– Да, разумеется, этот вопрос вы сами решите с Господом, – спокойно ответствует священник, – но мне больно видеть, что такой достойный человек так сильно себя недооценивает.

Самнер глядит в окошко на двух чумазых эскимосов и их разношерстную стаю собак.

– Приберегите свои советы для тех, кто в них нуждается, – роняет он наконец.

– Я даю вам совет Господа Бога нашего, а не свой собственный. И если и есть на свете человек, которому он не надобен, то я такого еще не встречал.

Утром Самнер надевает свой новый комплект мехов и усаживается на охотничьи нарты. Они везут его обратно в зимнее стойбище, к скоплению невысоких иглу, соединенных между собой крытыми переходами. Там и сям на истоптанном и исчерканном следами мочи снегу разбросаны нарты, шесты для палаток, рамы для сушки шкур и прочие приспособления из кости и дерева. Их встречает нетерпеливая толпа женщин и детей и дружный разноголосый лай собак. Самнера заводят в одно из самых больших иглу и показывают место, где он может присесть. Все внутреннее пространство снежного дома от пола до потолка завешано оленьими шкурами, а освещается и обогревается он масляной лампой из мыльного камня в самом центре, в которую заправляют китовый жир. Внутри промозгло и сумрачно, а в воздухе висит стойкий запах застарелого дыма и рыбного жира. Вслед за ним в иглу входят и остальные. Повсюду раздаются разговоры и смех. Самнер набивает свою трубку, и Урганг дает ему прикурить от тонкой лучины, сработанной из шкуры кита. Темноглазые детишки молча грызут кончики пальцев, забившись в темные углы. Самнер ни с кем не разговаривает, как не пытается и завязать общение жестами или взглядами. Если они считают его колдуном, думает он, пусть их. Он вовсе не обязан наставлять их на путь истинный или учить чему-либо.

Он наблюдает за тем, как одна из женщин нагревает над лампой металлическую кастрюлю, до краев наполненную кровью котика. Когда кровь начинает парить, доходя до высокой температуры, она снимает кастрюлю со слабого огня и пускает ее по кругу. Каждый из присутствующих отпивает понемногу и передает ее соседу. Самнер понимает, что это не какой-то ритуал или обычай; просто аборигены привыкли именно так начинать трапезу. Когда кастрюля переходит к нему, он отрицательно качает головой; когда же ее суют ему в руки насильно, он принимает ее, нюхает, после чего передает соседу справа от себя. Вместо крови ему предлагают кусок сырой печени котика, но и это подношение он отклоняет. Он начинает понимать, что своим отказом обижает их, подмечая смятение и жалость в их взглядах, и спрашивает себя, а не лучше ли будет ответить согласием. Когда кастрюля переходит к нему по второму разу, он принимает ее и пьет. Вкус нельзя назвать неприятным, ему случалось пробовать и кое-что похуже. Она напоминает ему маслянистый вариант супа из бычьих хвостов без соли. Он вновь прикладывается к кастрюле, давая понять, что пьет в охотку, после чего передает кастрюлю дальше. Самнер чувствует их облегчение и удовольствие, которое они испытывают оттого, что он принял предлагаемый ему дар и породнился с ними. Подобная убежденность не вызывает у него неудовольствия, хотя он и знает, что они ошибаются. Он не породнился с ними – он не больше эскимос, чем христианин, ирландец или доктор. Он – никто, и расставаться с этой привилегией ему очень не хочется. После трапезы начинаются игры и танцы. Самнер наблюдает за участниками и даже присоединяется к ним, когда его приглашают. Он бросает мяч, сработанный из кости моржа, и пытается поймать его в деревянную чашку, или неумело подпевает им в хоровых песнях. Они улыбаются и хлопают его по плечу, показывают на него пальцами и смеются. Он говорит себе, что делает это ради нового комплекта мехов и обещанного мяса котика, которые он намерен отдать священнику. Он просто старается рассчитаться с долгами.

Спать они ложатся все вместе на платформу, сложенную из снега и накрытую ветками и шкурами. Между ними нет никаких барьеров или отличий, как нет и попыток соблюсти уединение, иерархию или огражденное пространство. Они похожи на овец, думает он, которые все вместе спят на земле в загоне. Проснувшись посреди ночи, он слышит, как неподалеку совокупляются двое. Издаваемые ими звуки свидетельствуют не об удовольствии и облегчении, а о неохотном удовлетворении какой-то низменной потребности. Рано утром его будит и предлагает воду Панни, одна из двух жен Урганга – широкоплечая, коренастая женщина с широким лицом и застывшим на нем яростным выражением. Урганг и Мерок уже готовят снаружи нарты для охоты. Присоединившись к ним, он отмечает, что они ведут себя куда тише и не так громогласно, как давеча, и понимает, что они нервничают. Очевидно, вчера они безудержно хвастались великой магией белого человека, а сегодня спрашивают себя, не наговорили ли лишнего.

Когда все наконец готово, Самнер вновь садится на нарты и они выезжают на морской лед. Пройдя вдоль береговой линии несколько миль, охотники останавливаются в месте, которое, на взгляд Самнера, ничем не отличается от сотен других, что они видели ранее, и мимо которых проехали без остановки. Они берут копья и переворачивают нарты, глубоко зарывая их в снег, чтобы собаки не утащили их, после чего отвязывают из постромок вожака и отпускают его, чтобы он унюхал отдушину во льду. Самнер, понаблюдав за ними, идет следом, но они не обращают на него никакого внимания, и он спрашивает себя, уж не списали ли они его со счетов из-за того, что нечто сказанное или сделанное им заставило их усомниться в его сверхъестественных способностях. Когда пес начинает бегать кругами и лаять, Мерок хватает его за загривок и оттаскивает в сторону. Урганг жестом показывает Самнеру оставаться на месте, после чего, держа копье на манер посоха пилигрима, медленно подкрадывается к отдушине во льду. Оказавшись рядом с нею, он опускается на колени и удаляет с нее снег лезвием своего ножа. Он смотрит в отдушину, наклоняет голову, чтобы прислушаться, после чего вновь заваливает снегом только что проделанную дыру. Из-за пазухи своей куртки он достает кусок котикового меха, расстилает его на льду и становится на него. Согнув ноги в коленях, он подается вперед и застывает в таком неудобном положении, прижав копье с железным наконечником к бедру и держа его параллельно льду.

Самнер раскуривает трубку. Урганг надолго застывает в неподвижности, а потом, словно ужаленный, резко выпрямляется и одним слитным неуловимым движением вскидывает копье над головой и вонзает его сквозь горку рыхлого снега в тело котика, поднявшегося наверх, чтобы вдохнуть воздуха. Зазубренный наконечник отделяется от древка вместе с прикрепленным к нему линем. Урганг хватается за линь обеими руками, зарываясь каблуками в снег, и тянет его на себя, преодолевая сопротивление бьющегося внизу раненого животного. Пока они так сражаются друг с другом, в отдушине во льду фонтаном вскипает вода. Поначалу она чистая, затем розовеет и, наконец, обретает ярко-алый цвет. Когда котик все-таки погибает, сгусток его крови, густой и темной, выплескивается из промоины во льду к самым ногам Урганга. Тот опускается на колени и, удерживая линь одной рукой, берет во вторую нож и начинает обкалывать им края отверстия. К нему подбегает Мерок и помогает вытащить на поверхность льда убитого котика. Когда туша оказывается на льду, они проталкивают наконечник копья сквозь нее, вынимают его через брюхо и вновь прикрепляют к древку, а открытые раны закупоривают костяными затычками, чтобы более не терять драгоценную кровь. Убитый котик огромен, это настоящий гигант, почти вдвое крупнее обычного животного. Охотники работают быстро и сноровисто. Самнер ощущает не только их приподнятое настроение, но и желание подавить его, дабы их радость не омрачила чистое торжество момента. Когда они втроем шагают по волнистой поверхности льда обратно к нартам, а мертвый котик волочится за ними, подобно мешку с драгоценными слитками, Самнер чувствует в глубине души зарождающееся тепло незаслуженной победы.

Уже много позже, когда двое охотников свежуют котика и раздают куски мяса и ворвани другим семействам в стойбище, дети собираются вокруг Самнера, дергают его штаны медвежьего меха, трутся и прижимаются к его бедрам и коленям, словно надеясь урвать у него чуточку удачи, которую он принес с собой. Он пытается отогнать их, но они не обращают на него внимания и бросаются врассыпную только тогда, когда из иглу выходят женщины. Судя по всему, внушительные размеры котика подтвердили его статус. Они верят, что он обладает магическими возможностями, способен призывать животных из глубины и насаживать их на копья охотников. Нет, пожалуй, он – все-таки не бог в полном смысле этого слова, а так, нечто вроде святого средней руки: он помогает и посредничает. Самнер вспоминает хромолитографию святой Гертруды, висящую на стене гостиной в доме Уильяма Харпера в Каслбаре – золотистый нимб, перо, священное сердце, лежащее, подобно благословенной красной свекле, на ее раскрытой ладони. Что это, спрашивает он себя, невероятный абсурд, и нет ли здесь греха? Священник, пожалуй, нашел бы, что сказать по этому поводу, но Самнеру нет до этого никакого дела. Святой отец сейчас пребывает где-то в другом мире.

Немного погодя, когда они уже лежат под оленьими шкурами, Панни прижимается к нему ягодицами. Поначалу он думает, что она всего лишь устраивается поудобнее и что она уже давно спит, как и все остальные, и лишь ворочается во сне, но, когда она повторяет свое движение, он понимает, что у нее на уме. Женщина она невысокая, с мускулистыми руками и ногами, широкими бедрами и далеко не первой молодости. Своей квадратной приплюснутой макушкой она едва достает ему до груди, а волосы ее пахнут нечистотами и ворванью. Когда он тянется, чтобы накрыть рукой ее маленькие груди, она не оборачивается к нему и хранит молчание. Теперь, когда она знает, что он не спит, Панни поджидает его, точно так же, как ее муж подкарауливал котика сегодня днем на льду, застыв в напряжении, но без особой надежды, одновременно жаждущая и очистившаяся ото всех желаний. Он слышит ее дыхание и ощущает тепло, исходящее от ее тела. Она коротко вздрагивает, но тут же вновь замирает. Он пытается найти какие-нибудь слова, но потом понимает, что сказать ему нечего. Они – всего лишь два совокупляющихся существа, и только. И нет здесь никакого потаенного смысла, как и намека на какие-либо иные чувства или отношения. Когда он входит в нее, то разум его отключается и на него обрушивается очистительная благословенная пустота. Он являет собой лишь средоточие мышц и костей, крови, пота и семени и, судорожно трепыхаясь в ней в предчувствии скорого и грубого завершения, он не хочет и не испытывает нужды быть чем-либо иным.

Каждый день охотники отправляются на лед и привозят очередного котика, и каждую ночь под шкурами, пока остальные спят, он совокупляется с Панни. Она неизменно лежит к нему спиной; она не оказывает сопротивления и не поощряет; она никогда не произносит ни слова. Когда он кончает, она просто отодвигается в сторону. По утрам, предлагая ему завтрак – теплую воду и сырую печень котика, – она обращается с ним с подчеркнутой холодностью, не подавая виду, будто помнит о том, что произошло между ними. Как ему представляется, она сохраняет языческий вариант politesse[83], и за всем этим стоит Урганг. Самнер берет то, что ему дают, но и только: ни больше и ни меньше. По прошествии недели, когда приходит время возвращаться обратно в миссию, он решает, что будет скучать о бескрайних ледовых просторах и беззаботной, пусть и непонятной, болтовне в иглу. Он не говорил по-английски с тех самых пор, как покинул миссию, и мысль о священнике, который сидит в хижине и поджидает его со своими книгами и бумагами, мнением, планами и доктринами, вызывает у него раздражение и вселяет в него дурные предчувствия.

В последнюю ночь, вместо того чтобы отодвинуться после того, как они закончили, Панни поворачивается к нему. В тусклом свете масляной лампы Самнер видит перед собой ее невыразительное и обезображенное оспой лицо, темные глаза, маленький курносый нос и тонкую линию губ. Она улыбается ему, и на лице у нее написаны волнение и любопытство. Когда она открывает рот, чтобы заговорить, он поначалу даже не понимает, что происходит. Слова представляются ему бессмысленными звуками, похожими на те гортанные восклицания, коими охотники успокаивают собак по ночам, но потом, обескураженный, он понимает, что она обращается к нему на ломаном, но вполне сносном английском, пытаясь сказать «до свидания».

– Дау свиадания, – с улыбкой говорит она ему. – Дау свиадания.

Он хмурится, глядя на нее, а потом качает головой. После ее стараний он чувствует себя голым, беззащитным и замаранным. Пристыженным. У него возникает такое чувство, будто на них обоих пал яркий солнечный луч, выставляя на всеобщее обозрение их достойную сожаления наготу. Он хочет, чтобы она замолчала и не обращала на него внимания, как всегда и неизменно делала раньше.

– Нет, – яростно шепчет он ей. – Замолчи. Довольно.

Он возвращается в миссию на следующую ночь, в темноте и холоде, и на небе перистальтическими полосами зелени и пурпура разворачивается северное сияние, словно небрежно скрученные внутренности неведомого таинственного зверя. Войдя в дом, он застает святого отца лежащим на койке и жалующимся на боли в животе. Анна, следуя указаниям священника, положила ему на живот горячий компресс и принесла из медицинской аптечки касторовое масло и слабительное из мексиканского растения. У него ужасный запор, объясняет священник Самнеру, и, если в ближайшее время ничего не изменится, ему потребуется клизма. Самнер готовит себе чай и подогревает кастрюльку с бульоном. Священник смотрит, как он ест. Он спрашивает, как прошла поездка, и Самнер рассказывает ему о котиках и празднестве.

– Значит, вы поощряли их в заблуждениях и предрассудках, – говорит священник.

– Пусть верят во что хотят. Кто я такой, чтобы вмешиваться?

– Вы оказали им дурную услугу, укрепив их в невежестве. Они ведут грубый и животный образ жизни.

– Мне нечему учить их.

Священник качает головой, но тут же морщится.

– Так кто же вы все-таки такой? – спрашивает он. – Если дело обстоит именно так?

Самнер пожимает плечами.

– Я устал и проголодался, – отвечает он. – Я тот, кто собирается поужинать и лечь спать.

Ночью у священника случается сильнейший приступ диареи. Самнера будят громкие стоны, клокотанье и плеск. В хижине нечем дышать от удушливого запаха жидких экскрементов. Анна, спавшая, свернувшись калачиком, прямо на полу, встает, чтобы прийти на помощь. Она дает священнику чистую тряпицу, дабы тот мог подтереться, и выносит горшок наружу, чтобы опорожнить его. Вернувшись, она укрывает старика одеялами и помогает ему выпить немного воды. Самнер наблюдает за ними, не делая попытки встать или заговорить. Священник производит на него впечатление человека, необычайно живого и крепкого для своего возраста, и он склонен полагать, что запор является всего лишь следствием неполноценного арктического питания, лишенного любых растений, овощей и фруктов. И теперь, когда слабительное оказало свое действие, Самнер не сомневается, что святой отец в самом скором времени пойдет на поправку.

И действительно, утром священник провозглашает, что чувствует себя куда лучше. Он завтракает, сидя в постели, и просит Анну принести ему книги и бумаги, дабы он мог продолжить свои ученые штудии. Самнер же выходит наружу, чтобы попрощаться с Ургангом и Мероком, которые провели ночь в иглу. Они втроем обнимаются, словно старые друзья. Согласно уговору, они отдают ему одного из котиков, но при этом, в качестве сувенира на память, присовокупляют еще и одно из своих старых охотничьих копий. Они показывают на копье, потом на Самнера, а потом и на лед. Он понимает, что они предлагают ему поохотиться после их отъезда. Они смеются, и Самнер согласно кивает и улыбается. Взяв в руки копье, он притворяется, будто пронзает им котика подо льдом, чем вызывает у охотников бурный взрыв веселья, а когда он повторяет свои ужимки, они вообще приходят в полный восторг. Ему становится ясно, что они подтрунивают над ним, дабы смягчить горечь расставания и аккуратно поставить его на место. Они напоминают ему, что, хотя он и обладает магическими способностями, все-таки он остается белым человеком, и сама мысль о том, что белый человек умеет пользоваться копьем, и впрямь не может вызвать ничего, кроме улыбки и здорового смеха. Он глядит им вслед, пока нарты не скрываются за выступом скалистого мыса, после чего возвращается в дом. Священник делает какие-то пометки в своем дневнике, Анна наводит порядок. Самнер показывает им копье. Священник осматривает его, после чего передает Анне, и та говорит, что копье действительно очень хорошее, хотя и старое.

На обед у них толченые соленые сухари и бульон. Священник съедает все, что ставит перед ним Анна, но вдруг, едва успев покончить с трапезой, его тошнит прямо на пол. Некоторое время он сидит на стуле, согнувшись пополам и кашляя, после чего перебирается в постель и просит дать ему бренди. Самнер же идет в кладовку и достает из аптечки флакон с доверовым порошком[84], растворяет столовую ложку его в воде и дает священнику. Тот выпивает его и вскоре забывается легким сном. Проснувшись, он выглядит очень бледным и жалуется на сильную боль в нижней части живота. Самнер щупает у него пульс и смотрит на язык, который выглядит обложенным. Кожа у него твердая и натянутая, но признаков грыжи не наблюдается. Но, когда он нажимает чуть повыше подвздошной кости, священник складывается пополам, крича от боли. Самнер отнимает руку и смотрит в окно домика – снаружи идет снег, и стекла покрылись морозными узорами.

– Если вы сумеете удержать в себе бренди, это должно помочь, – говорит он.

– Господи, как мне хочется помочиться, – отвечает старик, – но я не могу выдавить ни капли.

Анна присаживается подле его кровати и негромко, на ломаном английском начинает читать письма святого Павла коринфянам. По мере того как полдень переходит в вечер, боли у священника усиливаются, и он начинает стонать и задыхаться. Самнер делает ему горячий компресс и находит болеутоляющее в медицинской аптечке. Он говорит Анне, чтобы та и дальше давала священнику бренди и доверов порошок, а если боль станет еще сильнее – то и камфарную настойку опия. Ночью старик просыпается каждый час, глаза у него буквально лезут на лоб от боли, и он громко стонет. Самнер, который спит, сидя за столом и положив голову на скрещенные руки, всякий раз вздрагивает и просыпается с бешено бьющимся сердцем. Ему очень жаль старого священника. Он подходит к его койке, опускается рядом с ним на колени и дает ему бренди. Одной рукой поднося стакан к губам, другой рукой старик крепко держит Самнера за локоть, словно боясь, что тот уйдет. Зеленые глаза священника покраснели и помутились; губы у него запеклись, а его горячее дыхание отдает запахами отхожего места.

Утром Анна, улучив момент, когда старик не слышит их, спрашивает у Самнера, умрет ли священник.

– У него внутри образовался гнойник, – поясняет Самнер, показывая на точку в правой стороне собственного живота чуть выше паха. – Какой-то внутренний орган разорвался, и его живот наполняется ядом.

– Значит, вы спасете его, – говорит она, и это не вопрос, а утверждение.

– Я ничего не могу сделать. Это невозможно.

– Вы сами говорили мне, что вы – angakoq.

– Мы в тысяче миль от любой мало-мальски приличной больницы, а лекарств, заслуживающих упоминания, у меня нет вовсе.

Она окидывает его скептическим взглядом. Сам вдруг спрашивает себя, а сколько же ей лет – восемнадцать? Тридцать? Трудно сказать. У всех эскимосских женщин одна и та же коричневая шершавая кожа, темные маленькие глаза и недоуменное выражение лица. Другой мужчина на его месте непременно затащил бы ее к себе в постель, думает он, но священник научил ее читать Библию, и теперь она умеет постоять за себя.

– Если вы не можете спасти его, то зачем вы здесь? – спрашивает она. – Какой от вас толк?

– Я оказался здесь случайно. Это ничего не значит.

– Умерли все, кроме вас. Почему вы остались живы?

– Здесь нет никакого умысла, – отвечает он.

Она сердито смотрит на него, потом качает головой и возвращается к постели священника. Опустившись рядом с ним на колени, она начинает молиться.

Спустя еще несколько часов священника начинает бить сильная дрожь, а кожа у него холодеет и становится липкой от пота. Пульс у него частый и неровный, а на языке в центре появляется широкая коричневая полоска. Если Анна пытается дать ему бренди, его тут же тошнит. Некоторое время Самнер наблюдает за ним, а потом надевает комплект новой меховой одежды и выходит наружу; здесь царит жуткий холод и сумрак, но он рад сбежать от кислого запаха неизлечимой болезни и бесконечных стонов и жалоб старика. Пройдя мимо иглу, он останавливается и смотрит на бескрайние просторы морского льда, тянущиеся до самого горизонта. Время близится к полудню, но на небе уже высыпали звезды. Куда ни глянь, нигде не видно ни малейших признаков жизни, и повсюду царствует безмолвие, холод и тьма. Такое впечатление, будто конец света уже наступил, думает Самнер, а сам он остается последним живым человеком на замерзшей земле. Несколько долгих минут он стоит неподвижно, прислушиваясь к собственному слабому дыханию, чувствуя, как красный комок мышц, именуемый сердцем, мягко постукивает у него в груди, но потом, спохватившись, поворачивает и медленно бредет обратно к домику.

Анна ставит очередной компресс на живот священнику. Она окидывает Самнера гневным взглядом, но он не обращает на нее внимания. Подойдя к медицинскому сундучку, он достает оттуда большой флакон эфира, корпию и ланцет. Несколько минут он затачивает его на оселке, после чего убирает последние книги со стола и протирает его влажной тряпкой. Остановившись подле кровати священника, он смотрит на него сверху вниз. Кожа у старика обрела восковой оттенок и покрылась пленкой пота, а глаза его полны боли и страдания. Самнер кладет руку ему на лоб, а потом заглядывает в рот.

– У вас началось нагноение слепой кишки, – говорит он священнику, – или изъязвление – хотя, в данном случае, разница несущественна. Будь у нас в аптечке опиум, это бы облегчило дело, но, поскольку его у нас нет, то лучше всего будет сделать вам разрез на животе вот здесь, чтобы больная жидкость вытекла из вас.

– Откуда вы разбираетесь в таких вещах?

– Потому что я – хирург.

Поскольку он испытывает слишком сильную боль, чтобы как-то комментировать это заявление или выражать удивление, священник ограничивается тем, что просто кивает. На мгновение он закрывает глаза, чтобы подумать, а потом вновь широко распахивает их.

– Значит, вы уже проделывали такие операции раньше? – спрашивает он.

Самнер отрицательно качает головой.

– Я не делал их сам и не видел, как их делают другие. Я только читал о том, что один человек по имени Хэнкок проводил нечто подобное в больнице Чаринг-Кросс в Лондоне несколько лет тому. И пациент тогда остался жив.

– Мы очень далеко от Лондона, – говорит священник.

Самнер кивает.

– Я сделаю все, что смогу, учитывая обстоятельства, но нам понадобится немаленькое везение и удача.

– Вы уж постарайтесь, – говорит священник, – а об остальном, полагаю, позаботится Господь Бог.

Самнер просит Анну привести своего брата из иглу и, когда тот появляется на пороге, капает несколько капель эфира на комок корпии и подносит ее ко рту и носу священника. Они снимают с него одежду, а потом переносят его обнаженное, безвольно обмякшее тело с койки на стол. Самнер зажигает еще одну свечу и ставит ее на подоконник, чтобы она освещала ему операционное поле. Анна начинает молиться и быстро осенять себя крестным знамением, но Самнер обрывает ее потуги на благочестие и приказывает ей встать в конце стола и пускать в дело корпию с эфиром всякий раз, когда священник станет демонстрировать признаки пробуждения. Брату ее, высокому добродушному малому с туповатым выражением лица, он вручает ведро и тряпку с наказом встать сбоку от Самнера и быть наготове.

Он вновь пальпирует брюшную полость, нащупывая твердые и мягкие места. На мгновение он спрашивает себя, а не допустил ли ошибку и не имеет ли он дело с грыжей или опухолью, а не с абсцессом, но потом напоминает себе, почему об этом не может быть и речи. Он пробует остроту скальпеля подушечкой большого пальца, затем прижимает его к плоти священника и делает поперечный разрез от края тазовой кости до середины пупка. Разрезать наружный покров, мышцы и слой жира, чтобы проникнуть в брюшную полость, удается не с первого раза, а только после нескольких попыток. По мере того как скальпель углубляется в тело, начинается обильное кровотечение, и он удаляет его корпией, продолжая резать дальше. Едва он прорезает стенку каверны, как пинта или около того дурно пахнущего флоккулирующего гноя, мутного и грязно-розового, фонтаном ударяет наружу, расплескавшись по столу и забрызгав руки и локти Самнера. Воздух в доме мгновенно наполняется вонью экскрементов и гниения. Анна вскрикивает от ужаса, а ее брат от неожиданности роняет ведро. У Самнера перехватывает дыхание, и он быстро отступает на шаг от стола. Истечение, клейковидное, перемешанное с кровью и густое, как корнуэльские сливки, продолжается; оно струей выплескивается из узкого разреза, подобно последней судорожной эякуляции какого-нибудь монстра. Самнер, смаргивая слезы, навернувшиеся ему на глаза от невыносимого зловония, чертыхается, сплевывает на пол, после чего, стараясь дышать ртом, удаляет слизь с рук и локтей, приказывая брату протереть стол, а грязные тряпки бросить в огонь. Затем они втроем переворачивают священника на бок, дабы ускорить истечение. Когда они прикасаются к нему, он издает негромкий стон. Анна дрожащими руками тут же прикладывает ему к лицу смоченную эфиром корпию, и он вновь затихает. Самнер кончиками пальцем нажимает на кожу и мышцы вокруг раны, выдавливая оставшийся гной. Трудно поверить, сколько его накопилось в теле священника. А ведь старик отнюдь не отличается высоким ростом, а сейчас, раздетый донага, он и вовсе выглядит тщедушным и костлявым; тем не менее зловонная слизь бьет из него, подобно роднику. Они надавливают и вытирают, надавливают и вытирают до тех пор, пока наконец струя гноя не ослабевает, а потом и не прекращается окончательно.

Они вновь переносят священника на кровать и укрывают его простыней и одеялами. Самнер прочищает рану и бинтует ее, после чего моет руки жировым мылом и распахивает окошко. Внутрь устремляется поток воздуха, щедро приправленного снежинками, бесцветного и удивительно холодного. Снаружи уже совсем темно, и лишь в свесах крыши посвистывает ветер. Он сомневается, что священник доживет до утра. Столь обширный абсцесс, думает он, почти наверняка сопровождается прободением кишки, и как только начнет вытекать дерьмо, то все, считай, конец. Собрав те немногие лекарства, которые способны унять или уменьшить боль, он рассказывает Анне, когда и как применять их. Сам же он раскуривает трубку и выходит наружу подышать воздухом.

В ту ночь, лежа в своей постели, он видит во сне, будто плывет по бескрайним просторам северных вод, свободных ото льда. Он в гордом одиночестве сидит в старой дырявой курре[85] своего приятеля Томми Галлахера, корпус которой кое-как зашпаклеван ветошью, а сиденья гребцов от долгого употребления отполированы до блеска. Весел у него нет, других судов поблизости не видно, но ему почему-то совсем не страшно. Вдруг по левому борту он замечает айсберг, а высоко на одной из его граней, одетый в зеленый твидовый костюм и коричневую фетровую шляпу из магазина «Деймз» в Темпл-Баре[86], собственной персоной стоит хирург Уильям Харпер, тот самый, который нашел и приютил его. Он улыбается и машет рукой. Когда Самнер окликает его, предлагая ему сойти в лодку, он смеется, словно одна только мысль о том, чтобы променять величественный айсберг на жалкую курру, представляется ему абсурдной и нелепой. Самнер замечает, что лицо Уильяма Харпера выглядит вполне нормальным, да и правой рукой тот владеет свободно. Нет никаких видимых следов паралича или ранения, полученного в результате инцидента на охоте, после которого он и пристрастился к бутылке. Похоже, он полностью выздоровел и теперь вновь крепок душой и телом. Больше всего на свете Самнеру хочется спросить, как ему удалось совершить столь замечательный подвиг, с помощью каких средств и методов, но курру уже отнесло слишком далеко в сторону, а голос его слишком слаб, чтобы покрыть разделяющее их водное пространство.

К его невероятному удивлению, утром священник еще дышит, да и выглядит ничуть не хуже давешнего. «А ты крутой перец, старина, – говорит себе Самнер, снимая повязку и осматривая рану. – Для человека, который столько веры вкладывает в загробную жизнь, ты, похоже, изо всех сил вознамерился задержаться на этом свете». Он протирает тряпицей края раны, нюхает выделения, затем бросает старую повязку в ведро, чтобы ее выстирали, и накладывает новую. В этот момент священник приоткрывает глаза и смотрит на него.

– И что же вы нашли внутри меня? – спрашивает он. Голос его звучит надтреснуто и слабо, и Самнеру приходится наклониться, чтобы расслышать его.

– Ничего хорошего, – отвечает он.

– В таком случае избавьтесь от него, да поскорее.

Самнер кивает.

– А вы попробуйте отдохнуть, – говорит он старику. – Если вам понадобится помощь, просто окликните меня или поднимите руку. Я пока посижу за столом.

– Вы намерены присматривать за мной, верно?

Самнер пожимает плечами.

– Здесь, в общем-то, больше нечем особенно заняться до прихода весны, – отвечает он.

– Я было подумал, что вы отправитесь на охоту на котиков в своей новой меховой куртке и с подаренным копьем.

– Нет, из меня получится никудышный охотник на котиков. У меня не хватит для этого терпения.

Священник улыбается, кивает и закрывает глаза. Похоже, он уже засыпает, как вдруг, минутой позже, он вновь распахивает их и смотрит на Самнера с таким видом, будто вспомнил нечто очень важное.

– Почему вы солгали мне давеча? – спрашивает он.

– Я не лгал вам. Ни разу.

– А вы странный малый, верно? Прямо-таки ходячая загадка для всех, кто вас знает.

– Я хирург, – негромко отвечает Самнер. – Сейчас я – только хирург, и больше никто.

Священник ненадолго задумывается, прежде чем продолжить разговор.

– Я знаю, что вам довелось много выстрадать, Патрик, но в этом вы не одиноки, – говорит он наконец.

Самнер качает головой.

– Скажем так, я сам навлек на себя страдания. Я совершил множество ошибок.

– Покажите мне того, кто сумел избежать их, и тогда я скажу, что перед нами или святой, или великий обманщик. А за всю свою долгую жизнь мне довелось увидеть очень немногих святых.

Несколько мгновений старик смотрит на Самнера и улыбается. В уголках губ у него скопилась серо-зеленая слизь, а глаза припухли и затуманились. Он протягивает руку, и Самнер пожимает ее. Ладонь у старика прохладная на ощупь и почти невесомая. Над суставами кожа собралась морщинками, а на кончиках пальцев блестит, словно потертые перчатки.

– Вам нужно отдохнуть, – вновь повторяет Самнер.

– Непременно отдохну, – соглашается священник. – Именно этим я и собираюсь заняться в первую очередь.

Глава 23

Человек Бакстера ждет его на пристани. Его зовут Стивенс, и, по его собственным словам, он – клерк в конторе, хотя и ничуть не выглядит таковым. Ростом под шесть футов, он широк в плечах и талии, с темными колючими глазками, аккуратными бачками и редкими зубами. Самнер складывает свои жалкие пожитки в мешок и прощается с капитаном Кроуфордом и экипажем «Трулав», после чего вместе со Стивенсом направляется на юг, к дому Бакстера на Боулэлли-лейн. Они поворачивают вниз по Лоугейт, проходят мимо Меншн-хаус и гостиницы «Золотой галеон», мимо Джордж-ярд и Чепел-лейн. После долгих недель, проведенных в море, твердая и надежная земля под ногами кажется Самнеру чем-то аномальным, каким-то ловким шулерским фокусом. Он пытается убедить себя в том, что все это – камни мостовой, фургоны, склады, магазины и банки – вполне реально, но его по-прежнему не покидает ощущение, будто он стал участником какой-то пантомимы и притворства. Где же вода? – с недоумением спрашивает себя он. И куда подевался лед?

Когда они оказываются на Боулэлли-лейн, Стивенс громко стучит в двойные двери, и Бакстер лично открывает одну половинку. Он одет в темно-синий сюртук, отделанный кантом, зеленый суконный жилет и брюки в тонкую полоску; зубы у него желтые и кривые, а длинные седые волосы, подстриженные под пажа, прикрывают уши. Они пожимают друг другу руки, и Бакстер с улыбкой всматривается в него.

– Читая ваше письмо из Лервика, я не верил своим глазам, – говорит он, качая головой. – Тем не менее вот вы и стоите передо мной, мистер Патрик Самнер, живой и здоровый. Мы уж думали, что потеряли вас, что вы утонули или замерзли вместе с остальными бедолагами, но вы выкарабкались и вернулись. – Бакстер смеется и хлопает его по плечу. – Не хотите перекусить немножко? – спрашивает он. – Могу я предложить вам устриц, или свиную колбасу, или, по крайней мере, кусочек телячьего языка?

Самнер отрицательно качает головой. Он чувствует, что под показным добродушием Бакстера скрывается опаска и даже откровенный страх. Очевидно, его присутствие здесь нежелательно и даже противоестественно. Он – тот, кто должен был умереть, но остался жив, вопреки всему.

– Я всего лишь пришел за своим жалованьем, – говорит он. – А потом намерен уехать отсюда.

– За своим жалованьем? Намерены уехать отсюда? О нет, так просто вы от меня не отделаетесь, – с деланным негодованием возмущается Бакстер. – Вы не уйдете, пока не выпьете со мной. Это я вам обещаю.

И он первым поднимается по лестнице в контору, расположенную на втором этаже. В камине горит нежаркий огонь, а по обеим сторонам от него стоят два одинаковых кресла.

– Устраивайте свою задницу поудобнее, – шутливо приказывает ему Бакстер.

Поначалу Самнер колеблется, но потом решает подчиниться. Когда Бакстер разливает по двум бокалам бренди, протягивая один ему, он принимает его. На несколько мгновений в комнате повисает молчание, но Бакстер первым нарушает его.

– Оба корабля затонули во льдах, а вас спасли случайно проезжавшие мимо эски, – говорит он. – Занятная история, которую вам придется поведать застывшему в ожидании миру.

– Может быть, и так, но в ближайшее время я никому и ничего рассказывать не собираюсь.

Бакстер выразительно приподнимает брови, быстро отпивая глоток.

– Почему так, если мне позволено будет поинтересоваться? – спрашивает он.

– Я не хочу прославиться как единственный человек, уцелевший изо всего экипажа «Добровольца». Мне просто не следовало наниматься на этот корабль. Я не должен был видеть того, что видел.

– В этом городе полно вдов и сирот, которые отдали бы все на свете за то, чтобы встретиться с вами и из первых уст узнать о том, что случилось. Я бы сказал, что вы сделали бы им великое одолжение.

Но Самнер упрямо качает головой.

– Правда ничем им не поможет. Во всяком случае, сейчас.

Бакстер облизывает губы и заправляет прядь волос за ухо, ощетинившееся темной шерстью. Он коротко улыбается, словно мысль эта изрядно забавляет его.

– Может быть, вы и правы, – говорит он. – Не спорю, иногда молчание – золото. Поскольку люди давно мертвы, то подробности их смерти едва ли имеют значение. Какой смысл ворошить неприглядное прошлое? В общем, я так скажу: пусть бедолаги покоятся с миром. Это было ужасно, но тут уж ничего не поделаешь. Несчастный случай. Такое бывает.

Самнер ерзает в кресле, проводя потерявшим чувствительность кончиком зажившего языка по зубам.

– Что-то действительно было несчастным случаем, а что-то и нет, – говорит он. – Вы читали мое письмо. И знаете об убийствах.

Бакстер вздыхает и отводит глаза. Сделав глоток, он долго смотрит на носки своих лакированных туфель.

– Ужасно, – шепчет он. – Просто ужасно. Я не мог поверить тому, что читал. Кэвендиш? Браунли? Несчастный юнга?

– Вы ничего не заподозрили, когда он нанимался на работу?

– Вы имеете в виду Дракса? Нет, конечно, черт меня побери. За кого вы меня принимаете? Он, конечно, выглядел дикарем и варваром, но при этом был ничуть не хуже обычного гренландского гарпунера, и даже лучше некоторых, между прочим.

Самнер смотрит на Бакстера и кивает. При мысли о Джозефе Ханна у него вдруг защемило сердце.

– Кто-то должен найти его, – говорит он. – Пожалуй, я сам займусь этим. Он вполне мог выжить.

Бакстер хмурится и качает головой.

– Генри Дракс или умер, или сбежал в Канаду, что почти одно и то же, если хотите знать мое мнение. А вы – врач, а не детектив. Почему вы должны гоняться за убийцами?

Бакстер ждет ответа, но Самнер хранит упорное молчание.

– Забудьте о Генри Драксе, Патрик, – продолжает увещевать его Бакстер, – забудьте о нем навсегда, как и обо всем остальном. Так будет для вас лучше всего. Все равно его осудят, рано или поздно.

– Полагаю, что если когда-либо встречу его вновь, то буду знать, что делать, – говорит Самнер.

– Да, конечно, вот только вы никогда его больше не встретите, – соглашается Бакстер. – Он сгинул без следа, за что мы должны быть чертовски благодарны судьбе, если хотите знать мое мнение.

Самнер согласно кивает и лезет в карман за своей глиняной трубкой и кисетом с табаком. Бакстер, заметив, что он делает, подходит к своему столу и возвращается с коробкой сигар. Они берут себе по одной и закуривают.

– Мне нужна работа, – говорит ему Самнер. – У меня есть рекомендательное письмо.

– Покажите.

Самнер достает из кармана письмо священника и передает его Бакстеру. Тот принимается читать его.

– Это тот самый миссионер, у которого вы провели зиму?

Самнер кивает.

– Он пишет, что вы спасли ему жизнь.

– Я просто сделал все, что мог. По большей части ему просто повезло.

Бакстер вновь складывает письмо и возвращает его владельцу.

– У меня есть один знакомый в Лондоне, – задумчиво говорит он. – Хирург по имени Грегори, Джеймс Грегори. Никогда не слышали о таком?

Самнер отрицательно качает головой.

– Он хороший малый и подберет вам что-нибудь стоящее, – обещает Бакстер. – Я напишу ему сегодня же. На ночь мы снимем вам комнату в гостинице «Пилгримз-Армз», а когда получим ответ от Грегори, посадим вас на поезд. Такому человеку, как вы, здесь решительно нечего делать. Китобойный промысел умирает, если уже не умер. Для Халла вы слишком молоды и умны. Таким, как вы, самое место в Лондоне.

– Я по-прежнему хотел бы получить у вас свое жалованье, – напоминает ему Самнер.

– Да-да, разумеется. Я распоряжусь сейчас же приготовить вам его, а когда вы устроитесь в «Пилгримзе», то пришлю вам Стивенса с пинтой хорошего бренди и славной пышной шлюшкой, чтобы вам было легче вернуться в лоно цивилизованной жизни.

После ухода Самнера Бакстер долго сидит за своим столом и размышляет. Язык его, розовый по краям и желтый в середине, мечется у него во рту, облизывая губы, словно каждая из его идей имеет определенный и совершенно отчетливый привкус и он пробует их по очереди. В конце концов, после почти получаса раздумий, он встает из-за стола, окидывает комнату быстрым взглядом, словно проверяя, все ли на месте, подходит к двери и отворяет ее. Выйдя на полутемную лестничную площадку, он, вместо того чтобы спуститься вниз, как поступил бы в обычных обстоятельствах, поднимается по узкой винтовой лестнице без коврового покрытия на чердак. Дойдя до самого верха, он стучит один раз и входит, оказавшись в маленькой комнатке с наклонным потолком под самой крышей. В торцевой стене виднеется круглое окно, а в боковом скате крыши прорезан световой люк, забранный пыльным стеклом. Под ногами у него скрипят щелястые доски пола, а на стенах нет даже штукатурки. Меблировка ограничивается деревянным стулом и железной походной кроватью, пустыми бутылками из-под бренди на полу и огромным ночным горшком, до краев наполненным коричневой мочой с плавающими в ней экскрементами. Бакстер, пригнувшись и зажимая нос, подходит к кровати и трясет за плечо спящего на ней человека. Тот ворчит что-то нечленораздельное, издает долгий неприличный звук, выпуская газы, потом переворачивается на бок и медленно приоткрывает один глаз.

– Ну, говорите, – изрекает он.

– Ничего не выйдет, Генри, – отвечает Бакстер. – Он знает слишком много, а о том, чего еще не знает, может легко догадаться, сложив два и два. Мне едва удалось уговорить его не броситься сломя голову прямиком к гребаному магистрату.

Дракс опускает ноги на голый пол и принимает сидячее положение. Зевнув, он начинает яростно чесаться.

– О том, что корабли были потоплены намеренно, он не знает, – замечает он. – Просто не может знать.

– Может, он и не знает наверняка, зато подозревает. Он знает, что с ними вышло что-то неправильное. К чему направлять корабль на север, когда все остальные придурки дружно отправились на юг?

– Он так и сказал?

– Да.

Дракс опускает руку под кровать, нашаривает там полупустую бутылку бренди и одним глотком выпивает ее до дна.

– А что он говорит насчет меня?

– Он клянется, что будет искать тебя до тех пор, пока не найдет. Говорит, что наймет человека, если в том возникнет нужда.

– Какого человека?

– В Канаде. Чтобы тот разнюхал, что с тобой сталось, и проследил все твои передвижения.

Дракс облизывает губы и качает головой.

– Он меня не найдет, – говорит он.

– Он ни перед чем не остановится, чтобы найти тебя. Он поклялся в этом могилой матери. Я сказал ему, что ты, скорее всего, уже мертв, но он мне не поверил. Человек, подобный Генри Драксу, не может просто взять и умереть, заявил он, его нужно убить.

– Убить? Он всего лишь вшивый докторишка.

– Не забывай, он служил в армии. Принимал участие в осаде Дели. Я бы сказал, что у него есть яйца.

Дракс заглядывает в пустую бутылку и хмыкает. Кожа его обрела красновато-коричневый цвет, а глаза ввалились. Бакстер протирает стул носовым платком и осторожно опускается на самый краешек.

– И где он сейчас? – спрашивает Дракс.

– Я снял для него комнату в «Пилгримз-Армз». Сейчас я пошлю к нему шлюху, чтобы он не скучал, но мы должны покончить с этим сегодня ночью, Генри. Медлить нельзя. Если утром он доберется до магистрата, то одному Богу известно, какие неприятности нас ждут.

– Я пил весь день, – говорит он. – Отправьте к нему своего бездельника Стивенса.

– Я не могу доверить такое дело Стивенсу, Генри. От него зависит наша дальнейшая судьба. Если Самнер начнет болтать, мы с тобой больше не получим денег, да еще и тебя вздернут на виселице, а меня бросят за решетку.

– Тогда за что вы ему платите, будь он проклят?

– Стивенс – надежный человек, но он не имеет твоего опыта и не может похвастать твоим хладнокровием в обстоятельствах крайнего порядка. А то, что ты пропустил пару-другую стаканчиков бренди, особой роли не играет. Если ты все сделаешь правильно, то и борьбы никакой не будет.

– Но убирать его в «Пилгримзе» нельзя, – рассудительно замечает Дракс. – Слишком много свидетелей.

– Ну, так мы выманим его наружу. Это будет нетрудно. Я отправлю к нему Стивенса с запиской, а ты подкараулишь их где-нибудь в другом месте. По своему выбору.

– Внизу, у реки. На старом дровяном складе на Триппет-стрит, за плавильней.

Бакстер кивает и улыбается.

– Таких, как ты, еще поискать, Генри, – говорит он. – Разговоры вести все горазды, а вот нажать на курок в нужный момент могут немногие.

Дракс ошалело моргает. Приоткрыв рот, он облизывает губы толстым языком, который похож сейчас на безглазую змею.

– Мне полагается прибавка, – заявляет он.

Бакстер хмыкает и осторожно снимает клочок паутины со своих полосатых брюк.

– Мы с тобой сошлись на пятистах гинеях, – говорит он. – Это больше того, что я предложил Кэвендишу, и ты знаешь об этом.

– Но ведь вы предлагаете мне поработать сверхурочно, верно? – спрашивает Дракс. – Значит, и оплата должна быть соответствующей.

Бакстер ненадолго задумывается, а потом кивает и поднимается на ноги.

– Пять с половиной сотен, – говорит он.

– Цифра шесть мне нравится больше, Джейкоб.

Бакстер открывает было рот, чтобы возразить, но решает воздержаться. Он смотрит на Дракса, а потом переводит взгляд на свои карманные часы.

– Хорошо, договорились, – ворчит он. – Но шесть – это мое последнее слово.

Дракс самодовольно кивает, после чего закидывает ноги на вонючую походную кровать и ложится сам.

– Пусть будет шесть, – эхом откликается он, – а если бы вы еще прислали сюда этого педика Стивенса с бутылкой бренди и приказали ему заодно вынести этот гребаный горшок, я вообще чувствовал бы себя перед вами в неоплатном долгу.

Бакстер спускается на площадку второго этажа. Выждав несколько мгновений, он окликает Стивенса, который сидит внизу со шляпой-котелком на коленях и читает «Интеллидженсер», местную газету, выходящую в Халле и Ист-Райдинге[87]. Они вместе входят в кабинет, и Бакстер жестом показывает Стивенсу, чтобы тот поплотнее закрыл за собой дверь.

– Тот револьвер, что я дал тебе вместе с патронами, – спрашивает Бакстер, – он у тебя с собой?

Стивенс согласно кивает. Бакстер просит показать ему револьвер, и Стивенс вынимает его из кармана и кладет на стол между ними. Бакстер внимательно осматривает оружие, после чего возвращает его Стивенсу.

– У меня есть для тебя работа сегодня ночью, – говорит он. – Слушай меня внимательно.

Стивенс вновь кивает. Бакстер с удовлетворением отмечает его сообразительность и явное стремление угодить хозяину. Эх, думает Бакстер, если бы все они были такими.

– В полночь ты отправишься к Патрику Самнеру, который снимает комнату в гостинице «Пилгримз-Армз», и скажешь, что я хочу срочно увидеться с ним у себя дома. Скажи ему, что у меня есть важные новости насчет «Добровольца» и что до утра дело ждать не может. Города он не знает, как не знает и того, где расположен мой дом, поэтому пойдет за тобой туда, куда ты его поведешь. Веди его к реке. Поднимешься вверх по Триппет и пройдешь мимо плавильни, пока не упрешься в старый дровяной склад. Если он спросит, куда это вы идете, объясни ему, что так короче, – неважно, поверит он тебе или нет, просто замани его на склад. Там вас будет ждать Генри Дракс. Он застрелит Самнера, а после этого ты застрелишь его. Ты понял?

– Для этого Дракс мне не нужен, – отвечает Стивенс. – Я и сам могу застрелить доктора.

– Дело не в этом. Мне нужно, чтобы Дракс застрелил Самнера, а ты потом застрелил бы Дракса. После того как убьешь его, вложи свой револьвер в руку Самнера, обчисти его карманы, и Дракса заодно, а потом сматывайся оттуда, да поживее.

– Констебль в Доке наверняка услышит шум, – соглашается Стивенс.

– Верно, как верно и то, что он наверняка примчится на шум и будет свистеть в свой свисток, как полоумный. А вот когда он попадет на склад, то увидит двоих мертвых мужчин, у каждого из которых окажется по револьверу, из которых они застрелили друг друга. Свидетелей не будет, как не будет и других улик и всего прочего. Констебли, конечно, почешут в затылке, но потом отвезут тела в морг и станут ждать, чтобы кто-нибудь заявил об исчезновении и предъявил на них права, но сделать это будет некому. И что будет дальше?

Он смотрит на Стивенса, но тот лишь пожимает плечами в ответ.

– Ничего не будет, – провозглашает Бакстер. – Ровным счетом ничего. В этом и заключается вся прелесть моего плана. Двое неизвестных мужчин убили друг друга. В наличии имеются два преступника и две жертвы. Преступление раскрывается само собой, а я наконец избавлюсь от Генри Дракса, от его угроз и вымогательств, а еще от того безумного зловония, что исходит от него.

– Значит, после того, как он застрелит Самнера, я застрелю его, – тупо повторяет Стивенс.

– Только в грудь, а не в спину. Если ты выстрелишь ему в спину, это лишь породит ненужные вопросы. Да, и револьвер вложи ему в правую руку, а не в левую. Ты все понял?

Стивенс кивает.

– Отлично. А теперь отнеси ему на чердак вот эту бутылку бренди. Заодно вынеси его гребаный ночной горшок, а если он заговорит с тобой, смотри не проговорись, а лучше вообще не отвечай.

– Время этого грязного ублюдка подошло к концу, мистер Бакстер, – говорит Стивенс.

– В самую точку.

Глава 24

Дракс притаился в углу погруженного в тень дровяного склада. Вдоль одной стороны тянется открытый сарай, в дальнем конце которого приткнулась полуразвалившаяся хижина с просевшей крышей. Территория захламлена битыми бутылками, гнилыми ящиками и сломанными досками. В кармане у Дракса лежит бутылка бренди; время от времени он достает ее и, облизнув губы, прикладывается к ней. В такие вот времена, когда его одолевает жажда, а в карманах водятся деньжата, он может пить неделю без перерыва. Две или три бутылки в день. Или даже больше. Не ради удовлетворения какой-то внутренней потребности или удовольствия, не потому, что ему так хочется или не хочется. Жажда несет его вперед, легко и безрассудно, не разбирая дороги. Сегодня ночью ему предстоит убийство, но сейчас он думает не об этом. Жажда куда глубже и сильнее ярости. Ярость вспыхивает быстро и ослепительно, зато жажда длится куда дольше. У ярости всегда есть конец, кровавый финал, а вот жажда не имеет ни дна, ни границ.

Он осторожно опускает бутылку на землю у ног и проверяет револьвер. Когда он откидывает барабан, патроны падают на землю, и он, чертыхаясь, наклоняется за ними, но теряет равновесие, и его ведет в сторону. Сделав несколько неуверенных шагов, он выпрямляется. Дровяной склад вдруг начинает раскачиваться у него перед глазами, а в ночных облаках танцует луна. Он яростно моргает и сплевывает. К горлу у него подступает тошнота, но он усилием воли подавляет ее, поднимает с земли бутылку и пьет. Он потерял один патрон, но особой роли это не играет. У него их осталось еще четыре, а ему хватит и одного, чтобы прикончить этого Пэдди-докторишку. Он притаится в засаде у самых ворот, а когда они войдут внутрь, он всадит ему пулю в башку. И на том все и кончится. Никаких угроз или пустой болтовни. Если бы этот педик Бакстер или его придурок-холуй хоть немного походили бы на мужчин, то могли бы справиться с этим делом сами, но нет, именно он, Генри Дракс, должен делать за них грязную работу. Болтунов, готовых трепать языком и строить большие планы, давать грозные клятвы и обещания, на свете хоть пруд пруди, а вот парней, способных на настоящее дело, очень и очень немного.

Луну закрывают облака, и тени на складе вытягиваются, переплетаются и становятся еще угрюмее. Он садится на бочку и пристально всматривается в смутную и неровную темноту. Ему по-прежнему видны створки ворот и верхняя часть стены, подходящая к ним вплотную. Услышав мужские голоса, он встает и медленно делает шаг вперед, а потом и еще один. Голоса становятся громче и звучат отчетливее. Он взводит курок и расставляет ноги, готовясь к стрельбе. Ворота скрипят и начинают открываться вовнутрь. Он смотрит, как они бок о бок входят на склад: два темных силуэта, смазанных и лишенных всякой индивидуальности, словно тени. Одна голова, две головы. Он слышит писк и топот лапок какой-то крысы и чувствует, как в нем вновь закипает жажда. Он делает глубокий вдох, прицеливается и стреляет. Темнота на мгновение раскалывается, накрывает его с головой, а потом выплевывает и отступает. Силуэт слева подламывается в коленях и с глухим стуком падает на угольную крошку. Дракс опускает револьвер, делает глоток бренди и идет вперед, чтобы посмотреть, убил ли он его наповал или же придется пускать в дело нож, чтобы довершить начатое. Присев над телом на корточки, он зажигает спичку. Желтое пламя разгорается ярче, он всматривается в труп, потом чертыхается и отодвигается.

На земле перед ним лежит труп этого педика Стивенса. Он застрелил не того придурка, вот незадача. Он встает и оглядывается по сторонам. Самнер не мог убежать через ворота – он следил за этим, – а стены склада достаточно высоки, а поверху еще и заделаны битым стеклом. Так что он должен быть где-то здесь, внутри.

– Вы здесь, мистер судовой врач? – кричит он. – Покажитесь, сделайте одолжение. Вы ведь, кажется, хотели поймать меня? Ну, так пользуйтесь такой возможностью, пока она у вас есть. Лучшей уж точно не будет. Смотрите, я даже положу револьвер. – Он кладет оружие на землю перед собой и поднимает руки. – Я предлагаю вам честный бой. Без оружия, и во мне бултыхается достаточно выпивки, чтобы уравнять шансы.

Он делает паузу и оглядывается по сторонам, но темнота молчит, и нигде не видно ни малейшего движения.

– Выходите же, – вновь кричит он, – я знаю, что вы здесь. Не стесняйтесь. Бакстер говорит, что вы намеревались выследить меня, даже нанять детектива, чтобы он разыскал меня в Канаде, а я – вот он, стою прямо перед вами. Живой и здоровый, собственной гребаной персоной. Так почему бы вам не воспользоваться случаем, когда он так удачно представляется?

Он выжидает еще несколько секунд, а потом поднимает с земли револьвер и идет к лачуге в дальнем конце склада. Оказавшись достаточно близко от нее, чтобы заглянуть внутрь, он останавливается. Дверь ее полуоткрыта. Спереди у постройки имеется большое окно, и еще одно, поменьше, в боковой стене. Оба разбиты, и ставни на них отсутствуют. Он нисколько не сомневается, что кто-нибудь наверняка услышал первый выстрел; так что, если он в самое ближайшее время не пристукнет докторишку, потом будет уже поздно и его везению придет конец. Но куда же подевался этот хитрожопый придурок? Где он прячется?

А Самнер, стоя внутри лачуги, поудобнее перехватывает обеими руками полотно ржавой пилы. Он держит его поднятым на высоту плеча и ждет. И, когда Дракс переступает порог, он наносит удар наотмашь. Зубчатая кромка впивается в шею Дракса чуть повыше ключицы. Из рассеченной артерии ударяет фонтан крови; слышится долгое отвратительное бульканье. Дракс на мгновение замирает, словно в ожидании чего-то лучшего, что должно случиться с ним, – а потом падает спиной вперед, ударяясь о дверной косяк и застывая в таком положении. Голова у него повернута под неестественным углом. Разверстая рана зияет, словно второй рот. Самнер, не испытывая ни малейших колебаний или угрызений совести, двигаясь, словно во сне, вытаскивает пилу и наносит второй удар. Дракс, наполовину обезглавленный, валится лицом вниз в черную грязь за порогом; его револьвер со стуком скользит по полу убогой сторожки. Несколько мгновений Самнер с ужасом взирает на дело рук своих, потом наклоняется, подхватывает с пола револьвер и выскакивает наружу.

Пробежав через захламленную территорию бывшего дровяного склада, он оказывается на темной, узкой улочке. Ему кажется, будто тело его разрослось до гигантских размеров, привлекая всеобщее внимание. Он шагает обратно в сторону города, стараясь не сбиваться на бег, не спеша и не оглядываясь. Мимо первых двух пабов он проходит без остановки и заходит лишь в третий по счету. Внутри какой-то мужчина играет на пианино, аккомпанируя круглолицей женщине. Все столы и лавки заняты, поэтому он находит себе место около стойки. Заказав кружку эля за четыре пенса, он ждет, пока руки перестанут дрожать, а потом залпом осушает ее и просит повторить. Попытавшись раскурить трубку, он роняет спичку на пол; та же история повторяется и со второй попытки. Он сдается и прячет трубку в тот же карман, где уже лежит револьвер Дракса. Бармен спокойно наблюдает за ним, не говоря, впрочем, ни слова.

– Мне нужно железнодорожное расписание, – обращается к нему Самнер. – Оно у вас есть?

Бармен отрицательно качает головой.

– А какой поезд вам нужен?

– Ближайший.

Бармен сверяется с карманными часами.

– Почтовый уже, скорее всего, ушел, – сообщает он. – А следующий будет только утром.

Самнер кивает. Женщина начинает петь «Летучего голландца», и мужчины, игравшие в углу в домино, хором подхватывают. Бармен улыбается и качает головой, изумляясь хриплому реву, который издают их луженые глотки.

– Вы знаете человека по имени Джейкоб Бакстер? – спрашивает его Самнер.

– Все знают Бакстера. Богатый ублюдок, живет в номере 27 на Шарлотта-стрит. Раньше занимался китобойным промыслом, но теперь, как говорят, перешел на торговлю минеральным маслом и керосином.

– С каких это пор?

– А с тех самых, как два его корабля затонули в Баффиновом заливе в прошлом году и он получил за них страховые выплаты. Китобойный промысел все равно умирает, так что он соскочил очень вовремя. Старина Бакстер всегда держит нос по ветру, вот что я вам скажу. Да, к нему можно относиться как угодно, но дураком его не назовешь.

– И сколько он получил за погибшие корабли?

Бармен пожимает плечами.

– Говорят, что много. Кое-что он раздал женам и детям утонувших моряков, но и себя при этом не обделил, можете не сомневаться.

– А теперь, говорите, занялся минеральным маслом и керосином?

– Керосин дешев, к тому же горит гораздо чище китового жира. Я и сам собираюсь перейти на него.

Самнер опускает взгляд на свои руки, бледно-серые, с синими жилами набухших вен, резко выделяющихся на темном дереве барной стойки. Ему хочется уйти, убежать отсюда как можно дальше, но он уже чувствует, как лицо и грудь его распирает от внутреннего жара, который похож на хищную птицу, ставшую слишком большой и стремящуюся вырваться наружу.

– Далеко отсюда до Шарлотта-стрит?

– Шарлотта-стрит? Нет, не очень. Дойдете до угла, а потом повернете налево у методистской церкви и дальше прямо. Вы ведь знакомы с мистером Бакстером, верно?

Самнер отрицательно качает головой. Нашарив в кармане шиллинг, он толкает его по стойке к бармену, взмахом руки отказываясь от сдачи. Когда он уходит, женщина начинает петь «Песчаные пляжи Скарборо», а мужчины возвращаются к своим играм.

Перед домом Бакстера красуется железная ограда из остроконечных прутьев, а к двери ведут пять каменных ступеней. Окна уже закрыты ставнями, но сквозь щели наружу пробивается свет. Он звонит в колокольчик, и ему отворяет горничная, которой он называет свое имя и говорит, что должен повидать мистера Бакстера по срочному делу. Она окидывает его внимательным взглядом с головы до ног, раздумывает несколько мгновений, но потом открывает дверь пошире и просит его обождать в коридоре. Здесь стоит резкий запах дегтярного мыла и мастики; из мебели имеются вешалка для шляп, сработанная из китового уса, зеркало в стиле рококо и пара китайских ваз. Самнер снимает шляпу, мимоходом убедившись, что револьвер Дракса по-прежнему покоится у него в кармане. В соседней комнате часы отбивают четверть часа. До его слуха доносится стук каблуков по вымощенному плиткой полу.

– Мистер Бакстер примет вас в своем кабинете, – провозглашает горничная.

– Он ожидал меня?

– Не могу сказать ни да, ни нет.

– Но разве мое имя не встревожило его?

Горничная недоуменно хмурится и пожимает плечами.

– Я передала ему то, о чем вы просили, и он распорядился немедленно привести вас к нему в кабинет. Больше я ничего вам сказать не могу.

Самнер кивает и благодарит ее. Горничная ведет его мимо широкой лестницы красного дерева в комнату в задней части дома. Она даже предлагает постучать в дверь вместо него, но Самнер отрицательно качает головой и жестом отпускает ее. Подождав, пока она не поднимется по лестнице, он достает из кармана револьвер и проверяет, есть ли в гнезде барабана патрон. Повернув латунную ручку, он распахивает дверь. Бакстер сидит в кресле у огня. На нем домашняя куртка черного бархата и вышитые домашние туфли. Он выглядит собранным и настороженным, но ничуть не встревоженным. Когда он привстает из кресла, Самнер демонстрирует ему револьвер и приказывает оставаться на месте.

– А вот это уже ни к чему, Патрик, – с упреком говорит ему Бакстер. – Револьвер вам не понадобится.

Самнер закрывает за собой дверь и проходит на середину комнаты. Вдоль стен по обеим сторонам от него выстроились книжные полки, пол покрывает медвежья шкура, а над камином висит морской пейзаж и пара скрещенных гарпунов.

– Это мне решать, а не вам, – заявляет он.

– Может быть, и так. Это всего лишь дружеский совет. Что бы ни произошло сегодня ночью, мы можем уладить все полюбовно, не прибегая к помощи огнестрельного оружия. Я в этом не сомневаюсь.

– И в чем же заключался ваш план? Что должно было произойти на заброшенном дровяном складе?

– Какой дровяной склад вы имеете в виду?

– Ваш человек Стивенс мертв. Так что не стройте из себя гребаного дурака.

От неожиданности у Бакстера на мгновение отвисает челюсть. Он смотрит на огонь, дважды откашливается и отпивает глоток портвейна. Губы у него тонкие и влажные, а кровь отливает от лица, оставляя только синий контур носа и голубые прожилки вен на щеках.

– Позвольте мне кое-что вам объяснить, Патрик, – говорит он, – прежде чем вы начнете делать скоропалительные, но неверные выводы. Стивенс был славным малым, усердным, верным и надежным, но есть люди, которых нельзя контролировать. Вот в чем вся штука. Они чересчур жестоки и тупы. Они не желают выполнять приказы и повиноваться. Такой человек, как Генри Дракс, например, представляет собой огромную опасность для окружающих; он не понимает, что такое творить добро; он не подчиняется никому и руководствуется лишь собственными желаниями и преступными наклонностями. И когда такой человек, как я, человек дела и здравого смысла, обнаруживает, что на него работает столь опасный и непредсказуемый тип, то единственный вопрос, который он задает себе, звучит так: как мне быстрее и надежнее избавиться от него прежде, чем он уничтожит меня и разрушит все, ради чего я трудился не покладая рук?

– Но к чему было втягивать во все это меня?

– Здесь я поступил дурно, Патрик, признаю, но у меня не было выбора. Когда примерно месяц тому вернулся Дракс, я решил взять его к себе. Разумеется, я знал, что он – опасный ублюдок, но полагал, что сумею использовать его. Это стало моей ошибкой. С самого начала меня преследовали сомнения, но только получив ваше письмо из Лервика, я окончательно уверился, что связался с настоящим чудовищем. Я понял, что должен расстаться с ним до того, как он еще глубже вонзит свои клыки в мою плоть. Но как это сделать? Он, конечно, невежественный придурок, но отнюдь не дурак. Он осторожен и коварен и способен убить человека просто так, ради удовольствия. С таким дикарем невозможно договориться или воззвать к его голосу разума. Вы знаете это не хуже меня. Следует применить грубую силу, даже насилие, если потребуется. Я понял, что должен устроить ему ловушку, заманить его туда и застать врасплох, и решил, что могу воспользоваться вами в качестве наживки. Таков был мой план. Теперь я вижу, что он был непродуманным и рискованным. Мне не следовало использовать вас втемную, но, раз Стивенс мертв, как вы говорите…

Он выразительно приподнимает брови и ждет.

– Стивенс был убит выстрелом в затылок.

– Кто его застрелил? Дракс?

Самнер кивает.

– А что сталось со злобным ублюдком?

– Я убил его.

Бакстер медленно кивает и задумчиво поджимает губы. Вот он на мгновение прикрывает глаза, но тут же вновь открывает их.

– А вы не робкого десятка, как я посмотрю, – роняет он. – Для врача, во всяком случае.

– Вопрос стоял так: или я, или он.

– Может, выпьете со мной по бокалу вина? – предлагает Бакстер. – Или присядете, по крайней мере?

– Я лучше постою.

– Вы поступили мудро, придя сюда, Патрик. Я могу вам помочь.

– Я пришел не ради того, чтобы просить вас о гребаной помощи.

– А ради чего тогда? Не ради того, чтобы убить меня, надеюсь? Какой в этом смысл?

– Не думаю, что я выступал в роли приманки. Вы желали моей смерти.

Бакстер с печальным видом качает головой.

– Зачем мне это нужно?

– Вы подрядили Кэвендиша потопить «Добровольца», а мы с Драксом были единственными, кто мог узнать или догадаться об этом. Дракс убивает меня, потом Стивенс убивает Дракса, и все шито-крыто. Вот только кое-что пошло не так. Ваш план не сработал.

Бакстер склоняет голову к плечу и задумчиво почесывает кончик носа.

– Вы очень умны и проницательны, – говорит он, – хотя и ошибаетесь. Очень сильно ошибаетесь. Послушайте меня внимательно, Патрик. Вот что я вам скажу. Неопровержимые факты заключаются в том, что на дровяном складе лежат трупы двух мужчин, причем один из них погиб от вашей руки. Я бы сказал, что теперь вам требуется моя помощь.

– Если я расскажу правду, мне нечего опасаться закона.

Бакстер презрительно фыркает, словно сама мысль об этом представляется ему нелепой.

– Перестаньте, Патрик, – говорит он. – Вы не настолько наивны, чтобы верить в подобные вещи. Я в этом нисколько не сомневаюсь. Вы – человек, умудренный жизненным опытом, как и я, кстати. Вы, разумеется, можете поведать магистрату свои домыслы, но я знаком с ним вот уже много лет и совсем не уверен, что он сочтет их достойными доверия.

– Я – единственный, кто остался в живых из всего экипажа. Единственный, кому известна вся правда.

– Да, но кто вы такой? Ирландец непонятного происхождения. Наверняка будет предпринято расследование, Патрик, вашего прошлого, в том числе и вашей службы в Индии. О, вы сумеете доставить мне некоторые неудобства, в этом я не сомневаюсь, но ведь и я могу отплатить вам той же монетой, и даже больше. Неужели вы готовы тратить свое время и силы на такие пустяки? И ради чего? Дракс мертв, а оба корабля затонули. И никто из погибших не воскреснет, это я могу вам обещать.

– Я могу застрелить вас здесь и сейчас.

– Разумеется, можете, но тогда у вас на руках окажутся уже два убийства, и что вам это даст? Подумайте сами, Патрик. У вас есть шанс оставить прошлое позади и начать жизнь заново, с чистого листа. Такой случай выпадает нечасто, уж вы мне поверьте. Вы оказали мне большую услугу, застрелив Генри Дракса, и я с радостью готов заплатить вам за работу. Я готов прямо сейчас отсчитать вам пятьдесят гиней, так что вы сможете отложить свой револьвер и уйти из этого дома, не оглядываясь.

Самнер по-прежнему стоит, не шелохнувшись.

– Поездов до утра больше не будет, – говорит он.

– В таком случае возьмите лошадь из моей конюшни. Я даже сам оседлаю ее для вас.

Бакстер улыбается, потом медленно встает и подходит к большому железному сейфу, стоящему в углу кабинета. Он отпирает его, достает оттуда коричневый парусиновый мешочек и протягивает его Самнеру.

– Здесь пятьдесят гиней золотом, – говорит он. – Отправляйтесь в Лондон. Забудьте о проклятом «Добровольце», забудьте о Генри Драксе. Это все осталось в прошлом. А сейчас значение имеет лишь будущее. Да, и можете не беспокоиться о том, что случилось на дровяном складе. Я придумаю какую-нибудь историю, которая собьет их со следа.

Самнер смотрит на мешочек, взвешивает его на руке, но не отвечает. Он-то полагал, что здраво оценивает собственные возможности, но теперь все изменилось – мир вновь сорвался с цепи и отправился в свободное плавание. Он знает, что должен действовать быстро, что должен сделать что-нибудь, прежде чем тот изменится вновь, примет устоявшуюся форму и закабалит его. Вот только что?

– Ну что, мы договорились? – спрашивает Бакстер.

Самнер кладет мешочек на стол и смотрит на распахнутый сейф.

– Отдайте мне остальное, – говорит он, – и я оставлю вас в покое.

Бакстер недоуменно хмурится.

– Что остальное?

– Все, что лежит у вас в сейфе. До последнего гребаного пенни.

Бакстер весело улыбается, словно показывая, что оценил шутку.

– Пятьдесят гиней – хорошие деньги, Патрик. Но я с радостью добавлю к ним еще двадцать, если вы действительно в них нуждаетесь.

– Мне нужно все. Сколько бы там ни было.

Бакстер перестает улыбаться и пристально смотрит на него.

– Значит, вы пришли ограбить меня? В этом все дело?

– Я просто думаю головой, как вы мне и советовали. Я согласен с вами в том, что правда не принесет мне пользы, зато вот эта куча денег наверняка поможет.

Бакстер хмурится. Ноздри у него гневно раздуваются, но он по-прежнему не выказывает намерения подойти к сейфу.

– Я не верю, что вы готовы убить меня в собственном доме, – спокойно говорит он. – Не думаю, что у вас хватит на это духу.

Самнер прицеливается в голову Бакстеру и взводит курок. Одни проявляют слабость в решающую минуту, говорит он себе, другие хорошо начинают, но потом размякают, но это ко мне не относится. Больше не относится.

– Я только что убил Генри Дракса сломанной пилой, – говорит он. – Неужели вы думаете, что теперь мои нервы дрогнут и я не смогу всадить вам в башку пулю?

Бакстер стискивает зубы с такой силой, что на скулах у него вздуваются желваки и взгляд его поспешно убегает куда-то в сторону.

– Сломанной пилой, говорите? – спрашивает он.

– Давайте сюда вон ту кожаную сумку, – приказывает Самнер, подкрепляя свои слова выразительным взмахом руки с зажатым в ней револьвером. – А теперь складывайте в нее все, что у вас там есть.

После недолгого колебания Бакстер повинуется. Самнер проверяет, пуст ли сейф, а потом приказывает Бакстеру повернуться лицом к стене. Отрезав карманным складным ножом атласную шнуровку от портьеры, расположенной массивными горизонтальными складками, он связывает Бакстеру руки за спиной, после чего заталкивает ему в рот салфетку и завязывает ее шейным платком.

– А теперь мы пойдем в ваши конюшни, – говорит Самнер. – Показывайте дорогу.

Они выходят в коридор в задней части дома и проходят через кухню. Самнер отпирает дверь черного хода, и они выходят в декоративный сад. Между приподнятых грядок проложены посыпанные гравием дорожки, а в пруду с рыбками возвышается чугунный фонтан. Он подталкивает Бакстера в спину, понукая того идти быстрее. Они проходят мимо сарайчика и ажурной беседки. Когда же они оказываются подле конюшен, Самнер открывает боковую дверь и осторожно заглядывает внутрь. Его взору предстают три стойла и каптерка для хранения амуниции, в которой стоит верстак с инструментами – шилом, молотками и прочим. Возле двери на полке обнаруживается масляная лампа. Он отталкивает Бакстера в угол, зажигает лампу, после чего берет моток веревки из мастерской и завязывает на конце ее петлю. Набросив ее Бакстеру на шею, он затягивает ее так, что у того глаза начинают вылезать из орбит, а потом перебрасывает свободный конец через потолочную балку. Налегая на него всем телом, он натягивает веревку так, что носки вышитых домашних туфель Бакстера едва касаются земли, и быстро обматывает веревку вокруг колышка в стене. Бакстер испускает сдавленный стон.

– Если будете стоять смирно, утром вас найдут живым и здоровым, – говорит ему Самнер. – А вот если будете ерзать и дергаться, все может кончиться для вас куда печальнее.

В стойлах стоят три лошади – две вороные, молодые и явно норовистые, и кобылка постарше, серая в яблоках. Он выводит ее из стойла и седлает. Когда она начинает громко фыркать и перебирать копытами, он ласково гладит ее по шее, негромко напевая какой-то мотивчик. Лошадь успокаивается, и он взнуздывает ее. Погасив лампу, Самнер открывает главные ворота и замирает, вглядываясь и вслушиваясь в окружающую темноту. До его слуха доносится лишь стон ветра в кронах деревьев да шипение бродячего кота; другие звуки, свидетельствующие о подстерегающей его опасности, отсутствуют. Двор пуст, и тусклый свет прикрученных газовых фонарей устремлен вверх, в затянутое тучами небо. Он забрасывает сумку на холку лошади и вставляет сапог в железное стремя.

Рассвет застает его в двадцати милях к северу. Через Дриффилд Самнер проезжает без остановки. В Гортоне он спешивается, чтобы дать лошади напиться из озера, после чего в предрассветных сумерках едет дальше на северо-запад через заросли буков и платанов по сухому дну долины. Когда небо светлеет, по обеим сторонам от него уже тянутся возделанные поля, и в маслянисто поблескивающих отвалах земли отчетливо видны белые вкрапления мела. Живые изгороди перевиты высохшей крапивой, васильками и колючей ежевикой. Ближе к полудню он выезжает на северные склоны лесистого нагорья Уолдз и спускается по ним в лоскутную долину внизу. Когда он въезжает в городок Пикеринг, на землю вновь опускается ночь, на сине-черном бархате неба зажигаются бесчисленные звезды, а голова у него начинает кружиться от голода и недосыпания. Он находит платную конюшню для лошади и снимает комнату в соседней гостинице. Когда его спрашивают, он представляется Питером Бэчелором, присовокупив, что направляется из Йорка в Уитби, дабы успеть проститься с дядюшкой, который внезапно захворал и лежит при смерти.

Он засыпает, крепко сжимая в правой руке револьвер Дракса, а кожаную сумку с деньгами запихнув поглубже под железную кровать. Рано утром он завтракает жидкой кашей с почками, а горбушку с говяжьим жиром, что ему подают к чаю завернутой в промасленную бумагу, берет с собой. Уже через шесть или семь миль дорога на север начинает постепенно подниматься, минуя сосновые рощи и вытоптанные пастбища для овец. Живые изгороди попадаются все реже, а потом и вовсе исчезают, сочная трава сменяется можжевельником и папоротником; ландшафт становится все угрюмее и неприветливее. Вскоре он оказывается на вересковой пустоши. Повсюду, насколько хватает глаз, темные тучи клубятся над безлесным пейзажем, раскрашенным в мрачные пурпурные, коричневые и зеленые тона. Воздух здесь прохладен и свеж. Самнер почти уверен, что если Бакстер отправил за ним погоню, то его ни за что не станут искать именно здесь, по крайней мере, не сразу – скорее уж, к западу или югу от Линкольншира, но только не в этой стороне. Самнер рассчитывает, что у него есть в запасе день или около того, прежде чем новости из Халла достигнут Пикеринга, что дает ему достаточно времени, чтобы добраться до побережья и найти корабль, который увезет его на восток, в Голландию или Германию. Попав же в Европу, он воспользуется деньгами Бакстера, чтобы исчезнуть и превратиться в кого-нибудь другого. Он возьмет себе новые имя и фамилию, а заодно и новую профессию. Все былое забудется, говорит он себе, а все воспоминания сотрутся.

Тучи в небе смыкаются и темнеют еще сильнее, и начинается сильный дождь. Навстречу ему попадается фермер, везущий овец на продажу, и они останавливаются поговорить. Самнер спрашивает, далеко ли отсюда до Уитби, и тот яростно скребет заросший щетиной подбородок и озадаченно хмурится, словно ему задали невесть какой трудный вопрос, но потом все-таки отвечает, что Самнер может считать себя счастливчиком, если доберется туда до темноты. Еще через несколько миль Самнер оставляет позади тракт на Уитби и поворачивает на северо-запад, в сторону Готланда и Бек-Хоула. Дождь прекращается, и небо заливает прозрачная летняя голубизна. Пурпурный вереск растет на пустоши не сплошь, а местами, а у дороги так и вообще попадаются выжженные полосы, а чуть дальше, во влажных низинах, уже видны купы деревьев и кустарника. Самнер съедает свой хлеб с говяжьим жиром, запивая его водой из соседнего торфяного ручья. Миновав Готланд, он направляется дальше, к Глейсдейлу. Вскоре пустошь сменяется лугом, поросшим по краям папоротником, звездчаткой и невысокими зарослями бузины, но потом вновь поднимается, переходя в выкошенную стерню. Эту ночь Самнер проводит, дрожа от холода, в полуразрушенном сарае, а утром вновь садится на лошадь и продолжает свой путь на север.

Добравшись до окраин Гисборо, он останавливается в первой же попавшейся конюшне, за полцены продает лошадь и седло, взваливает сумку на плечо и входит в город. В киоске подле железнодорожного вокзала он покупает экземпляр «Куранта» из Ньюкасла и читает его на платформе. Отчет об убийстве и грабеже в Халле занимает половину колонки на второй странице. В совершении обоих подозревается Патрик Самнер, ирландец и бывший солдат. Ниже дается описание украденной лошади и упоминается о крупном денежном вознаграждении, которое Бакстер обещает за любые сведения, могущие помочь в раскрытии преступления. Он оставляет газету сложенной на скамье и садится на ближайший поезд до Мидлсбро. В купе пахнет сажей и маслом для волос; две женщины о чем-то беседуют друг с другом, а в дальнем углу спит какой-то мужчина. Он приподнимает шляпу, здороваясь с дамами, и улыбается, но в разговор не вступает. Ставя кожаную сумку на колени, он ощущает ее бодрящую тяжесть.

В тот же вечер он выискивает голоса с чужеземным акцентом, в поисках их переходя из одной портовой таверны в другую и вслушиваясь в иностранную речь: русскую, немецкую, голландскую, португальскую. Он решает, что ему нужен кто-нибудь достаточно умный, но не слишком; жадный, но не чрезмерно. В таверне «Балтика» на Коммершиал-стрит он находит капитана-шведа, чей бриг на рассвете уходит в Гамбург с грузом угля и железа. У него широкое лицо и волосы настолько светлые, что кажутся седыми. Когда Самнер говорит, что ему нужна койка, за которую он готов заплатить столько, сколько потребуется, швед окидывает его скептическим взглядом, улыбается и спрашивает, скольких людей он убил.

– Только одного, – отвечает Самнер.

– Всего одного? А он того заслуживал?

– Я бы сказал, более чем.

Швед смеется, а потом качает головой.

– У меня торговый корабль. Мне очень жаль. У нас нет места для пассажиров.

– Тогда наймите меня. При нужде я готов быть хоть палубным матросом.

Швед вновь качает головой и отпивает глоток виски.

– Это невозможно, – повторяет он.

Самнер раскуривает трубку и улыбается. Он полагает, что подобная твердость – показная и что она является лишь способом повысить стоимость проезда. На мгновение он спрашивает себя, а не читает ли швед «Куранта», но потом решает, что это маловероятно.

– Кто вы вообще такой? – спрашивает у него швед. – Откуда вы вообще взялись?

– Это не имеет значения.

– Ну, хоть паспорт у вас есть, вообще какие-нибудь бумаги? Их спрашивают в Гамбурге.

Самнер достает из кармана соверен и толкает его через стол.

– Вот что у меня есть, – говорит он.

Швед выразительно поднимает свои светлые брови и понимающе кивает. Их оглушает рев пьяных голосов, который вскоре стихает. Вот распахивается входная дверь, и прокуренный воздух над их головами содрогается.

– Значит, человек, которого вы убили, был богачом?

– Я никого не убивал, – отвечает Самнер. – Это была шутка.

Швед смотрит на золотую монету, но не делает попытки забрать ее. Самнер же откидывается на спинку стула и ждет. Он знает, что будущее уже совсем рядом: он чувствует, как оно потягивается и расправляет крылья, готовясь простереть над ним свою сверкающую пустоту. Он стоит на самом краю, готовый сделать первый шаг.

– Думаю, что вы найдете того, кто согласится взять вас на борт, – в конце концов говорит швед. – Если только заплатите ему достаточную сумму.

Самнер достает из кармана еще один соверен и кладет его рядом с первым. Монеты, словно близнецы, подмигивают золотом в неверном свете газовых рожков; на влажной, черной крышке стола они похожи на блестящие глаза. Самнер переводит взгляд на шведа и улыбается.

– Думаю, что я его уже нашел, – говорит он.

Глава 25

Однажды ясным утром, месяц спустя, он приходит в берлинский Zoologischer Garten[88]. Теперь он чисто выбрит, у него появился новый костюм и новое имя. Он прогуливается по посыпанным гравием дорожкам, покуривая трубку и время от времени останавливаясь, чтобы понаблюдать за животными, как они почесываются, испражняются или зевают в своих клетках. На небе нет ни облачка, и неяркое осеннее солнце ласково согревает землю своими лучами. Он видит львов, верблюдов и обезьян; смотрит, как маленький мальчик в матросском костюмчике кормит сдобными булочками одинокую зебру. Время близится к полудню, и ему уже становится скучно, как вдруг он замечает медведя. Клетка, в которой тот стоит, шириной не превосходит палубу корабля. В одном ее конце вырыт футерованный свинцом бассейн, заполненный водой, а в задней стене проделан невысокий арочный проход, за которым видна берлога, выстеленная соломой. Медведь стоит в глубине клетки, равнодушно глядя перед собой. Мех у него свалялся, поредел и пожелтел, а сморщенный нос покрыт пятнами. Пока Самнер наблюдает за ним, к клетке подходит какое-то семейство и останавливается у ограждения. Один из ребятишек спрашивает по-немецки, кто это перед ними – лев или тигр, и остальные дети поднимают его на смех. Они принимаются препираться, и мать прикрикивает на них. Когда семейство уходит, медведь, выждав несколько мгновений, тяжело косолапя, идет вперед, покачивая головой из стороны в сторону и негромко царапая цементный пол когтями. Подойдя к передней решетке, он просовывает нос между черными прутьями так далеко, как только может, пока его узкая и хищная морда не оказывается в трех футах от лица Самнера. Он нюхает воздух и смотрит на него, и его маленькие глазки-буравчики кажутся провалами в бездонную черноту. Самнер и хотел бы отвести взгляд, но не может. Медведь приковал к себе все его внимание. Вот зверь фыркает, и его жаркое дыхание обдает теплом лицо и губы Самнера. Он ощущает мгновенный страх, но затем, когда страх развеивается и теряет силу, сердце его пронзает неожиданный укол одиночества и любви.

Об авторе

Ян Мак-Гвайр вырос в окрестностях Халла и учился в университетах Манчестера и Вирджинии, США. Он является основателем и содиректором Центра Нового Стиля при университете Манчестера. Он пишет критические статьи и художественные произведения, а его рассказы неоднократно публиковались в обозрениях «Чикаго Ревью», «Пэрис Ревью» и других. Его первым произведением стала повесть «Подноготная», а роман «Последний кит. В северных водах» – вторая важная веха в творчестве писателя.

1

Ecce Homo – «се человек», букв. «вот человек», «это человек». Слова Понтия Пилата об Иисусе Христе. Согласно Евангелию от Иоанна (гл. 19, ст. 5), прокуратор Иудеи Понтий Пилат показал народу Иерусалима Иисуса Христа после бичевания, одетого в багряницу и увенчанного терновым венцом, желая возбудить сострадание толпы. Выражение стало крылатым. Его употребляют, в частности, когда хотят указать на достойное сострадания положение цивилизованного человека нашего времени. (Здесь и далее примеч. пер.)

2

Шетландец – представитель островного скандинавского народа, в основном – выходцев из Западной Норвегии, начавших освоение Шетландских островов приблизительно в VII веке. Шетландские острова – архипелаг, расположенный к северо-востоку от Шотландии, являющийся точкой разделения Норвежского и Северного морей.

3

Фленшерный нож – серпообразный наружно-отточенный нож с длинной рукояткой. Предназначен для разделки китов (отделения китового жира (ворвани)).

4

Носовой кубрик – общее жилое помещение в носовой части судна для отдыха и сна команды.

5

Shillelagh – дубинка (ирл.).

6

Тик – вид листопадных деревьев. Растет в муссонных лесах Южной и Юго-Восточной Азии. Тиковое дерево – источник очень ценной древесины золотисто-коричневого цвета.

7

Квартердек – помост либо палуба в кормовой части парусного корабля, на один уровень выше шкафута, где обычно находился капитан, а в его отсутствие – вахтенные или караульные офицеры, и где устанавливались компасы.

8

Пэдди – шутливое прозвище ирландцев.

9

Пенджаб – штат на северо-западе Индии.

10

Сипаи – наемные солдаты в колониальной Индии (XVII–XX век), рекрутировавшиеся европейскими колонизаторами, чаще всего англичанами, из среды местного населения. Этот термин до сих пор используется в армиях Индии, Пакистана и Бангладеш для обозначения рядового состава.

11

Кашмирские ворота – ворота в Дели, служившие северными воротами укрепленного Старого Дели. Они были построены по проекту британского военного инженера Роберта Смита в 1835 году и названы так потому, что через них проходила дорога на Кашмир.

12

Джон Николсон (1822–1857) – бригадный генерал, командир «летучего отряда» численностью в 4200 человек с осадной артиллерией, прибывшего из Пенджаба на помощь осаждающим Дели британским войскам. Умер от смертельного ранения на следующий день после взятия города.

13

Пуштуны – иранский народ, населяющий в основном юго-восток, юг и юго-запад Афганистана и северо-запад Пакистана, основными отличительными характеристиками которого служат восточно-иранский язык пушту, традиции номадизма, кодекс чести Пуштунвалай и разветвленная родоплеменная структура.

14

Линимент – жидкая мазь для растираний.

15

Сипуха – сова с необычной внешностью, хищная птица размером с галку.

16

Таксидермист – специалист по изготовлению чучел зверей и птиц.

17

Барк – большое парусное судно с прямыми парусами на всех мачтах, кроме кормовой (бизань-мачты), несущей косое парусное вооружение.

18

Изречение, принадлежащее Иммануилу Канту (1724–1804) – немецкому философу, родоначальнику немецкой классической философии. Полностью цитата звучит так: «Две вещи на свете наполняют мою душу священным трепетом: звездное небо над головой и нравственный закон внутри нас».

19

Кингстон-апон-Халл (ранее Гулль или Халл) – город и унитарная единица в Англии, в церемониальном графстве Ист-Райдинг-ов-Йоркшир. Расположен в 40 км от Северного моря, на реке Халл, при ее впадении в эстуарий Хамбера. Основан в XII веке. За свою историю побывал городом, в котором проводятся ярмарки, портом с военными складами, торговым центром, центром рыболовства и китобойного промысла и крупным промышленным центром.

20

«Нэнси Доусон» – популярная в свое время баллада (стихи Томаса Арне, музыка Джорджа Александра Стивенса). Названа в честь Нэнси Доусон, сценического псевдонима знаменитой лондонской актрисы и танцовщицы Энн Ньютон (1728–1767).

21

Шлюп – одномачтовое судно с бушпритом и гафельным (иногда бермудским или рейковым) парусным вооружением.

22

Визитка – принадлежность мужского костюма, род сюртука. В отличие от него, у визитки полы расходятся спереди, образуя конусообразный вырез (но не по прямой линии, как у фрака, а закругляясь сзади); визитка застегивается на одну пуговицу, сзади на уровне пояса пришиты две пуговицы.

23

Гроб повапленный (от старославянского «повапить», покрасить) – библейское выражение, обозначающее лицемера. В иудаизме прикосновение к мертвому телу или гробу оскверняет прикоснувшегося. Гробницы белились гашеной известью, чтобы быть хорошо заметными и предотвратить случайный контакт.

24

Виконт, затем граф Чарльз Джон Каннинг (1812–1862) – генерал-губернатор Индии (1856), после подавления восстания сипаев – первый в истории вице-король Индии (1858). Младший сын премьер-министра Джорджа Каннинга. Именно Каннингу выпало проведение реформы управления Индией, связанной с передачей бразд правления колонией из рук Ост-Индской компании официальному представителю британской короны. Он продолжил политику «просвещения» индийского народа путем основания университетов в Калькутте, Бомбее и Мадрасе.

25

Панди – на сленге британских солдат – прозвище сипаев, принимавших участие в восстании 1857–1858 гг.

26

Отдать конец (трос, канат) – отвязать и отпустить трос с берега или другого судна (мор.).

27

Отдать грот – распустить сезни, которыми был привязан грот (главный парус). Сезни – концы для увязывания парусов или их части в собранном виде (мор.).

28

Тафф – уроженец Кардиффа и окрестностей. Прозвище происходит от названия реки Тафф, протекающей через город. В те годы Кардифф считался чуть ли не самым важным морским портом, через который шел весь экспорт угля. Как правило, Таффами именовали докеров в порту (брит. сленг).

29

Лауданум – настойка опия.

30

Портер – черное пиво.

31

Фирозпур – город в индийском штате Пенджаб. Основан султаном Фируз-шахом Туглаком (1351–1388) на берегах реки Сатледж. По другим данным, основан вождем раджпутского клана бхатти Ферозом. Фирозпур – административный центр одноименного округа, транспортный узел на индо-пакистанской границе.

32

Воронье гнездо (марсовая площадка) – наблюдательный пункт, расположенный высоко на фок-мачте корабля в виде бочки. Применялось на спасательных, китобойных и промысловых судах для увеличения дальности наблюдения.

33

«Красотка из Ричмонд-Хилл» – любовная баллада о «розе без шипов». Музыку сочинил композитор Джеймс Хук на стихи Леонарда Мак-Нелли. Впервые баллада была исполнена в 1789 году и сразу же стала любимой песней короля Георга III.

34

Высушенные корневища (клубни) маранты (тропического растения) содержат особого вида крахмал – аррорут. Аррорут обладает общеукрепляющим действием, нормализует обмен веществ. Наличие биологически активных веществ способствует разрежению крови и препятствует образованию тромбов в сосудах.

35

Кордит – бездымный порох.

36

Гази – название вольных воинов-добровольцев, защитников веры, правды и справедливости. Понятие встречается в мусульманских источниках с X–XI вв. Первоначально в Средние века этот термин обозначал воинов-добровольцев, атаковавших на свой страх и риск поселения неверных (в первую очередь римско-византийских и персидских захватчиков) на начальном этапе создания Халифата. Со временем так себя стали называть почти все без исключения повстанцы, в том числе те, кто боролся против войск Халифата.

37

Игра в шарики – ее самые простые и известные правила предполагают наличие игроков с шариками и круг на песке. Игроки должны выбить шарик противника за границы круга. По другим вариантам назначаются цели для броска (шарик) или попадание в ямку.

38

Pani – вода (хинд.).

39

Dhoti – набедренная повязка индусов, дхоти (хинд.).

40

Каслбар – город, административный центр графства Мейо, Ирландия.

41

Томми Аткинс – прозвище солдат британской армии (разг.).

42

Уманарссуак, или Фарвель, – самая южная точка Гренландии.

43

Лопарь – всякая веревка, продернутая в блоки и образующая тали; трос, канат у талей и снастей на судне.

44

Девисов пролив, или пролив Дейвиса, – пролив, разделяющий Гренландию и остров Баффинова Земля (канадская провинция Нунавут). Ширина пролива варьируется от 300 до 950 километров, максимальная глубина составляет 3660 метров.

45

Бак – передняя часть верхней палубы.

46

Эммануил Сведенборг (1688–1772) – шведский ученый-естествоиспытатель, христианский мистик, теософ, изобретатель. Занимался космологией, механикой, математикой, анатомией, физиологией, политикой, экономикой, металлургией, геологией, горным делом и химией. Автор трудов по обработке металлов. Считается родоначальником таких дисциплин, как минералогия и физиология мозга.

47

«Лондондерри» (Londonderry Air) – мелодия, берущая начало из графства Лондондерри в Ирландии (нынешняя Северная Ирландия). Автор неизвестен, но впервые ее записала Джейн Росс и опубликовала в сборнике «Старинные напевы Ирландии» (1855 г.). Данная мелодия очень популярна среди ирландской диаспоры.

48

Шлюпочный нож – здесь: трапециевидный заостренный клинок, насаженный узкой частью на длинный черенок, предназначенный для разделки китовых туш и отделения ворвани.

49

Содомировать – заниматься с кем-либо анальным сексом.

50

Форлюк – люк в носовой части судна.

51

Глупыш – вид птиц из семейства буревестниковых. Название получил за свою доверчивость, глупыш почти не боится человека.

52

Малая палуба – здесь: свободное межпалубное пространство под главным люком, куда складывается ворвань для последующей переработки. Иногда в качестве таковой выступал и главный трюм, в котором также освобождали часть места.

53

Овидиево превращение – намек на поэта Публия Овидия Назона (43 г. до н. э. – 17 г. н. э.) и его произведение «Метаморфозы», в котором излагаются мифы о волшебном превращении людей в животных.

54

Твиндек – междупалубное пространство.

55

Фока-руслень – узкая площадка (приполок), находящаяся на уровне верхней палубы снаружи борта судна напротив фок-мачты, на которой укрепляются ванты.

56

Зюйдвестка – круглая шляпа из непромокаемой ткани с широкими полями, откидывающимися спереди, которую моряки надевают в непогоду.

57

Шанкр – (сифилитическая) язва или эрозия, возникающая на месте внедрения возбудителя.

58

Магистрат – мировой судья.

59

Маркизские острова – архипелаг вулканического происхождения в Полинезии в центральной части Тихого океана. Относится к заморскому сообществу Франции – Французская Полинезия.

60

Блинчатый лед – пластины плавучего льда, близкие по форме к кругам диаметром до 3 м.

61

Шуга – мелкий рыхлый лед, появляющийся перед ледоставом и во время ледохода. В зависимости от количества льда шуга сохраняет способность течь как жидкость или теряет эту способность из-за возникновения заторов.

62

Пролив Джонса – пролив между островами Девон и Элсмир в Канадском арктическом архипелаге, соединяющий море Баффина и Норвежский залив.

63

Брайдлингтон – морской курорт, мелкий морской рыбный порт на Холдернесском побережье Северного моря, в Восточном Йоркшире.

64

Кататония – психопатологический синдром, основным клиническим проявлением которого являются двигательные расстройства со сниженной (ступор) или повышенной (возбуждение) психомоторной активностью.

65

Ланкастер – пролив, отделяющий острова Баффинова Земля и Байлот от острова Девон в Канадском Арктическом архипелаге. Совместно с другими проливами пролив Ланкастер соединяет море Баффина с Северным Ледовитым океаном и с заливом Бутия.

66

Стрэнд – одна из главных улиц Лондона.

67

Ахтерштевень – задняя оконечность корабля в виде жесткой балки или рамы сложной формы, на которой замыкаются вертикально киль, борт, обшивка и набор; к нему подвешивается судовой руль.

68

Адонис – юноша, чье имя стало символом красоты. В него влюбилась сама богиня любви Афродита.

69

Лаган – река в Северной Ирландии. Длина реки составляет 60 км, впадает в Ирландское море.

70

Кофель-нагель – деревянный шпенек для закрепления каната.

71

Мыс Хей (Кейп-Хей) – необитаемый мыс на острове Байлот в Канадском арктическом архипелаге.

72

Юкер (Euchre) – карточная игра со взятками, в которую играют командами по 2 человека. Именно благодаря этой игре в конце 19 века в современной карточной колоде появился джокер, с тех пор он присутствует во всех колодах, хотя во многих играх не используется. В колоде 32 карты (нет шестерок).

73

Игра слов: по-английски «lazar» означает «нищий» и, одновременно, Лазарь из Вифании (среди прочих), который жил дважды и был воскрешен Иисусом Христом (30 лет – в первой жизни и 60 – во второй).

74

Квадрант – четверть круга, следовательно, полуквадрант – одна восьмая круга.

75

Эски (сокр. эскимосы) – группа коренных народов, составляющая коренное население территории от Гренландии и Нунавута (Канада) до Аляски (США) и восточного края Чукотки (Россия).

76

Анорак – куртка свободного покроя с капюшоном.

77

Карибу – северный канадский олень.

78

У отдельных видов скворцов размер стаи может достигать гигантских размеров: например, многотысячные стаи обычного скворца в небе могут выглядеть как черное облако торнадо, синхронно передвигающееся в разных направлениях.

79

Знаменитая статуэтка, в которой Британия представлена в виде богини войны Минервы, в шлеме с перьями и в сверкающей кирасе. В одной руке богиня держит трезубец, а в другой – медальон с изображением короля Георга III. Ногой она наступает на поверженную Францию. Ее окружает торжествующий лев и еще несколько фигурок. Статуэтка была создана в 1798 году в ознаменование побед над Францией в Наполеоновских войнах.

80

Gisant – надгробный памятник (фр.).

81

Зоотроп – игрушка, создающая иллюзию движущейся картинки при вращении барабана (разновидность калейдоскопа).

82

Инуктикут – официальное и наиболее распространенное обозначение инуитских (эскимосских) языков Канады в целом.

83

Politesse – показная (официальная) вежливость, политес (фр.).

84

Доверов порошок – врачебное средство от кашля, составленное впервые англичанином Довером. В его состав входит опий, сернокислый калий и рвотный корень.

85

Курра – рыбачья лодка из ивняка, обтянутая кожей.

86

Темпл-Бар – один из старейших районов Дублина, на территории которого располагается множество пабов и магазинов.

87

Ист-Райдинг (Восточный Йоркшир) – церемониальное графство и унитарная единица (как часть) на востоке Англии. Входит в состав региона Йоркшир и Хамбер. Столица – Беверли, крупнейший город – Кингстон-апон-Халл.

88

Zoologischer Garten – зоологический сад, зоосад (нем.).

Content

Ян Мак-Гвайр
Последний кит. В северных водах

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Об авторе

1