Рагрин Николай

Искусство ката

Вступление

Молодой ученик как-то спросил своего учителя:

– Скажите сэнсэй, что такое каратэ?

Учитель понимал, что хотел услышать ученик, и, опустив веки, скрывая улыбку в глазах, ответил:

– Каратэ – это Путь, короткий путь ведёт к травмам, длинный – к озарению. Путь к вершинам мастерства длиной в жизнь.

Каратэ – это Путь самосовершенствования. Наставник может только подсказать, поправить ученика на его пути, но Путь у каждого свой, и пройти его каждый должен сам. Основоположник Даосизма (религии Пути) Лао Цзы сказал: «Явленный Путь не есть Путь», то есть чужим путём не пройдёшь.

Каратэ – это труд, тяжкий труд, порой на грани невозможного.

Каратэ – это терпение, и чем дальше идёшь, тем больше его необходимо.

Каратэ – это искусство, и как в любом искусстве, в каратэ необходимо богатое воображение. По сути каратэ призвано развивать его. Посредством тяжкого труда, большого терпения и богатого воображения мастер, достигнув озарения, отождествляется со вселенной и получает всю её мудрость и мощь.

Замолчал учитель, будто закончил, глядя на ошеломлённого ученика из-под полуопущенных век.

И тут ученик воскликнул:

– А как же рукопашный бой, где веками отточенная техника самообороны?

– Это есть, – ответил учитель, – но это не главное, а прилагаемое к каратэ, одна малая, пусть ярко сияющая грань большого искусства, первый и, пожалуй, самый короткий шаг на пути самосовершенствования.

Учитель

У каждого свой путь. Если вам посчастливилось найти его, доверьтесь ему и идите вперёд без оглядки. Нет ничего лучше, чем идти своим путём. Бывает, пути двух людей, пусть и очень хороших, идут в разные стороны, и им не суждено встретиться, впрочем, так же, как и пожалеть об этом когда-нибудь. А бывает, пути двух людей пересекаются, на счастье или на беду обоих или одного из них, но и в этом случае жалеть не стоит. Что нас ждёт на нашем пути, знает только Бог, впрочем, и решает Он, и только глупец поставит себе в заслугу все повороты своего пути.

Вот так встретились два человека, вроде случайно, по крайней мере, неожиданно для обоих, но что есть случай, если не высшее предопределение Божьей воли, или, если желаете, судьбы.

Учитель направлялся в Доджё – свой собственный зал для тренировок, и практически уже пришёл. Их пути пересеклись у порога, когда раздался выстрел, а за долю секунды до него парень толкнул учителя в сторону, а сам отпрыгнул в другую, спасая жизнь и себе, и ему, так как их пути пересеклись как раз на линии огня.

Учитель много видел на своём веку, и был готов ко многому, но, когда пуля вонзилась в каменную кладку здания в том месте, где он только что стоял, даже он был несколько, пусть на мгновение, выбит из колеи, попросту говоря, растерян, что с ним уже давно не случалось. Может быть поэтому он не уловил момента исчезновения своего неожиданного спасителя, будто растворившегося в воздухе. Видел учитель людей с мгновенной реакцией, но такое увидел впервые! Всё, что ему оставалось, это продолжить свой путь, то есть войти в Доджё. Однако он обратил внимание на невероятную мощность оружия, из которого был сделан выстрел: пуля основательно вошла в камень, хотя звука выстрела не было слышно. Видимо, стреляли издалека. Да и оружие могло быть с глушителем. Но если бы выстрел достиг цели, пуля легко пробила бы обоих.

Ор

Ор шёл по негустому подлеску, поигрывая дубиной, зажатой в правой руке. Своим размером дубина Ора вызывала невольное уважение к физической силе её обладателя. Он поигрывал дубиной с любовью. Лучшего оружия Ор до этого не имел. Дубина была в меру тяжела, хорошо отцентрована и имела твёрдую древесину. Уже не единожды одним ударом он легко раскалывал ею дубины своих противников в схватке. Сук, из которого она была сделана, Ор выловил в реке во время купания. Тот, видимо, довольно долго находился в воде, и представлял собой прекрасное морёное дерево, а мастер Янг с любовью обтесал его, что называется, вложил душу, цокая языком и удивляясь твёрдости древесины.

Здесь такое дерево не росло. Долгим был его путь, может быть, от самых верховьев реки, куда племя Ора не заходило. По рассказам стариков, там, на склонах высоких гор, росли могучие деревья с очень прочной древесиной. Но, по тем же рассказам, в тех краях обитало агрессивное и большое племя, встреча с которым могла быть плачевной для племени Ора. Хотя его соплеменники не слабы духом и телом. Большинство из них высокого роста и могучего телосложения. Но мужчин в племени не много. Это относительно молодое племя. Сам Ор, имея рост чуть меньше двух метров, не боялся встать на пути саблезубого тигра, и бывало, что тот уступал ему дорогу. Ни пещерный лев, ни медведь не могли знать, чем кончится схватка с вооружённым человеком, и поэтому без крайней необходимости старались с людьми не связываться, тем более что пищи всем хватало.

Другое дело человек. Он не мог жить без драки, в постоянных схватках оттачивая свой дух и мастерство воина и охотника. Как это ни странно, но хорошая драка, порой со смертельным риском, позволила выжить и утвердиться человеку как властелину природы. Бывало так, что Ору приходилось вступать в схватку именно из-за своей дубины. Многим хотелось иметь такую. Но где взять, если не забрать силой. Ор был ещё относительно молод, и право обладать прекрасным оружием первое время должен был доказывать в бою. Но, несмотря на свою молодость, он был искусным бойцом, более того, талантливым, бойцом от Бога, а частые схватки значительно упрочили его мастерство, обогатив необходимым опытом. Со временем желающих вызвать на поединок Ора не стало, его мастерство достигло такого уровня, что равных ему в окрестных племенах не было, поэтому его оружие по-прежнему оставалось с ним.

Подлесок кончился. Впереди расстилалась ровная степь, покрытая высокой, до пояса, выгоревшей на солнце травой, и площадка, вытоптанная большим стадом бизонов, недавно пасшимся здесь, а сейчас ушедшим вниз по реке. Молодая трава только начала пробиваться на ней. Площадка была ровной, большой, стадо здесь долго квартировалось, облюбовав её под ночёвку. В общем, идеальное место для схватки. Здесь его и поджидали трое охотников из соседнего племени. Один из них, Одноглазый, получил своё прозвище благодаря Ору. Год назад Одноглазый вызвал его на поединок, претендуя на Уэйю, подругу Ора. Одноглазый тогда имел другое имя, ныне всеми забытое. Новое прозвище крепко прилипло к нему, что отнюдь не уменьшало его злобы. Именно в той схватке он и лишился глаза. И не только глаза. Он ещё и повредил правую ногу, после чего остался хромым. В общем-то, по большому счету, Ор не виноват в увечьях Одноглазого. По чистой случайности тот провалился ногой в нору в тот момент, когда Ор в высоком прыжке наносил ему удар ногой в голову. В результате чего он не смог избежать удара, да ещё и повредил колено, оставшись хромым и увечным на один глаз. В бою за обладание девушкой противники дрались голыми руками, но правил не было. Ор понимал, что даже выиграв этот поединок, Одноглазый вряд ли мог претендовать на благосклонность Уэйи. Может быть, это понимал и Одноглазый, но, имея злобный нрав, он просто не мог допустить, чтобы Уэйя досталась Ору. Если от победителя девушка могла отказаться, то по отношению к побеждённому была обязана сделать это. Таков закон. Увечья отнюдь не способствовали улучшению нрава Одноглазого, и вот теперь он решил поквитаться. Вряд ли эта встреча была случайной. На последней охоте, когда два племени объединились для совместного загона дичи, Одноглазый узнал о задании, которое получил Ор, а для опытного охотника большого труда не составляло вычислить маршрут и время возвращения. Одноглазый был уверен в своей безнаказанности, так как оба племени ушли вниз по реке вслед за бизонами, и свидетелей неравной схватки не могло быть.

Ор остановился, глядя на сосредоточенные лица своих противников. Против него вышли опытные бойцы, не раз побеждавшие в личных схватках. А то, что Одноглазый хромал на одну ногу, отнюдь не умаляло его достоинств. Его хромота компенсировалась лютой злобой и огромной силой.

Ор пошёл вперёд, не выпуская из рук своё оружие. Его противники тоже держали дубины в руках. Троица молча стояла на середине поляны, не шевелясь, ожидая приближения Ора. И когда он приблизился к ним на три метра, все трое, как по команде, разошлись в стороны, окружив его. Такая тактика применялась на охоте на зверя. Нападая одновременно со всех сторон, охотники не давали возможности своей жертве схватиться с одним из них и разобраться с каждым по отдельности. Против человека такая тактика не применялась. Всегда дрались один на один, независимо от числа участников боя: победил одного – выходи против другого, но никогда не нападали несколько на одного. Такое действие наказуемо, но без свидетелей противной стороны поневоле всем придётся поверить свидетелям Одноглазого. А они скажут, что схватка была по правилам, один на один, и Ор напал первым. Как видно, Одноглазый больше не хотел полагаться на случай и решил уничтожить Ора наверняка. Поэтому шансов выйти живым из этой схватки у Ора не имелось. Он был отличным бойцом и имел шанс победить каждого из нападавших, но не всех троих одновременно.

Вообще-то Ор мог избежать неравной схватки. Просто убежать. Уж один из противников точно не смог бы его преследовать. Но Ор даже не подумал об этом. Будь перед ним десять противников, он и тогда бы не сделал даже попытки к отступлению. Уклониться от боя, проявить слабость, было противно природе человека того времени, и именно поэтому любой хищник, и не только хищник, любой зверь признавал за человеком право первенства. Кроманьонцы были могучи не только телом, духом они ещё сильнее. За сорок тысяч лет, которые минули с тех пор, человек измельчал, и то, что тогда было присуще всем без исключения, сейчас является редким качеством отдельных индивидуумов, бойцов по сути и по призванию.

Ор решил попытаться опередить своих противников, прыгнув в сторону Одноглазого и опережая своим ударом его удар. Дубины с треском встретились. Сила в руках Одноглазого была чудовищная. А лютая злоба только увеличивала её. Одноглазый в плечах значительно шире Ора, и имел более мощный торс, обладая почти квадратной фигурой. Но Ор намного выше, и постарался использовать своё преимущество в росте, высоко поднял дубину и вложил в удар всё, что имел в руках и в могучем теле, прекрасно понимая, что второго раза может не представиться.

Дубины сошлись с оглушительным треском. Сила их столкновения была такова, что руки Ора на миг онемели до плеч. Оружие Одноглазого не выдержало удара и раскололась. Но всё равно удар Ора не достиг цели, его дубина лишь вскользь чиркнула по плечу Одноглазого, отбросив его в сторону. Вот только удержать дубину в онемевших руках Ор не смог и поневоле выпустил её из рук.

А в это время два других противника занесли своё оружие над головой Ора. И если бы он по инерции не упал следом за своей дубиной, на этом бы его жизнь кончилась. Не встретившись с головой Ора, дубины встретились друг с дружкой, издав ещё один оглушительный треск, при этом одна из них тоже сломалась. А Ор, упав на землю, не стал ждать следующего удара.

Подхватив своё оружие, он кувырком вперёд выкатился за пределы центра нападения и тут же вскочил на ноги. Без промедления, с разворота в прыжке он обрушил свою дубину на сбившихся в кучу охотников, не разбираясь, кому достанется удар.

Надо отдать должное мастерству противников Ора. Люди отнюдь не случайные в технике боя, обладающие большим опытом и отличной реакцией, не позволили застать себя врасплох. Единственная оставшаяся целой дубина встретилась с оружием Ора и тоже приказала долго жить. Но так как сам Ор находился в опасной близости от своих противников и продолжал по инерции двигаться вслед за своей дубиной, он не смог избежать столкновения с ними, тем более что они тоже всячески способствовали этому, оставшись безоружными.

Второй раз за несколько секунд боя жизнь Ора повисла на волоске. Один только Одноглазый со своей чудовищной силой мог руками разорвать Ора на части. И он бы без промедления сделал это, не приди к Ору неожиданная помощь.

Из подлеска со скоростью лани вылетела Уэйя. С громким криком ярости, подобно дикой кошке, она врезалась в плотно сбившуюся компанию. В правой руке она сжимала костяной нож для обработки шкур, острое и опасное оружие в умелых руках. А уж обращаться с ним Уэйя умела прекрасно, и первый, кто почувствовал это на своей шкуре, был Одноглазый.

Недостаточно длинный для того, чтобы достать до внутренних органов крупного мужчины, костяной нож, тем не менее, оставлял глубокие и опасные раны и мог серьёзно повредить связки и сухожилия, оставив противника на всю жизнь калекой.

Прекрасно понимая это и по опыту зная, что опасней дикой кошки противника не найти, нападающие рассыпались по поляне, зорко следя за ножом в руках Уэйи и, естественно, оставили свою жертву. Ор сравнительно легко отделался, помощь пришла во время. Несколько синяков и огромный кровоподтёк на теле, где его схватили руки Одноглазого, были скорее болезненными и серьёзных увечий не представляли. Ор опять был готов к схватке с дубиной наперевес. А то, что рядом с ним стояла с ножом в руке, оскалившись в хищной, ничего хорошего не обещающей улыбке, Уэйя, не увеличивало желания нападать у безоружных охотников. Не всякий мужчина за просто так готов выйти против рассвирепевшей дикой кошки. Тем более что из правого плеча Одноглазого потоком лилась кровь, там, где оно повстречалось с ножом Уэйи.

Зажимая рану левой рукой, Одноглазый стоял, покачиваясь и тихо рыча. Он прекрасно понимал, что на этот раз с расплатой придётся подождать.

Перипетии судьбы

Неспешно подметая пол в Доджё, учитель поглядывал на дверь, ожидая скорого появления своего спасителя. Что-то подсказывало ему ждать продолжения этой драмы. Его путь делал неожиданный поворот, он чувствовал это и был не против, но такой уж он был.

Вывеска над дверью говорила сама за себя, звонка не было. В Доджё мог войти каждый, когда дверь открыта. Так и парень вошёл без стука, правда, сделал ритуальный поклон на пороге, что говорило о многом. Окинув учителя внимательным взглядом, он и ему поклонился и спросил:

– Можно войти, сэнсэй?

Веник в руках учителя не ввёл его в заблуждение, он прекрасно понимал, с кем имеет дело. Увидев утвердительный кивок, парень подошёл к учителю.

«Ты не так прост, как хотел бы казаться», – думал учитель, глядя на парня.

От внимательных глаз учителя не могло укрыться, что перед ним прекрасно и всесторонне физически развитый человек, с большим опытом в боевых искусствах. А увидев, как он двигается, идя к нему через зал, учитель уже на сто процентов был уверен в этом. Он всю свою жизнь готовил бойцов и, естественно, выработал свои критерии их оценки.

– Хочешь чаю? Надеюсь, ты знаешь, что произошло.

– Знаю. Наверное, нас свела судьба, и я рад тому, что мы встретились.

– Хорошо. Я с удовольствием выслушаю всё, что ты посчитаешь нужным мне рассказать.

– Скрывать мне нечего. Но приготовьтесь выслушать длинную историю, сэнсэй. Чтобы объяснить всё, мне придётся рассказать обо всей моей жизни. У меня такое чувство, что я должен вам довериться.

– Ну что же, у меня есть время, и хорошо, что ты не в моих годах, – улыбнулся учитель, шуткой несколько смягчая обстановку.

Дик, так звали парня, с видимым удовольствием пил чай. На недоумение учителя по поводу своего имени, он сказал:

– Нет, я не русский. А язык? Я свободно говорю на всех языках, по крайней мере, мне известных. Я же вас предупредил. Рассказ будет длинным.

Перед учителем сидел внук одного из самых богатых людей планеты. Даже, пожалуй, самого богатого. Империя, наследником которой должен был стать Дик, имела свои представительства практически во всех странах мира. И в круг её интересов входило всё, что только могло дать прибыль. Дед Дика был гений, создавший эту империю и правящий ею железной рукой. Его бывшие соратники, некогда начинавшие с ним закладывать фундамент будущей империи, сейчас тоже очень богатые и влиятельные люди, спали и видели, как бы освободиться от гнёта центральной власти, но пока был жив дед, даже не помышляли об этом. Они прекрасно знали, что на каждого из них у деда существует пухлое досье, обнародовать которое равносильно их смерти. И они готовы были мириться с таким положением дел, пока дед жив, да и что им оставалось делать. Но никто из них не собирался допускать передачу этой власти по наследству. И тут уже дед ничего не мог поделать. Его мир жил по своим законам, изменить которые даже он не в силах. Всей своей безграничной властью он не смог защитить своего единственного сына и его семью. Автокатастрофа унесла шесть жизней. Хотя все были уверены, что семь. По счастливой случайности дед прибыл на место катастрофы первым. Машина горела, но спасать в ней было некого, в горящей машине не осталось живых. Чудовищный удар смял её в лепёшку, перемесив останки тех, кто в ней находился. В один миг дед потерял всех своих родных. И счёт предъявить некому. Несчастный случай, с какой стороны ни смотри. Дед не верил в случай, но доказательств иного не находилось. Трёхмесячный ребёнок, внук, остался жив. Может быть, мать выбросила его из машины в последний момент, а может быть, вышвырнуло ударом, теперь этого не мог знать никто. Впрочем, дед позаботился, чтобы такой вопрос не стоял. Он забрал ребёнка, скрывшись с места аварии. Всё равно остальным он ничем помочь не мог. Таким образом, возникла тайна происхождения Дика, о которой до недавнего времени знал только один человек.

Семья, воспитывавшая младенца до колледжа, получила его из третьих рук, и в колледж для детей очень богатых родителей Дик был помещён под вполне реально существующей, но совсем другой фамилией. Получив самое лучшее образование, какое вообще можно получить за деньги, в шестнадцать лет Дик вышел из колледжа в большой мир, имея практически безграничные возможности выбора дальнейшего пути. Он знал, что его родители погибли, правда, для него это были чужие люди. Деньгами его снабжал опекун, которого он никогда не видел, да и не стремился к этому, потому что не был к нему привязан. Он знал, что любые его желания будут безоговорочно исполнены, вот только желания его казались несколько странные для молодого человека его мира, богатства и образования. Дело в том, что дед решил воспитывать Дика так, что ему с младенчества, ненавязчиво, но упорно и последовательно прививали любовь к боевым искусствам, совмещая с постоянными тренировками самого разностороннего профиля. Поэтому по окончанию колледжа Дик имел прекрасно сложенное сухощавое, выдубленное как сыромятная кожа, практически неутомимое тело, отличную реакцию и самую разностороннюю физическую подготовку, которую может дать западный мир. Но взгляд его был обращён к Востоку. Его учили, что там истоки мудрости боевых искусств, там живёт понимание силы тела и духа, в старых, до сих пор закрытых школах воинских искусств и монастырях. Знания в них и сейчас передаются непосредственно от учителя к ученику, и поэтому эти знания невозможно почерпнуть ни из каких других источников, по причине отсутствия последних. Большие деньги дают большие возможности в достижении самых непостижимых целей, а огромные деньги дают безграничные возможности и открывают любые двери. К тому же если к этому ещё и прилагается бесконечное упорство в достижении цели, прекрасная физическая подготовка и цепкий всесторонне развитый ум, напичканный самыми разносторонними знаниями. Даже представить себе трудно, какие ещё знания и умения приобрёл Дик в различных, порой абсолютно закрытых школах воинских искусств и монастырях Китая, Японии, Кореи, Окинавы и Таиланда в течение пятнадцати лет.

– Ты изучал всё, или только рукопашный бой? – спросил учитель.

– Я старался изучать всё, но по-настоящему меня интересовал рукопашный бой, работа голыми руками.

– Всё? За столь короткий срок?

– Но у меня была хорошая подготовка. Да и потом, это только сначала тяжело и ново. А потом пошло всё легче и легче. Очень много общего.

– Понимаю. Поэтому ты решил закончить своё обучение всего через пятнадцать лет?

– Это так. Может быть, виной тому мой аналитический ум и склонность к анализу и систематизации знаний, – просто, без хвастовства, но и не без улыбки сказал Дик. – По большому счету, в идеале техника защиты голыми руками одна. А та или иная школа лишь в большей и меньшей мере близка к идеалу. Например, прямой удар рукой. В идеале его техника не зависит от школы. Но вот поставить его иная школа старается по-своему, да порой и понимание этого действия в разных школах трактуется по-разному. Вот только суть от этого не меняется.

– Ты свободно говоришь на русском, как русский человек, почему? – неожиданно спросил учитель.

– И не только на русском, я уже говорил об этом. У меня поразительная склонность к языкам, дед сразу заметил и всячески способствовал развитию этого. Уже в пять лет мне достаточно было пожить месяц в стране с незнакомым языком, и я свободно начинал говорить на нём практически без акцента. С пяти лет я каждый месяц летних каникул проводил в другой стране. Таким образом, три языка за лето в течение последних восьми лет обучения.

– Не понял, почему с пяти лет? Ты же окончил колледж в шестнадцать, после десяти лет обучения.

– Это так, но дед и здесь постарался запутать следы моего происхождения. Я рос необычным ребёнком. Быстро, не по годам развивающимся. В три года я выглядел как шестилетний с развитием восьмилетнего. Вот дед и накинул мне три года. На самом деле я окончил колледж тринадцатилетним, правда, по развитию и внешнему виду мне никто не давал меньше восемнадцати.

– Теперь мне ясно, почему ты так молодо выглядишь. Тебе всего лишь двадцать восемь.

– Да. Но после двадцати пяти лет я практически перестал меняться внешне.

– Это-то как раз понятно и вполне естественно, – скорее для себя сказал учитель.

Он догадывался, что объяснять что-либо сидящему против него молодому человеку не надо, достаточно посмотреть во всё понимающие, не по годам умные глаза.

– А другие знания тебе также легко давались?

– Ну, более-менее. Мне ведь с раннего детства так никто и не объяснил, что постигать знания тяжело, вот я впитывал всё, что мне давали, как губка воду. Для меня это естественно. А воспитание моё было построено так, что сравнивать не с чем. Похоже, за время колледжа я проглотил столько знаний, что и не снились многим профессорам самых разных наук, вместе взятым, – с улыбкой сказал Дик.

В смотревших на Дика глазах учителя таилось уважение, слегка приправленное иронией. Но недоверия в них не было. Учитель читал его лицо как раскрытую книгу и видел правду в словах.

– Похоже, твой дед сумел раскрутить твой «компьютер» на полную мощность, – негромко сказал он.

Дик опять улыбнулся, почесал затылок и сказал:

– Кто знает, что для него полная мощность.

– Значит, ты сам решил прервать своё обучение на Востоке? Почему? – опять сменил тему учитель.

– Скорее, пришлось прервать. Школ и монастырей там очень много, охватить все не хватит и жизни. Поэтому мне пришлось применить один критерий оценки уровня мастерства школы. Жестокий критерий, но не выходящий за рамки законов боевых искусств. Я приходил в школу и вызывал на смертельный поединок лучшего ученика.

– И когда ты это начал делать?

– Десять лет назад.

– И до сих пор жив, – с улыбкой сказал учитель.

Невесёлая была улыбка.

– Как видите, хотя вначале, первые пять лет, часто бывал на грани, где-то между жизнью и смертью. Мне не раз довелось заглянуть по ту сторону.

– Ну и как там? – спросил учитель.

– Ничего хорошего, поверьте.

– Да я и не сомневаюсь. Как видно, и здоровье у тебя отменное. Но ты придумал не самый лучший способ оценки уровня школы.

– Я вас понимаю, сэнсэй, выглядело не лучшим образом, но более быстрого способа нет, согласитесь.

– Бог тебе судья, – со вздохом сказал учитель, – но ты отдавал отчёт, что очередной раз мог стать последним?

– Для самурая нет лучшей смерти, чем в бою, – весело сказал Дик, – а с другой стороны, не нам решать, какой поворот на нашем пути последний, – уже серьёзно закончил он.

– Ну, если только так. Ты каждый раз уповаешь на Бога?

– Да, – услышал учитель короткий ответ.

– Значит, ты обучался в тех школах, где был побит. И как давно ты брал последние уроки?

– Пять лет назад.

– Тебе хватило пяти лет уверовать, что тебе нет равных на Востоке? – с сомнением в голосе спросил учитель.

– Но какие это были пять лет! Я думаю, что, по крайней мере, в единоборстве голыми руками мне нет равных в мире, – услышал он в ответ.

Спокойным голосом произнесены эти слова, без тени бахвальства или хвастовства. Дик верил в то, что говорил, и учитель видел, что вера произрастала не на пустом месте.

– По крайней мере, от скромности ты не умрёшь. Ладно, пусть будет так. Судя по всему, ты уникальный человек. Но, как я понимаю, это только прелюдия к твоему рассказу.

– Да. Но без этого я бы не смог объяснить остального, например того, что только что случилось.

– Ну и что же послужило причиной нашего знакомства?

– Очередное покушение на мою жизнь.

– Очередное?

– Да. Вернее, третье. Меня вычислили соратники деда. А возможности этих людей безграничны, как и их власть и богатство.

– А кто тебе рассказал про деда?

– Он и рассказал. Он неожиданно появился в момент первого покушения. Один из его телохранителей попытался закрыть меня своим телом, и был убит. После этого они используют очень мощное оружие. Целый месяц я гостил в одном из замков деда на необитаемом острове в Тихом океане. Там я был недосягаем для киллеров. Дед рассказал мне всё о моих родителях и о своей родословной, уходящей корнями ещё к легендарному Моргану. Оказывается, этот знаменитый пират является моим пра-пра-пра-пра-прадедушкой. Именно благодаря этому меня так быстро вычислили. Фамильное сходство подвело. Через поколение в нашем роду рождался по крайней мере один парень, как две капли похожий на него. А тут проныра-репортёр узнал о моих подвигах в Поднебесной, где я закончил своё обучение, и растрезвонил по всем штатам об уникальном американце, покорившем Восток. В общем, в Америку я прибыл известным человеком. Моими фото пестрели все газеты. И то, что я как две капли воды похож на деда в молодые годы, его соратники, начинавшие с ним когда-то, сразу узрели. Одного этого хватило, чтобы охота началась. Они работают наверняка, используют профессионалов самого высшего уровня.

– Но тебе как-то удалось избежать смерти уже три раза. Или два. Первый раз тебя закрыл телохранитель деда…

– Да нет. Три. Только тогда он погиб впустую. Меня на линии огня в момент выстрела уже не было.

– Ты и так умеешь? Значит, меня ты спас не случайно?

– Не случайно. И этому меня научили. Но это отдельная история. Я же говорил, рассказ будет длинным.

– Есть один монастырь на Тибете, – продолжил рассказ Дик, – где в своё время скрылись последние представители ниндзя. Дамоклов меч и сейчас висит над ними. Потомки самураев до сих пор верны старой клятве. Поэтому в этом монастыре потомки ниндзя выработали поразительные способы выживания. Я прожил там год. И этот год можно смело приравнять целой жизни нормального человека. Они научили меня чувствовать мысль и взгляд стрелка, мишенью которого был я, независимо от расстояния. Хотя взгляд могут чувствовать многие, как и читать мысли других людей. Ничего удивительного в этом нет. Стрелок вынужден концентрировать взгляд и мысль на своей жертве, иначе нельзя. Он как бы сливается со своим оружием, оружие становиться частью него, он мысленно направляет пулю в то место, в которое хочет попасть. Поэтому его мысль и взгляд опережают пулю, несущую смерть. Но согласитесь, мало уловить эту мысль и этот взгляд, нужно ещё вычленить их из большого разнообразия других мыслей и взглядов, ведь человек очень редко бывает совершенно один. В большинстве случаев для нападения выбираются людные места. А если ещё при этом присутствуют телохранители, зорко следящие за жертвой и вокруг, то внимание их также напряжено и ещё больше усиливает посторонний фон. Но, даже почувствовав опасность, как успеть избежать пули, предназначенной вам? Пуля летит быстро. Но, как оказалось, и от неё можно уклониться. Меня научили и этому. Но давайте я расскажу всё по порядку.

Монахи, потомки ниндзя, разработали оригинальную методику, позволяющую человеку не только вовремя почувствовать угрозу и избежать её, но и безошибочно определить место, где прячется её источник. Сама по себе методика очень простая, не требующая никаких приспособлений или специальных средств, естественная как горы вокруг. Но пройти весь курс обучения может только очень крепкий физически и очень упорный человек.

Есть там место в горах, где нет ни животных, ни насекомых, ни растений, ни одного живого существа. Лишь голые скалы. Даже птиц я не видел ни разу. Меня оставили там одного, снабдив водой и скудной пищей. Сначала я даже испытывал удовольствие от полного одиночества. В первый раз в жизни я остался совершенно один. Мне не объяснили цель этого уединения, сказали: узнаешь в своё время. Поэтому я с удовольствием предавался размышлениям и нехитрым физическим упражнениям, так как моё жизненное пространство было строго ограниченно. И так минуло пять дней. Потом начался кошмар. Я пребывал в расслабленной неге, стараясь мысленно слиться с окружающим миром, как вдруг неожиданно что-то ударило в мозг, как будто обожгло его, а затем в мою спину вонзилась стрела. Свои чувства я анализировал потом, когда ко мне вернулось способность мыслить. Я и сейчас не знаю, сколько времени пробыл без сознания, и что было тому виной – боль от стрелы или неожиданность боли. Ни один жизненно важный орган задет не был. Стрела пробила широчайшую мышцу, не задев ни одну кость. Но пробила насквозь, и для того чтобы извлечь её, пришлось обломать с двух сторон. Эту нехитрую, но довольно болезненную операцию сделали, когда я уже пришёл в сознание и, естественно, без наркоза. Всё это входило в методику обучения, и было только началом. Наложив на рану повязку с бальзамом из целебных трав и ничего не объяснив, мои учителя молча удалились. Ответом на мой немой вопрос был слегка ироничный взгляд, брошенный одним из них через плечо, мол, сам напросился. Этот взгляд меня несколько отрезвил. Я действительно сам напросился, самонадеянно посчитав, что выдержу всё. А дорога назад для меня была всегда открыта, и вряд ли кто осудил бы меня за это, кроме меня самого. Именно тогда, после того взгляда, я закусил удила и решил, что скорее умру, чем уступлю себе. Но тогда я ещё не знал, на что себя обрекаю. Рана зажила удивительно быстро, или место такое, или бальзам, но уже через два дня я был совсем здоров и самостоятельно снял повязку. Лишь небольшой шрам напоминал о недавней травме. Естественно, я много думал о том, чему меня должна научить эта рана, должна быть определённая цель этого действия, и что ещё мне ожидать. И тем не мене я был совсем не готов, когда вторая стрела пробила мне спину с другой стороны, застряв во второй широчайшей мышце. Правда, сознание на этот раз я не потерял, хотя сразу пожалел об этом. Боль была невероятной, как будто в ране застрял раскалённый металлический прут. Я совершенно одурел от боли и перестал что-либо соображать. Опять пришли учителя, молча извлекли стрелу и, наложив повязку, так же молча удалились. Но на этот раз боль осталась и терзала меня ещё два дня, пока заживала рана. Потом боль ушла, но остался страх испытать всё ещё раз. Ещё двое суток я не мог спать, со страхом озираясь вокруг, не зная, откуда ждать очередного удара. Спрятаться там было абсолютно негде. Я и сейчас не знаю, как выдержал те четверо суток: двое суток невероятной боли и двое суток страха, проникающего до мозга костей. Но всё когда-то кончается. К счастью, ресурсы организма не беспредельны. Пришёл сон, как провал в беспамятство, после которого я обрёл способность думать и рассуждать. Страх не ушёл, лишь притупился немного. Перестал лить холодный липкий пот. Я стал искать ответ: для чего же нужно всё это? Через пять дней страх притупился настолько, что я перестал постоянно озираться по сторонам, как загнанный зверь. Хотя ответа пока не нашёл. Но я смог вспомнить то, что не давали вспомнить боль, а потом страх. Вспомнить удар в мозг перед ударом в спину, такой же, как и в первый раз. Это могло быть предупреждением выстрела, и я невольно стал ждать и бояться очередного такого удара. А что мне оставалось делать? И это случилось опять. Но я уже был готов, упал на землю почти одновременно с ударом в мозг и избежал удара в спину. Стрела лишь задела плечо, оставив глубокую царапину на нём. Но вернулась боль. И какая боль! Я ни до этого, ни после никогда не испытывал такой боли. Не знаю, чем была смазана эта стрела. Я катался по земле и выл, как смертельно раненное животное, мечтая о смерти. От боли я потерял счёт времени и не заметил, когда пришли мои учителя. Они силой оторвали мою руку от раны, которую я зажимал, и чем-то смазали рану, что сняло боль. Позже, когда я начал соображать, пришло понимание, чего от меня хотят мои учителя и для чего нужна такая пытка. Это первый шаг на пути длиною в год и, пожалуй, самый трудный. Легче не стало, но появился смысл в том, что со мной делали, да и цель определилась. И ещё я понял, почему стрела задела меня. Сомнение помешало вовремя среагировать. Глубоко в душе я сомневался в правильности выбранного решения. Боль уничтожила все сомнения. Четвертая и пятая стрелы в меня не попали. И если от четвертой стрелы я в панике бросился на землю, то от пятой просто уклонился. Я перестал бояться стрел, поняв, как медленно они летят. Мысль и взгляд стрелка значительно опережали их, так как действовали мгновенно. Но, как оказалось, это было только начало. Потом случился выстрел, а я ждал стрелу, в общем, опять понадобился бальзам лечить уже огнестрельное ранение. Потом ещё и ещё, я не успевал уклониться от пули, и не верил, что это можно сделать, хотя уже безошибочно, автоматически угадывал выстрел. После обработки раны от третьего ранения со мной остался молодой монах. Мы о чём-то беседовали с ним, когда я вдруг получил толчок в грудь, от которого упал на спину, затем прозвучал выстрел. Монах не только успел уклониться от пули, но и спас меня, так как я тоже был на линии огня.

– Каким образом ты смог это? – первое, о чём я спросил монаха.

– И ты сможешь. Как видишь, это возможно. Ты напряжён и скован, постоянно ждёшь удара и боишься его, поэтому не можешь двигаться быстро. Хотя уже можешь реагировать на выстрел рефлекторно, подсознательно. Тебе нужно освободиться от навязчивых мыслей, снять напряжение, внутренне расслабиться и не мешать себе самому. Твоё тело прекрасно знает, что делать, чтобы избежать боли, и ему не нужен мысленный контроль. Забудь про стрелка.

– Хорошо сказано, но как?

– Хотя бы так.

И без предупреждения нанёс мне удар рукой в голову, вернее, хотел нанести. Я не дал ему сделать этого. Он был отличным бойцом с отменной реакцией, я с удовольствием включился в спарринг, давно не дрался, и от напряжения забыл обо всём. Очнулся я лёжа на земле, прозвучал выстрел и меня осыпало каменной крошкой. Я знал: стрелок не мог промахнуться, но я избежал ранения и не успел понять, как. Я даже не осознал удара в мозг.

– Оказывается, можешь. Большой вред в сомнении. Как отвлечься самому? Вспомни свой самый тяжёлый поединок. Уйди в себя. Но в момент удара в мозг сосредоточься на летящей в тебя пуле, увидь её мысленным взором и только потом реагируй на неё. И помни: большой вред в сомнении.

Мне стало очень интересно проверить его слова. Он, похоже, знал, о чём говорил. В конце концов, что я терял? Одним ранением больше, одним меньше. Я уже начал привыкать к ним. Я вспомнил свой самый тяжёлый поединок, который мог стать для меня последним. Бог рассудил иначе. С этой мыслью я осознал, что получил удар в мозг, но не вышел из состояния внутреннего созерцания. Я потянулся мысленно к пуле, летящей в меня, и почувствовал её, даже увидел внутренним взором, приближающуюся ко мне, как в замедленном кино. Мне было так интересно, что я не сразу сообразил, кому эта пуля предназначена. Но и сообразив, не испугался, смысла не было, не страшной была медленно приближающая пуля. Я мог бы схватить её рукой, но, к счастью, не стал этого делать, а просто уклонился.

Мои упражнения в горах продолжались довольно долго. Вот только ранений больше не было. Я учился находиться в состоянии постоянной внутренней расслабленности, пока это состояние не стало для меня естественным, как дыхание. Я научился безошибочно определять место нахождения стрелка в момент выстрела. Потом начались тренировки в беге. Мне надо было как можно быстрее достичь этого места после выстрела. Оказалось, что состояние полной внутренней расслабленности полностью высвобождает резервы организма. Работают только нужные мышцы и, при необходимости, на полную мощность. Сначала не всё получалось. Оказалось, непросто сохранять нужное состояние при беге в горах. Внимание сосредоточивается на мелочах, например: куда поставить ногу, или за какой уступ взяться рукой? Выделил частное, потерял общее. Чтобы сохранить состояние полной внутренней расслабленности, нужно полностью довериться своему телу, как доверяется всадник своему коню. Оказывается, скакуну довериться легче, чем самому себе. И через это пришлось пройти. Но теперь я знаю, что испытывает лунатик, идя по узкому карнизу высоко над землёй. Ничего не испытывает. Но какие силы высвобождаются! Как в трансе человек творит чудеса силы и ловкости, так и здесь, только это состояние можно назвать контролируемым трансом. Контроль есть, только как бы со стороны. Я первый раз попытался объяснить это словами, и вижу, получается не очень.

– Я понимаю, о чём ты хочешь сказать. Я видел тебя в деле, когда ты буквально растворился в воздухе после выстрела, – сказал учитель, – похоже, Уэсиба Морихэй – отец борьбы Айки-до, обладал похожей способностью. Ты в любой момент можешь так быстро действовать?

– Нет. Так быстро только после выстрела. Меня учили этому год. Учили реагировать на выстрел. Когда в меня стреляют, я впадаю в особое состояние, мои учителя не советовали мне даже пытаться впадать в это состояние без прямой угрозы для жизни. Говорили, что без такой угрозы можно мгновенно сгореть, как порох. А они научили меня верить им. Но в повседневной жизни в этом нет необходимости. Не зря говорят: «Не поминай Господа всуе». Но и это было только начало пути длиною в год. Тренировки в горах дали многое. Они научили чувствовать и находить цель. Превращаться из дичи в охотника. А самое главное, научили верить себе. Верить без тени сомнения. Потому что даже маленькая тень, даже намёк на тень способна затмить разум. Но тренировки в горах проводились в идеальных условиях. Без помех. Далее мне предстояло выйти в мир и там научиться делать всё то, что я делал в горах. Я должен был научиться, подобно талантливому дирижёру, безошибочно определять одну фальшивую ноту в игре большого оркестра. Но только от этой ноты зависела моя жизнь. И я научился. Научился безошибочно определять мысль и взгляд стрелка в любых условиях, даже в океане страстей на стадионе во время футбольного матча. Но на это ушёл год. Пожалуй, самый тяжёлый и самый интересный год из всей моей жизни.

– Ну, и как ты действуешь, превратившись из дичи в охотника? – спросил Дика учитель.

– Определив цель, я мчусь туда и застаю стрелка там, откуда он стрелял. Надо видеть его лицо, когда я внезапно предстаю перед ним. Ничего я с ним не делаю, – ответил Дик на немой вопрос учителя, – пусть судьёй ему будет Бог. Я лишь ломаю его дорогостоящее, как правило, уникальное оружие, и, погрозив ему пальцем со словами: «Не делай больше этого, погибнешь», ухожу. Я уверен, что ни один из них на вторую попытку не решится.

– Пожалуй, в этом ты прав, – с улыбкой сказал учитель. – Я не пойму другого: ты действительно так быстро двигаешься, что он не видит твоего приближения?

– Действительно. Никто не видит. Мир как будто замирает вокруг, как в замедленном кино, и безграничная радость в упоении бегом. Я подсознательно даже стал ждать и желать нападения ради этих нескольких секунд эйфории.

– Да с такими способностями ради удовольствия можно натворить дел, – с укором сказал учитель.

– Нельзя. Вы разве забыли: «Не поминай Господа всуе»? Помимо этих моментов, я вполне нормальный человек, ну, может быть, гипертрофически нормальный. Уберите всё лишнее, мешающее любому человеку, научите его всему тому, что знаю и умею я – и всё. Никаких других, не присущих всем людям качеств, у меня нет, кроме тех, которые появляются в момент смертельной опасности.

– Но так скоро ты отобьёшь желание всем стрелкам. Настоящих профессионалов не так уж много. И что мешает им прибегнуть к любому другому способу?

– Я, конечно, думал об этом. Но это самый верный способ. Вообще способов насильственной смерти не так уж много. А надёжных и того меньше. Это может быть яд, автомобильная или авиакатастрофа, бомба, и, наконец, прямое насилие, грубо говоря, драка с применением оружия или без него. В последнем случае, если это огнестрельное оружие, наверняка рефлекс сработает в нужный момент. Драться я умею, занимаюсь этим всю сознательную жизнь. Катастрофы или бомбы, так или иначе, можно избежать. Да и везение здесь играет не последнюю роль, а порой даже решающую, а мне везёт, ведь одну автомобильную катастрофу я уже пережил. А что касается яда, то отравить меня практически невозможно. Нет такого яда в природе, к которому у меня не привит иммунитет. Есть такая методика, вы наверняка слышали о ней. Если человеку постоянно давать яд, начиная с микроскопических доз, постепенно увеличивая их, его организм привыкает к яду, вырабатывает стойкий иммунитет. Дед, можно сказать, с колыбели занимался со мной этим, перебрав все существующие в природе яды. Я даже думаю, не от этого ли у меня такой жизнеспособный организм? Любой яд полезен в малых дозах, но, может быть, в больших он полезен вдвойне? – со смехом сказал Дик.

– А как насчёт холодного оружия? В толпе народа, на улице или в другом месте не нужен снайпер, достаточно обыкновенного ножа.

– Это уже было, они с этого начали. Нож или другое холодное оружие, направленное против меня, такая же смертельная угроза, я её чувствую. И пусть двигаться так же быстро, как при выстреле, не могу, но справиться с любым вооружённым холодным оружием человеком сумею. Теперь вы видите, насколько непростая задача у моих недоброжелателей.

– Понятно. Выходит, после встречи с дедом ты пережил ещё два покушения. Как же он допустил это?

– Там, на острове, я продемонстрировал ему свои способности. Надо было видеть лицо дедовского снайпера, разрядившего в меня весь магазин своей винтовки. Парню ещё долго придётся жить на острове в изоляции от всего мира. Бедолага узнал о моих способностях то, что не следует пока никому знать, естественно, кроме деда.

– А как же я, меня тоже уберут подальше?

– Вы не в счёт. К вам послал меня дед. Я должен передать вам его просьбу поработать со мной. Он разрешил мне рассказать вам всё. Он сказал мне, что вы знаете, чему ещё нужно меня научить.

– Но откуда твой дед узнал про меня? С какой стороны я вошёл в сферу его интересов?

– Я же говорил, что его империя охватывает всё, что только может дать прибыль. В неё входит и книжный бизнес. А что касается боевых искусств, то, учитывая направление моего воспитания, дед лично просматривает все новинки этой литературы. И особенно внимательно всё, что касается рукопашного боя и самообороны голыми руками. Так что вам лучше знать, что могло заинтересовать его в вашем поприще. Я, к сожалению, ваших книг не видел. Потому что всё последнее время уделял внимание исключительно практике, а не теории.

– Ну, тогда ясно. Остаётся склонить голову перед прозорливостью твоего деда. Гениям присуща нестандартность мышления и умение выделить существо проблемы. Он увидел то, что упустил ты, специалист в рукопашном бое.

– Что упустил? Дед, конечно, гений, но, на мой взгляд, я учёл все способы, какими можно меня достать.

– Не все. Да вот, похоже, этот неучтённый тобой способ сам сюда пожаловал. Быстро действуют твои враги, и в сообразительности им не откажешь.

Мастер Кап

Мастер Кап оказался на земле. Густая трава мягко приняла на себя его обманчиво грузное тело, но в следующее мгновение он опять стоял на ногах, слегка пригнувшись и согнув ноги в коленях, держа посох перед собой двумя руками, готовый к продолжению боя. Впервые он встретился с противником, которого не мог одолеть на протяжении десяти минут. Как всякий мастер своего дела, он получал истинное наслаждение от схватки с равным по мастерству противником. Мастер Кап не спешил полностью раскрывать своё умение, продлевая удовольствие, но богатый опыт подсказывал, что и его противник тоже не спешит раскрываться полностью, предоставляя право первенства ему. Мысль, что с ним ведут игру, несколько подпортила удовольствие и на долю секунды отвлекла внимание, чем и не преминул воспользоваться противник.

«Похоже, пришло время работать по-настоящему, – подумал мастер Кап, отмечая весёлую искорку в смотрящих на него глазах на неподвижном, ничего не выражающем лице аскета, – кто знает, что ещё прячет в рукаве этот весельчак?»

Приём, уложивший мастера, был ему незнаком, хотя мастер был уверен, что знает всё об искусстве владения посохом. Вспомнились мудрые слова старого учителя: никогда не думай, что ты познал всё, любой прохожий может знать больше, помни об этом всегда и проживёшь долго. Игра теряла смысл, так как не было известно, кто с кем играет, и мастер Кап решил начать работать по-настоящему, как не работал никогда после кончины своего учителя. Посох замелькал в его руках с невероятной быстротой, хотя сам он, внешне, стал двигаться плавней, как бы перетекая с места на место. Но его противник, похоже, прекрасно понимал, насколько обманчива эта плавность. Скорость движения мастера была так велика, что он как бы размазался в воздухе, и его тело потеряло чёткие очертания. Такая же метаморфоза произошла и с противником мастера: нашла коса на камень. Удар посоха мастера стороннему наблюдателю, если бы такой оказался, был бы не виден, настолько был быстр. Вот только ответное действие пришло ещё быстрее, и мастер опять оказался на траве. Но на этот раз встать он не успел, потому что конец посоха противника упирался ему в грудь, и если бы тот пожелал, то этот конец торчал бы сейчас из спины.

Лесная братия приняла незнакомца без лишних вопросов, так здесь принято. Он показал своё мастерство и добрые намерения, уложив мастера Капа, не причинив при этом никакого вреда. Лесные братья умели уважать мастерство и незаурядность. Впрочем, заурядных людей среди них не осталось. Они просто не выживали в постоянных стычках с армией наместника. Поэтому лесная братия состояла в основном из мастеров своего дела, будь то лук, короткий меч или любое другое оружие. Все знали, что если уж лесной брат держал что в руках, то умел мастерски с ним обращаться. Одно то, что мастер Кап превосходил любого члена братства мастерством, почему и носил двойное имя, говорило за незнакомца, победившего его.

– Как умер учитель? – спросил Дувнирг мастера Капа.

Дувнирг – таким именем представился незнакомец лесной братии.

– Ну что же, лес так лес, хорошо хоть зелёный, – сказал толстый монах, усмехаясь в густые усы, – меня, например, зовут дубом, но не за мой толстый живот, а за мою силу. Некуо, будем знакомы, – сказал толстый монах, протягивая незнакомцу руку для рукопожатия, с ладонью величиной с лопату. Дувнирг смело вложил свою тонкую кисть в раскрытую ладонь монаха. Лесная братия затаила дыхание. Мало кому без увечья давалось пережить рукопожатие Некуо. Он обладал поистине чудовищной силой, и порой, перехватив за стопу одуревшую от боли жертву левой рукой, проносил его вокруг костра кверху ногами на вытянутой руке, совершал круг почёта, как это действие он сам называл. Огромный рост позволял ему делать это с отнюдь не мелкими людьми. Весельчак, видимо, решил проделать свой фокус с незнакомцем, может быть в отместку за поражение своего любимца, мастера Капа.

Но что-то сломалось в многократно отработанном сценарии. Лицо Дувнирга продолжало быть абсолютно бесстрастным, тогда как лицо Некуо начало зеленеть под ничего не выражающим взглядом незнакомца. Опять нашла коса на камень. Второй раз в жизни толстый монах встретил достойного противника. Первым был мастер Кап.

– Не стоит, друг мой, – в абсолютной тишине прозвучал тихий и спокойный голос мастера Капа, – Дувнирг сильнее меня, а значит и тебе не по зубам. Уймись, пока цел.

Некуо пришлось уняться под собственный одобрительный рокот, глубокий, как шум прибоя. Здесь уважали силу и проигрывать умели достойно.

Сейчас, когда все были заняты пищей, можно было поговорить без помех.

– Странная смерть, – ответил на вопрос незнакомца мастер Кап. – Учитель, как всегда, ушёл в лес для самостоятельных занятий и не вернулся к вечерней трапезе. Сначала мы не придали этому никакого значения. Что могло случиться с учителем в нашем лесу? Лишь не обнаружив его утром, пошли на поиски. Мы нашли его тело уже остывшим. По всей видимости, он погиб в бою. Но кто мог одолеть учителя? Я и сейчас не нахожу ответа на этот вопрос. Несмотря на свой возраст, он был в отличной форме и спокойно справлялся со мной в поединке.

– Понятно, почему ты проиграл мне: учитель не успел тебе передать всё своё мастерство, – тихим голосом сказал Дувнирг.

– Ты знал учителя?! – воскликнул мастер Кап. – Вот почему твоя техника так мне знакома.

– Нет, лично не знал. Он не успел бы передать мне всё своё знание до встречи с тобой. Долог путь познания и не спеша наполняется чаша. Моим учителем был старший брат твоего учителя. Они оба прошли школу у великого мастера Гнова, ты наверняка слышал легенды о нём.

– Это тот, который общался с Богами?

– Ну, это только легенда. Хотя, что такое мастерство, как не дар Божий?

– По крайней мере, по рассказам моего учителя, он владел посохом, как Бог.

– Где он сейчас или что с ним стало?

– Никто не знает. Однажды он сказал братьям, нашим с тобой учителям, что на данном этапе ничего больше дать им не в силах. Дальнейшее знание к ним должно прийти само с годами труда и осмысления пути. К полному знанию каждый из них должен прийти самостоятельно когда-то. Или не прийти никогда. И ушёл, оставив их думать над его словами. Где он сейчас? Кого учит, если жив? Не знаю. Мой учитель, когда уходил, поручил мне найти тебя. Странным у нас вышел последний разговор с ним.

– Иди, – сказал он мне, слова давались ему с трудом, будто через силу, – найди брата своего по духу и крестника моего. Смерть кружит над нами и первый её удар уже нанесён. Кто мог предвидеть? Но ты должен успеть. Держитесь друг друга. Будьте всегда вместе. Заверши то, что брат мой не успел. Я чувствую, большая сила скрыта в нём. С твоей помощью она найдёт дорогу к свету. Тогда вдвоём вы сможете сделать то, что каждый из нас в одиночку не в силах.

– Учитель рассказал мне, где искать тебя. Теперь я понимаю его боль. Он сразу узнал о смерти своего брата. Они были очень близки и как-то связаны вместе. Едины духом, как объяснял эту связь мой учитель. В глазах его не было ни света, ни тепла, когда он прощался со мной. Смерть поселилась там. Боюсь, он ушёл навсегда, вслед за братом. Теперь нам предстоит разбираться со всем этим самим.

– Но что можем мы, если учитель не смог?! – воскликнул мастер Кап.

– Учитель сказал, что мы сможем, и многое зависит от тебя. Он верил в нас, и мы не вправе не оправдать его веры. Готовься брат, тебе я должен передать всё, что знаю сам, и как можно быстрее. Сегодня ты спишь спокойно последнюю ночь. Завтра начнём с рассветом.

Два месяца минули как один день. Мастер Кап не помнил, как спал, да и можно ли назвать сном то небытие, в которое он проваливался на короткие два часа, выделенные им обоим для сна Дувниргом. Двухчасовой сон и пища буквально на ходу, всё остальное время работа и работа. По тысячу раз отрабатывал он каждый новый приём, порой в полусознательном от усталости состоянии, пока в буквальном смысле не валился с ног. Двух часов сна и минимум еды один раз в день хватало для восстановления сил. Многолетняя работа с учителем научила его организм использовать скрытые резервы, черпая силы из окружающей среды. Однако столь долгий срок жить с такой отдачей ему не приходилось. Но с другой стороны, может быть благодаря именно этому состоянию, наука Дувнирга усваивалась мастером Капом на удивление быстро. Казалось, он осваивал техники сразу на подсознательном уровне, минуя стадию осмысления. Дувнирг не давал продыха ни себе, ни своему ученику, заставляя его двигаться вперёд без оглядки за гранью человеческих сил и возможностей, как будто им на пятки наступала смерть. Они работали и при свете солнца, и при свете звёзд, безлунными ночами и в темноте, когда свет звёзд закрывали тучи, и только свист посоха, рассекающего воздух, давал ориентир к ответному действию. Они работали в грозу, когда вспышки молний только уплотняли мрак, а слух бесполезен так же, как и зрение. Но посох встречался с посохом в нужный момент, и в нужную сторону уклонялось тело, чтобы избежать удара. И вдруг всё кончилось. Не сразу осознал мастер Кап слова Дувнирга, не сразу понял, что эти слова предназначены ему. Он даже не сразу вспомнил своё имя. Бессмысленно вначале для него прозвучали слова:

– Мастер, это всё, что я могу тебе дать, очнись, мастер, всё кончилось.

И лишь когда он осознал, что обращаются к нему, ещё не понимая смысла слов, недоуменно задал первый пришедший ему на ум вопрос:

– Учитель, я мастер Кап, неужто ты забыл, как звать меня?

– Ничего я не забыл, был Кап, стал Мастер, теперь это твоё имя. А я не учитель тебе больше. Им мог бы быть мастер Гнов. Но как проверишь? Эту ночь спим, завтрашний день отдыхаем. А потом будем двери открывать, – сказал Дувнирг, падая на землю лицом вперёд.

– Какие двери в лесу, учитель? – недоуменно спросил его мастер Кап, но не получил ответа.

Дувнирг спал там, где упал, глубоко запустив пальцы обеих рук в густую траву, как будто заранее противясь попытке оторвать его от естественной постели.

– Какие двери в лесу, учитель? – повторил утром, после двенадцати часов беспробудного сна, свой вопрос мастер Кап.

– Я больше не учитель тебе, – услышал он в ответ, – какие двери, не знаю, не видел, но мой учитель рассказал мне, как можно попытаться открыть то, что в тебе закрыто, пока. Вот этим мы и займёмся попозже. После еды и отдыха. Когда мы последний раз нормально ели? – в свою очередь задал вопрос Дувнирг.

– Похоже, никогда, – мечтательно сказал мастер Кап, мгновенно забыв обо всём остальном, почувствовав нестерпимый голод. Сон пробудил естественные желания. «На первом месте после сна всегда еда стояла» – пришли на ум слова популярной в среде лесных братьев песни…

«Оказывается, я не знал, какое это удовольствие вот так просто лежать на траве, глядя, как солнце склоняется к закату», – думал мастер Кап.

– Глупые люди, суетятся, чего-то хотят, к чему-то стремятся, не понимая, что ничего больше не надо для счастья, как просто лежать и ждать заката, зная, что за ним придёт рассвет, – сказал он, обращаясь к Дувниргу, облекая в слова своё неожиданное открытие.

– Кое-что ещё надо, чтобы обладать этим счастьем, – услышал он спокойный, немного грустный голос.

– Что ещё надо? – недоуменно спросил он. – Мне этого хватит вполне, ничего больше не хочу.

– Надо, – прозвучали слова, резкие, как удар хлыста, – для этого надо, как минимум, быть живым.

Последующий за этим удар посоха любого другого человека сразу лишил бы жизни.

Лежащий рядом с мастером Капом посох каким-то образом сам оказался в его руках и встал на пути разящего оружия. Сухое дерево не даёт искр при ударе, но звук был звенящий, как от удара метала по металлу. Не простое дерево лежало у них в руках. Обыкновенное дерево, пусть даже самых прочных пород, не выдержало бы таких ударов. Здесь ещё имелись секреты специальной обработки, известные только большим мастерам, передаваемые из рук в руки с наукой мастерства владения посохом. Но такой посох являлся большой редкостью, впрочем, как и настоящий мастер. И то, что сейчас в бою встретились два мастера, было из ряда вон выходящим случаем.

Отразив первый удар, мастер Кап второй удар уже отражал на ногах, вскочив с непостижимой быстротой. Но всё же он с трудом успевал за действиями своего агрессивного противника. Дувнирг был одержим одним желанием: сразить его, чего бы ему это ни стоило. В его действиях не было злобы, не было других чувств, кроме одного – безмерного желания убить, с холодной решимостью в стальных глазах.

Мастер Кап попал в прицел этих безжалостных глаз, и выйти из него пока не мог. Уже четыре часа он отчаянно защищался от непрерывных атак, и ему совершенно некогда было разбираться в мотивах поведения своего недавнего учителя.

Наступила ночь, а бой продолжал пылать, всё увеличивая накал. Но, видимо, не зря Дувнирг дал мастеру Капу имя Мастер. Работая так же невероятно быстро, как и его противник, далеко за гранью человеческих возможностей, он успел осознать одну простую мысль, сверлящую воспалённый от неожиданной агрессии мозг: «Меня загнали в глухую защиту, а защита без контратаки – прямой путь к поражению».

Вслед за осознанием этой мысли откуда-то из потаённых мест его подсознания родилась волна, растущая подобно цунами, незнакомых ему до этого эмоций и страстей. Эта живительная волна омыла оголённые нервы, разрушила все преграды и сняла все запреты с его многострадального тела. С ней вместе в его обновлённой душе родился беззвучный крик безмерной радости. Никогда ещё он не работал так, как заработал с приходом этой волны, и ничего ему стало не нужно, кроме одного – упоения боем. С немым криком родился Боец, и удар был ответом на очередной удар Дувнирга.

И вот тогда по-настоящему начался бой, бой мастеров, бой равных. Они дрались с восхода до заката следующего дня, не помня ничего о предыдущей ночи. Они дрались и следующую ночь, под светом звёзд, немых свидетелей небывалой драмы.

На третий день при ураганном ветре началась гроза, и даже густой лес не мог укрыть их от дождя и ветра. Разверзлось небо, и вода лилась рекой, как водопад, а шквальный ветер ломал сухие сучья и валил старые деревья, чьи корни не имели сил держать их более. Но что дождь и ураган в сравнении со стихией боя – бойцы и не заметили его. В душе их клокотал куда более сильный поток холодного огня, перед которым даже темнота бессильна. И на удар ответом шёл удар, и бой кипел во тьме ещё сильнее, чем при свете дня. Каким-то непостижимым образом им стали не нужны глаза, которые стали бессильны в окружающей кромешной тьме.

Так минули и третьи сутки боя, как вдруг всё кончилось. Не сразу осознал это мастер Кап, продолжая рубить посохом направо и налево, и вверх и вниз, но только пустота встречала его удары. Противник вдруг пропал. А когда осознал, и обычное зрение вернулось к нему, то увидел Дувнирга, тяжело опирающегося на свой посох, с другой стороны поляны. В глазах Дувнирга уже не присутствовало ничего, кроме безмерной усталости, но в глубине их таилось удовлетворение и лёгкая тень улыбки, скорее намёк на неё. Постоял и упал без сил, нисколько не заботясь о реакции на свои действия медленно приходящего в себя мастера Капа. А мастер Кап подошёл к нему, лежащему на траве, сел рядом, и тоже отключился, как будто провалился в чёрную бездонную яму.

Лесная братия успела привыкнуть к отсутствию мастеров. Два месяца – большой срок. Даже особо любопытным давно надоело смотреть на их многократные повторения одних и тех же действий. Но гроза, больше похожая на стихийное бедствие, заставила вспомнить о них Некуо, принимавшего близко к сердцу дела своего друга мастера Капа. Он начал бить тревогу, когда мастера не вернулись в летний лагерь на следующий день после грозы. Чувство тревоги подогревали воспоминания о кончине старого Мастера. С восходом солнца он собрал ватагу из десятка людей. Все при оружии, сам он не признавал ничего, кроме увесистой дубины, которой владел в совершенстве, они двинулись в направлении поляны. Поляна, на которой происходили занятия, а затем и поединок мастеров, находилась на расстоянии двух километров от летнего лагеря. Густой лес мешал видеть, что на ней происходит, пока не окажешься в непосредственной близости. Но Некуо насторожила тишина, он не слышал привычного стука посохов друг о друга. Его острый слух не улавливал ничего. Полная тишина пугала больше, чем крики о помощи или любые другие звуки. Не доходя ста метров до поляны, лесные братья как по команде перешли с быстрого шага на быстрый бег. Но буквально через несколько секунд тишина на поляне взорвалась такими звуками, что ватага понеслась вперёд сломя голову.

Мастер Кап спал, как не спал никогда в жизни. Разве что, может быть, так спал после рождения, претерпев родовые муки с появлением на свет. Но сейчас он родился заново. Отнюдь не с меньшими, если не с большими муками появился на свет Мастер, выйдя из горнила боя обновлённым душой и телом. Мастер спал, спал и его друг, и недавний учитель Дувнирг. Минул день, а за ним ночь после грозы, но их сон не стал менее крепким. Мастеру Капу снился его старый учитель, сидящий возле небольшого костра, подкидывая в него сухие ветки.

– Смотри, сын мой, – негромко говорил учитель, – я зажёг костёр, и он будет гореть, пока я буду рядом. Но стоит мне уйти, отлучиться даже ненадолго, забыть о нём и костёр погаснет. Так и в тебе горит огонь мастерства, я зажёг его, но только от тебя одного зависит сделать так, чтобы он не погас никогда. Лень и праздность – вот главные враги этого огня, не давай им коснуться его. Поддерживай огонь своего мастерства постоянными тренировками и многократным повторением приёмов. Но не только лень и праздность могут потушить его. Он может погаснуть так же, как погас мой, оставив холодный мрак в моей душе и теле. Поздно понял я, чего не умел сам и чему не научил тебя. Благородство воина проявляется в поединке один на один. При этом не имеет значения, сколько людей участвует в бою. Победил одного, вступай в бой с другим – это закон, по которому ты живёшь, и я жил. Но зло не знает благородства. Победа любой ценой – вот его закон. Я не сумел устоять против десяти противников, напавших на меня одновременно, и тебя не научил этому. А теперь проснись, мастер. Настал твой час, да поможет тебе Бог там, где я не сумел помочь.

– Проснись мастер, проснись, – услышал мастер Кап взволнованный голос Дувнирга, трясущего его за плечо.

И мастеру Капу пришлось мгновенно включиться в реальность, наполненную смертельной опасностью.

На поляну с противоположного её конца стремительно выбегали вооружённые короткими мечами воины числом более десяти в лёгких доспехах. Но одна странность в их одежде сразу бросалась в глаза: чёрная маска на лицах с прорезью для глаз. Они не хотели быть узнаны, и мастер Кап сразу понял, почему, ещё свежи были слова старого мастера в его сне. Не останавливаясь, воины в масках побежали вперёд, стремительно приближаясь. И тут раздался крик. Более десяти глоток разом извергли боевой клич, громкий и режущий слух, звук которого способен парализовать волю слабохарактерного человека.

Мастер Кап мгновенно оказался на ногах, схватил и развернул Дувнирга, прижавшись своей спиной к его спине. Ни на какие другие действия не оставалось времени. Конечно, лучше бы прижаться спиной к стволу векового дерева. Он бы успел добежать до ближайшего. Но последовал бы за ним Дувнирг? Неизвестно. Вряд ли он мог видеть тот же сон, и, естественно, спокойно мог ждать нападения там, где стоял. Наверняка с его точки зрения число нападавших было невелико, по одному он один мог справиться и с большим числом бойцов, а их оружие для мастера не имело значения.

Поэтому мастер Кап принял единственно правильное с его точки зрения решение, правда, услышал удивлённый возглас Дувнирга в ответ на свои действия. Друг не понял его, но перечить не стал, наверное, его несколько насторожили маски на лицах нападающих воинов. Но их последующие действия сразу показали ему, насколько правильной была тактика мастера Капа.

Нападающие явно не ожидали подобных действий со стороны своих жертв, взяли их в круг и становились на секунду, видимо, несколько опешили. В следующий миг ещё более громкий и яростный крик вырвался из их глоток, и они все разом ринулись вперёд, в атаку. Но их первая атака была отбита. Затем и вторая, и третья.

Прочно стояли спиной к спине два мастера, и не нашлось бреши в их обороне. Но в их силе таилась и слабость. Они не имели возможности контратаковать на расстоянии большем длины посохов, не могли отойти друг от друга. И это хорошо понимали нападающие, ища бреши в обороне, мастерски ведя бой и соблюдая дистанцию.

Первые три атаки не принесли преимущества ни одной стороне. Но все прекрасно понимали, и нападающие, и защищающиеся, что так долго продолжаться не может. Всё-таки действия мастеров были довольно скованы в контратаке ограничением дистанции для манёвра. Защита без должной контратаки – прямой путь к поражению. А оторваться друг от друга они не могли, потому что не знали, как вести бой сразу с несколькими противниками. Повернуться к любому спиной было равносильно смерти. Круг замкнулся, и выхода не было, если бы не появление лесных братьев. Реакция на их появление у воинов в масках была мгновенной: отпрыгнув от своих жертв, они с невероятной скоростью растворились в лесу.

Дик

Дверь из комнаты, где Дик с учителем пили чай, в спортивный зал оставалась открыта, поэтому они могли видеть компанию рослых парней, зашедших в него. Их было пять человек, но все как на подбор мускулистые и широкоплечие, да и ростом не малые.

– Это по твою душу, – услышал Дик спокойный голос учителя. – Что ты теперь будешь делать?

– Разберёмся, сэнсэй, – весело сказал Дик, видимо, заводясь в предчувствии схватки.

«Молодец, парень, – подумал учитель, – на таких сорвиголовах и держится вся история завоеваний человека, таких останавливает только смерть, но он ещё не знает, как она сейчас близка к нему».

Учитель успел оценить уровень бойцов, казалось, заполнивших своими мощными телами спортивный зал. И хоть внешностью они отличались друг от друга, их объединяло одно общее – мастерство. Каждый из них, может быть, и уступал Дику, но все вместе представляли грозную силу. И им не нужно было иметь оружие, способное разбудить в нём сверхъестественные способности. Благодаря своему большому опыту учитель видел, что оно им без надобности. К нему в зал зашли бойцы, бойцы очень высокого уровня. Надо было суметь собрать всех под одной крышей.

Парни стояли в ряд в центре зала. Их молчание и горящие глаза говорили красноречивей слов о цели их прихода. Более не говоря ни слова, Дик вышел в зал и остановился во внешне расслабленной позе на расстоянии трёх метров от них. Но учитель видел, насколько обманчива эта расслабленность. Шла дуэль взглядов. Пять волевых прицелов против одного. Ни один мускул не дрогнул на лице Дика, и оно ни на секунду не изменило своего безмятежно-расслабленного выражения.

«Молодец, эту атаку ты выдержал, но что будешь делать дальше?» – стоя в дверях, подумал учитель, заметив уважительный блеск в пяти парах устремлённых на Дика глаз.

(Дальше Дик выхватил из-за спины два «узи» и влупил двумя длинными очередями поперёк стоящих: одну очередь чуть выше пояса, другую – ниже. Чтобы не смогли уйти в прыжке или перекатом. Но один все же оказался немного более шустрым, и его пришлось расстреливать в спину, на последних патронах. Немного неспортивно, но куда деваться: уж слишком неравны были силы).

Стоящий в центре пятёрки парень лёгким скользящим шагом пошёл вперёд, стремительно сокращая дистанцию между собой и Диком, словно плывя над татами. Не прекращая движения, он сходу провёл атаку руками и ногами, короткими и очень быстрыми «кинжальными» ударами. Но только его удары, несмотря на вызывающую уважение скорость, не достигли цели. Дик плавно и так же внешне расслаблено уклонился от них, уйдя в сторону от направления атаки. Обманчивая это была плавность. Похожая на мягкую стремительность струящейся воды. В следующий миг в скользящем перемещении Дик сам провёл контратаку руками в голову нападающему. Не столь искушённому наблюдателю, как учитель, показалось бы, что контратака имела успех. Но учитель видел, что удары Дика также не достигли цели, хотя уклониться от них противнику стоило большого труда.

«А ведь он бы мог достать его, если бы захотел, – подумал учитель, – с огнём играешь, парень, ты не использовал свой шанс уменьшить их число, до сих пор не понял, что сейчас будет», – однако не без доли уважения подумал он.

Как оказалось, и противник понял это, но у него действия Дика вызвали скорее злость. Разорвав дистанцию стремительным перемещением назад, он замер в боевой стойке, глаза его вспыхнули неистовым огнём, ничего хорошего не предвещавшим Дику.

«Злость плохой советчик, дружище, – подумал учитель, – ты бы уже проиграл, если бы не четверо твоих друзей».

Демонстрация силы, как оценили его действия нападающие, не принесла пользы Дику, а скорее ускорила развязку драмы: враги поняли, что каждый из них слабее него, и не стали больше рисковать. В следующий миг остальные четверо парней рассыпались веером, окружив Дика, взяв его в плотное кольцо. Только после этого Дик наконец понял, что его ждёт. Что пяти поединков по очереди с каждым из пришедших не будет. Он быстро поворачивался, стоя на месте в центре круга, в ожидании первого нападения, читая в глазах окруживших парней, что благородных действий от них ждать не стоит, и что любая атака с его стороны сразу повлечёт за собой удар в спину.

(И тогда он извлёк из-за плеч две катаны и мгновенно изрубил противников на сасими).

Но в его глазах не было и тени растерянности и тем более страха, бесшабашная удаль светилась в них и торжество упоения боем. А смертельный риск только больше пьянил его. Учитель видел, что Дик уже принял для себя тактику боя, и ждал действий со стороны нападающих, чтобы самому начать действовать в контратаке. Видели это и парни, каждый из них медлил, предоставляя возможность другому начать первым, видимо, предугадывая, что первому не повезёт, и тем самым платя дань уважения Дику.

Как известно, битому неймётся, тот же парень, что первым схватился с Диком, не выдержал напряжения и опять пошёл в атаку. Им руководила злость, а злость – плохой советчик. Дик не стал ждать, пока он подойдёт на расстояние, необходимое для атаки, скользнул навстречу с опережающим прямым ударом правой рукой в корпус. Было видно, что противник не ожидал такой стремительной контратаки в опережение своих действий, да и удар Дика оказался настолько сильным, что буквально вышиб из него дух.

«Удар у тебя поставлен, парень, – подумал учитель, – один-ноль в твою пользу, но их ещё четверо».

Противник Дика нарвался на кулак, как на меч. Казалось, кулак Дика пробил его насквозь, заставив сложиться пополам. Из него будто разом выпустили воздух. Но он по инерции продолжал двигаться вперёд, и этим Дик не преминул воспользоваться. Он действительно был талантливым бойцом, и умел извлекать максимальную пользу из любой ситуации боя.

Схватив своего противника правой рукой за воротник рубашки, а левой – сзади за пояс брюк, он с разворотом сильно бросил его в стоящего за спиной парня, сбив того с ног и на какое-то время вывел и его из игры.

Но как бы быстро он ни действовал, для выполнения удара и броска понадобилось время, а остальные противники отнюдь не собирались ждать. Этого времени хватило, чтобы сразу двое приблизились к Дику и почти одновременно атаковали. Стоящий по правую руку парень нанёс мощный круговой удар ногой в живот, который Дик в принципе выдержал, пробить натренированное тело ещё надо суметь. Но второй удар ногой в основание черепа, сразу последовавший за первым от парня, стоящего по левую руку, послал его в полёт следом за первым противником, в состоянии крайней прострации. Но Дик сумел, чисто автоматически, выполнить кувырок вперёд и попытаться встать на ноги. Но это ему удалось с трудом. Постоял и осел на пол, правда, находясь в сознании.

«Череп у тебя твердокаменный, парень, – подумал учитель, – такой удар любого другого как минимум отправил бы в глубокий нокаут, а то и того хуже».

Учитель

Но нападающие явно не собирались останавливаться на достигнутом. Им не нужен был живой Дик. Не за этим они пришли сюда. Третий из них, ближайший к сидящему в прострации Дику, стремительно кинулся к нему, занося ногу для удара в голову.

В этот миг раздался резкий крик «ямэ», громким эхом прокатившийся под сводами зала. Это подал голос учитель. Его крик ударил по ушам, заставив замереть оставшихся на ногах троих парней. В том числе стоящего на одной ноге, с другой, занесённой для удара. Что-то было в тембре голоса учителя, подобно гипнозу сковавшее на миг волю нападающих. Да ещё им хорошо знакома была эта команда, заставившая действовать рефлекторно, автоматически. И этого мига оказалось достаточно, чтобы предотвратить скорую расправу. Удара не последовало. Все трое повернули головы к учителю с недоуменным выражением лиц. Они не брали в расчёт пожилого убелённого сединами человека.

Воспользовавшись временным замешательством, учитель не спеша направился к ним, подняв правую руку вверх с раскрытой и развёрнутой к ним ладонью, как бы призывая остановиться.

– Что тебе надо, отец!? – воскликнул один из парней, русые волосы которого и европейские черты лица указывали на возможную принадлежность к русской национальности. – Это не твоё дело, не вмешивайся, пока цел.

– Ты не прав, друг, – прозвучал в ответ спокойный голос учителя, – это моё Доджё, и мне решать, что вам здесь можно делать, а что нельзя. Я вам предлагаю убраться отсюда, забрав двух своих друзей, пока у вас ещё есть такая возможность.

Спокойным голосом были сказаны эти слова, негромко и без нажима. Но что-то было в голосе учителя, заставившее парней на время забыть о своей жертве, сидящей на полу, и повернуться к неторопливо приближающемуся пожилому человеку. Учитель не спешил, как бы давая подумать над своим предложением, хотя на самом деле просто выжидал, видя, что сознание начинает возвращаться к Дику.

– Ты сам напросился, отец, – грубым голосом, но с едва заметной ноткой сожаления сказал тот же парень, – у нас нет времени лясы точить.

Но рисковать они не хотели, понимая, что перед ними не случайный в рукопашном бое человек, а втроём двинулись на учителя.

– Видит Бог, я не хотел этого, отец, – с ноткой сожаления, явно рисуясь, сказал тот же парень, первым начиная атаку.

Учитель успел бросить быстрый взгляд на Дика. Он видел, что тот пришёл в сознание настолько, что способен понять происходящее, хотя встать был ещё не в силах. Ему явно требовалось, чтобы Дик видел и был способен оценить происходящее. Неизвестно, как бы он повёл себя, если бы Дик оставался без сознания. Учитель продолжал быть учителем, прежде всего, в любой ситуации, и хотел, чтобы урок не пропал даром.

Приблизившись, со средней дистанции парень сразу начал атаку двумя короткими, но очень мощными прямыми ударами в голову, правой, а затем левой рукой. С огромной скоростью и силой кулак его правой руки летел, преследуя одну цель – убить, и убил бы, если бы достиг учителя. А следом за ним с этой же целью летел кулак левой руки.

Учитель был ростом и комплекцией меньше атакующего парня, но ненамного. Он был нормального телосложения, выше среднего роста, но отнюдь не слаб телом и духом. Учитель выбросил вперёд и вверх свою левую руку, нанося удар навстречу удару правой руки парня, направив свой кулак в лоб нападающему. Его встречный удар одновременно послужил защитой, предплечье левой руки отбило нацеленную в его голову руку, подняв её вверх, в то время как кулак попал в переносицу нападающему.

Вряд ли что успел понять парень, предрекавший скорый конец учителю, так как в следующий миг учитель развернулся на 180 градусов по часовой стрелке и прижался вплотную к нему спиной. Во время разворота его правая рука раскрытой ладонью мягко отвела левую руку нападающего. А затем он одновременно нанёс два резких и сильных удара назад стоящему за спиной парню: локтем правой руки в печень, а кулаком левой – в подбородок, послав противника в глубокий нокаут.

В этот момент к учителю подлетел второй парень и с разбегу, без остановки ударил правой ногой в живот. Ясно, что если бы учитель не повернулся в этот момент, а стоял спиной к нападающему, то получил бы сильнейший пинок в спину, в позвоночник, что могло бы очень плачевно для него закончиться. Но и удар в живот такой силы, да ещё ногой, обутой в армейский полуботинок, привёл бы к не менее плачевным результатам, если бы достиг цели.

Всё, что успел и мог сделать учитель в такой ситуации, чтобы предотвратить удар, это поставить жёсткий блок двумя скрещёнными руками. В результате основание голени нападающего попало в тиски отнюдь не слабых рук. Хотя парень явно не ожидал, что мощная атака может быть остановлена пожилым и на вид не очень сильным человеком, и от досады даже крякнул, но не растерялся. Учитель правильно оценил гостей. Мастерства и опыта им было не занимать. И так как учителю пришлось немного присесть, согнув колени, чтобы остановить мощный удар, то парень, двигаясь по инерции вперёд, занёс правую руку вверх, размахнулся, и словно молотом, сверху вниз, ударил основанием кулака по голове.

Но его ждало ещё большее разочарование. Учитель на пути движения руки поставил тот же блок двумя скрещёнными руками, затем захватил руку за запястье своей правой и потянул на себя, одновременно выпрямляя колени, разворачиваясь вправо и отставляя правую ногу в сторону. Окончанием действий стал круговой удар левой рукой основанием кулака справа налево в челюсть нападающему, который прочно уложил того на пол.

Одновременно с этим ударом третий парень атаковал учителя. И опять учитель стоял лицом к нападающему. Парень, стремительно взвившись в воздух, подобно снаряду, развернулся в прыжке и ударил левой ногой вперёд, нацелив каблук в голову. Но и этот удар не достиг цели.

Учитель сделал шаг левой ногой в сторону, встал в стойку всадника, уйдя с линии атаки, и нанёс удар навстречу, одновременно двумя руками под углом вправо-вверх. Правой рукой основанием кулака по завершающей атаку ноге, а левым кулаком в пах.

Все три парня провели атаки почти одновременно, поэтому весь бой длился буквально секунды, но результат был ошеломляющий. Это было видно по ошарашенному выражению лица достаточно пришедшего в себя Дика. Он явно не ожидал такой скорой и столь плачевной для нападающих развязки. Они все лежали на полу в глубоком нокауте и в довольно живописных позах. Из всех парней лишь один к тому времени пришёл в себя и тоже стал свидетелем окончания драмы. Тот, в которого Дик запустил первого из напавших. Но по не менее ошеломлённому лицу было видно, что продолжать бой лично у него никакого желания нет.

Когда гости убрались восвояси под пристальным взглядом учителя из-под полуопущенных век, причём трое вели под руки двоих, находящихся в прострации, прерванное чаепитие продолжилось. Дик быстро пришёл в себя. Жизненные силы в нём били ключом, да и сказывался огромный опыт, научивший правильно принимать удары.

– Теперь я понимаю, зачем отец послал меня к вам, более наглядного урока нарочно не придумаешь. Вы обязательно должны научить меня этому.

– Ты бы давно мог всему научиться. Наверняка там, где ты провёл пятнадцать лет, имелось достаточное количество учителей каратэ.

– Но я же изучал каратэ наряду со всеми другими видами единоборств.

– То-то и оно, что единоборств. Но каратэ – это отнюдь не единоборство. Оно никогда и не служило этой цели. Хотя мастера каратэ также выступают на различных турнирах в единоборствах. Но там они демонстрируют не всё каратэ, а лишь часть. Ту часть, которой научился ты. Но, я думаю, это не вина твоих учителей. Ты просто не просил ничего другого. Ты что делал? Приходил в школу и вызывал лучшего ученика на единоборство. В случае проигрыша проходил обучение в данной школе. Но опять же единоборству. Да и при таком твоём поведении вряд ли у них было большое желание проявлять инициативу в обучении тебя чему-либо другому. Наверняка людская молва о тебе шла впереди тебя. И хотя в принципе ты поступал честно, но, с моей точки зрения, не лучшим образом. А я думаю, что моё отношение не является исключением из правил.

– Чему же учит каратэ, учитель?

– Искусство каратэ состоит из двух равнозначимых частей: искусства проникающего удара и искусство ката. Ката в переводе с японского означает приёмы. Но это приёмы боя с несколькими противниками одновременно. Каждая ката содержит определённое количество приёмов, которые выполняются по определённой схеме, и в определённом порядке. Каждый приём выполняется в полную силу и с максимальной концентрацией, так, как будто от него зависит твоя жизнь. Впрочем, так оно и есть. Ты только что убедился в этом. Многократное повторение ката, и не одной, а нескольких, обучает применению приёмов самообороны на подсознательном уровне, чтобы в реальном бою выполнять их автоматически, независимо от количества противников. Но это при условии правильного исполнения ката. Первую часть – технику проникающего удара, ты усвоил, я это увидел сегодня. А вот второй – искусству ката, тебя никто не учил, я уже сказал, почему. Да ты и не просил об этом. Даже в среде разбирающихся в боевых искусствах людей бытует мнение, что каратэ это и есть умение наносить мощные проникающие удары руками, и это так. Ведь многие удары ногами даже в единоборстве очень уязвимы, а в ближнем бою некоторые из них являются просто помехой. Именно каратэ показало всему миру силу ударов руками, и это послужило причиной названия древнего искусства. В Шаолине Бодхидхарма преподавал Цуань-шу – искусство кулака. На Окинаве его назвали каратэ – китайская рука. И лишь после, в Японии, слово каратэ стало обозначать пустую руку, но именно в Японии кулак стали называть сэйкэн – прямой меч, что само говорит за себя. Но в то же время именно Бодхидхарма впервые начал преподавать искусство ката, позволяющее успешно обороняться против любого количества нападающих. Искусство проникающего удара и искусство ката вместе составляют систему обороны против нескольких одновременно нападающих противников, названную каратэ, и друг без друга существовать не могут. Так как без приёмов, завершающихся мощными ударами, невозможно успешно вести бой с несколькими противниками, когда времени для контратаки больше чем на один удар нет, а без навыков ведения боя на подсознательном уровне в реальном бою, когда думать некогда, приёмов не применишь. Да что там говорить, ты это очень хорошо прочувствовал только что на себе.

– Сэнсэй, я себя неуютно чувствую. Меня как будто бы раздели перед честным народом. Оказывается, я успел забыть о чувстве уязвимости, считал себя этаким сверхчеловеком.

– Это очень хорошо. Постарайся не терять это чувство больше. Очень полезно знать, что ты не самый-самый, всегда найдётся кто-то сильнее тебя или что-то. Оказывается, урок для тебя был вдвойне полезен. А вот насчёт уязвимости ты прав. Выходит, что мне нельзя отпускать тебя от себя ни на шаг на время твоего обучения искусству ката. Ну, ничего. Это вопрос решаемый, благо впереди целое лето. Сегодня же покинем город, уйдём на горные пастбища, где пасутся кобылицы, нагуливая на целебных горных травах бесценный кумыс. Давно мечтал провести там всё лето, полностью посвятив себя ката, да всё недосуг, дела. Не было бы счастья, да несчастье помогло. Уйдём пешком, не оставляя после себя следов.

– А может быть, связаться с дедом? Я же вам говорил про остров. Там нас точно никто не достанет.

– Ну, это ещё как сказать. Сейчас со спутника газету в руках человека на земле читать можно. Да и потом, пусть думают, что мы на острове. Это и передай деду, если у тебя есть прямая связь с ним.

– Как скажете, сэнсэй, сейчас и передам.

– Вот и хорошо. Передай и отдыхай перед дорогой. А мне ещё надо сделать несколько дел. Нас не будет достаточно долго, а дело не должно стоять.

Дик

Дик шёл по негустому подлеску. Как он попал сюда и где находился, он не понимал и понять не мог. Вдруг он увидел идущих навстречу двух молодых людей. Парень ростом около двух метров обнимал левой рукой за плечи девушку, ниже него ростом, но стройную и гибкую, как кошка. В правой руке парень держал огромную дубину, шутя поигрывая ею, как игрушкой.

«Какой же силой должна обладать эта рука», – мелькнула мысль в голове ничего не понимающего Дика.

Однако он успел отметить, что могучее тело парня удивительно пропорционально сложено и обладает тигриной гибкостью и грацией, что ощущалось даже в свободном перемещении. Да и лица его и спутницы удивительно красивы, а высокие лбы говорили о недюжинном уме. Дик это отметил автоматически, на подсознательном уровне, а осознал свою реакцию потом, после, когда обдумывал своё поведение, вспоминая первую встречу.

Молодые люди тоже заметили Дика, может быть, даже раньше, чем он их, но лица их при этом, не в пример лицу Дика, остались одинаково беспечны, и движение несколько не изменилось, не выражая никакого напряжения.

Вот только этого нельзя сказать про Дика. Он остановился, как вкопанный, ошарашенно взирая на приближающихся к нему двух беспечных молодых людей, одетых всего лишь в звериные шкуры. Он так и стоял, будто парализованный, пока они не подошли к нему и не остановились. Парень обратился к Дику на непонятном певучем языке. Но сразу сообразил, что Дик его не понимает. Переглянувшись с девушкой, он положил левую руку на свою грудь и произнёс одно слово: «Ор». Затем показал рукой на девушку, произнося певучее слово «Уэйя», и вопросительно посмотрел на Дика.

Дик вышел из ступора, понимая, что от него хотят.

– Дик, – произнёс он своё имя, положив правую ладонь на свою грудь.

– Дик, – правильно произнесла его имя Уэйя, но как-то по-своему певуче.

Одежда парня состояла из шкуры ягуара, перекинутой через правое плечо и спадающей на бёдра короткой юбкой. Шкура дикой кошки висела на Уэйе в виде короткой юбчонки, плечи и грудь были закрыты волосами, густой волной струящимися с головы, переливающимися и будто искрящимися на солнце. Правда, даже этот густой покров не мог полностью закрыть высокую грудь, поневоле притягивающую взгляд Дика.

Мужчина остаётся мужчиной в любой ситуации, прочёл Дик в весёлых, всё понимающих глазах Уэйи, с трудом оторвав взгляд от груди, встретившись взглядом с девушкой и невольно покраснев от смущения.

«Где я и откуда здесь кроманьонцы?» – подумал Дик, всесторонние и глубокие знания которого позволили ему предположить, что его новые знакомые не кто иные, как первые представители людской расы на Земле. Он, естественно, знал, что анализ найденных останков кроманьонцев позволил оценить их средний рост в пределах двух метров, и могучее телосложение. Поэтому рост Ора в те времена должен быть обычным явлением, но одно дело читать, а совсем другое – видеть такой яркий образчик людской породы.

Вспомнив об одном тесте, Дик надавил себе на глазное яблоко пальцами.

«Двоятся, значит, это не сон и не мираж, хотя о каком мираже может идти речь в лесу, – недоуменно подумал Дик, – и что мне теперь делать?».

На последний вопрос ответил Ор, махнув рукой в направлении их прежнего движения, предлагая Дику следовать с ними, и, не говоря ни слова, продолжил свой путь, снова положив левую руку на плечи Уэйи и увлекая её за собой. Дик пошёл следом. А что ему оставалось делать? На ходу пытался приноровиться к их будто летящему, только с виду неторопливому шагу, и удерживался от желания перейти на лёгкий бег, что ему удавалось с большим трудом. А увидев брошенный через плечо лукавый искрящийся весёлым смехом взгляд Уэйи, плюнул на гордыню и всё-таки перешёл на лёгкий бег, пристроившись рядом с ней. Часа через четыре, когда солнце уже клонилось к западу, они вышли к большому становищу.

Дик долго не мог понять, почему никто из его новых знакомых не удивился его появлению в становище. И взрослые, и дети приняли появление как должное, абсолютно не обращая внимания на то, как он выглядел, хотя он во всём, начиная от роста и заканчивая застёжками на обуви, сильно отличался от них. Дети природы, слитые с ней воедино, новые знакомые принимали всё, что их окружало, как должное. Раз это есть, значит так и должно быть, и точка – вот простая жизненная философия, согласно которой они принимали окружающий мир. При этом их ум и житейская смекалка ставили Дика в тупик высоким уровнем развития. У них ещё не было стереотипов, с которыми следовало сравнивать увиденное. Они были истинными детьми природы, познающими её с нуля, будто бы только что появились на свет.

Выходило так, что Дик был для них частью познаваемого ими окружающего мира. Поэтому чему тут удивляться? Вот только Дик это не сразу понял, и поначалу постоянно ждал встречи с другими подобными ему людьми. Другого объяснения такого отношения к своей особе ему просто на ум не приходило, и это чувство вначале позволяло смириться с неизбежностью его существования здесь.

И лишь только когда он освоил язык своих новых знакомых настолько, что мог объясниться с ними по поводу этого, до него наконец дошло настоящее положение вещей, к его глубокому сожалению. Он был один, других подобных ему людей обитатели становища никогда не видели, и не слышали ни о чём подобном.

Дик остался верен себе, и уже через две недели свободно общался с окружающими, полностью освоив их язык. Он свободно вошёл в отлаженный механизм нехитрой жизни становища. Сказался опыт последних пятнадцати лет скитаний по восточным странам, когда Дик был вынужден сразу приноравливаться к укладу жизни школы, в которую приходил. Здесь ему сходу пришлось влиться в трудовую жизнь холостяцкой части племени. Холостяки, в основном молодые неженатые мужчины, жили отдельной общиной и большую часть своего времени уделяли добыванию пищи для всего становища. На большие облавы, требующие большего количества охотников, к ним присоединялись отцы семейств, более солидные и порой убелённые сединами.

Хотя семейные мужчины в основном занимались различными ремёслами, в чём им помогали старшие дети, ещё не достигшие возраста холостяков, когда в принципе уже могли создать семью. Достигнув этого возраста, молодые мужчины покидали родительский очаг, пополняя общину холостяков. Девушки оставались под родительским кровом вплоть до создания своего очага.

Часто, создав семью, сыновья возвращались под родительский кров, к своему прежнему занятию, опять помогая отцу, а потом и заменяя его.

Ор пока принадлежал к общине холостяков. Ни он, ни Уэйя не спешили связывать себя семейными узами. Да и ничто не понуждало их к этому. По своей натуре Ор был очень любознательным. Это качество и помогло ему в своё время обзавестись таким хорошим оружием. На плывущий по реке сук многие просто не обратили внимания. Мало ли что там плывёт. Но Ору до всего было дело. Поэтому он сразу сдружился с Диком, помогая постичь нехитрые законы общественной жизни становища. Предупреждая, что нарушение некоторых чревато очень серьёзными последствиями, иногда с угрозой для жизни.

Любознательность Ора подтолкнула его к изучению языка Дика. Он просил назвать тот или иной предмет, повторяя за ним с удивительной точностью незнакомые слова и запоминая практически с первого раза. Видимо, потому, что последнее время Дик разговаривал на русском языке, он и Ора стал учить русскому, удивляясь способности того к освоению этого непростого языка.

Инцидент произошёл на большой охоте, когда несколько соседних племён объединились для совместного загона похожих на антилоп парнокопытных рогатых созданий, размером куда больше всех до этого известных Дику пород подобных животных.

Ошалевшие от многоголосого крика людей, животные метались внутри искусственного ограждения, куда они были умело загнаны и где и надёжно закрыты. Теперь можно не спешить, мяса хватит не на один день всем трём племенам, участвовавшим в совместной охоте. Причём живого, непортящегося мяса.

Охотники лежали в густой траве, отдыхая после затраченных усилий и перебрасываясь незлобными шутками. Все друг друга хорошо знали, хоть и жили порознь. Каждое племя вело своё хозяйство, имея замкнутый уклад и обеспечивая себя всем необходимым для жизни. Но отдельные стычки между мужчинами случались по той или иной причине, а иногда и без неё, лишь для того, чтобы померяться силами.

Ор лежал на спине рядом с Диком, не принимая участия в общем разговоре, скорее, отстранившись от всех, мечтательно глядя в бездонное синее небо. В последнее время он был несколько рассеян, порой выпадая из реальности, подолгу задумываясь о том, что услышал от Дика во время долгих бесед сумеречными вечерами у догорающего костра. Вот и сейчас он вспоминал вчерашний рассказ Дика о городской жизни людей его времени. Дик рассказывал Ору всё, что придёт в голову, найдя в нём удивительно внимательного слушателя.

Вдруг злобный крик, похожий на звериное рычание, вывел Ора из мечтательного состояния. Он узнал голос Одноглазого, которого не видел со времени последней стычки. Повернув голову, он увидел его самого, угрожающе нависшего над сидящим Диком. Что имел к Дику Одноглазый, так и осталось не выясненным, для выяснения просто не было времени. Может быть, Дик просто помешал ему тем, что сидел на пути.

В следующий момент Ор увидел, как Одноглазый схватил руками за плечи ничего не понимающего Дика и далеко отшвырнул в сторону. Надо сказать, что для своего времени Дик был совсем не мелкого телосложения. Имея метр восемьдесят три сантиметра роста, он был довольно широкоплеч и мускулист. И пусть мускулы уступали по величине мышцам фанатов культуризма, но это были прекрасно тренированные, не знающие усталости волокна, способные выдержать любую нагрузку и предохранить кости и внутренние органы от любых ударов. При этом в ловкости и гибкости тела он не уступал представителям породы кошачьих. Пролетев метров пять по воздуху, Дик не упал как попало на землю, а, к удивлению Одноглазого, мягко приземлился на ноги, перевернувшись в воздухе, подобно кошке.

Он так и остался стоять на полусогнутых ногах, глядя на своего обидчика ничего не выражающими немного прищуренными глазами. Но такое положение дел совсем не понравилось Одноглазому. Он искал ссоры, а попавшего под руку Дика просто отбросил в сторону, как разъярённый бык треплет красную тряпку. В глазах Одноглазого Дик имел слишком тщедушный вид для предполагаемого соперника. Дик встретился с Одноглазым впервые. Он не знал ни о его злобном нраве, ни о чудовищной силе. А хоть бы и знал, вряд ли бы уполз, поджав хвост и жалобно скуля, с пути разъярённого монстра, чего, несомненно, и ожидал Одноглазый.

Дик стоял, готовый к бою, и ждал действий от своего обидчика, и Одноглазый это видел. Такое поведение Дика высушило последнюю каплю благоразумия из разъярённого мозга Одноглазого, окончательно превратив в зверя. Но зверя опытного, и этим ещё более опасного. Любой охотник знает, что маленькая ласка со скоростью молнии может прокусить жизненно важную артерию у любого хищника, не взявшего её в расчёт из-за маленького размера. А Одноглазый был боец опытный, и даже потеряв разум от злобы, чисто интуитивно проявил осторожность к мелкому на вид, но не выказывающему страха противнику.

Ор с шумом выдохнул воздух, это всё, что он мог сделать в создавшейся ситуации. Дик принял бой, это был его выбор, и никто не мог помешать ему в этом, но и помочь, даже советом, тоже не имел права никто. Таков закон, суровый как жизнь, и не оставляющий места даже сожалению. Дело в том, что за время знакомства с Диком, Ор успел оценить его физические возможности, и знал, что они не шли ни в какое сравнение с чудовищной силой Одноглазого. Одноглазый с одинаковой лёгкостью мог переломить Дика, как щепку, или разорвать надвое одними руками. И то, что Дик ответил на его вызов, Ор оценил как полнейшее безумие, хотя сам недавно вступил в бой с тремя противниками, даже не задумавшись, что каждый из них нисколько не слабее его.

Налитый кровью и дикой злобой взгляд Одноглазого однако зорко следил за Диком, пока он не спеша, крадущейся походкой приближался к тому на полусогнутых ногах. Мощные руки с чудовищными буграми мышц безвольно свисали вдоль тела. Но это была обманчивая расслабленность. Ор знал, с какой скоростью эти руки могли взметнуться вверх при необходимости, чему однажды был свидетелем на охоте, когда Одноглазый, вот так же внешне полностью расслабленный, поймал рукой пролетающую мимо птицу.

Не доходя двух метров до по-прежнему неподвижного Дика, Одноглазый вдруг прыгнул вперёд, мгновенно сокращая дистанцию, и попытался схватить Дика. Если бы ему удалось, схватке пришёл бы конец, впрочем, как и Дику, судя по настрою Одноглазого. Но и Дик прекрасно понимал это. Он две недели наблюдал за поединками своих новых знакомых, которые проводились когда в шутку, а когда и всерьёз, и успел хорошо изучить их манеру боя и оценить физические возможности. Поэтому нисколько не заблуждался в возможностях противника, один внешний вид которого говорил о многом.

Дик прекрасно понимал, что любой физический контакт с Одноглазым для него недопустим, хотя скорость, с которой двигались мощные и длинные руки Одноглазого, делала задачу очень трудно выполнимой. Руки Одноглазого схватили пустоту, так как Дик в это время уже находился за его спиной, поднырнув под правую руку.

Одноглазый на секунду опешил, потеряв Дика, исчезнувшего из поля зрения. Этим Дик не преминул воспользоваться, нанеся прямой удар назад пяткой в прыжке в область правой почки. Такой удар мог бы свалить и лошадь, но не Одноглазого, который даже не пошатнулся, а лишь крякнул, мгновенно развернувшись, но потом, неожиданно для всех свидетелей боя, да и для себя тоже, вздрогнул, ощутив тянущую боль, рвущуюся изнутри. Дик тоже заметил это. И хотя у него было такое ощущение в пятке, что он ударил ствол большого дерева, удар достиг цели.

«Какой бы ты деревянный ни был, но пробить тебя можно, если постараться», – весело подумал Дик.

Но пока случившееся не говорило ни о чём. Дик прекрасно понимал, что такой удар мог потрясти и даже вывести из строя кого другого, но не противника. Поэтому и не стал развивать сомнительное преимущество. Дело в том, что удары ногами для новых знакомых были не внове. Дети природы, они прекрасно владели ими, учась у копытных и других животных. А природная гибкость тел и ног только способствовала этому. Вот арсенал ударов руками у них был сильно ограничен. Практически в бою они применяли лишь те удары, которым учились у хищников, и в основном использовали руки для захвата.

Именно в этом Дик видел своё преимущество, но преимуществом нужно суметь воспользоваться. Поэтому удар ногой никого из свидетелей схватки не удивил. Сам Одноглазый ногами не бил. Они у него были короткие, кривые и толстые, как тумбы, совсем не приспособленные для ударов. Но, имея при такой мощной основе непропорционально длинный и не менее мощный торс и длинные руки, он ударов ногами не опасался и прекрасно умел справиться с ними, используя их слабые стороны.

Дик начал кружить вокруг Одноглазого, перемещаясь скользящим шагом на полусогнутых ногах. Он прекрасно понимал, что атаковать первым бесполезно и даже опасно. Надежду на успех давала работа в контратаке, и то только в случае какой-либо ошибки Одноглазого. И ещё надо вынудить сделать эту ошибку.

Во время «танца» Дик делал ложные выпады в атаке и удары ногами, но на приличном расстоянии от противника, пытаясь его разозлить по-настоящему. Но Одноглазый не спешил. И хотя глаза метали искры, встречаясь со взглядом Дика, он проявлял поистине звериную осторожность.

Но вот почечный спазм отпустил Одноглазого, и он опять пошёл вперёд, издавая глухое утробное рычание, от которого кровь стыла в жилах. Но не у Дика. Он давно жаждал схватки с бойцом этого времени, а явное физическое преимущество нисколько не смущало его. Опыт всей жизни учил, что сила не главное. Главное – техника и умение приложить силу в нужный момент и в нужное место, и, конечно, опыт.

Кто на Востоке не слышал об отличных бойцах, седых от прожитых лет и хрупких на вид, справиться с которыми в бою практически невозможно.

Однажды и ему довелось встретиться с таким бойцом. Казалось, мастер играл с ним в какую-то игру, предугадывая каждое действие. Они долго дрались, пока Дик не понял, что прилагает все усилия, чтобы не проиграть бой, уже не думая о победе. И он бы всё равно проиграл, если бы противнику нужна была победа. Но среди новых знакомых Дика его никто не принимал всерьёз как противника, а начинать схватку первым он не имел морального права, считая себя опытнее и сильнее в рукопашном бою.

Сейчас ему предстояло доказать это, и прежде всего самому себе. Он сознательно позволил Одноглазому приблизиться на расстояние вытянутой руки, ожидая атаки с его стороны. И Одноглазый не обманул ожиданий. Он уже мог попытаться достать Дика руками, но решил действовать наверняка, быстро прыгнув вперёд, разведя при этом опущенные вниз руки немного в стороны, намереваясь перехватить Дика, если он опять попытается повторить нырок под одну из них. Атаки со стороны Дика, он, видимо, совсем не опасался, а наоборот, приглашал к этому, будучи абсолютно уверенным в непробиваемости своего тела.

Дику того и надо было. Он сделал быстрый скользящий шаг навстречу Одноглазому и воткнул кулак правой руки в солнечное сплетение. Дети природы не знали таких ударов, поэтому Одноглазый и представить себе не мог ничего эдакого. Здесь, даже дерясь палками, тычковых ударов не наносили. А что касается рук, то они и не думали о подобном их применении, считая суставы кулака слабыми и легко ранимыми.

Поэтому Одноглазый не ожидал проникающего удара Дика и, естественно, был не готов. Он застыл на месте с раскрытым в безмолвном крике ртом и с выпученными глазами, проваливаясь в глубокий нокаут. У зрителей поединка создалось впечатление, что кулак Дика пробил Одноглазого насквозь, настолько сильным и неожиданным был удар. А пробудившийся от эйфории боя Дик внимал полной тишине вокруг, глядя на широко раскрытые от удивления рты.

«А я всё-таки смог удивить вас!», – весело, но не без некоторой доли злорадства подумал Дик.

И только Ор, предвидевший что-то подобное, подумал: «Да, ты не так прост, как кажешься».

* * *

Утром, за чашкой зелёного чая, Дик рассказал учителю всё, что произошло с ним во сне.

– Я никогда раньше не видел таких снов. Я как будто действительно был там, прожил эти две недели с ними. Да я же выучил их язык, и могу говорить на нём! – однако не без сомнения в голосе воскликнул Дик.

– Тогда скажи мне что-нибудь, – серьёзно попросил Дика учитель.

– Что сказать?

– Например, то, что только что сказал на русском.

И учитель услышал фразу, сказанную на певучем, но абсолютно незнакомом языке.

– Да, такое нарочно не придумаешь, – сказал он, покачав головой из стороны в сторону.

Они пили чай, сидя перед юртой. Утреннее солнце золотило остроконечные вершины, покрытые вечными снегами, до которых будто рукой подать. Но Дик успел узнать, насколько обманчива эта близость. Уже шёл десятый день пребывания их на Джайлау, которые пронеслись для него как один день. С восхода до заката Дик осваивал искусство ката, с удивлением открывая новые для себя страницы воинского искусства.

– Я не знаю каратэ! – воскликнул он на второй день пребывания здесь. – Пятнадцать лет посвятил изучению, как оказалось, одной половины большого искусства, даже не подозревая об этом. Как могло такое случиться?

– Восток дело тонкое, – с улыбкой повторил учитель расхожую фразу, – ты получил то, что хотел, поэтому все претензии – к себе самому. Но согласись, то, что ты получил, самого высокого качества.

На эти слова Дику нечего было возразить, поэтому он тогда молча принял их.

А сейчас, пригубливая ароматный, пахнущий дымом чай, Дик увидел расширяющиеся от удивления глаза учителя, отчего сам несколько опешил, так как успел узнать, насколько трудно того вывести из себя. Взгляд учителя был направлен на склон горы за спиной Дика. Но Дик не сразу сообразил обернуться, дивясь удивлению во всегда невозмутимых глазах.

– Похоже, придётся поверить тебе на слово, Дик, – услышал он как всегда спокойный, несколько ироничный голос успевшего прийти в себя учителя, и только тогда догадался обернуться.

На склоне горы, метрах в пятидесяти от них стоял, озираясь вокруг, человек двухметрового роста, одетый в шкуру дикого зверя, держащий в руках огромную дубину.

– Привет, Ор! – удивлённо воскликнул Дик, вскакивая на ноги. – Как ты здесь оказался?

Ничего более нелепого, чем этот вопрос, придумать нельзя было, глядя на лицо Ора, выражающее крайнее удивление.

Асато

Асато с младенчества не отличался ни ростом, ни силой. Правда, к десяти годам стал быстрым, как ласка, и таким же бесстрашным, как этот маленький хищник. Оскалив острые зубы в хищной улыбке, он не давал спуска ни одному обидчику, а таких было немало, желающих поглумиться над маленьким оборванцем.

Асато жил в нищете. Целый выводок вечно голодных детей-погодков остался на плечах матери после гибели отца Асато. Мать выбивалась из последних сил, берясь за любую работу с раннего утра до поздней ночи, чтобы только прокормить беспокойную ораву, в которой Асато был едва ли не старшим.

Ничем не мог помочь матери десятилетний ребёнок, да к тому же худой и маленький даже для своих лет. Присмотр за младшими братьями и сёстрами и за домом в отсутствие матери лёг на плечи старшей сестры, которой только исполнилось двенадцать лет.

А Асато был предоставлен самому себе, добывая пропитание, где только можно и любым доступным способом. Оборванный и вечно голодный ребёнок, постоянно стреляющий шустрыми глазками по сторонам, ища, где что можно стащить, не вызывал симпатии у сытых и хорошо одетых детей деревни.

Селение, где жила семья Асато, считалось не самым бедным в округе. Сельчане держались друг друга, многие были в родстве и жили одним дружным кланом, помогая друг другу. Семья Асато была чужой в этом селе, потому что жила здесь недавно. Отец привёл сюда семью с запада, где неурожаи один за другим поставили их на грань нищеты и заставили искать лучших мест.

Сельчане приняли семью Асато, выделив им место под постройку жилища и даже оказали некоторую помощь. Отец Асато был мастеровой, умелец на все руки, и всё бы у них сложилось хорошо, если бы не его неожиданная гибель. И опять для семьи наступили черные времена. Вот только идти было некуда и нечего больше искать.

Асато пошёл в отца. И не только умом и смекалкой, но и гордым непокорным нравом, который не позволял ему мириться с обидчиками, и этим только вызывал дополнительные придирки. Вечно голодный оборванец, мелкий даже для своих лет, не вызывал симпатии у сверстников. Но в одиночку обижать волчонка, как прозвали Асато жители деревни, мог позволить себе не каждый даже из старших ребят. Асато бесстрашно кидался в бой и нападал без предупреждения.

Для него не существовало правил. Он кусался и царапался, бил руками и ногами куда придётся и успевал изрядно потрепать своего даже более рослого противника, прежде чем тот успевал сообразить в чём дело. Схватить за тело юркого, подобного ртути Асато, было практически невозможно, а ветхая одежонка сразу рвалась при захвате.

Надо отметить, что уже в десять лет тело Асато только с виду казалось хилым. Худое и тощее, оно на самом деле было подобно выдубленному кожаному кнуту, а скорость, с которой Асато мог действовать своими сухими мышцами, казалась потрясающей. Поэтому один на один с шустрым и юрким волчонком очень скоро стали бояться выходить все дети селения, даже старшие и более сильные. А так как Асато не спускал обиды никому, то некоторым сверстникам приходилось искать защиты друзей, они боялись повстречаться с волчонком в одиночку.

Но в ответ на это дети деревни придумали себе другую забаву. Они стали организовывать настоящие облавы на волчонка. И часто для того, чтобы уйти от преследователей, одной быстроты ног не хватало. Детские головы порой оказывались очень изобретательны, и обкладывали его по всем охотничьим законам. Игра игрой, но попадать в руки преследователей было небезопасно. Сверстники вспоминали все свои болячки и обиды, и отдавали долги сторицей. До серьёзных увечий не доходило. Всё-таки это были нормальные дети, играющие пусть в жестокую, но всё же игру, но конечно, приятного для тела и гордого нрава Асато в том ничего не было.

Отшельник

В стороне от деревни, в густом лесу, в заброшенной хижине поселился отшельник. Откуда пришёл он, не знал никто, более того, никто из жителей деревни не знал, когда он появился там. Место это неизвестно почему считалось плохим, его старались обходить стороной.

И действительно, кому надо и зачем строить жилище на краю болота, в котором, как болтали злые языки, и сгинули без следа люди, когда-то построившие дом. Надо сказать, что строили его на славу, как будто собирались здесь жить вечно. Небольшой, из цельных тёсаных брёвен, подобранных одно к одному, дом словно врос в землю, на которой стоял. Построенный значительно раньше появления селения, казалось, стоит он уже здесь не один век, и ещё простоит долго. Естественно, никто из жителей деревни не мог ничего знать о судьбе хозяев дома.

Новый хозяин хижины – высокий, худой и костлявый старик, очень хорошо подходил своему жилищу. Такой же старый, но ещё крепкий на вид, он прямо носил высохшее тело, переплетённое, как канатами, сухими, завязанными в узлы мышцами. Его тело имело вид хорошо высушенных останков когда-то могучего сооружения. Глядя на отшельника, как прозвали его жители деревни, трудно было сказать, сколько лет он ходит по земле, потому что в таком виде он будто мог существовать вечно, как и его новое жилище.

Когда он первый раз появился в деревне, высоко держа голову с развивающимися на ветру абсолютно седыми, но ещё очень густыми волосами, жители деревни невольно расступались на пути. Не глядя ни на кого в отдельности, отшельник, тем не менее, вроде бы пристально смотрел на каждого, кто встречался, заставляя невольно отводить взгляд от высокой худой фигуры со свободно свисающей с прямых костлявых плеч длинной, до пола, накидкой.

Прямо взглянуть в горящие неистовым огнём глаза на лице аскета с выдубленной кожей не решался никто. А большой, с горбинкой, как орлиный клюв, нос и плотно сжатые в прямую линию тонкие губы только усиливали общую картину. В общем, своим видом отшельник вызывал у жителей деревни мороз по коже. Хотя они были отнюдь не робкого десятка, закалённые в постоянной борьбе с природой люди.

Так и прошёл он через всю деревню из конца в конец, мерно постукивая посохом, ни на ком не остановив взгляд и, тем не менее, заглянув в душу каждому на своём пути. Лишь трепет остался в душе у всех видевших его, и недоумение: зачем вообще он появился в деревне? Больше в деревню отшельник не приходил, питаясь неизвестно чем. Впрочем, только первое время. Уж неизвестно, как узнали жители деревни, это часто происходит само собой, как стихия, что отшельник – искусный лекарь. Вот только лечил он не каждую хворь, и частенько молча гнал посохом надрывно кашляющего или скрюченно держащегося за живот человека, гневно сверкая глазами. Не часто, в редких случаях, как камни, бросая слова:

– Прочь отсюда! Твоя боль сама пройдёт.

И действительно, проходила, сама отпускала хвороба, впрочем, так было всегда и до появления отшельника.

Но бывало и так. Едва приползал к жилищу отшельника человек, плохо помня потом, как попал туда, или рыдающая мать приносила на руках едва дышащего ребёнка и робко стучала в дверь. Выходил из жилища отшельник, запускал к себе страждущего, а иногда и заносил на ещё довольно сильных руках, или брал на руки у рыдающей матери почти бездыханное дитя, говоря ей: «Иди с миром, завтра придёшь, к вечеру». Где-то руками, где-то травами, но поднимал на ноги, казалось, безнадёжного человека, от которого отказались другие лекари. Ну а испуг в глазах матери и непомерная тяжесть ожидания после бессонной ночи и изматывающего дня сменялись безмерной радостью, когда отшельник выносил на руках спокойно дышащего спящего ребёнка, дела которого явно шли на поправку.

Естественно, чем мог отблагодарить спасённый, или радостная мать, человека, деньги или другие вещи для которого ничего не значили, не больше, чем пыль под ногами? Только едой, которую в изобилии стал находить отшельник у дверей своего жилища каждое утро. Но и при изобилии пищи ел очень мало, оставляя почти всё принесённое там, где оно было положено. Об этом быстро прознали дикие звери, регулярно собираясь на пир и поедая всё подчистую. А редкие случайные свидетели этого уверяли жителей деревни, что даже робкие лани спокойно позволяли отшельнику гладить себя, нисколько не боясь и принимая эту ласку как должное. И ни один хищник не пытался нарушить эту идиллию.

Однажды волчонок по-своему разделался с сыном старосты деревни, а так как тому по рангу гордость не позволяла сразу уступить волчонку, то избит он был основательно. В отместку он поднял всех сверстников, да и ребят постарше на общую облаву. Впервые против волчонка вышли все дети, очень разгорячённые и накрученные. Нечасто, как сейчас, они действовали с немого поощрения взрослых. Волчонок преступил черту, избил сына сильного мира сего, что делать никак не полагалось.

И поэтому наказание ждало особенно жёсткое, а может быть, и жестокое особенно. У детей был карт-бланш на жестокость: молчаливое одобрение старших.

Волчонок не сразу понял, в какой переплёт попал. Но когда загонщики выгнали его на засаду подростков с камнями в руках, и эти камни полетели в него, а в лицах и глазах преследователей не было пощады, может быть впервые в жизни он по-настоящему испугался. Он ведь был всего лишь ребёнком, и для него эти облавы тоже были игрой. Пусть несколько болезненной в случае проигрыша, но игрой. Он ведь тоже не жалел своих обидчиков.

Но сейчас ситуация вышла за рамки игры, его собирались наказать по-настоящему, как наказывали волков, резавших домашний скот – снятием шкуры. Камни, попавшие в детское тело, прибавили прыти, да и страх добавил адреналина в кровь, и волчонок рванул так, как ещё никогда не бегал. Ноги сами принесли его в единственное место, где он мог искать спасения – к хижине отшельника.

Добежал и упал у порога, почти бездыханный. Преследователи бежали следом, что называется, наступая на пятки, но уже молча, тоже из последних сил – испуганный волчонок задал хороший темп.

Дверь в хижине открывалась внутрь, оно и понятно, поэтому лежащий у двери волчонок не мог помешать выйти на порог отшельнику, один вид которого сразу отрезвил преследователей. Отшельник произнёс лишь одно слово: «Прочь!». И преследователей как ветром сдуло.

Отшельник отнёсся к волчонку, как к любому другому жителю леса: со скупой лаской молча погладив рукой разгорячённую детскую голову. Да и волчонок отнёсся к отшельнику так же, как другие жители леса, с полным доверием, которое как-то само собой родилось в забывшей родительскую ласку детской душе. Он так и проспал всю ночь, свернувшись калачиком в углу хижины на медвежьей шкуре.

Утром, едва рассвело, волчонок, может быть, впервые за последние три года жизни ел пищу, не самим добытую и в большом изобилии. Для животных эта пища была лакомством, но они не были против ещё одного товарища по трапезе.

– Я давно наблюдаю за тобой, – сказал отшельник насытившемуся мальчику, – много злости в тебе, виной тому твой страх.

– Но я никого не боюсь! – воскликнул сразу ощетинившийся мальчик. – Это остальные дети деревни боятся меня.

– Смелому человеку не нужно постоянно доказывать всем, что он смелый, если он действительно смел, а ты ещё и глуп, если споришь со мной.

Что-то появилось в глазах отшельника при этих словах, и хотя сами слова были произнесены спокойным и тихим голосом, одного взгляда этих глаз хватило, чтобы у волчонка полностью пропало желание перечить.

– Только хорошо познавший страх может быть по-настоящему смелым, научившись побеждать его, а ты знаешь, что такое страх, и это уже хорошо. А то, что ты, сломя голову, лезешь в драку с каждым своим обидчиком, показывает не смелость твою, а гордыню и безрассудство.

Отшельник разговаривал с волчонком как с равным себе взрослым человеком, видимо, нисколько не сомневаясь, что будет понят. И впоследствии ни разу не изменил этой манере в общении.

– Я научу тебя быть по-настоящему смелым. Если ты хочешь, то останешься жить здесь и будешь беспрекословно выполнять всё, что я тебе скажу, если не хочешь, уходи и живи со своим страхом дальше. По утрам можешь приходить есть, животные приняли тебя, они чувствуют твой страх, потому что сами всегда живут с ним.

Десятилетний мальчик принял решение. Он интуитивно чувствовал правоту отшельника, да и больше не мог жить в постоянном страхе за то, что кто-то его посчитает трусом.

Томарсин

Очень скоро в деревне все узнали, что у отшельника появился ученик. Одного этого хватило, чтобы у сверстников волчонка пропало желание задевать его, тем более что сам он стал тише воды, если и пройдёт по деревне, выполняя поручение отшельника, то и глаз ни на кого не поднимет.

Но со временем жители деревни стали чувствовать скрытую силу в постепенно мужавшем отроке, и невольно стали испытывать крепнувшее уважение к нему.

Так минуло четыре года. Из худого и маленького мальчика – кости да дублёная кожа – к четырнадцати годам вырос крепкий мускулистый отрок, внешне мало чем уступающий самым сильным мужчинам деревни.

В деревне дети взрослели быстро, потому что начинали помогать старшим в работе по хозяйству по мере сил. Как правило, к четырнадцати годам беззаботные детские игры заканчивались. Им на смену приходил труд.

Но у отшельника хозяйства не было. Уборка хижины да сбор лечебных трав – вот вся работа, которую он выполнял, и помощи в этом не требовал. Свободного от этих дел времени у него было много, а у воспитанника и того больше. Но праздности и безделья отшельник не позволял ни себе, ни волчонку. Правда, за четыре года его воспитанник успел забыть это прозвище. После того, как он принял решение остаться у отшельника, он больше не слышал этого слова в отношении себя. Жители деревни перестали его так звать и вспомнили имя – Асато. А потом дали другое имя – Томаришин – обретший дух, за безмятежное спокойствие, прочно посилившееся в глазах. Не сразу, где-то через год жизни у отшельника.

Четыре года были наполнены до предела физическими упражнениями, которыми отшельник постоянно, с первого дня жизни мальчика у него, заставлял заниматься. А длинными вечерами, после вечерней трапезы, отшельник просвещал мальчика, не спеша передавая ему свои знания. Оказалось, ученик обладал цепким умом и прекрасной памятью, ему не требовалось ничего повторять дважды. И схватывал он всё на лету. Слова отшельника, подобно резьбе по камню, навсегда запечатлялись в его голове. И со временем в спокойных глазах прочно поселилось знание, а потом в них начал проблёскивать недюжинный ум.

Физические упражнения отшельник также придумывал сам, ставя перед учеником определённые задачи, которые тот обязан был научиться выполнять. Началось с довольно простых упражнений: подтягивания, отжимы, приседания, кувырки, прыжки вперёд и вверх и тому подобное. Только ограничений не было. Например, научился подтягиваться десять раз, увеличивай до двадцати, потом до тридцати, и так во всём, то есть постоянное стремление к совершенству.

Были и более сложные упражнения, о которых нормальный человек и подумать не мог. И не только физические. Упражнения на дыхание, концентрацию, реакцию, координацию, и многие другие.

Через четыре года постоянных занятий Томарсин – так произносил его имя отшельник, стал более чем развит физически. Он мог бегать, как лань, лазать по деревьям, как обезьяна, прыгать, как леопард, и помимо этого умел много такого, что ни одному животному и не снилось. Например, отжиматься от пола сразу начал на кулаках, сначала на двух руках, а потом и на одной. А когда кулаки окрепли, начал учиться отжиматься на кулаках в стойке вверх ногами, также сначала на двух, а потом и на одной руке. То же самое он научился делать и на пальцах.

Одновременно с выполнением упражнений по укреплению ударных частей рук, Томарсин учился наносить ими удары, сначала по воздуху, потом по кожаному мешку, набитому всякой всячиной. С каждым годом твёрдость набивки мешка возрастала, от обыкновенного тряпья вначале до обрезков кошмы через четыре года.

Пришло время, когда отшельник повесил на дерево мешок, набитый песком. К тому времени его ученик имел длинные эластичные сухие мышцы, мгновенную реакцию и достаточно твёрдые кулаки. И мешок с песком ему не показался таким уж твёрдым. Он мог спокойно наносить по нему удары руками, и не только рубящие, но и прямые, стараясь пробить мешок насквозь, как учил учитель.

– Удар нужно наносить не по поверхности предмета, а во внутрь, – постоянно повторял отшельник, – но для этого надо иметь твёрдые ударные части и крепкие мышцы, кости и суставы. А при прямом ударе рукой, чтобы проникнуть глубоко, нужно иметь ещё и железное запястье.

– Зачем ты меня всему этому учишь? – спросил отшельника Томарсин, очередной раз сильно ударив по мешку. – Ты ведь мне категорически запретил драться?

– А ты вспомни наш первый разговор. Я учу тебя быть по-настоящему смелым, учу побеждать себя. Это главное. Другого победить легко, сумей победить себя, вот это куда сложнее.

– А разве я ещё не научился за четыре года?

– Пока была только подготовка, настоящая работа нас ждёт впереди, мы лишь подошли к этому, – спокойно, тихим голосом, как будто сомневаясь в собственных словах, ответил на вопрос отшельник.

– Подготовка? Разве я не всему научился, есть что-то, что я ещё не умею?! – воскликнул Томарсин.

– Пришло время обучить тебя защите. Умение защитить себя – едва ли не самое главное в бою.

– Не понимаю. Ты мне запрещаешь драться с кем-либо, кроме себя самого. А как я себя смогу победить, обучаясь защите? – решил слегка съязвить Томарсин по поводу последнего ответа отшельника на свой вопрос, их отношения вполне позволяли. – Ты будешь учить меня защите от себя самого?

– И этому тоже, – улыбнувшись шутке воспитанника, сказал отшельник, и с этими словами сильно ткнул пальцами правой руки в его живот.

Не сразу пришёл в себя Томарсин от неожиданного удара, а когда пришёл, то уставился на Отшельника округлившимися от удивления глазами с немым вопросом. Голос ещё не вернулся к нему.

– Вот и всё твоё умение, – ответил на немой вопрос отшельник. – Теперь ты понял, что главное – уметь защитить себя, без этого всё остальное тщетно.

– Понятно, – хриплым голосом выдавил из себя Томарсин, – я должен был отбить твой удар или отскочить в сторону. Ударь меня ещё раз, я сумею защититься.

Отшельник не дал просить себя дважды, а молча ткнул ещё раз правой рукой в живот Томарсина. Однако Томарсин успел ударом двумя руками сверху вниз остановить правую руку отшельника и тут же получил затрещину по голове левой рукой, повергшую его наземь. Удар был не очень сильный, и вызвал больше обиду, чем боль.

– Мы так не договаривались! – воскликнул Томарсин, вскочив на ноги. – Я ведь защищал только живот.

– Мы ни о чём не договаривались, тем более о защите живота. Ты разве забыл, что сам попросил меня ударить? – ответил отшельник. – А защищать живот руками нельзя, он сам должен себя защищать. Будешь защищать живот, потеряешь голову, что я и показал тебе. Тело имеет броню – мышцы, нужно только довести их до нужного состояния, чем мы с тобой теперь и займёмся.

– Понятно, – сказал Томарсин.

Хотя ничего понятно не было. Сильно болел живот после удара отшельника. Он плохо представлял, как живот будет сам себя защищать от ударов, потому что был уверен, что ещё один такой же удар он просто не переживёт.

Отшельник прекрасно видел состояние Томарсина, читал сомнение в глазах и чувствовал боль, но ничем не выдал себя.

«Когда-то надо взрослеть, сынок, – подумал он, – пришло время твоё». А вслух сказал:

– Терпение – в этом залог успеха. Терпение – постоянный спутник на твоём пути, много тебе его понадобится. Возьми мазь от ушибов, ты знаешь где, вотри в живот там, где болит. Да много не бери, не для тебя делалась, – уже ворчливо закончил отшельник.

Наступили для Томарсина «черные» дни. Бегать по деревьям, ходить колесом по поляне или на кулаках кверху ногами давно для него стало удовольствием, а не нагрузкой. Впрочем, как и многие другие упражнения, выполнить которые любой житель деревни и в мыслях не мог бы себе позволить. Скажи любому нормальному человеку, что можно отжиматься, стоя на кулаке одной руки ногами вверх, он никогда не поверит. А это не самое трудное, что ежедневно приходилось делать Томарсину, и что давно переросло для него из нагрузки в удовольствие.

Но теперь не только он отрабатывал удары на мешке с песком или на стволах вековых деревьев, но и его тело стало предметом получения их. Только теперь понял Томарсин, для чего отшельник старательно не один день вырезал своеобразную колотушку, или дубинку. Из сухого берёзового полена толщиной с руку и с его же руку длиной, дубинка имела удобную рукоятку с одной стороны, а с другой, на торце, отшельник искусно вырезал кулак. Это его своеобразное оружие сначала стало орудием пытки для Томарсина. Поставит его отшельник в боевую стойку и бьёт дубинкой наотмашь по корпусу и по ногам, приговаривая: «Держи удар, напрягай мышцы навстречу, не давай проникнуть внутрь, терпи, боль уйдёт, броня останется». Томарсин терпел. А что ему оставалось делать?

Справедливости ради надо сказать, что удары отшельника были не настолько сильны, чтобы привести к серьёзным травмам. А если и приводили к небольшим ушибам и синякам, то впоследствии он по больному месту старался не бить, пока не заживёт.

И действительно, не сразу, постепенно, боль начала уходить, хотя сила ударов возрастала. Томарсин был удивлён, когда осознал это. Он-то думал, что боль будет всегда. Как можно получить удар дубинкой и не почувствовать боль? А слова отшельника о том, что боль уйдёт, он понимал так, что привыкнет к боли, перестанет обращать на неё внимание. Но боль действительно начала уходить. Более того. Зарождалось другое чувство, осознав которое, он ещё больше был удивлён.

Томарсин начал испытывать удовольствие от ударов. Сначала это было скорее психологическое, нежели физическое чувство. Удовольствие от осознания того, что может держать такие сильные удары. А затем это чувство стало просто физическим. Вот только много времени, терпения и труда понадобилось на это.

А пока, как только Томарсин более-менее научился держать удар в неподвижной стойке, отшельник усложнил задачу. Сначала заставил его самого наносить удары в воздух и при этом держать удар. А затем и двигаться, работая руками, и опять же держать удар. Вместе с этими упражнениями на экзекуцию отводился час в день. И вначале не каждый день. Сначала набивочным был каждый пятый день, и так в течение месяца. Потом – каждый четвёртый. Опять же месяц. Потом – каждый третий. И так далее.

И только через четыре месяца отшельник стал каждый день охаживать дубинкой тело и ноги Томарсина. Вот тогда начала уходить боль, а на смену пришло чувство удовлетворения, а затем и удовольствия от ударов. Всё это время Томаршин получал удары цилиндрической частью дубинки. И когда окончательно перестал бояться её, то осмелился спросить отшельника о том, зачем тот вырезал на торце дубинки кулак.

– Скоро узнаешь, – услышал он окрашенный весёлой иронией ответ, – я ждал, когда ты спросишь об этом, значит, пришло время и для этого моего изобретения.

Впоследствии Томарсин не раз пожалел о том, что своим вопросом поторопил события.

А однажды он вспомнил, насколько наивным был, когда в самом начале экзекуций спросил отшельника, почему они начали набивать его тело только сейчас, а не с первого дня тренировок. Начни они раньше, он бы раньше привык терпеть боль. Да и в детстве он меньше обращал внимания на ушибы, и даже падая с деревьев, практически не получал травм и не мог вспомнить, чтобы испытывал сильную боль от них.

Отшельник, как всегда, серьёзно выслушал Томарсина и постарался достаточно ясно ответить на вопрос:

– Дети, как правило, меньше чувствуют боль, нежели взрослые. Особенно если ребёнок увлечён чем-то, например игрой, он не обратит внимание на падение или удар, от которых взрослый человек запросто может получить серьёзное увечье. Об этом ты говоришь, это помнишь. А бой – удел взрослых, а не детей. Поэтому взрослому человеку, а не ребёнку, необходимо уметь держать удар. При этом не забывай, что набиваются мышцы, а для этого их, как минимум, надо иметь. И не просто мышцы. А достаточно тренированные, упругие и эластичные одновременно. К набивке надо быть хорошо подготовленным, и не только физически. Надо ещё и уметь терпеть, и не только боль, и быть готовым к этому. Да и потом, детское тело ещё не сформировано, и сильные удары ему противопоказаны. Детям – детские игры, а взрослым – взрослые, так уж устроен мир, и не нам с тобой его менять. Мне и так пришлось претерпеть большие сомнения, начинать тебе набивку или нет. И я сейчас ещё не до конца избавился от них.

При очередной ежедневной работе с мешком, Томарсин наконец испытал на себе изобретение отшельника. Он самозабвенно колотил мешок руками и ногами. Кстати, ударам ногами юношу никто не учил. В своё время, не умея сильно ударить рукой, он усвоил, что пинок ногой в нижнюю часть живота, если ударить быстро и неожиданно, очень хорошо помогал в уличной драке. И сейчас, когда отшельник научил его правильно применять кулаки, Томарсин не отказался от ног, чередуя удары руками и ногами. Отшельник молчал, не запрещая ему этого, но и не показывая одобрения. Томарсин работал, а отшельник встал по другую сторону мешка, вооружившись своей дубинкой. Во время очередного удара по мешку он ткнул Томарсина торцом дубинки в живот. На торце, как известно, был вырезан кулак. От неожиданного и довольно сильного удара Томарсин оказался на полу, скуля от боли.

– За что, учитель? – с трудом выдавил он из себя.

– Я сколько раз говорил тебе, зачем тебе ноги, зачем тебе тело. Так ты меня слушаешь?!

Отшельник говорил спокойно, тихим голосом, но Томарсину показалось, что он слышит рокочущие раскаты грома из грозовой тучи, появившейся у него над головой, и ему захотелось втянуть голову в плечи.

– Ты лежишь, один удар вышиб из тебя дух. Четыре с половиной года впустую, и из них почти полгода набивки туда же. И всё потому, что мои слова прошли мимо твоих ушей. Я разве не говорил тебе, что ноги – это твоя основа, фундамент. Работая руками, никогда не выпрямляй колен и не отрывай пяток, стопа плотно прижата к полу, бёдра напряжены и держат удар. Нет основы – нет силы в ударе. А тело, помимо того, ещё и должно быть тебе защитой, держать и твой и чужой удар. Почему ты лежишь? Ноги не удержали моего лёгкого толчка. Почему ты дышишь с трудом? Тело не удержало моего лёгкого тычка. А что ты будешь делать в бою? Много ещё тебе нужно работать, и чем раньше ты поймёшь это, тем лучше.

– Я всё понял, учитель! – воскликнул Томарсин, вскакивая на ноги.

– А это мы ещё посмотрим.

Мешок, с которым работал Томарсин, был достаточно тяжёл. Он висел на толстой ветке векового дуба на достаточном расстоянии от ствола.

К тому времени пятнадцатилетний отрок ростом не уступал отшельнику. А что касается физического развития, то все жители деревни были уверены, что Томарсин не слабее местного кузнеца, признанного силача в округе. И не только внешний вид атлетически сложенного парня вызывал эту уверенность. Что-то было в глазах его такое, что напрочь отбивало желание меряться с ним силой. Что-то сродни непоколебимости гранитного утёса таилось в них. А уж до чего был весёлым человеком кузнец, любивший пошутить. Донесут ему злые языки, что кто-то хвастался своей силой. Встретит хвастуна в людном месте кузнец и замкнёт на его шее заранее приготовленное кольцо из металлического прутка дюймового диаметра. Так и ходит потом «силач» с ошейником на шее, пока не смилостивится над ним кузнец.

Понятное дело, что у Томарсина было достаточное количество «доброжелателей», помнящих былые обиды. Кто словом, а кто и деньгами, пытались они уговорить кузнеца сыграть над Томарсином свою любимую шутку. Да и ошейник давно лежал без дела. Желающих хвастаться силой давно не было. В общем, уломали кузнеца. Тем более что плохо вязалось смиренное, почти монашеское выражение лица Томарсина с мощной фигурой атлета. Может быть, именно это смирение, а не уговоры, в итоге и сыграло основную роль в его решении. Имея буйную натуру, кузнец не понимал и не любил смирения.

Вышел кузнец навстречу Томарсину. Но как-то нехотя, без былого задора. Вроде как переступая через себя. Заглянул в глаза отроку. Крякнул, махнул рукой, повернулся и ушёл в свою кузницу. К большой досаде наблюдавших за ним «доброжелателей». Лучшего признания силы Томарсина трудно было придумать.

Томарсин стал стараться бить мешок как можно сильнее, прочно упираясь в землю обеими ногами. Этим он пытался достигнуть двойного эффекта. Не позволять сбить себя с ног, и раскачивать мешок, мешая стоящему с другой его стороны, отшельнику. И странное дело, прав был учитель: чем прочнее он стоял на земле, тем больше силы мог вложить в удар. Хуже обстояли дела с ударами ногами. Наработанные до определённого автоматизма, они порою получались сами собой. А отшельник ловил его, стоящего на одной ноге во время удара. Тело научилось держать удар деревянного кулака, но устоять, не оказаться на полу, никак не получалось.

– Мне что, отказаться от ударов ногами? – спросил учителя Томарсин, очередной раз поднимаясь с земли.

– Тебе решать, я не учил тебя этому. Но если уж бьёшь ногой, то делать это надо очень быстро. Неустойчив стоящий на одной ноге. И кроме скорости, необходимо как можно ниже опускать свой центр тяжести – тандэн, находящийся в середине живота. Есть такая стойка, кошачья, она так и называется – нога кошки. Многие бойцы применяют её в бою. В этой стойке опорой служит одна нога, чтобы освободить для удара другую. Но это низкая стойка, такая же, как стойка всадника. При ударе опорная нога не выпрямляется, тандэн максимально опущен. Как видишь, не ты первый придумал удар ногой. Учись мгновенно опускать тандэн и мгновенно наносить удар. Ну-ка обхвати мешок руками, ниже, ближе к земле, вот так, сидя на корточках. А теперь вставай, поднимая мешок, и бей ногой. Правой, левой, по очереди. Будешь делать это упражнение ежедневно, столько раз, сколько сможешь. Это поможет тебе.

И действительно. Может, упражнение помогло, может, Томарсин научился опускать тандэн и быстро работать ногами, не разгибая колена опорной ноги, но только пришло время, когда перестал он падать от ударов отшельника, научился прочно стоять на ногах и совершенно не замечать удары дубинки по своему телу. При этом сила его ударов значительно возросла. Он втыкал кулаки в мешок с такой силой, что, казалось, дай ему волю – пробьёт мешок насквозь. И уже отшельник, работая дубинкой, уставал не меньше своего ученика, нанося удары также в полную силу, и удовлетворение появилось в его глазах. Но, как оказалось, испытания далеко не кончились.

Очередной раз самозабвенно колотя мешок и не обращая внимания на удары дубинкой по своему телу, Томарсин вдруг получил удар деревянным кулаком в лицо и опять оказался на полу.

– Мы так не договаривались! – в сердцах воскликнул он.

– Мы ни о чём не договаривались с тобой, – услышал он насмешливый скрипучий голос. – Разве я не говорил тебе: всегда помнить о своей голове? Для этого прежде всего тебе даны руки. Прежде всего защита, потом контратака, вот схема работы твоей. Тело защищает себя само, а голову защищают руки. Я устал повторять тебе это. Не увлекайся ударами, всегда помни о голове. Ну да ничего, теперь я не дам тебе об этом забыть.

Пришлось Томарсину изменить схему работы с мешком, потому что удары дубинки отшельника стали просто непредсказуемы. То в голову, то в пах летел деревянный кулак, чередуя атаки с ударами в корпус и по ногам в полную силу. Но очень скоро Томарсин усвоил нужную манеру боя. Оказалось, что если не думать о защите тела и не обращать внимания на удары по нему, то остального добиться легко, главное работать только в контратаке, отвечая ударом на удар, при этом одна из рук всегда готова отразить удар в голову. В общем, пришло время, когда при всём своём старании отшельник не мог отправить Томарсина на пол, как ни старался. Но неутомимый в изобретательстве, он уже готовил новое испытание.

В свободное от занятий и врачевания время отшельник шил и набивал песком небольшие мешочки круглой формы, килограммов по пять, по семь каждый. Всего он изготовил двадцать мешочков. Затем отшельник позаимствовал у деревьев ветки нужной толщины и длины, но не больше одной ветки у одного дерева, чтобы не наносить большого вреда. Из этих веток отшельник изготовил катапульты, закопав один конец ветки в землю и пригнув к земле второй конец. В специальной корзинке на конце ветки покоился мешочек с песком, а тонкая нить удерживала его. Стоило порвать нить, своеобразный снаряд стремительно летел, пересекая определённое место на определённой высоте. Катапульты были расположены вдоль одной линии на расстоянии метра друг от друга по двум её сторонам. Не один день потратил отшельник на то, чтобы добиться известной только ему траектории полёта каждого снаряда.

– Эти снаряды предназначены для меня? – спросил его любопытный ученик.

– Придёт время, узнаешь, – услышал он в ответ.

Отшельник не спешил. Он всё делал не спеша. «Куда спешить, впереди ещё вся жизнь», – была его любимая поговорка. Всё-таки время очередного испытания для Томарсина наступило.

Средняя линия между двумя рядами катапульт упиралась в корабельную сосну, высоко над землёй поднявшую свою крону.

– Становись спиной к сосне, – сказал Томарсину отшельник, взяв в руки тяжёлый лук. Колчан со стрелами висел у него за спиной.

– Твоя задача двигаться только вперёд, на один шаг после каждого снаряда. Ты видишь, здесь двадцать снарядов, значит, пройти тебе надо всего двадцать шагов. Вот и вся задача. Начали, – сказал он, доставая из-за плеча первую стрелу.

Стрелял из лука отшельник отменно. Не было цели, которую он не поразил бы с первого раза на расстоянии полёта стрелы. При этом практически не целясь. Да и как можно прицелится, например, в брошенное вверх райское яблочко на расстоянии пятидесяти метров. Но отшельник не знал, что такое промах. Томарсин спросил однажды, как ему удаётся посылать стрелу всегда именно туда, куда он хочет.

– Я делаю именно то, что ты сказал – посылаю стрелу туда, куда хочу, – ответил ему отшельник. – Но для этого надо мысленно соединиться с целью и прочно привязать к ней наконечник стрелы, тогда промаха не будет, стреле просто некуда деться, кроме как лететь в цель.

– Но как научиться этому? – спросил Томарсин.

– Не знаю, может быть так же, как ты научился ходить. Делать дело, пока не научишься. Только так можно узнать, сможешь ли ты в чём-то достичь совершенства.

– Но для этого, наверное, надо ещё иметь талант, – сказал Томарсин.

– Наверное. Но любой самый длинный путь начинается с первого шага, иначе не узнаешь, на что ты способен.

Первая нить была перебита стрелой, и первый семикилограммовый снаряд с неожиданно большой скоростью врезался Томарсину в грудь. Он не сделал даже попытки защититься от него, а только мысленно охнул, подумав: «Как сильно! Из какого дерева он делает катапульты?». Но отвлекаться не стоило, так как за первым летел следующий снаряд, но уже в голову. Отшельник выпускал стрелы одну за другой с поразительной быстротой.

Согласно поставленной перед ним задаче, Томарсину нужно было делать шаг вперёд после каждого удара, и при этом успевать защищать голову в нужный момент. Но сделать шаг вперёд после прямого попадания в живот или в грудь кожаного ядра, плотно набитого песком, надо ещё суметь. А испытание было построено так, что, не сделав очередной шаг, он автоматически избегал следующего удара, так как не доходил до точки пересечения с ним.

Но именно в этом и было спасение. Останавливался он непроизвольно и только тогда, когда очередной снаряд выбивал из него дух, а вот следующего удара, способного окончательно добить его, в этом случае уже не было.

В первый день с пятой попытки с трудом сумел Томарсин пройти только семь шагов. Но следующей попытки он уже физически сделать не смог.

К его крайнему удивлению, вместо нареканий он получил скупую похвалу за свои действия.

– Главное, что ты сохранил голову, а тело заживёт. Возьми мазь, ты знаешь, где, вотри в ушибленные места. Да много не трать, не для тебя делалась.

На следующий день отшельник сказал Томарсину:

– Ты неправильно дышишь. Снаряд, поймавший тебя на вдохе, выбивает из тебя дух.

– Но почему, работая с дубинкой, ты не ловил меня на вдохе, хотя легко мог сделать это? – спросил отшельника Томарсин.

– Конечно, и при этом легко мог покалечить твоё ещё не готовое к таким ударам тело. Ты и сейчас-то не готов, по большому счету. Но когда-то же надо начинать. Учись делать быстрый, но глубокий вдох сразу после отражения удара в голову, а удар в живот встречай на выдохе. Конечно, это не панацея. Ударов в голову может долгое время не быть. А дышать надо. Учись делать быстрый и глубокий вдох сразу после выдоха при ударе, но это уже несколько сложнее. Ну да ничего, научишься, какие твои годы. Торопиться некуда. Впереди ещё вся жизнь.

«Ты прав, – подумал Томарсин, – куда спешить? Лишь бы очередной снаряд окончательно не выбил из меня дух».

А вслух сказал:

– Ну, где твой лук? Пойдём учиться дышать.

– Я же тебе сказал, торопиться некуда. Со снарядами пока будешь работать один раз в неделю. А вот учиться дышать ты будешь каждый день, пока не научишься.

– Но ты же с первого дня меня заставлял дышать животом, все действия выполнять на выдохе, и на выдохе напрягать живот. Теперь что, будем учиться дышать по-другому?

– Да нет, дышишь ты правильно, животом. Будешь учиться дышать, не ослабляя мышц живота на вдохе.

– Я понимаю, о чём ты говоришь, учитель. Недавно кузнец очередной раз демонстрировал свою силу. Лёг на спину, а на него положили платформу из досок, на которую встали десять мужчин деревни, и не самых мелких. А он лежал себе и спокойно дышал, будто под простым одеялом.

– Нет, ты ошибаешься, кузнец демонстрировал всего лишь мощную грудную клетку и умение дышать животом. Ты и сейчас спокойно можешь повторить этот подвиг. Мы будем учиться другому. Ты сейчас поймёшь, чего я от тебя хочу добиться. Ложись на спину.

Заинтригованный Томарсин не заставил просить себя дважды, упав на спину там, где стоял.

– Хорошо лежишь, – с усмешкой сказал отшельник, – сейчас будешь учиться дышать животом, – продолжил он, встав двумя ногами ему на живот.

А отшельник был мужчина не маленький. Томарсину пришлось капитально напрячь мышцы, живота, чтобы удержать его.

– Так ты говоришь, десять мужчин, таких как я? И долго же он их держал? – услышал Томарсин скрипучий голос, прозвучавший с большой издёвкой.

Томарсин хорошо понимал, над кем издевается учитель, только ответить не мог. Он задыхался, так как не мог сделать вдох, не расслабив мышц живота, а расслабить их тоже не мог, опасаясь, что отшельник раздавит его.

– Вот этому тебе предстоит научиться, – борясь с удушьем, услышал он.

– Ты издеваешься надо мной?! – с большим недоверием в голосе воскликнул Томарсин, когда отшельник соизволил слезть с него. – Как можно дышать при напряжённом животе?

– Очень даже можно, и ты будешь уметь это делать. Но чтобы ты поверил, придётся мне, старику, лечь на землю.

Сказал и сделал, для виду кряхтя.

– Становись мне на живот, смелее, не раздавишь, – сказал отшельник, видя нерешительность в глазах Томарсина. – Ты не такой уж большой, каким сам себе кажешься, – продолжил он под скрипучий смешок.

Томарсин встал двумя ногами на живот отшельнику, готовый в любой момент соскочить на землю. Но он зря опасался. Отшельник спокойно лежал, пряча улыбку в седых усах. Более того, он демонстративно положил руки под голову и начал что-то напевать, продолжая улыбаться. Томарсин, чувствуя твердокаменную неподвижную опору под своими ногами, вынужден был признать, что отшельник, несмотря ни на что, продолжает спокойно дышать, при этом его грудь оставалась неподвижной.

– Как ты это делаешь, учитель!? – воскликнул Томарсин.

– Так же, как ты будешь делать это. Человек может сделать всё, но при одном условии: если поверит. Сомнение – самый большой враг твой. Запомни. А чтобы победить этого врага не только сейчас, но и в любом другом случае, вспомни, зачем твой старый учитель лёг на землю.

Томарсин учился дышать, и раз в неделю выходил на полосу препятствий, как он окрестил изобретение отшельника, проходя с каждым разом всё дольше и делая больше шагов. Настало время и для двадцатого шага, и даже мазь не понадобилась, правда, через три месяца еженедельного штурма. А ещё через месяц он научился проходить полосу препятствий, что называется, играючи, и к тому времени отшельник мог станцевать у него на животе.

Каждая лекарственная трава имела свой день сбора, когда набирала максимальную силу. Но была травка, которая только раз за четыре года приобретала чудодейственную лекарственную мощь, оставаясь просто травой всё остальное время. Один день и только в високосный год. Буквально единицы людей знали или когда-либо слышали об этой траве, а использовали её и того меньше. Отшельник показал Томарсину высушенный цветок и рассказал место, где его надо искать.

– Тебе придётся побегать завтра от восхода и до заката. Чувствую я, что скоро эта трава нам очень будет нужна. Собери, сколько сможешь.

– Почему ты мне раньше ничего не говорил о ней? – спросил отшельника Томарсин. – И от чего она лечит?

– Ты ещё много чего не знаешь. Придёт время, узнаешь и это, – ответил отшельник на оба его вопроса, на самом деле ничего не сказав.

– А почему ты не идёшь со мной, раз это такая нужная трава? – спросил отшельника Томарсин.

– Эта трава понадобится тебе, ты и должен собирать её. А у меня завтра есть дело.

Томарсин ушёл, едва посветлел восток. Отшельник тоже не спал, а чуть рассвело, вышел на полосу препятствий. Ему тоже предстояла большая работа в этот день. Весь день он потратил на то, что перевязывал корзинки катапульт, в которые клались снаряды, где-то удлиняя, а где-то укорачивая верёвки, которыми они крепились к концам катапульт. Внешне всё выглядело как прежде. Хотя на самом деле отшельник перестроил весь инструмент.

Голодный, но довольный Томарсин вернулся в глубоких сумерках. Он сумел набрать цветов даже немного больше, чем просил отшельник.

– Так ты мне скажешь, от чего лечат эти цветы? – опять задал он вопрос отшельнику, надеясь на благосклонность в благодарность за старания.

– Скоро сам узнаешь, – услышал он в ответ.

На следующий день отшельник был занят приготовлением лекарства из принесённых цветов. Дело хлопотное, требующее большого внимания. Томарсин отдыхал. Весь прошлый день он провёл на ногах. Не ел и не пил. Ни разу не присел даже. Не до того было. Первый час сбора цветов показал ему, что удовлетворить просьбу отшельника очень непросто. Только идеальная физическая подготовка позволила сделать то, что он сделал. Никому другому это было бы не по силам. Поэтому Томарсин отдыхал, не мешая кропотливому труду отшельника.

Отшельник тщательно измельчил принесённые цветы, перетёр в однородную массу. И эту массу долго варил. Затем опять перетирал через мелкое сито, и опять варил, выпаривая лишнюю влагу. В итоге результатом дневного труда стало три ложки густой как дёготь, резко пахнущей массы, которую он аккуратно переложил в маленькую керамическую баночку с притёртой пробкой. Когда Томарсин увидел, сколько получилось лекарства из принесённой им торбы цветов, он только молча покачал головой, понимая, почему отшельник поставил перед ним непосильную для любого другого человека задачу.

– Ну как, отдохнул? – проскрипел отшельник, усаживаясь на землю, прислонив усталую спину к стволу дерева. – Завтра пойдёшь на полосу препятствий.

– С удовольствием, – ответил Томарсин.

Последний раз он прошёл полосу препятствий, что называется, на одном дыхании, и ещё помнил полученное удовольствие, считая, что законно заслужил его. Но он и не догадывался, какое испытание очередной раз ему подготовил неугомонный учитель.

Утром Томарсин не счесть который раз прислонился спиной к стволу стартового дерева, ожидая звона тетивы, как команды к первому шагу. Отшельник не заставил себя долго ждать, поднял лук и спустил тетиву. Первые пять шагов всё шло как всегда. Томарсин уверено начал бой с летящими в него снарядами, автоматически отклоняя летящие в голову, не забывая сделать вдох и принимая удары в корпус на выдохе. Но после пятого снаряда всё вдруг резко поменялось.

За четыре месяца Томарсин успел досконально изучить полосу препятствий и прекрасно знал направление полёта каждого снаряда. Но сейчас вместо ожидаемой атаки в живот Томарсин получил удар снаряда в голову и едва успел отклониться, от неожиданности забыв сделать вдох. Следующий снаряд попал туда, куда должен был попасть предыдущий, и выбил из Томарсина остатки воздуха. Едва успев сделать шаг, Томарсин опять получил удар в живот, к которому совершенно не был готов, а потом ещё один туда же, не завершив следующий шаг. А так как запаса воздуха в лёгких совсем не осталось, он хотел схитрить и сделать вдох во время движения, когда и поймал снаряд, едва выдержав. К тому времени он уже догадался, какую ловушку приготовил Отшельник, а ещё понял, что совершенно не готов к этому.

Томарсин не успел сделать очередной шаг, как получил удар в грудь, потом опять в живот, потом в голову, который отразил буквально в последний момент. Снаряды летели один за другим почти без промежутков. Отшельник выпускал стрелы с поразительной скоростью, настигая снарядами неподвижно стоящего Томарсина. Очередной удар в живот он опять принял на вдохе уже сознательно, не расслабляя живот, наука отшельника не прошла даром. И следующий за ним снаряд, летящий в голову, тоже успел отразить, а вот ещё один уже не успел.

Два снаряда, как оказалось, летели один за другим без разрыва, буквально подталкивая один другого, и второй достиг цели. Для этого две стрелы должны были быть выпущены с непостижимой скоростью, и отшельник сумел это. А не ожидающий такого Томарсин защититься от второго снаряда не успел, не был готов. Семикилограммовый мешок со страшной силой врезался в голову Томарсина, и свет для него померк надолго. Пятнадцатый снаряд стал для него роковым, при этом Томарсин не успел сделать и девяти шагов.

Пришёл в себя Томарсин лишь на третий день после прохождения роковой полосы препятствий. Он лежал на тахте в хижине отшельника, где обычно спал, когда погода не позволяла спать под открытым небом. Возле изголовья сидел отшельник и внимательно смотрел в начинающие обретать осмысленность глаза. Встретившись с колючим взглядом, Томарсин хотел сесть, но лишь с трудом оторвал голову от подушки и опять уронил. От усилия у него потемнело в глазах.

– Лежи, лежи, вояка, с возвращением тебя, – услышал он скрипучий и на удивление довольный голос, – недельку придётся полежать, немощь твоя пройдёт, собранные тобой цветочки помогут, а вот наука останется, надеюсь, навсегда.

А Томарсин подумал: «Вот как ты ответил на мой вопрос о предназначении цветов».

Три ложки лекарства были разделены на двадцать одну микроскопическую дозу, которую Томарсин принимал три раза в день. Уже на второй день приёма лекарства головокружение прошло и, в принципе, он способен был встать, но отшельник запретил ему и думать об этом.

– Неделю будешь лежать, даже садиться запрещаю. Я буду тебе сиделкой и медсестрой, – ответил он на немой вопрос. – Мы устраним последствия травмы, а она у тебя очень серьёзная, внутри головы скопилась жидкость от удара, мозг ушиблен и повреждён. Но это мы устраним, лекарство поможет. Оно уже действует так, как надо. Твой организм правильно откликнулся. Не мешай ему и себе. И более того, я надеюсь, лекарство поможет укрепить сосуды твоего мозга, сделать их более крепкими и эластичными, чем были. И от разговоров воздержись пока, я скажу, когда можно говорить. Лежи и думай, как ты докатился до жизни такой, – со скрипучим смешком закончил речь отшельник.

Так много слов сразу от него можно было услышать нечасто, вернее, это случилось впервые на памяти Томарсина. И одного этого было достаточно, чтобы отнестись к словам достаточно серьёзно. Но при этом было что-то ещё, какая-то неповторимая интонация голоса, как будто столкнулся с чудом человек, видит, а сам ещё не до конца верит.

На пятый день приёма лекарства запрет на разговоры был снят. Томарсин чувствовал себя совершенно здоровым и не преминул сразу сказать об этом.

– Это хорошо, так и должно быть. Ты чувствуешь себя таким, каким был до травмы. Но этого мало. Я хочу, чтобы ты стал крепче, чем был, всё говорит о том, что дело идёт к тому. Лекарство и твой организм нашли общий язык, давай не будем мешать им завершить начатое. Потерпишь ещё два дня.

Ответом на слова был горестный вздох.

– Но скажи мне, учитель, когда я очнулся, мне не показалось, что ты поздравлял меня с возвращением? Откуда?

– Оттуда, откуда ты думаешь, – опять услышал он скрипучий смешок, – с того света. Но на эту тему я запрещаю тебе говорить, пока окончательно не поправишься.

Наконец, минуло девять дней со дня роковой полосы препятствий. Томарсину разрешено было встать, и, что самое странное, он не чувствовал никакой слабости, будто и не прошло девяти дней бездействия. Видя недоумение на его лице, отшельник сказал:

– Ты ожидал, что твои мышцы потеряют былую форму за девять дней? Но тело управляется головой. Хилый человек теряет разум, и пятеро силачей с ним совладать не могут. Мы поправили твою голову, и можешь считать, что твоё тело стало на порядок лучше.

– А почему ты не стал давать мне лекарство сразу после травмы, а дал только через два дня, когда я пришёл в себя?

– Некому было давать, тело твоё находилось здесь, а сам ты, душа твоя, между небом и землёй, а лекарство лечит мозг, а не тело. Я ждал, когда ты вернёшься, когда Он сделает выбор.

– Так ты чуть не отправил меня на тот свет! – воскликнул Томарсин, но не было в его голосе осуждения.

– Что я, всё в руках Божьих, и тебе никогда не надо забывать об этом. Всё остальное гордыня. Я лишь поставил тебя на грань, а решал Он. И потом твой организм должен был сделать выбор, бороться или нет, иначе никакое лекарство не дало бы проку. А самое главное, надеюсь, ты сделал правильный вывод из случившегося.

– Всегда быть собранным и готовым к неожиданности, особенно если дорога хожена сто раз и известна до последней кочки, – сказал Томарсин. – У меня было время подумать, пока ты не разрешил мне говорить.

– Молодец, но это ещё не всё.

– Всегда думать о защите головы, и особенно когда тело работает на грани возможного, – закончил Томарсин.

– Надеюсь, достаточно глубоко в тебя вошла наука.

– Твоя наука если теперь и покинет меня, то только вместе с жизнью. И я бы хотел вновь попробовать пройти эту полосу препятствий.

– И не только эту. И не один раз. Пока не научишься с первого раза уверенно проходить каждую новую полосу препятствий.

Прошло ещё три месяца, и Томарсин добился этого. Семь раз подряд, через день, он выходил на перестроенную отшельником полосу препятствий и уверенно проходил её, как ни старался отшельник проявлять чудеса изобретательности.

Выйдя на поляну и видя очередную полосу препятствий, Томарсин сказал отшельнику:

– Я думаю, что сделал всё, что ты хотел, эта полоса препятствий уже ничего не изменит.

– Как ты себя чувствуешь, сынок? – неожиданно для него спросил отшельник.

Что-то в интонации, с которой был задан вопрос, насторожило Томарсина.

– Полным сил, мне кажется, я готов ко всему, я теперь всё смогу, спасибо тебе, отец.

«Спасибо, что вспомнил обо мне», – отметил отшельник, а вслух сказал:

– Рано благодарить, подойди ко мне. Готов ко всему, говоришь, сможешь всё, говоришь? Это мы сейчас посмотрим.

Только сейчас Томарсин увидел лоскут чёрной ткани в руках отшельника.

– Повернись спиной, – сказал он и завязал глаза Томарсину, – дорога не кончается, пока ноги способны идти. Иди на исходную.

– Я должен пройти полосу препятствий с завязанными глазами? – спросил Томарсин.

– Должен. Но ты так и проходил её, вспомни, нужны ли были тебе глаза? Интуиция быстрее взгляда, а если её нет, глаза не помогут. Доверься себе, побори страх, или эта полоса препятствий будет для тебя последней. Но я верю в тебя, поверь и ты в себя. Иди на исходную. Ты столько раз проходил этот путь, что ноги сами приведут тебя куда надо, а тело и остальные органы чувств сделают всё, что надо.

По тому, как расслабилась нижняя часть лица Томарсина и разгладились складки на лбу, отшельник понял, что ученик принял решение и готов к испытанию. Он развернулся и твёрдым шагом пошёл к сосне, в начало полосы препятствий, как будто не было повязки на глазах.

«Я уже вижу, что и это испытание ты выдержишь, сынок», – удовлетворённо подумал отшельник…

– Вот теперь всё, сдаюсь! – воскликнул он после того, как Томарсин прошёл полосу препятствий с завязанными глазами, легко, как семь предыдущих, – мою науку ты постиг, я не знаю больше, чему мог бы научить тебя, сынок, – закончил он уже на грустной ноте.

– Как это нечему, а что буду делать я?! – подобно коню, споткнувшемуся на полном скаку, ошарашенно воскликнул Томарсин.

Он только что прошёл полосу препятствий с завязанными глазами, знал, что справился хорошо, и ждал положительной реакции учителя, но не такой.

– Жить, поддерживать форму, а я выполнил то, что обещал тебе: помог победить свой страх.

– А я разве победил его? Мне кажется, страх есть во мне, я много чего боюсь.

– Скажи, а у тебя есть желание кому-то что-то доказывать? – ответил вопросом на вопрос отшельник.

– Что, кому? – искренне удивился Томарсин.

– Ну, ты же самый сильный и ловкий, вдруг кто-то из людей усомнится в этом? – лукаво спросил отшельник.

– Во-первых, я не считаю себя самым сильным и ловким. Ягуар быстрее меня, любая обезьяна лучше лазает по деревьям, а о силе вообще говорить не хочу, – подумав о медведе, сказал Томарсин, – выходит, правильно, если усомнится кто-то.

Искренне звучали эти слова, и отшельник видел это, пряча довольную улыбку в седых усах. Он был рад, что ученик даже не понимает его.

– Так что, полосы препятствий больше не будет? – с сожалением в голосе спросил Томарсин.

– Почему же, будет, раз в неделю, и проходить её будешь с завязанными глазами. Будешь продолжать работать по полной программе, не снижая набранного темпа. Ты ещё слишком молод, твой организм полностью не сформировался. Вернее будет сказать, почти сформировался, – сказал отшельник, окинув Томарсина оценивающим взглядом. «Но именно этого «почти» может и не хватить» – подумал он, а вслух сказал: – Да и мне не помешает попрактиковаться в стрельбе из лука.

– Почти, – повторил за отшельником Томарсин, как будто откликнулся на его мысли, – а потом что?

– Зачем загадывать? Думай о том, что было, а о том, что будет, подумает Бог. Теперь он учитель твой. Я дал тебе всё, но это не окончание твоего пути. Просто теперь ты должен выбирать свой путь сам и принимать решения сам, наедине с самим собой и с Богом. И если ты решишь уйти, я не буду препятствовать твоему выбору. «Хотя все труды мои пропадут зря, – про себя подумал он, – но это вряд ли, ты уже стоишь на своём пути, и выбор этот сделан не тобой».

Задумчив стал Томарсин: если не работает, то сидит или лежит, глядя в небо. И чувствует отшельник, что далеко душа его, а может быть, глубоко ушёл в себя бывший ученик. Отшельник не мешал, скорее, безмолвно поощрял его.

Однажды за вечерней трапезой Томарсин вдруг застыл, не донеся ложку с похлёбкой до рта. Потухшие глаза вдруг вспыхнули ярким светом, как будто на миг рассеяв сгустившийся полумрак.

– Ты тоже чувствуешь? – задал он неожиданный вопрос отшельнику.

– Что?

– Как будто есть кто-то третий, и он пытается пробиться к нам. Я не знаю, что это, или кто, но, чтобы это ни было, злом наполнено оно до краёв.

– Случилось! Раньше, чем мне хотелось бы, я надеялся, что ты станешь достойным его. Да чему быть, того не миновать. Уже хорошо то, что наши с тобой труды не пропали даром. Нет, я не чувствую. Моя душа не настолько чиста, как твоя, да и он идёт не по мою душу.

– Кто он, почему ты ничего не говорил мне раньше?

– Не время было, да и сейчас не время, если бы это зависело от меня. Теперь я вынужден всё рассказать тебе. У нас есть ночь. По преданию тот, кто выходит из болота, появляется на утренней зоре.

Вот что поведал Томарсину отшельник. Он – хранитель круга, и не просто хранитель, а избранный, воспитанник древнейшего на земле монастыря. Из поколения в поколение, из уст в уста очередному хранителю передавалось знание, чтобы перед смертью он передал его следовавшему за ним. Один раз в тысячу лет рождался избранный, тот, который выносил за стены монастыря тысячу лет хранимые знания. На рубеже очередного тысячелетия, по известным только монахам признакам выбирался младенец, который в годовалом возрасте отнимался от родителей и становился избранным.

Всегда каждый избранный был многосторонне талантлив, а вся жизнь его была наполнена всесторонними знаниями, которые поглощал он как губка воду. С юных лет ему открывалось предназначение: найти и воспитать достойного противника тому, кто выходит из болота. Так как избранному, в отличие от других монахов, долгое время предназначалось жить в миру, в программу обучения включались и все знания обо всех мирских соблазнах. А чтобы уметь противостоять им, он должен не только теоретически знакомиться с ними. Поэтому по монашеским меркам душа избранного не чиста, да он и не был монахом, потому что не только вера руководила поступками его, но и богатый жизненный опыт.

Но в тоже время куда лучше он защищён, потому что не стены монастыря и не фанатичная вера щит его. Он сам всё испытал и прекрасно знал, с чем и каким образом надо бороться, чтобы не осквернить злом душу. По наущению первого избранного – основателя монастыря – был поставлен сруб на краю болота.

Откуда принёс своё знание первый избранный, скрыто в веках. Первый избранный был и первым хранителем и первым настоятелем созданного им монастыря. С того времени минуло более десяти тысячелетий, и уже более десяти избранных приходили сюда, обживали древний сруб и воспитывали очередного противника тому, кто выходит из болота. По преданию, тот, что выходит из болота, появлялся один раз в тысячу лет, на рубеже тысячелетий. Он не имел ни определённой формы, ни определённого вида, и каждый раз выглядел по-новому. Не менялась только сущность его – зло.

По преданию, если противника тому, кто выходит из болота, не будет, или противник окажется недостаточно подготовлен и чист, на землю обрушатся беды, которых не знал человек, и существование человечества может оказаться под угрозой. Если противник достоин и чист, тот, кто выходит из болота, удовлетворяется борьбой с ним и опять пропадает в болоте на очередную тысячу лет. Предание также гласит, что однажды одним из избранных будет воспитан противник, достойный того, кто выходит из болота, и тот угомонится в равном бою навсегда, и никогда больше не выйдет из болота.

Молча выслушал Томарсин отшельника, и ещё пять минут ничем не нарушал тишину, обдумывая сказанное.

– Существует ли определённая система подготовки противника тому, кто выходит из болота? – задал он первый вопрос.

– Нет. Каждый избранный выбирает методику подготовки сам, как считает нужным. Как готовили своих учеников мои предшественники, я не знаю. Избранные в монастырь не возвращаются и своим опытом не делятся. Таково условие. Выполнив свою задачу, избранный уходит в мир. Не спрашивай, почему. Так решил первый настоятель монастыря.

– У каждого свой путь, – тихим голосом сказал Томарсин, – по крайней мере, каждый избранный вынужден искать его сам, без подсказки, фактор неожиданности налицо, но, с другой стороны, и опыта никакого нет.

Отшельник ничем не выразил своего отношения к этим словам Томарсина.

Впрочем, Томарсин и не ждал ничего. Он, скорее, сказал эти слова для себя.

– Значит, как победить его, ты не знаешь, это ясно. А что произойдёт со мной, если я проиграю и останусь жив? Умереть – это слишком просто.

– Ты задал вопрос, на который я не знаю ответа. Хотя инструкцию на этот счёт имею. Она не менялась со времени первого избранного и выработана им. Я ничего не хочу скрывать от тебя. Твой выбор должен быть полностью осознанным. Инструкция проста. Если ты останешься жив без боя, в бою или после боя, если ты уклонишься от боя, я должен убить тебя.

После этих слов Томарсин долго смотрел на отшельника ничего не выражающим взглядом, а потом задал очередной вопрос:

– А если победа будет за мной?

– О какой победе ты говоришь! – воскликнул отшельник. – Предание говорит в лучшем случае о достойном бое, а не о победе. Твоя задача вести равный бой, от первого солнечного луча, до последнего, не покидая пределов поляны. С последним лучом заката он уйдёт, и если ты будешь его достоин, он должен уйти навсегда. И дай Бог тебе суметь сделать это. Победа? Да я и не учил тебя этому. – А про себя подумал: «Завтра узнаем, прав ли был я».

– Я помню наш первый разговор, – услышал он голос Томарсина, – ты обещал научить меня быть по-настоящему смелым. Лучшей победы мне и не надо. На всё остальное воля Божья. Кажется, ты сам не так давно говорил об этом. Но если это произойдёт, если мне удастся быть равным ему, что говорит инструкция на этот счёт?

– Ничего. Я думал об этом. Ты дорог мне. Ты часть меня, и иногда мне кажется, большая часть. Знаешь, я думаю, я надеюсь, что в этом случае я просто физически не смогу выполнить инструкцию. Мне кажется, что не родился ещё человек, который сможет одолеть равного тому, кто выходит из болота. Но я всё равно буду вынужден попытаться сделать это.

– А как мы узнаем, достоин я его или нет? Удовлетворён он очередной раз, или ушёл навсегда?

– Не знаю. Но ты сначала выдержи бой, останься жив. Может быть, просто через тысячу лет никто не выйдет из болота.

После этих слов последовали пять минут молчания. Отшельник проанализировал слова свои и ещё раз убедился, что всё сказал правильно и добавить к сказанному ничего не может.

– Спасибо за откровенность, – сказал Томарсин и совершенно неожиданно улыбнулся.

На удивление светлой и беззаботной вышла улыбка.

– Ты всё сделал правильно, и спасибо тебе. Как ты сказал: «Думай о том, что было, а то, что будет, решит Бог». Было светло и радостно, и лучше быть не могло. А будет то, чего мы достойны, но не нам с тобой это решать, мы с тобой уже всё, что могли, сделали. И завтра сделаем всё, что сможем. Давай помолчим до утра. Я ещё раз хочу пережить самое хорошее, что было в жизни моей, и всё это связано с тобой.

А отшельник чувствовал, что от этих слов стало мокрым его лицо. Но он не стыдился своих слёз. Не болью и не безысходностью они вызваны, а безмерной радостью за своего ученика.

Дик

Вечерело. Тени быстро сгущались под высокими кронами деревьев. Такого леса Дику не приходилось видеть. Деревья со стволами в несколько обхватов врастали мощными корнями в землю, а их кроны поднимались, казалось, под облака. Дик попробовал посмотреть вверх, на крону одного из великанов, возле которого стоял в данный момент, и чуть не вывернул шею.

Он не знал, как попал в это сказочное место. В одном был уверен наверняка: в его время на Земле ничего подобного не существует. «Однако скоро станет темно, и одному Богу известно, какие звери могут водиться в таком лесу» – подумал он, невольно поёжившись. Ни тропинки, ни каких-либо других ориентиров в выборе направления движения не было.

Вдруг справа от себя он услышал залихватскую песню, неожиданно хлынувшую из не менее чем пары десятков явно лужёных глоток. Слова песни ему были непонятны, но то, что молодцы, запевшие её, веселы и беззаботны, не вызывало сомнений.

Дик потянул носом воздух, и ему показалось, что со стороны не столь далёких голосов пахнуло запахом костра и жарившейся на огне дичи. Неожиданно он почувствовал, что страшно проголодался.

Посреди лесной поляны догорал костёр, на углях которого целиком жарилась туша большого оленя. Вокруг костра расположилась ватага молодцев, человек двадцать – двадцать пять, во всю глотку горланивших залихватскую песню, в такт мелодии размахивая большими деревянными кружками. То, что в кружках отнюдь не вода, а явно более крепкий напиток, было видно по раскрасневшимся весёлым лицам.

«Весёлая и беспечная компания», – подумал Дик, видя, что его появление на поляне осталось никем не замеченным.

Однако тут же понял, что был неправ, краем глаза заметив движение за своей спиной. Оглянувшись, он увидел ещё одного молодца, бесшумной тенью вышедшего следом за ним из леса и молча стоящего в уплотняющихся сумерках метрах в трёх от него. В руках молодец держал взведённый арбалет.

Сидящий у костра лицом к Дику огромный бородач кивнул безмолвному стражу, не прерывая пения, и махнул рукой с зажатой кружкой. После чего стоящий за спиной Дика парень также бесшумно исчез, словно растворился в сумерках. На самого Дика никто по-прежнему не обращал внимания, как будто его и не было на поляне.

«Меня вроде как не замечают, – подумал Дик, ещё не решив, следует ли обижаться за такой приём, – но, с другой стороны, и не прогоняют от аппетитно пахнущего оленя», – уже весело, с присущей ему беззаботностью подумал он, решив подойти к костру.

Приблизившись к ближайшему отёсанному бревну, служащему бражникам вместо скамеек, он увидел, что сидящий к нему спиной парень неожиданно подвинулся, уплотняя ряд сидящих слева и тем самым освобождая место для Дика, что указывало на его острый слух, заменяющий глаза на затылке. Такой оборот событий Дику пришёлся по душе.

«По крайней мере, меня, похоже, собираются накормить», – подумал Дик, оставляя выяснение происходящего на потом.

Не успев сесть, он ощутил материализовавшуюся из воздуха кружку терпко пахнущего вина руках. Дик пригубил вино, отмечая отменное качество напитка. А затем сделал большой глоток, ощущая растекающееся по телу тепло. После второго глотка он уже был не прочь присоединиться к скорее орущей, нежели поющей компании, вот только незнание языка не позволяло сделать это.

После сытного ужина, испытывая приятную расслабленность от выпитого вина, Дик лежал на спине и разглядывал участок звёздного неба над головой. Сияние огромных звёзд завораживало, и глаза начинали слипаться от непреодолимого сна.

Вдруг резким толчком ясность сознания вернулась. До него неожиданно дошло, что очертания созвездий абсолютно незнакомы. Владеющему всесторонними знаниями Дику астрономия была хорошо известна, и карту звёздного неба он знал наизусть в любом полушарии. Его как будто окатили холодной водой, и хмель на время выветрился из головы. Над ним неземное небо! В прошлый раз, в гостях у соплеменников Ора, он был на Земле. По крайней мере, звёздное небо было земным.

«Куда же меня занесло сейчас? – подумал Дик, – а, впрочем, будем уповать на Бога, да больше и не на кого», – с присущей ему беззаботностью сделал заключение он и сразу провалился в безмятежный сон.

Утро вечера мудренее. Новые знакомые Дика тоже следовали этому правилу. Проснувшись с восходом солнца, Дик с удовольствием отметил ясность ума и тела, что говорило об отменном качестве вчерашнего напитка. В отличие от прошлого вечера, он сразу ощутил живейший интерес к своей особе, но после нескольких вопросов, заданных на абсолютно незнакомом языке, обступившие его лесные жители в недоуменье замолчали, не зная, как дальше быть.

Тогда более опытный и побывавший в подобной ситуации Дик положил правую руку себе на грудь и назвал себя. В скором времени он старался запомнить двадцать четыре новых имён.

После церемонии знакомства огромный бородач по имени Некуо развёл руки в стороны, при этом пожав плечами. Мол, что тут сделаешь. Он попросил мастера Капа с его другом Дувниргом взять опеку над новичком и попробовать обучить языку. Мастера Капа все уважали не столько за мастерство владения посохом – каждый был мастером своего оружия, – но и за ум и знания, почерпнутые от погибшего наставника. А Дувнирг после стычки на поляне стал тенью мастера Капа, всегда прикрывающей тыл.

Была и другая причина в том, чтобы поручить заботу над Диком именно мастеру Капу. Ему и его тени – Дувниргу, временно было запрещено выходить за пределы лагеря. В лагере всегда кто-то находился, помимо них двоих, способный прийти на помощь в случае повторного нападения незнакомцев в масках. Кто это были, пока так и осталось не выясненным. Что само по себе очень странно, учитывая знание леса и его окрестностей лесной братией.

Следопыты прочесали лес вдоль и поперёк, но никаких следов налётчиков не нашли. Незнакомцы появились ниоткуда и ушли в никуда, будто растворившись в воздухе, не оставив следов. Впрочем, так же появился и Дик, что несколько настораживало. Ещё и поэтому мудрый Некуо поручил Дика двум признанным мастерам, лучшим из всей лесной братии.

Обучение новому языку шло быстро и могло идти ещё быстрее, если бы Дик не поставил целью обучить своих учителей своему языку. Он начал догадываться о причинах своей миссии, после появления Ора на Джайлау.

А после того, как Дик стал свидетелем двухчасовой тренировки мастеров, закончившейся поединком на посохах, он пожелал принять участие в их тренировках и баталиях. Дувнирг с мастером Капом сначала опешили, когда до них дошёл смысл просьбы нового знакомого.

По законам лесной братии, каждый в любой момент мог предложить померяться силой в учебном бою с применением личного оружия. Но они не могли поверить, что их подопечный предложил померяться силой с вооружённым мастером Капом, не имея оружия, с пустыми руками.

Мастер Кап сначала наотрез отказался участвовать в затее, посчитав, что-либо он не понимает, чего на самом деле хочет незнакомец, либо незнакомец сошёл с ума, а калечить сумасшедшего не в его правилах. Он стоял, опираясь на посох, и с улыбкой качал головой из стороны в сторону, глядя на Дика, как на маленького несмышлёного ребёнка.

Но Дик не собирался отступать. Он совсем не удивился отказу, прекрасно понимая чувства мастера и уважая его за это.

Он вышел на середину поляны, встал в боевую стойку и со спокойной улыбкой поманил к себе мастера Капа правой рукой. Этим он хотел развеять сомнения в своих намерениях. Мастер Кап подошёл к Дику на расстояние длины посоха, и пытливо заглянул в глаза, ища ответ на свои сомнения.

И тут он упёрся, будто в стальную преграду, в спокойную твёрдость чуть ироничных, но отнюдь не сумасшедших глаз, и понял, что смотрит в глаза мастеру, который прекрасно знает, что делает.

Во время своих странствий по школам боевых искусств, Дику несчётное количество раз приходилось выходить на поединок с вооружённым противником. А так как он принципиально сражался только голыми руками, то прекрасно отдавал отчёт в своих действиях, и мастер Кап сразу почувствовал это, заглянув ему в глаза. И поняв это, тоже встал в боевую стойку, держа перед собой оружие.

Он впервые в жизни вышел на поединок с безоружным. Даже простые землепашцы, не воины, не дрались голыми руками, предпочитая вооружиться чем-нибудь поувесистей. Но у мастера Капа был мудрый учитель, который сказал ему однажды, повергнув на землю с помощью простого сыромятного ремешка:

– Если ты не видишь оружия в руках противника, то это не значит, что его нет.

Поэтому мастер Кап искал и не находил ничего в руках Дика. А то, что просто руки могут быть достойным оружием против посоха, он и представить себе не мог. Он понял, что незнакомец предоставляет ему право действовать первому, хотя и вооружённому, хотя спокойный взгляд стальных глаз призывал к осторожности в атакующих действиях. Но как-то же начинать надо.

Собравшиеся зрители молчали, но молчание начало наполняться недоумением. Свидетели молчаливого противостояния не понимали нерешительности мастера Капа. А он не мог пересилить себя, не умел нападать первым. Их молчаливому спору положил конец Дувнирг. Он вышел вперёд и встал перед мастером Капом, лицом к Дику. Подняв перед собой посох на вытянутых руках, он ждал, пока мастер Кап отойдёт к зрителям.

И вдруг неожиданно для всех с невероятной скоростью крутанулся на месте, увлекая за собой посох, который устремился на встречу с Диком. Вращаясь, Дувнирг решил нанести удар посохом сверху вниз. Усиленная вращением тела Дувнирга скорость движения посоха была такова, что он словно размазался в воздухе, как спицы быстро вращающегося колеса. Двигающийся с такой скоростью посох способен перерубить человека пополам, в данном случае под углом в сорок пять градусов. Но это неподвижно стоящего человека.

А Дик не стал ждать встречи со смертоносным оружием. Опережая начало движения посоха, как будто предугадав его, он сделал широкий скользящий шаг-прыжок вперёд, навстречу противнику, нисколько не уступая ему в скорости движения. Чтобы нанести удар, Дувниргу необходимо было сделать полный оборот вокруг оси. И хотя он вращался очень быстро, Дик успел преодолеть расстояние, разделяющее их, как раз в момент завершения вращения.

Тем, что он приблизился к Дувниргу почти вплотную, Дик ушёл из-под удара посоха. Но, как оказалось, не только этого он добивался. Завершив перемещение, он прочно встал в боевую стойку, тогда как его правая рука продолжала двигаться, нанося прямой удар кулаком в живот Дувниргу. Сам по себе достаточно мощный, удар был усилен инерцией перемещения тела. Кулак Дика, как острие меча, вошёл в тело Дувнирга, и будь на его месте простой смертный, а не предельно тренированный мастер, вряд ли остался бы жив после такого удара.

Дувниргу приходилось не раз выдерживать прямые удары посохом, и он всегда был готов к ним. И сейчас тело не подвело, вовремя среагировав на удар кулака Дика. Но рука Дика, вооружённая кулаком, оказалась более жёсткой, чем посох. Всё-таки посох был гибким оружием, а рука Дика в момент удара уподобилась стальному мечу. Острие меча – кулак, встретившись с телом Дувнирга, не остановился, а продолжал двигаться, будто желая пробить насквозь, травмируя внутренние органы.

Неизвестно, чего добивался Дувнирг, демонстрируя свою решимость покончить с Диком одним ударом. Может быть, хотел показать всю мощь оружия, против которого тот решил выйти с голыми руками, надеясь, что у Дика хватит мастерства избежать удара и хватит благоразумия отказаться от продолжения схватки. Может быть, он принял колебания мастера Капа за слабость, и его охватила ярость. Спросить его самого об этом у зрителей короткого поединка в данный момент возможности не было.

Они ошарашенно смотрели, как Дувнирг упал на землю в глубоком нокдауне, продолжая сжимать посох в руках. Мастер даже в беспамятстве не мог расстаться со своим оружием. Он бы, наверное, и умер, не выпустив его из рук, не будь тело достаточно тренированным и привычным к жёстким ударам. В душе Дика не было сомнения в благородстве намерений своего противника. Более того, он был благодарен ему за то, что мастер отнёсся к нему с полной серьёзностью, применив всё своё умение. А посмотрев в глаза мастеру Капу, Дик увидел в них благодарность за то, что и сам отнёсся к Дувниргу с полной серьёзностью, поверив, что тело мастера способно выдержать удар.

Дик подошёл к своему недавнему противнику и вроде бы не сильно надавил на несколько точек на неподвижном теле. К удивлению молча стоявших зрителей Дувнирг сразу открыл глаза и легко встал на ноги. Затем, не выпуская посоха из рук, склонил голову в почтительном поклоне перед Диком, признавая его мастерство и благодаря за преподнесённый урок.

Вместе с тем и зрители вышли из ступора и весело зашумели, видя бескровное окончание поединка. Они окружили Дика, выражая свой восторг похлопыванием по спине и плечам, ощущая под руками каменную твёрдость тела, и с почтением разглядывали набитые суставы и фаланги пальцев рук. И только мастер Кап не принимал участия в этом бурном выражении всеобщего признания и восторга. Он стоял в стороне и вспоминал наставления своего мудрого учителя, которым сегодня оставался верен.

«Действительно, нет предела мастерству, – думал он – прав был учитель, от любого встречного на нашем пути должно ждать куда как больше, чем ты можешь представить себе».

На другой день свидетели поединка Дувнирга с Диком, те что остались в лагере, стали свидетелями ещё одного захватывающего зрелища. Дик всё-таки настоял на поединке с вооружённым мастером Капом.

Пустые руки схлестнулись с твёрдым посохом. Мастер Кап начал свои действия с осторожной разведки. В отличие от своего противника, он не представлял всех возможностей Дика. Плавно и обманчиво медленно двигаясь, он вроде бы легко касался тела Дика своим оружием, мгновенно возвращаясь в оборонительную позицию.

Но это была видимая лёгкость. На самом деле удары, что уже получил Дик, могли вывести из строя обычного, даже и достаточно сильного человека. Дик же не обращал внимания на удары посоха, совершенно не защищая своё тело, что само по себе было не вероятно. Он лишь плотно блокировал любые действия в отношении шеи и головы. Но это-то как раз понятно. А вот явное пренебрежение защитой тела могло быть ловушкой и настораживало.

В то же время, прекрасно двигаясь, Дик не позволял мастеру Капу разорвать дистанцию, отойти от себя на расстояние позволяющее, нанести удар посохом с максимальной силой. Это мастер Кап тоже видел, и это тоже было понятно. Но и мастер Кап не позволял Дику приблизиться к себе на расстояние вытянутой руки, прекрасно представляя себе, чем это может грозить.

Зрители с немым восторгом смотрели на своеобразный танец, разворачивающийся на поляне. Каждый из них являлся мастером своего оружия, способным по достоинству оценить демонстрируемое искусство перемещения. Противники не спешили, куда им спешить, на тот свет всегда успеешь. А зрители понимали, что перед ними не игра, а если и игра, то смертельная. Ведь только готовность к смерти освобождает тело и дух от страха перед ней.

Мастер Кап продолжал нападать, не снижая плотности защиты, но сила ударов постепенно возрастала, насколько позволяла дистанция. В то же время он понимал, что удар, выполненный с полной мощью, во всю силу, опасен инерционностью, так как требует больше времени для возврата в позицию защиты. А противник продолжал пренебрегать защитой своего тела, как будто приглашая мастера проверить на нём полную мощь своих ударов.

Но, несмотря ни на что, темп боя продолжал возрастать, и повинен в этом был не только мастер Кап. Дик тоже постепенно и неуклонно увеличивал скорость перемещений, продолжая замысловатый танец с двоякой целью: сократить дистанцию для атаки руками и ограничить силу удара посохом по своему телу.

Минуло два часа, спрессовавшиеся для зрителей в считанные минуты. Времени никто просто не замечал. Они стали свидетелями поединка мастеров, один из которых работал голыми руками, нисколько не уступая вооружённому мастеру. И ещё они видели, что противники пока не начали работать в полную силу, и с предвкушением небывалого зрелища с нетерпением ждали этого. Разве такая мелочь, как время, могла отвлечь?

Дик двигался, как привязанный к мастеру Капу, не позволяя разорвать дистанцию, но и сократить её не мог, мастер Кап не позволял. Зрители начинали понимать, что они видят бой равных, но это не умаляло их восторга. Скорее наоборот. Ведь до этого они представить не могли, что кто-то может сравниться в мастерстве с мастером Капом.

И тогда оба противника, как по команде, одновременно заработали в полную силу. Разведка боем кончилась. Посох замелькал в воздухе со скоростью, которую не мог уловить человеческий глаз. Для зрителей он неожиданно появлялся то тут, то там, при встрече либо с телом Дика, либо с блоком всё успевающих рук. В то же время Дик молниеносно бросался вперёд, стараясь войти в контакт с телом мастера Капа, используя для этого любую маломальскую возможность, предоставляемую противником.

На поляне творилась феерия из мелькающих рук, тел и посоха мастера Капа. Зрители застыли в тех позах, в которых застал момент кульминации боя, и только открытые в немом крике восторга рты подтверждали, что ступор вызван не пресыщением от увиденного, а невероятным восторгом. В том, что это кульминация боя, не сомневался никто, так как все понимали, что долго выдерживать такой темп не по силам любому человеку. Они также понимали, что победителем выйдет тот, у кого больше сил и выносливости.

Казалось, темп боя продолжал возрастать. Но это было не так, просто зрители начинали уставать, не выдерживая накала. Эмоции тоже имеют предел. И вдруг всё кончилось, и самым невероятным образом, вызвав крик восторга зрителей, в который бурно вылился накал эмоций. Два мастера стояли посередине поляны, крепко обнявшись, одновременно, единым порывом решив признать равенство сил. А вопящим от восторга зрителям казалось, что они стали свидетелями небывалого таинства – соединения тел и душ двух равных мастеров.

Дик, Ор, мастер Кап и учитель

– Ор! – ещё раз крикнул Дик, вскакивая на ноги. Недоумение сразу исчезло с лица Ора. Он нашёл смысл в происходящем, увидев Дика. Достойный сын природы продолжал ничему не удивляться. Подойдя к юрте, он был представлен учителю, и в свою очередь познакомился с ним. Приняв пиалу, которая потонула в его огромной ладони, он с видимым удовольствием отхлебнул зелёный чай, который наверняка видел впервые, и тем более пробовал.

– Я рад тебя видеть, Дик, – искренне сказал он, – ты так неожиданно пропал, впрочем, как и появился. Теперь я у тебя в гостях?

– Выходит, так. Но не спрашивай меня, каким образом это произошло, я не знаю.

– Мы многого не знаем, как оно происходит, так что теперь, не жить? Пусть себе. Значит, так должно быть, – сказал, как отрезал Ор, пожав огромными плечами.

В этом была мудрая философия детей природы – принимать мир таким, какой он есть.

А учитель понял, что у него теперь два ученика. Произошёл очередной поворот его пути. Жизнь продолжала разыгрывать кем-то написанный сценарий. Учитель чувствовал, вернее, большой опыт и богатое воображение подсказывали ему, что сюрпризы только начинаются.

– Я до этого никогда не видел гор, – сказал, прихлёбывая чай, Ор, – хотя старики говорили, что в верховьях реки они есть, и, видно, оттуда моя дубина, – продолжил он, поглаживая своё оружие рукой. – Но это твой мир, деревья совсем другие. Ты здесь живёшь?

– Это мой мир, и ты у меня в гостях. Но в этих горах я тоже гость, сэнсэй привёл меня сюда.

– Сэнсэй, Дик мне рассказывал о вас. Так что мы с вами знакомы заочно. Я даже просил его научить меня вашему искусству, но он сказал, что ещё не готов, сам пока мало что знает. Но теперь я здесь, с вами. Само провидение потворствует моему желанию. Как вы смотрите ещё на одного ученика?

Учитель опустил глаза, пряча улыбку. Странно слышать такие речи из уст богатыря, одетого в звериную шкуру. Похоже, Дик за две недели умудрился обучить Ора не только своему языку, но и искусству владения им.

– Хорошо. Да и куда мне деваться, раз само провидение за тебя, – всё-таки не сдержав улыбки, сказал учитель, а про себя подумал со вздохом: «Река набирает скорость, куда-то она несёт нас?».

* * *

Наутро, после поединка с мастером Капом, Дик рассказывал про своё очередное приключение уже двум внимательным слушателям. Так же дымился чай в пиалах, и солнце золотило верхушки гор.

– Мы расстались здесь с тобой вчера, – задумчиво сказал Ор, – а для тебя прошло не менее двух недель. Это так же, как в прошлый раз, когда ты был у меня в гостях?

– Так же, – ответил Дик.

– Ну тогда ждите ещё одного ученика, сэнсэй, – сказал Ор, как всегда не сомневаясь в своей правоте. – Да вот, кстати, и он, – совершенно спокойно продолжил он. – Это он, Дик? – задал вопрос Ор, кивая головой в сторону ближайшего склона горы.

На склоне стоял мастер Кап, удивлённо озираясь вокруг…

– Ну что же, начнём всё с самого сначала. Что-то из того, что я хочу сказать вам, Дик уже слышал, ну да повторение мать учения. Надеюсь, команда ваша уже сформировалась, и больше повторять мне не придётся. Я буду учить вас технике ката, технике боя с несколькими одновременно нападающими противниками, той технике, незнание которой чуть не привело каждого из вас к роковому исходу. Но прежде чем непосредственно приступить к обучению, вам необходимо кое-что усвоить.

– Но, сэнсэй, – прервал учителя богатый на эмоции Дик, – вы говорили мне, что искусство ката неотделимо от техники проникающего удара. Как же они смогут освоить одно, не владея другим?

– А это будет твоей задачей. Я буду учить вас искусству ката, а ты будешь учить своих друзей технике проникающего удара, которой сам владеешь в совершенстве.

– Но у меня нет опыта, – с сомнением в голосе сказал Дик, – я никогда не был в роли учителя.

– Тут важен не опыт, а искра Божья – талант. Что-то мне подсказывает, что у тебя всё получится, да и я буду рядом. Боюсь, что времени у нас мало. Но меньше, чем за три месяца, даже если работать от зари и до зари, нам искусство ката не освоить. Давайте наметим себе этот срок как минимальный. Поэтому я не могу распыляться, работая в двух направлениях. Так что уж постарайся, и, прежде всего, поверь в себя, других вариантов у нас нет. При этом именно от нас с тобой, Дик, потребуется максимальная концентрация сил.

Учитель

– Исполняя ката, вы выполняете не просто приёмы. Приёмы можно отрабатывать отдельно, как с противником, так и без него, но это не будет ката, а всего лишь один приём, одно действие единоборства. Боксёры ведут поединок с тенью, выполняя при этом большое количество приёмов и других технических действий, но и это не ката, а всего лишь поединок с воображаемым противником. Хотя человек несведущий скажет: «Почему нет? Представьте себе нескольких сменяющихся противников, и будет не единоборство, а бой с воображаемыми противниками, чем вам не ката? Поставьте каждый приём на определённое место и запомните схему, разве в ката не так?». Да, действительно, таким образом можно добиться внешнего сходства с этим древним искусством, но только для несведущего человека. Сила ката не во внешнем виде, а во внутреннем содержании. Погоня за внешним видом приведёт лишь к формальным упражнениям, что однажды и случилось с традиционным каратэ-до. Вот тогда отличия с примером несведущего человека не будет, но не будет и ката, не будет искусства обучения самообороне от нескольких одновременно нападающих противников. Искусства, которое мастер может осваивать и оттачивать самостоятельно, без партнёров. Но чтобы постичь внутреннее содержание ката, её суть, душу первого мастера, создавшего её, нужно много и много работать и запастись большим терпением. Чтобы правильно выполнять ката, как минимум нужно знать и уметь следующее:

1. Знать стойки каратэ и выполнять их в соответствии со строением своего тела.

2. Освоить технику манёвра: перемещение в стойках, переходы из стойки в стойку, повороты и развороты в них.

3. Изучить защитные и контратакующие действия и научиться применять их при выполнении техники манёвра.

4. Научиться правильно дышать, чтобы при выполнении самых сложных и силовых действий в течение любого времени и в любом темпе сохранять ровное и полное дыхание. Потерял дыхание – потерял жизнь. Не я первый это сказал, но лучше сказать нельзя.

5. Научиться постоянно контролировать свои действия. Ката выполняется не на «автопилоте», выполнение любого приёма является осознанной необходимостью действия.

Теперь об эмоциях. Никакие эмоции недопустимы. Вы одинаково не должны испытывать ни злобы, ни праведного гнева к врагу, ни удовольствия от собственных действий. При выполнении ката, как и в реальном бою, сознание должно быть пустым и прозрачным, как горный воздух. Эмоции подобны вихрю, поднимающему пыль – и дышать трудно, и глаза запорошены. Опустошить сознание вам поможет старание постичь замысел первого мастера, создавшего выполняемую вами ката. Постарайтесь постичь его дух и посмотреть на приёмы его глазами, представьте его вашим союзником в воображаемом бою, и его мощь сольётся с вашей мощью. Тогда в реальном бою при выполнении приёмов всех известных вам ката вашими союзниками будут все мастера, создавшие их. В единстве с ними ваша мощь станет безграничной, и количество противников не будет иметь значения. Но любая эмоция разрушит единство и, помимо прочего, ещё и этим нанесёт непоправимый вред…

Томарсин

Первый луч восходящего солнца застал Томарсина на пороге хижины. Он не помнил, как ушёл отшельник, видимо, перед рассветом забылся в коротком сне. Проснулся он от толчка, как ему показалось, изнутри, пробудившего чувство тревоги. Сразу вспомнил всё, что было вчера, и сон как рукой сняло. Он знал, что не проспал рассвет, причина тревоги не в этом. То, что вчера ощущалось едва, то, что несло в себе зло, стало больше и ближе. Буквально нависло над душой.

Он вышел из хижины, ожидая первый аккорд рассвета. В зыбком предутреннем свете поляна перед болотом выглядела пустой и непривычной на вид.

«Из болота никто не вышел?» – подумал он.

«Вышел, вышел – раздался внутри него тягучий и липкий голос, – я здесь, я само болото, всё здесь моё, и ты сейчас будешь мой».

Вместе с этими словами-мыслями в душу Томарсина начал заползать постыдный и липкий, как трясина, зловонный и гадкий страх. Лес вокруг начал меняться. Деревья искривлялись и меняли форму, и причиной тому стала не предутренняя мгла. Томарсин вдруг понял, что видит лес не своими глазами. Глазами того, кто пытался залезть к нему в душу. И тут раздался первый аккорд рассвета. Первый луч восходящего солнца вырвался на свободу, окрасив золотом восток. Вместе с этим лучом Томарсин как будто проснулся, а лес и поляна приняли нормальный вид.

«Выходит, я спал, это был сон, встать встал, а проснуться забыл, – совсем невесело усмехнулся Томарсин, – но где же тот, что выходит из болота?» – вроде как заново вспомнил он.

«Я здесь, и это был не сон. Чиста душа твоя, нет места в ней для грязи, отвергла меня она. А значит, по сему, быть бою, ты умрёшь, как умерли все десять, что были до тебя. Не можешь быть моим, никем не будешь».

– Витиевата речь твоя, но где ты сам? – уже не мысленно, а вслух сказал Томарсин. – Выходи и покажи своё умение в бою. Надеюсь, не словесный поединок нам предстоит, – с сарказмом прозвучали его слова.

«Я здесь, лежу перед тобой, разуй глаза, болото я, болото. Разве не слышал ты слова мои? А я ведь говорил об этом».

– И как же ты собираешься сражаться со мной, выйдешь из берегов и утопишь меня? – усмехнулся Томарсин, хотя ему совсем было не до смеха.

Мысленный голос замораживал кровь и инеем покрывал душу.

«Сейчас узнаешь. Войдёт в силу рассвет, и вместе с ним я силу обрету. Вижу, храбришься ты, хотя очень страшно тебе. Со страхом ты способен совладать, и то я вижу. Быть бою, быть, а вот тебе не быть после него. Ага, а вот и солнце, одиннадцатое тысячелетие я открываю для себя».

Так был устроен этот мир, что солнце выходило из болота. В той стороне восток. И вместе с восходящим солнцем болото вздыбилось, волна зловонной жижи на миг закрыла солнце и плюхнулась на поляну.

Томарсину сначала показалось, что волна явилась по его душу. С таким же успехом болото могло накрыть волной весь дом, вместе с ним, стоящим на пороге. Но, похоже, у болота другая цель. Волна упала в центр поляны и откатилась назад. Но посреди поляны осталась лужа дурно пахнущей грязи. И вот из этой грязи начало вырастать человеческое тело. Всё произошло очень быстро. Рассвет только занимался, а в центре поляны, на месте лужи, стоял обнажённый человек, играя буграми мышц лоснящегося тела, цвета той же грязи, из которой оно создано. В пустых глазах новорождённого, а они невольно приковывали к себе внимание, таилась глубина трясины, породившей его, всё её коварство и скрытая мощь.

Незнакомец молча стоял, не выражая ни нетерпения, ни желания что-либо делать. Казалось, он ни к чему не стремился и никуда не спешил, стоял перед Томарсином, и не было в его пустых глазах ничего, ни доброты, ни злобы.

– Как звать тебя? – спросил Томарсин, скорее чтобы нарушить тишину.

Ответ был ясен.

«Я же сказал: Болото».

«Опять лишь мысленный контакт», – подумал Томарсин.

«Мне так удобней, а контакт – пожалуйста».

Вместе с этой мыслью посланец болота рванулся вперёд, к Томарсину. Он странно двигался, будто волна катилась. Бесшумно, но неотвратимо, как приближающийся ураган: вблизи затишья, а за ним деревья к земле сгибаются от приближающегося ветра. И налетел. И если бы Томарсин в этот момент не сделал шаг в сторону, уйдя с линии атаки, то наверняка вышиб бы дверь хижины своим телом.

Однако странно было видеть, как резко остановился его противник, до того двигавшийся вперёд с невероятной скоростью. Как будто закон инерции для него не существовал. Он так же быстро повернулся лицом к Томарсину и сильно ударил рукой в живот, которая неожиданно в два раза удлинилась.

Удар оказался настолько силен, что Томарсин отлетел назад, спиной, на полтора метра, но на ногах устоял и дыхание сохранил, на тренировках бывало и похуже. Но боец болота не дал ему ни секунды на раздумье, а вновь ринулся вперёд, как пушечный снаряд, и вновь пролетел мимо ушедшего в сторону Томарсина.

Уроки отшельника не прошли даром, Томарсин перестраивался на ходу, меняя тактику боя в связи с новыми качествами противника. И когда тот опять хотел ударить его резко удлинившейся рукой, у него ничего не вышло, Томарсин просто повернулся к нему боком, убрав живот с линии атаки, и одновременно проверяя, насколько могла удлиняться рука.

Противник мгновенно вернул руку на место, опять на ходу меняя тактику боя. Он понял, что как бы быстр ни был, на расстоянии достать Томарсина не сможет, потому что техникой манёвра тот владел в совершенстве, да и удар держал прекрасно.

Он начал непредсказуемо перемещаться с места на место, кружа вокруг Томарсина и нанося удары руками в живот и в голову, нисколько не смущаясь тем, что удары не достигали цели. Томарсин играл с ним, умело уклоняясь от ударов и не забывая держать нужную дистанцию. Но рисунок боя не менялся, несмотря на явную безрезультатность.

«Он что, хочет измотать меня, рассчитывает, что я устану, не выдержу предложенного темпа? – думал Томарсин, озадаченный однообразием действий противника. – Я ждал от тебя большего».

Но не получил ответа.

«До вечера я продержусь, а там и солнце сядет, и кончится твой первый день, а он же и последний, и сгинешь ты ещё на тысячу лет, или навсегда?».

И тут он понял, насколько недооценил коварство противника, слишком рано расслабился, ещё чуть-чуть, и было бы невозможно что-либо предпринять. Боец болота почти неуловимо, медленно оттеснял его к краю поляны, коварно отвлекая внимание стремительными атаками, прыжками и, казалось, хаотичными перемещениями.

Ещё пять шагов назад, и для манёвра остался бы только шаг вправо, или влево, по берегу болота. А это равносильно окончанию боя, и отнюдь не в пользу Томарсина. Но в то же время двигаться вперёд, на сближение с быстрым противником нельзя, так как любое такое движение давало тому необходимое преимущество в атаке. Он обязательно воспользуется инерцией перемещения Томарсина, который по этой же причине вполне может не успеть уклониться от очередной мощной атаки навстречу своему движению.

Мысленный анализ обстановки промелькнул в голове Томарсина почти мгновенно, никак не повлияв на защиту, и решение по выходу из критического положения было принято также мгновенно. Он не уклонился от очередного удара рукой в живот, будто замешкался, и принял на себя. При этом прочно упёрся ногами в землю, встал в стойку крепости, согнув колени, и максимально низко опустил тандэн – центр тяжести тела. Его расчёт на то, что противник тоже несколько увлёкся игрой и наносит удары не в полную силу, оправдался.

Нет, удар в живот отнюдь не был слабым. Томарсин с большим трудом смог устоять на месте, остановить противника, на что и был расчёт. Посланец болота буквально упёрся в живот Томарсину, как в стену, но все клетки его тела продолжали стремиться вперёд по инерции, которую не так просто потушить.

Томарсин этого и добивался, и не преминул воспользоваться. Он крутанулся вокруг оси по часовой стрелке и прокатился с внешней стороны руки и плеча, мгновенно оказавшись за спиной противника. Задуманный манёвр удался на славу, и, как бы ни был быстр посланник болота, он не успел отреагировать должным образом. У Томарсина даже появилась возможность атаковать незащищённую спину. Но что-то внутри него воспротивилось этому, а может быть, он просто не умел, да и не мог нанести удар первым.

А мудрый отшельник, наблюдавший за поединком из укрытия, вооружённый и готовый в любой момент пустить стрелу в ученика, подумал:

«Вовремя ты это сделал. На краю болота он сделал бы всё, на что способен и сбросил бы тебя в грязь. Но не надо бить его, увязнешь. Держись, сынок, до темноты, а потом беги от меня, сколько есть силы, быстрее стрелы моей. И да поможет тебе Бог».

Томарсин в следующий миг понял, насколько был прав, не нападая на врага. Потому что тот не стал разворачиваться к нему лицом, как будто ждал атаки, а не дождавшись, пришёл в неописуемую ярость. Закинув назад голову, он издал неистовый крик. А вслед за криком из открытой пасти извергся столб болотной жижи. Боец болота излился весь из собственного рта себе за спину, опять став лужей дурно пахнущей грязи.

А Томарсин, успевший отбежать от зловонного потока, подумал, глядя на вновь образовавшуюся лужу:

«Если бы я ударил тебя, увязнув хоть на миг, эта грязь накрыла бы меня с головой, и я сейчас задыхался бы в зловонной жиже. Уж лучше твоя стрела, учитель».

Короткий миг передышки позволил ему оглядеться вокруг. Тени от деревьев стали значительно короче, указывая на полдень.

«А казалось, бой только начался! – удивился Томарсин. – Но как далеко ещё до заката», – только и успел подумать он, как передышка кончилась.

«Ещё не вечер», – мелькнуло в мозгу.

Но это уже была не его мысль, думать, о чём-либо стало совершенно некогда.

Болото

Болото являлось не просто болотом. Но таким оно было не всегда. Сотни тысячелетий оно покоилось здесь, в этом лесу. В общем-то и сам лес был его частью. Болото простиралось во все измерения этого странного мира, который можно листать как книгу, где каждая страница была своим миром, похожим на остальные, но и отличным от них. Число миров бесконечно, как и число повторений болота в каждом. И в каждом рос лес вокруг болота. Оно не помнило своих создателей, давным-давно заложивших в него программу жизнедеятельности и предназначения.

Когда-то все миры были кристально чисты, безмятежно жили по своим природным законам, а болото спокойно пребывало в летаргическом сне, то есть было просто болотом, в котором веками спрессовывались останки деревьев, превращаясь в торф.

Всё было так же, когда по деревьям стали прыгать обезьяны. И даже когда первые зверолюди вооружились дубинами и начали ломать их об скошенные лбы друг друга, ничего не изменилось.

Но вот появился человек, обладатель разума, и стал в своих мирах вершить бал по-своему. Разум стал тем внешним раздражителем, который, согласно программе, послужил причиной пробуждения интеллекта болота. А интеллект был необычайно высок. Те, кто создали его, знали своё дело. Нет, болото не было разумно. Разум – редчайшее явление во вселенной, характеризуется одним, только ему присущим свойством: умением и желанием созидать, творить. Болото, обладая высочайшим интеллектом, разумно не было. Само по себе, без программы, оно ничего не могло, и выйти за рамки программы тоже было не в силах. Но в рамках программы могло очень многое. Могло влиять практически на всё, что содержалось в бесконечном количестве подвластных ему миров.

На всё, кроме человека. Создатели болота, а может быть, и самих этих миров, не дали возможности интеллекту болота влиять на человека, контролировать развитие разума. Да и можно ли направить развитие качества, свойства созидать, творить, то есть создавать то, чего до этого не было??? Но наблюдать за развитием разума, за результатами его деятельности и проверять время от времени уровень развития входило в обязанности болота.

Программа имела критерии оценки уровня развития разума, и при достижении определённого уровня болото должно было послать сигнал. Куда? Оно не знало. Не знало, и кому. Но с посылкой сигнала программа завершалась, и интеллект болота должен был уснуть навсегда. А болото навсегда стало бы просто болотом. Критерий был необычайно прост, прост как всё гениальное. Кроме созидания, интеллект болота принимал как должное одно незыблемое качество разума: отрицание зла. И о своих создателях оно помнило только одно: способность постоянно источать добро. Сияние ауры добра вокруг них уподоблялось сиянию солнечных лучей вокруг солнца. И это всё, что осталось в его памяти о своих создателях.

Согласно программе, каждую тысячу лет интеллект болота должен проверять качество и количество доброты людей, степень их противления злу. И как только эта степень у очередного претендента достигнет абсолюта, наступит момент для посылки сигнала. В отношении человека программа содержала только это, и ничего более. В одном из миров эта программа была устроена так, что болото пробуждалось только на один день каждую тысячу лет.

При этом пробуждалось только в том случае, если в этот момент возле него находился человек большого ума, совершенный телом и чистый душой, отрицающий зло естеством своим и способный противостоять ему и умом, и душой, и телом. Если степень противления злу у очередного претендента не достигала абсолюта, но превышала уровень предыдущего, болото отмечало прогресс в развитии разума, и спокойно засыпало ещё на тысячу лет. Что ему следовало делать в случае отсутствия претендента или прогресса в развитии разума, болото не знало, ведь оно не было разумно, и не ведало, что содержала программа на этот счёт. Но его это и не интересовало.

Но так только в этом мире. Во всех других мирах дела обстояли иначе. Интеллект болота, пробудившись однажды с появлением разума в каждом конкретном мире, больше не выключался ни на миг, пока разум имел там место. В этих мирах наблюдение за развитием разума в программу болота не входило. Но и запрета на это не имелось.

Более того, интеллект болота вообще не ведал ничего о том, что входило в программу в этих мирах. И он был совершенно не ограничен в выборе сферы своей деятельности. Но в тоже время он был не только интеллектом высочайшего уровня, но и болотом, то есть частью того мира, где находился, частью природы этого мира, связанный с ним всеми корнями своего естества. С одной стороны – интеллект, с другой – обыкновенное болото.

Но если болото без интеллекта могло существовать, что и делало до появления человека, то интеллект без болота существовать не мог. Даже не представлял этого. Получилось так, что всё, что вредно безмозглому болоту, вредно и болоту с интеллектом. Но так как болото без интеллекта являлось частью природы своего мира, то, получалось, что всё, что вредно природе, вредило и интеллекту болота.

А что вредно природе? Да прежде всего человек, со своим неуёмным разумом и «безумной» изобретательностью. И что бы ни изобрёл человек, любая сфера его деятельности шла, прежде всего, во вред природе. Леса нещадно вырубались. Реки загрязнялись промышленными отходами, за ними и моря, и океаны. Из земли безостановочно выкачивалась её кровь – нефть. А сама земля, её тело, как гусеницей яблоко выгрызалось бесконечными шахтами в погоне за полезными – для человека – ископаемыми. Воздухом городов невозможно было дышать никому, кроме человека, который в отличие от животных имел невероятную приспособляемость к окружающей среде.

Всё это интеллект видел и всячески старался исправить результаты деятельности человека. Как мог, спасал природу, а значит и себя. А мог он многое. Возможности его были практически безграничны. Но и изобретательность человека не знала предела.

Интеллект болота не был разумен. Он не мог понять постоянного стремления человека к самоуничтожению. Ведь для него человек тоже был частью окружающего мира, частью природы. Да он и не старался ничего понять. Это не заложено в программу. И в самой природе часто случались катаклизмы: извержение вулканов, цунами, ураганы и лесные пожары, наводнения. Но после них природа обновлялась, как бы получала заряд новых жизненных сил и восстанавливала сама себя в ускоренном темпе.

Поэтому стихийные бедствия вмешательства интеллекта не требовали, да он и не пытался этого делать, потому что сам был частью природы. А деятельность человека не относилась к случайным факторам, и с завидным постоянством наносила природе такой ущерб, который сама она восстановить была не в силах. Интеллект болота всё это видел, и принимал меры по спасению природы, а вместе с ней и себя самого. Однако внутри программы нарастало противоречие, некоторые блоки начали испытывать перегрузку из-за постоянной попытки найти противоречию логическое объяснение. Ведь для интеллекта понятия «разум и доброта» неотделимы друг от друга. Это было основой его мировоззрения.

Но деятельность человека со своим понятием доброты интеллект увязать был просто не в силах. Если бы он был разумен, да ещё обладал каким-то опытом общения с разумом на разных этапах развития, может быть тогда он и смог бы понять, что маленький ребёнок ломает игрушки не со зла, а лишь для удовлетворения любознательности, желания узнать, как они устроены. Ребёнок вырастет и сам создаст значительно лучшие игрушки, чем те, которые сломал когда-то.

Но интеллект разумен не был, а его программа не содержала информации, необходимой для того, чтобы это понять. Неизвестно, было ли случайностью то, что случилось с интеллектом болота? Было ли это непредвиденным сбоем программы из-за неожиданной перегрузки? Ведь ошибаются даже великие. Или это предусматривалось теми, чей разум больше вселенной, как ещё одно испытание для человека?

Неизвестно. Но ответы на эти вопросы интеллект болота не интересовали. Его заклинило на разрешении противоречия между природой и деятельностью её высшего проявления – человека. Если бы болото было разумно, может быть, оно и поняло бы, что разрешить это противоречие на данном этапе развития человека невозможно. Да и разрешить никто и ничто не в силах, кроме самого человека.

Но, раз заклинив, выйти из логического ступора интеллект болота не смог. И тогда он твёрдо решил спасать природу от человека, а значит, и человека от самого себя. А как спасать? Вот здесь он нашёл, как ему показалось, с точки зрения его подпорченной логики, очень простое и единственное решение. Интеллект знал, что уровень развития разума человека, в мире Томарсина, проверялся посредством поединка с его лучшим представителем.

С другой стороны, чем выше уровень развития разума, тем больше страдает природа и сам человек. Из этого он сделал вывод, что поправить положение можно, убрав лучших бойцов, лучших представителей человеческого рода. Такой вывод мог сделать только свихнувшийся интеллект! Но так ли уж он был неправ в выборе средства достижения своей цели? Кто знает.

Решение принято, а дальше пошло проще. Как убрать? Применить насилие? Невозможно. Противно понятию добра, на чем зиждется мировоззрение интеллекта. Но ему разрешён поединок! Ничего, что только в одном месте и раз в тысячу лет. Это, как оказалось, легко поправить. Время не имеет значения для него. Оно тычет по-разному в разных мирах. Два события, происходящие в двух соседних мирах одновременно, для болота на самом деле могут отстоять друг от друга более чем на тысячу лет. А то, что можно делать в одном мире, почему нельзя сделать в другом? С точки зрения свихнувшегося интеллекта – можно.

Остался вопрос за малым: как построить поединок, чтобы получить заведомо нужный результат? И здесь подпорченный интеллект нашёл простое решение. Один на один победить лучшего представителя человечества он не в силах. По крайней мере, не всегда. Ведь равный бой является тем самым критерием, достижение которого приведёт к его отключению. А теперь он допустить этого никак не мог. Ведь он должен сначала исполнить великую миссию: спасти природу от человека, и человека от самого себя. Абсурд? Да. Но не для свихнувшегося интеллекта.

Тогда как победить наверняка и с нужным результатом? Да, как оказалось, очень просто. Нужно взять нескольких хороших бойцов и выставить их против одного! Сделать дело руками самих людей. Это интеллекту вполне по силам. Ведь он мог очень многое в подвластных ему мирах. Но где же здесь добро? Для ответа на этот вопрос нужно поменяться местами со свихнувшимся интеллектом. А с другой стороны, историки знают, как часто великие цели идут вразрез со средствами их достижения.

Дед

– Вот так сейчас обстоят дела, – закончил свой монолог дед Дика, подбросив тонкую сухую ветку в догорающий костёр.

Он появился на Джайлау под вечер, спустившись по склону ближайшей горы. Дику трудно было понять при встрече, какое из его чувств сильнее – радость или удивление. Остальные члены их немногочисленной компании отнеслись к появлению деда спокойно, так же, как и учитель, который уже привык к неожиданным появлениям незнакомых людей.

– Дед, но какое отношение к развитию человечества могут иметь спортсмены? Этот интеллект точно свихнулся.

Всё, что поведал им дед, не вызвало у него никакого сомнения. Да и как можно сомневаться в чём-либо сказанном дедом? Одни глаза на мужественном лице которого источали столько спокойной силы и ума, что и представить себе такое невозможно в отношении конкретного человека.

Дик не переставал удивляться выражению глаз деда с первой минуты их знакомства и при каждой встрече испытывал невольный трепет, глядя в два бездонных колодца мудрости и ума. И сейчас по выражению лиц остальных членов их небольшой компании он видел, что и они испытывают такое же чувство.

– А кто говорил о спортсменах? Хотя к ним всё сказанное тоже имеет отношение. По крайней мере, к лучшим из них. Лидеры в любой области по сути своей спортсмены, каждый из них покоряет свой Эверест, и при этом, как правило, в одиночку, значительно опережая всех остальных, идущих следом. Они сильны и одновременно беззащитны в своей целеустремлённости. Поэтому нельзя недооценивать интеллект болота. Его создатели знали своё дело.

– Подожди, дед, я правильно понял? Ты говоришь о мастерах во всех сферах человеческой деятельности? Ну ничего себе. Он что, способен на это?

– Он может всё. Возможности его безграничны. И поэтому его безумие безгранично опасно.

– Но откуда ты узнал про это?

– Ты и сам мог догадаться, люди тоже не лыком шиты, – с иронией в голосе сказал дед. – Есть такая наука, статистика, которая тоже входит в область моих интересов, и как инструмент занимает не последнее место при выборе сферы размещения капитала. Можно сказать, что всё началось с несколько неожиданных выводов побочных результатов статистических исследований. Я копнул глубже, и пошло-поехало. Нет необходимости всё объяснять. Скажу только, что сейчас над этой проблемой работает не один научный институт и не в одной стране, правда, не догадываясь о полном объёме проблемы и средствах финансирования их деятельности. В курсе всего очень ограниченный круг людей, да вот сейчас ещё и вы.

– А мы-то тебе зачем, дед? – опять подал реплику Дик, взяв на себя инициативу беседы. – Так это ты устроил так, что мы здесь собрались?! – выплеснул вдруг возникшие эмоции он.

Остальные молча переваривали услышанное. Ор лежал на траве, подпирая голову рукой с привычно непроницаемым выражением лица, и только блеск глаз выдавал его заинтересованность. Эмоциональный мастер Кап, сидя на корточках, как раскрыл рот от удивления в начале рассказа деда, так и забыл захлопнуть. Но потешное выражение лица с округлившимися, как две монеты, глазами ни у кого из слушателей не вызывало улыбки, им было не до того сейчас. Но если бы Дик удосужился посмотреть в лицо учителю, то увидел бы, что для него в этом вопросе ничего неожиданного нет. Учитель давно догадался, кому они обязаны всем случившимся в последнее время, и что послужило причиной их непредвиденного сбора здесь.

– Очень скоро узнаешь. Я ещё не всё рассказал.

И дед поведал удивлённым слушателям обо всём, что произошло с Томарсином.

– Их поединок ещё не закончился, он в самом разгаре, – продолжил рассказ дед.

– Именно сейчас интеллект болота впервые применит своё оружие, и первым, кто испытает его на себе, будет Томарсин. Иначе с болотом случится непоправимое. Томарсин именно тот, кто является равным ему. На нём интеллект болота должен прекратить своё существование. И он понял это. Это и послужило той последней каплей, которая нарушила равновесие интеллекта, превратив его в монстра.

– Так их поединок происходит сейчас, Томарсин должен сейчас погибнуть, и ты спокойно говоришь об этом! – воскликнул Дик, успевший проникнуться симпатией к этому парню. – Неужели нельзя помочь ему?

– Можно. И не только ему, всему человечеству и во всех мирах. В этом и заключается ваша миссия. Для этого я вас всех и собрал здесь.

– Но почему так поздно, дед? Ведь поединок уже идёт, а мы только сейчас узнали об этом, и, как мне кажется, совершенно не готовы к такой миссии.

– Пока не готовы. Но не надо отчаиваться, вы уже готовитесь к этому и время ещё есть. Три месяца. В разных мирах время тычет по-разному. В мире Томарсина поединок уже идёт, а для нашего мира он произойдёт только через три месяца. Но есть миры, для которых он давно произошёл. Разве вы не заметили парадокса в моём рассказе? Я давно занимаюсь этой проблемой, но в то же время именно в мире Томарсина их поединок только послужит началом к цепи событий, которые в других мирах давно имеют место. Но если прервать эту цепь там, в её начале, то и в других мирах всё встанет на свои места, всё опять станет по-прежнему.

После этих слов деда долго длилось молчание. Дед не мешал слушателям переваривать неожиданно свалившуюся на их голову информацию. Но, встретившись взглядом с учителем, увидел полное понимание в совершенно спокойных глазах. Учитель давно был готов к чему-то подобному, ещё когда, подметая пол в Доджё, предвидел резкий поворот своего пути.

– Как же мы попадём туда? – очнулся Дик.

– Это моя забота. Делайте своё дело.

– Но ты так и не сказал, какое дело.

– Разве? – улыбнулся дед. – Вы уже делаете его.

* * *

Солнце давно село, и костёр почти догорел, но огромные звёзды были подобны фонарям в ночи. На Джайлау не бывает темно даже в безлунную ночь. Разреженный на высокогорье кристально чистый воздух не создавал никакой помехи для звёздного света, он, казалось, усиливал его, заставляя далёкое казаться близким – рукой подать.

Первым на зрительный обман попался мастер Кап, не поверивший учителю, что до снежной шапки ближайшей горы больше одного дня пути. Он как лесной житель привык совсем к другим зрительным ориентирам.

– Час туда, час назад, к обеду вернусь, – весело крикнул он и побежал неспешной трусцой.

Учитель не стал отговаривать его, промолчал, лишь слегка улыбнулся, встретившись взглядом со смеющимися глазами Дика.

– Ему и к ужину туда не доползти, – серьёзно заметил мудрый Ор.

Для него в этой ситуации не было ничего смешного, он сожалел о недальновидности и несерьёзности взрослого человека. Бывалый охотник прерий, он прекрасно умел оценивать расстояния. А Дик подумал, что Ору не помешало бы немного обтесаться среди весёлой и бесшабашной лесной братии.

После часовой пробежки мастер Кап с удивлением понял, что такая близкая вершина нисколько не стала ближе, и опять же со смехом повернул назад…

Остальные члены компании легли спать. Они привыкли ложиться со светом и со светом вставать, и только деду и его любознательному внуку было не до сна. Сидя на кошме, они продолжали начатый разговор.

– Если я правильно тебя понял, в нашем мире интеллект болота начнёт своё чёрное дело только через три месяца, и то только в том случае, если мы не помешаем ему.

– Вот тут ты неправ. Ты не учёл, что в наш мир можно попасть не только из мира Томарсина, а из любого другого тоже. Интеллект болота распоряжается во всех мирах как ему вздумается. И плевать ему на парадоксы со временем. Сегодня только один мир Томарсина не вовлечён в эту смертельную игру. Пока не вовлечён. Интеллект болота бездействовал там всё это время.

– Сколько же он уже людей погубил?

– Везде по-разному, но, в общем, не так уж много. Пока его сдерживает от по-настоящему активных действий то, что в мире Томарсина дела идут по-старому. Там центр всех миров. Можно сказать, нулевой меридиан. Вокруг этого мира вращаются все остальные. Там «главное» болото. Настоящая схватка начнётся, когда оно включится в игру. Много времени я потратил, чтобы вычислить это.

– Подожди, дед, если и в нашем мире интеллект уже ведёт свою борьбу, то именно ты должен быть первым объектом нападения для него.

– Тут ты прав. Мы с ним давно воюем! – почему-то весело воскликнул дед. – Но я пока ему не по зубам. Я вовремя распознал его. И что касается лично меня, то это больше игра, чем схватка. Он предсказуем, как любая машина, так как у него, как у любой машины, отсутствует воображение. Просто очень умная и свихнувшаяся, но всё равно машина. Он, как компьютер, работает только в рамках своей программы. А у меня, кроме моего ума, под рукой ещё и аналитический ресурс большого количества институтов, и не в одном мире. Но мы ещё не научились делать такие «умные» машины и не скоро научимся. Очень много сил ушло, чтобы определить его слабое место, так сказать, ахиллесову пяту. Вот здесь по-настоящему пришлось попотеть. И моя врождённая способность предвидения грядущих событий заставляла меня спешить, и, как оказалось, не зря, только-только успели.

– Выходит, ты и мне заранее уготовил роль в этой борьбе? – спросил Дик, правда, не без сомнения в голосе.

– Не совсем так, но в чём-то ты прав. Моя интуиция подсказала мне путь твоего воспитания, но вначале я понятия не имел, зачем. Мы ведь совсем недавно окончательно разобрались в ситуации.

– Как недавно? – думая о чём-то своём, спросил Дик.

– Я догадываюсь, о чём ты думаешь. Это совпало с твоим возвращением с востока. В дальнейшем ты действовал уже по моей программе, правда, не зная об этом. Извини, но так было нужно для общего дела. Ты не должен обижаться на меня. Да и, я уверен, это было не самое скучное время в твоей жизни.

– Понимаю. Вроде бы я должен быть благодарен тебе. Но извини, не могу. Неужели нельзя было всё рассказать сразу, ты же всё знал при нашей первой встрече.

– Я и не ждал от тебя ничего другого. По большому счёту я не должен был даже надеяться на твоё хорошее отношение ко мне. Я ведь оставил тебя одного практически с рождения. Ты рос, не зная любви и привязанности родных, любящих тебя людей. Я не дал тебе то, что мог бы дать – свою любовь. Не знаю, послужит ли оправданием для меня то, что я и себя лишил твоей любви. Но я и не собираюсь оправдываться, дело того стоило, как оказалось. Ты спрашиваешь, почему я не рассказал тебе всё при первой встрече. Но я же не знал тебя. Все те тесты, которые ты проходил постоянно, не догадываясь об этом, не могли раскрыть всех тайников твоей души. Я не знал, как ты себя поведёшь в совершенно неадекватной ситуации. А, согласись, она именно такая. Так что, может быть, тебе будет легче меня понять, если ты будешь считать последние события последней проверкой, последним тестом. Кстати, ты и эту проверку выдержал с честью, и я был уверен в этом, но не мог поступить иначе.

Несколько бессвязная речь деда, совсем непривычная для него, говорила о глубоком волнении, хотя ни выражение лица, ни голос никак не выдавали этого. Правда, взгляд был устремлён в сторону, может быть, чтобы не выдать волнения блеском глаз. И Дик был благодарен деду за это.

– Ладно, дед, я же сказал, что умом тебя понимаю, остальное как-нибудь переживу. Может быть, на твоём месте я бы действовал так же.

«Ты всё-таки не простил меня, внук, я и это предвидел, но такая уж наша с тобой судьба. Дай-то Бог, чтобы в дальнейшем наши с тобой пути не расходились», – с бесшумным вздохом подумал дед.

– Выходит, покушения на мою жизнь – дело рук твоих сподвижников, и к интеллекту болота никакого отношения не имеют. А те пятеро парней с пудовыми кулаками, чьих рук дело? – задал давно мучавший его вопрос Дик.

– Последний прецедент с тобой, впрочем, как и с Ором, и с мастером Капом, дело рук нашего общего врага, – сказал дед, предупреждая следующий вопрос Дика, – мы контролировали ситуацию, не мешая действию идти своим чередом. Конечное, смерти Ора или мастера Капа мы не допустили бы, но везение также много значит для воина, как и для спортсмена. Поэтому в конечном итоге выбор пал на них. А что касается тебя, в этом случае я нисколько не сомневался в мастерстве учителя. Но что до остальных покушений на твою жизнь, тут ты не совсем прав. Интеллект болота легко распознает гнилые души, и они становятся послушным инструментом в его руках, даже не подозревая об этом. Но он всего лишь помогает им претворить в жизнь свои самые неблаговидные мысли и желания. Это не идёт вразрез с его программой. Такая участь постигла и некоторых из моих соратников по бизнесу. Поэтому так важно в борьбе с ним иметь чистыми душу и помыслы свои.

– Но ведь безгрешных людей нет, дед. Каждый человек в принципе может стать его инструментом. Как же с ним бороться?

– Это и так, и не так, – улыбнулся каким-то своим мыслям дед, – если, например, у меня главное желание противоборствовать ему, как же я стану орудием в его руках? Настоящие борцы по духу, как правило, имеют лишь одно желание – претворение в жизнь своих новаторских идей, того, с чем и вышел на борьбу наш противник. Поэтому непосредственно тех, против кого ведётся война, сделать инструментом в своих руках он не в силах, этот инструмент, по его мнению, направлен против него самого. Вот ему и приходится использовать других людей, а это совсем непросто. Люди очень противоречивы. Порой и сами с собой справиться не могут. Не надо думать, что так просто заставить человека сделать что-то определённое без очень сильного, скажем, маниакального на то желания. Но я уже говорил, у нашего противника очень большие, почти безграничные возможности, поэтому не глядя ни на что, ему кое-что удаётся. И это сейчас, когда он ещё не вошёл в полную силу. Я боюсь думать, что будет, когда свихнётся центральный интеллект. Вы наша последняя и единственная надежда, Дик, – закончил беседу дед, – пошли спать, я устал, слишком много эмоций.

– Но он может войти в полную силу во время нашей борьбы с ним. Хватит ли у нас сил?! – воскликнул Дик.

– Главное, чтобы хватило доброты, – услышал он ответ.

«Доброты к свихнувшемуся монстру?!» – в недоуменье подумал Дик, вскинув руку в желании остановить деда.

Но останавливать было некого, дед словно растворился в ночи.

Учитель и Дик

– Сэнсэй, – подал голос опомнившийся Дик, – во время нашей первой встречи, после того как вы вытащили меня из рук «весёлой» компании, пришедшей по мою душу, вы объяснили мне, что искусство каратэ состоит из двух равно значимых частей: искусства проникающего удара и искусства ката. Вы тогда сказали, что одно без другого существовать не может. Я владею первой частью, но вот Ор и мастер Кап нет. Сначала их нужно научить этому, а уже потом обучать ката.

– Да, одно без другого существовать не может, это так, – ответил Дику учитель, – но у нас нет времени на раздельное обучение. И потом есть ещё одно, о чём я не говорил вам. Искусству проникающего удара можно обучиться, не владея искусством ката, что и произошло с тобой, Дик. Но вот что касается ката, здесь дела обстоят несколько иначе. При обучении технике ката одновременно происходит освоение техники проникающего удара. В Японии даже есть школы, в которых ученики занимаются только изучением и освоением искусства ката, и только этому посвящают всё время тренировок. Дело в другом. Ката не укрепляют ударных частей рук и ног. Вот этому вы посвятите свободное от занятий со мной время, и моим помощником, учителем своих друзей в этом будешь ты. Ты практически всю жизнь занимаешься единоборствами, тебе и карты в руки. А я в это время буду заниматься сам, мне тоже надо поддерживать форму.

– Но я никогда не учил других! – воскликнул Дик. – Я не знаю, как это делается, меня никто не учил этому!

– Этому не научишь. Чтобы быть учителем, нужно иметь дар Божий, и он либо есть, либо нет. Что-то мне подсказывает, что у тебя этот дар есть. Смелее, у тебя получится. – А про себя подумал: «Да и выбора у нас нет».

– На этом вводная часть закончилась, – сказал учитель, – начинаем работать. Работать будем по двенадцать часов в сутки, девять со мной и три с Диком, остальное время на еду и сон. Сейчас и начнём, ката стоек ты уже знаешь, Дик, познакомь с ней своих друзей, а я буду поправлять их.

– А почему только двенадцать? – опять встрял с вопросом неугомонный Дик. – Получается, половину суток отдыхать?

– Не всё сразу, посмотрим, будут силы, будете работать самостоятельно, да и поменять график никогда не поздно, но пока так, как я сказал, – поставил точку учитель.

Обучение ката стоек (Тачи но ката) чередовалось с освоением ударов и блоков в стойке всадника. Первое, чему начал обучать учитель своих учеников, стоящих в стойке всадника, это удару локтем назад.

– Отведите локти обеих рук назад, кулаки на талии. Выпрямите левую руку вперёд параллельно полу и выполните вдох, – поясняя слова личным примером, обучал учеников учитель, – а затем нанесите сильный удар локтем назад с разворотом предплечья вокруг своей оси. При этом в конечной стадии удара локоть как можно дальше отводится назад, а кулак располагается на уровне талии, тыльной стороной вверх. При выполнении удара рука скользит по телу, прижимаясь к нему. Удар сопровождается мощным выдохом.

После определённого количества повторений ученики по указанию учителя сменили руки и нанесли такое же количество ударов назад локтем правой руки.

– Обратите внимание, – продолжил наставления учитель, – плечи и корпус вашего тела при выполнении этого удара неподвижны, и в работе не участвуют, и это правильно. Удар рукой наносится не телом, а животом, вернее, из живота. Включите своё воображение, представьте, что у вас в животе заряд, который, взрываясь, движет вашу руку. Начиная с этого первого упражнения, вы будете постоянно тренировать свой живот, искать в нём энергию и учиться использовать её, направляя в ударную часть руки или ноги. А тело не участвует в ударе. Его задача – удержать удар, не дать ему вернуться назад – отскочить от цели, как отскакивает бильярдный шар от борта.

Следующим упражнением терпеливо стоящих в низкой стойке всадника учеников было выполнение одновременно двух ударов: одной рукой локтем назад, а другой рукой кулаком вперёд.

– Схема удара рукой такова: из мягкого в твёрдое. Что это значит? Например, прямой удар кулаком. Непосредственно перед нанесением удара все мышцы тела расслаблены, чтобы не мешать выбросу энергии из живота в кулак. Кулак вылетает, как ядро из пушки, а заряд взрывается в тандэне, в животе. Но с выпрямлением руки удар не заканчивается, кулак стремится пробить преграду насквозь, энергия продолжает движение в направлении удара, а мышцы тела в этот момент максимально напряжены и держат удар, не дают ему вернуться назад. Сила действия равна силе противодействия, от законов физики никуда не деться. Но силу противодействия тоже можно развернуть, направить обратно, вложить в удар, ещё и этим усилить его, вот для этого и необходимо железное тело, а богатое воображение необходимо для управления энергетикой. У вас это всё есть. Железное тело и богатое воображение – обязательные атрибуты мастерства, а вы мастера своего дела, с большой буквы. Сумейте вложить всё, что имеете, без остатка, в короткий миг удара, и ваша рука пробьёт любую преграду. Максимальная концентрация на действие при полной расслабленности – вот ваше состояние души и тела перед нанесением удара. Максимальное напряжение при полной концентрации, короткое как выстрел, но настолько же устремлённое в цель – вот ваше состояние в кульминации удара. Продолжайте работать, ищите силу в своём тандэне, на десятый счёт усиливайте удар криком. Ичи, ни, сан … (один, два, три), – вёл счёт учитель, прохаживаясь вокруг самозабвенно работающих учеников, – джю (десять), – более громко акцентировал он.

А ученики с громким криком «ос!» резко выбрасывали кулак, стараясь пробить насквозь воображаемую преграду.

В руках учителя была дубинка из дерева, не уступающего по твёрдости дереву дубины Ора. Длина дубинки равнялась длине предплечья учителя с открытой кистью, от кончиков пальцев до локтя, диаметр – трём сантиметрам. Но при этой сравнительно небольшой величине дубинка была довольно тяжёлой и очень твёрдой, из-за особой породы дерева, из которого была изготовлена. Когда ученики спросили учителя (вопрос, конечно, задал всегда любознательный Дик), зачем ему дубинка, учитель ответил серьёзно, пряча улыбку в глазах:

– Это не дубинка, это средство для продувания мозгов, врежешь ею по мягкому месту пониже спины, и голова сразу светлая становится.

Дик не сразу отреагировал на шутку учителя, его смутил серьёзный тон прозвучавших слов. Но когда понял, что это шутка, широко улыбнулся и сказал:

– А почему не по голове, учитель, быстрее дойдёт.

– Ты у нас страшно умный, кладезь премудрости, скажи мне, чем отличается человек от животного?

– Ну как же, разумом, естественно, – сразу ответил Дик.

– Собаки довольно умны, о дельфинах ты, видимо, забыл, их мозг по величине мало уступает нашему. Я имею в виду основные физиологические отличия.

– Дайте подумать, учитель. Ах, вот в чём дело! – смеясь, воскликнул Дик. – Вот, что вы имеете в виду! Асимметричный мозг и ягодичные мышцы. Вот основные физиологические отличия, других нет. Голова и, извините, задница!

– Вот именно, – теперь улыбнулся и учитель, – и между двумя этими основными отличиями существует очень тесная связь. Поэтому, чтобы поставить на место мозги, по голове бить не надо, достаточно врезать значительно ниже головы. Ну а если серьёзно, дерево в руках является прекрасным успокаивающим средством, великолепно снимает раздражение. Может быть, поэтому в воспитательных целях использовать дубинку мне ни разу ни приходилось. Но сейчас она мне нужна совсем для другого, скоро узнаешь.

И Дику первому пришлось выдержать испытание, которое придумал учитель. После очередного удара рукой учитель, проходя мимо и не прерываясь в счёте, неожиданно и очень резко, что называется, с оттяжкой, нанёс ему удар дубинкой поперёк живота, на уровне печени. Дик, естественно, не ожидал удара и от неожиданности крякнул. Учитель поймал его на вдохе. Удар был сильным, но Дика спасла мгновенная реакция бывалого бойца. Ему часто приходилось получать удары на вдохе, впрочем, так же как и наносить их. В поединках с опытными бойцами порой это единственный путь к победе – застать противника врасплох на вдохе. Но в поединке он всегда был готов, особенно после приобретения определённого опыта, и давно считал себя абсолютно непробиваемым. Но тут вынужден был признаться себе, что будь удар чуть-чуть сильнее, то мог бы достичь цели.

«Расслабился», – удивлённо подумал Дик.

А учитель продолжал ходить среди работающих учеников, размеренно ведя счёт и постукивая дубинкой по раскрытой ладони левой руки. Звук от удара получался сухой, хлёсткий и довольно громкий, казалось, что ладонь учителя нисколько не уступает по твёрдости дереву дубинки. Этот звук наводил на нехорошие мысли и поневоле заставлял напрягаться учеников, ожидавших испытать на себе твёрдость оружия учителя. Даже всегда невозмутимый Ор поддался общему настроению, что было заметно по его больше необходимого напряжённым мышцам спины.

Учитель, конечно, видел, к чему приводят его действия, но не спешил разряжать обстановку очередным ударом. Скорее наоборот, продолжал нагнетать, каким-то образом изменив тембр своего голоса. И, почувствовав, что подопечные созрели, проходя мимо мастера Капа, совершенно без замаха, но мгновенно опустил дубинку на середину бедра его согнутой в колене правой ноги. Удар получился неожиданно сильным даже для видавшего виды мастера, а уж насколько неожиданным, и говорить не надо.

Каждый из подопечных, конечно, ожидал удара и отдавал себе отчёт, что следующей жертвой вполне может быть он. Но после Дика все поневоле ждали удара по животу, в крайнем случае, по спине, и мастер Кап оказался несколько не готов к тому, что случилось. От неожиданности удар показался ему сильнее, чем был на самом деле, а боль и того больше. И только огромный опыт в такого рода делах и железная воля мастера позволили ему неподвижно, не дрогнув, перенести экзекуцию. Но по мгновенно расширившимся зрачкам учитель увидел, что удар достиг цели, и этот урок мастер Кап запомнит навсегда, а значит, теперь будет всегда готов к самому неожиданному.

Действия учителя несколько разрядили обстановку, и двое из трёх учеников с нетерпением ждали, какая участь постигнет Ора. Ор также понимал, что следующая очередь его, но успел полностью взять себя в руки, то есть опять стать невозмутимым Ором, что учитель увидел по вернувшимся в норму мышцам его спины. Более того, Ор с нетерпением ждал, что учитель приготовил для него, надеясь, что уж его-то не застанет врасплох.

«Да, сэнсэй непредсказуем! – с немалой долей восхищения подумал Дик после того, что произошло, – с ним не соскучишься!».

А случилось следующее. Проходя между Ором и Диком очередной раз, и видя ожидание в глазах не желающего сдерживать эмоции Дика, учитель опять без замаха нанёс ему не менее сильный, чем мастеру Капу, удар по бедру левой ноги.

Совсем не ожидал Дик такого поворота событий, и даже готов был возмутиться внутренне на такую несправедливость, если бы не дикая боль, усиленная неожиданностью удара. Учитель наверняка сознательно ударил по болевой точке в нижней части бедра, слева у колена, чем полностью вывел из строя ногу Дика. Дик как подкошенный рухнул на левое колено, правда, молча, не издав ни звука.

Но урок на этом не кончился. Всегда невозмутимый Ор от такого оборота событий на мгновенье потерял бдительность, и тут же был наказан. Не прошло и доли секунды, а он уже падал на правое колено от такого же удара учителя, с расширенными от боли и удивления зрачками всегда невозмутимых глаз.

Мастеру не пристало стоять на коленях от боли, поэтому в следующую секунду, превозмогая боль, Дик и Ор опять стояли в стойке всадника и продолжали наносить удары руками под непрерывный счёт учителя. Дик, обогащённый опытом восточных единоборств, знал местонахождения всех болевых точек тела, рук и ног. Но знал и другое: тренированные мышцы способны вовремя среагировать на удар и защитить любую болевую точку от поражения. Однажды он получил прямой удар шестом в солнечное сплетение, который свалил бы и лошадь, но даже не прервал схватки, потому что был готов к нему. Победа осталась за ним, но потом, после боя, он с удивлением разглядывал багровый синяк точно на солнечном сплетении. Поэтому в случившемся были виноваты они с Ором, позволив учителю отвлечь их внимание.

Работа в стойке всадника чередовалась с обучением двум ката одновременно. Ката стоек, которую в первый день работы демонстрировал Дик, и ещё одной ката, которую, как считал учитель, тоже необходимо изучать с первого дня занятий. Приёмы самообороны – Укэдачи ката – её название. Эта ката обучала приёмам защиты от самых распространённых в быту способов нападения: удара рукой, ногой, удара по голове сверху вниз, от захвата корпуса руками сзади, удара ножом сверху вниз. И для этого использовалась в основном передняя стойка, легко выполнимая для новичков. И если ката стоек в основном обучала стойкам каратэ, то ката самообороны давала возможность приобрести первый опыт применения этих стоек при защите от элементарных, всем известных способов нападения.

Учитель не расставался с дубинкой, не давая ни на вмиг расслабиться работающим в стойке всадника ученикам. И надо отдать им должное, очень скоро они стали спокойно выдерживать и куда более сильные удары, чем тот, который поверг двоих на пол. Тренированные тела мастеров научились чисто автоматически мгновенно реагировать напряжением мышц на удар дубинки, едва почувствовав рассекаемый воздух. И тут уже учитель ничего поделать не мог, в любом случае воздух или звук опережал движение дубинки. Но он не прекращал свою деятельность даже тогда, когда начали отрабатывать приёмы и удары с перемещением в стойках. Ходила дубинка по рукам, ногам и телам учеников с таким же постоянством, как овевающий их лица горный ветер.

– При перемещении вперёд движение начинает живот, за животом перемещается тело, – очередной раз наставлял учитель, – выполнив перемещение на шаг и закрепившись в стойке, тело останавливается, но тандэн, энергетический центр, продолжает движение, перекатывая энергию в кулак. Сам кулак также использует инерцию перемещения, подобно пассажиру в резко остановившемся автобусе, продолжает двигаться вперёд, тем самым ещё усиливая удар, но это внешний фактор и не самый главный. Энергия тандэна важнее и куда эффективнее. Представьте себе тяжёлый шар в животе, который вы столкнули с места, двигаясь вперёд, а при остановке тела перекатили в кулак, а затем и далее, в точку приложения удара. Когда ваша рука остановится, встретив преграду, энергетический шар не остановится, а будет двигаться дальше, пробивая её. Вот здесь и понадобиться вся ваша сила, чтобы удержать удар, направить вперёд, не дать ему вернуться обратно. В каратэ есть понятие кимэ – устремлённость, когда ваш дух и тело, как острие копья, направлены, устремлены в одну точку – точку приложения удара.

Ежедневно, как и было обещано, учитель работал со своими подопечными по девять часов. После подъёма в шесть утра и лёгкого завтрака они работали с семи до двенадцати часов дня. Потом обед и час отдыха до двух часов, с двух до шести опять работа с учителем, с шести до семи отдых с зелёным чаем, а с семи до десяти работа с Диком, потом ужин и сон.

Талант Дика, который предрекал учитель, проявился с первого дня занятий с мастером Капом и Ором. Однажды, ещё до встречи со своими друзьями, знакомясь с горами и утоляя извечную любознательность, Дик приглядел ровную площадку на склоне скалы в часе ходьбы от лагеря. Из южного склона скалы был выхвачен огромный кусок, в результате чего образовался уступ с ровной и гладкой горизонтальной площадкой. Площадка, словно вырубленная двумя ударами огромного топора, имела размеры двадцать на пятнадцать метров и располагалась на высоте двадцати метров на почти вертикальном склоне в трёх метрах от вершины.

Противоположный северный склон был пологий, что позволяло легко подняться по нему на вершину. Вершину пересекала неглубокая расселина. Как будто топор великана, которым была вырублена площадка, сначала, примеряясь, рубанул по вершине, оставив после себя конусообразную щель полуметровой глубины, лежащую перпендикулярно площадке в трёх метрах от левого края.

Втроём друзья занесли длинное бревно на вершину и прочно заклинили в расщелине, выдвинув один конец над площадкой. К этому концу привязали верёвку, на которую повесили другое бревно, более толстое, полметра в поперечнике, длиной два метра, обтянутое прекрасно выделанной толстой воловьей шкурой. В результате получился своеобразный «мешок», который вряд ли бы пришёлся по нраву боксёрам. Но Дик считал, что он придумал отличный снаряд для отработки проникающих ударов с одновременным укреплением ударных частей рук и ног.

Вечерняя тренировка друзей под руководством Дика начиналась с бега по пересечённой местности с постоянным подъёмом, до «ущербной» скалы. Часовой подъем пешком превратился в получасовой непрерывный бег, во время которого по команде Дика они выполняли прыжки, кувырки и другие обязательные упражнения тренировочного процесса каратэ.

Добежав до скалы, не снижая темпа, поднимались по вертикальной стене, цепляясь пальцами рук и опираясь на пальцы ног, используя для опоры любые самые узкие щели и едва различимые выступы. Достигнув площадки, падали на живот и восстанавливали энергетику глубоким дыханием, выполняя при этом сто отжимов на кулаках, последние десять из которых с силовым выдохом (ибуки). Далее Дик считал необходимым потратить ещё двадцать минут драгоценного времени на различные упражнения, в том числе гимнастические и акробатические, в основном направленные на укрепление суставов и ударных частей рук, чередуя их отжимами в стойке на кулаках ногами вверх у вертикальной стены на двух, а потом и на одной руке.

Учитель постоянно повторял, что без прочной опоры сильного, а тем более проникающего удара рукой не выйдет.

– Одним из условий получения прочной опоры являются сильные ноги, но этого мало. Кроме наличия силы в ногах, они ещё должны прочно стоять, чтобы использовать свою силу полностью. Например, оторвал пятку от опоры при ударе, ушла сила, а в прямых ногах вообще силы нет.

Эти слова учителя Дик, что называется, зарубил на носу, а для достижения прочной опоры придумал для своих друзей несколько упражнений. Сажал одного их них на плечи другому, нижний становился в стойку всадника (киба тачи), как можно ниже согнув колени, верхний выпрямлял колени, замкнув ноги на шее нижнего, а тот по счету Дика наносил удары руками в воздух, стараясь достигнуть абсолютной неподвижности седока. Когда стоять в стойке всадника больше не было сил, верхний менялся местами с нижним. Ноги становились крепче от статической нагрузки, а живот (тандэн) учился посылать энергетику в кулак, выбрасывая его вперёд, как мячик на резинке, в то время как все мышцы тела были отключены от работы.

В течение двух недель каждый из подопечных Дика каждый день простаивал час в стойке всадника (киба тачи) с седоком на плечах. Ноги ощутимо окрепли, хотя и до этого были не слабыми, и твёрдыми стали не менее импровизированного мешка, висевшего с краю площадки в ожидании своего часа. Следующие две недели два часа каждой тренировки Дик уделил отработке ударов руками с перемещением в передней стойке (зэнкуцу тачи) и стойке крепости (санчин тачи) с седоком на плечах. Добиться неподвижности седока во время перемещений с нанесением ударов было значительно труднее, но они справились и с этой задачей, да и окрепшие за первые две недели ноги были хорошим подспорьем этому. Добились того, что седок как будто плыл по спокойной реке, сидя в лодке, а не на плечах шагающего вперёд друга, ещё и наносящего мощные удары руками. Они добились и того, что энергия перемещения мощно перекатывалась в кулак при остановке и гасила инерцию перемещения обоих участников действия.

Во время этих первых четырёх недель подопечные Дика с мешком практически не работали, некогда было, да и Дик не позволял. Кулаки ещё не готовы были к полному контакту с твёрдой древесиной. Дик и сам не работал с мешком, а на вопросы подопечных о причине этого отвечал просто:

– Бить мешок – это удовольствие, а нам надо работать.

А на вопрос мастера Капа зачем они потратили столько сил, чтобы затащить и повесить мешок, Дик с улыбкой ответил:

– Придёт его время.

В то время, когда подопечные Дика по очереди исполняли роль седока, сам он, не прерывая счета, выполнял различные упражнения или отрабатывал элементы ката. То, чему учил своих подопечных Дик, он сам давно освоил, и ему требовалось лишь поддерживать имеющийся уровень подготовки, что он и делал эти два часа.

За четыре недели интенсивных трёхчасовых тренировок по импровизированной методике Дика окрепли и стали твёрдыми не только ноги Ора и мастера Капа, но и кулаки. Болячки на костяшках, появляющиеся в начале тренировок, зажили быстро.

У учителя имелась мазь, им самим изобретённая. Чудодейственный бальзам заживлял раны буквально за одну ночь. Но, может быть, немаловажным фактором была удивительная жизнестойкость и оптимизм безгранично верящих в свои силы молодых людей, которые забывали про болячки и мелкие травмы вместе с ушедшим в небытие вчерашним днём.

Кожа на ударных костяшках кулаков загрубела, стала толстая и твёрдая, не хуже чем на пятках, да и сами кулаки и запястья стали выдерживать куда большие нагрузки, чем до начала занятий. Тому немало способствовали безграничная выносливость и терпение подопечных Дика.

В общем, Дик посредством своей изобретательности и неожиданно проявившегося таланта учителя сумел всего за один месяц подготовить Ора и мастера Капа к возможности работать руками так, как мог делать сам, что невозможно для простых смертных. Но подопечные Дика были отнюдь не простыми смертными, они были мастерами, и к ним не подходили обычные мерки. Да и иного выхода, как часто повторял учитель, не имелось. Но для них самих стало большой неожиданностью, когда кулак начал вылетать вперёд со скоростью ядра, как будто сам собой, стоило лишь дать мысленный импульс этому, и казалось, невозможно придумать преграду на пути обретённого ими нового для них оружия.

Но обрести оружие мало по сравнению с умением владеть им. А в этом мог помочь только учитель, и они понимали это, с беспредельным упорством стараясь овладеть искусством ката. За месяц ежедневных девятичасовых занятий с учителем они прошли большой путь. Освоили связки (рэнраку и рэнзоку) и первые шесть подготовительных ката (Тайкёка).

Дед

Он всегда появлялся неожиданно, без предупреждения. Вот и сейчас возник за спиной учителя, будто материализовался из воздуха. Первый раз, щадя чувства новых друзей, дед пришёл к ним по пастушьей тропе, правда, с той стороны, где она кончалась, то есть никуда не вела. После этого перестал играть в эти игры и появлялся самым неожиданным образом. Вот и сейчас возник за спиной учителя, отчего мастер Кап чуть не поперхнулся чаем от неожиданности. Даже учитель вздрогнул: привыкнуть к такому непросто. Зная, что за спиной на многие километры никого нет, вдруг неожиданно ощутить чьё-то присутствие.

И только Ор продолжал невозмутимо смотреть на огонь, никак внешне не реагируя на неожиданное появление деда. В данный момент происходящее его никак не касалось, он и реагировал соответственно – никак. А замечающий буквально всё дед успел не без восхищения подумать:

«Мне, наверное, надо появиться над твоей головой, а впрочем, вряд ли тебя пробьёшь и этим, истинный сын природы».

– Ну, ты даёшь, дед! – не сдерживая эмоций, воскликнул Дик. – Меня когда-нибудь кондрашка хватит, предупреждать надо!

Но дед, как всегда, совершенно игнорировал реакцию на своё появление, он был слишком занятый человек, чтобы обращать внимание на такие мелочи.

– Как идут дела? – задал он риторический вопрос, подсаживаясь к вечернему костру и не ожидая на ответа.

Он не сомневался, что здесь делается всё, что можно, и даже более.

– Ваше время приближается. Я прошу каждого из вас подумать и окончательно решить. И я хочу услышать ваше решение. Мы полностью разобрались с болотом, и, пожалуй, теперь знаем о нём всё. Вам предстоит не простой бой. Противников, подобных болоту, во всех наших мирах не было и нет. В его памяти сконцентрированы все знания о единоборствах всех наших миров. И, как выяснилось, не только наших. Помимо того, что оно может создать любого бойца по желанию, оно ещё и может использовать подвластные ему души и тела живых людей из любого мира. Как видите, возможности его безграничны.

– Но у него останется не так уж много времени для их использования, – сказал Дик, оставаясь верным своему нерушимому оптимизму.

– Если бы не это, не стоило бы и огород городить, в этом ваш шанс, но его надо суметь использовать. Любой ураган ничто по сравнению с тем, с чем столкнётесь вы. Зная это, и то, что в случае неудачи вас ждёт не просто смерть, а, может быть, что-то и похуже, я не имею морального права решать за вас, участвовать вам в этом бою, или нет. У вас ещё есть время до утра, подумайте, взвесьте всё, никто не вправе вас осудить за отказ. Поймите меня правильно: если у вас есть малейшая неуверенность в себе, вы окажете большую услугу своим друзьям, отказавшись от боя. Полная уверенность в себе и в команде – это ваш единственный шанс, и то при большой удаче.

– Отказаться?! – воскликнул, богатый на эмоции Дик, – да я отдам всё, что имею, и то, что буду иметь – за участие в этом бою! Даже если бы судьба человечества не была поставлена на карту, я бы отдал всё за участие в нём. Такой возможности испытать себя никогда больше не будет. Отказаться? Да я никогда не прощу себе этого.

Вскочивший на ноги мастер Кап тоже хотел что-то сказать. Да только добавить к словам Дика было нечего. Огонь в его глазах говорил сам за себя. Он лишь протянул руку и положил на плечо Дику, молча присоединившись к его словам.

И лишь невозмутимый Ор остался внешне безучастным к словам деда. Вроде как они не касались его. Учитель был уверен, что Ор давно всё для себя решил. Но вот за то, что он опустил глаза, пряча от других появившийся блеск и удивляясь себе за эту неожиданную влагу, учитель был ему благодарен.

– Нас трое, и каждый из нас стоит многих, – без лишней бравады сказал Дик, – я думаю, нам не стоит умалять своих возможностей. Каким бы наш противник ни был, ему будет непросто справиться с нами.

– Ты забыл о Томарсине, – не поднимая глаз, спокойным голосом сказал Ор, – он, похоже, также неплохо обучен и способен на многое, так что нас четверо, Дик.

– Пятеро. Я иду с вами. Надо же приглядеть, чтобы вы не наломали дров. Кто-то же должен каждую минуту напоминать вам про доброту, – с улыбкой сказал учитель, решив несколько разрядить обстановку, – пока вы будете наслаждаться боем.

Пожалуй, один дед по достоинству оценил эти якобы ироничные слова, и подумал: «Похоже, духа у вас хватит, хватило бы доброты».

А вслух сказал:

– Семеро. Мы с отшельником тоже будем там, пусть не телом, но душой.

Учитель

– Вы хорошо освоили ката Тайкёка, знаете все стойки каратэ и владеете достаточным арсеналом приёмов. Пришло время для освоения следующей серии, состоящей из пяти учебных ката – ката Хэйан. Как всегда, начнём с показательных выступлений, – сказал учитель, встал в стойку ожидания (мусуби тачи) и выполнил ритуальный поклон.

Все трое учеников с большим вниманием относились к демонстрации ката учителем. Имея богатое воображение, которое присуще любому мастеру, они с трепетом в душе наблюдали разворачиваемую перед ними картину боя. Они и сами многое успели познать, и кое-что умели из арсенала ката, и поэтому способны были понять действия учителя и оценить действенность выполняемых им приёмов. Учитель, казалось, не замечал ничего вокруг, рубил направо и налево, вперёд, назад и по диагонали воображаемых противников. Но вот он закончил демонстрацию, выполнив последний ритуальный поклон, и спокойно стоял, наблюдая за реакцией учеников на свои действия. Всё замечающий Ор по выражению глаз учителя понял, что учитель увидел в их лицах то, что ожидал. Но успел заметить и ещё кое-что – лукавую искорку, промелькнувшую в глазах Дика.

«Ты что-то задумал, друг» – подумал Ор, ничем не выдав своей догадки.

Дик потупил взор, что-то скрывая в глазах, и попросил учителя повторить пятую ката Хэйан. Он, мол, не до конца понял эту самую сложную из пяти показанных ката.

Учитель вновь встал в стойку ожидания (мусуби тачи) и выполнил ритуальный поклон.

– Хэйан годан, – громко сказал он.

И перешёл в стойку готовности (хэйко тачи) с силовым выдохом (ибуки).

Дик приблизился к учителю, чтобы якобы лучше видеть его действия.

«Явно что-то задумал, – утвердился в своей догадке невозмутимый Ор, – но зря ты думаешь, что учитель ни о чём не догадывается».

Учитель начал бой, ещё больше увеличив накал своих действий.

«Не хотел бы я встать под такой удар – подумал Ор, напрочь забыв, насколько он мощнее и больше учителя, – такой удар, наверное, и буйвола свалит! – внутренне восхитился он, внешне, как всегда, ничем не выдав эмоций. – Но что ты делаешь, Дик?!».

Дик решил нанести прямой удар кулаком правой руки в спину учителю во время очередной паузы, когда учитель стоял к нему спиной в скрещённой правосторонней стойке, завершив очередной приём ударом кулаком правой руки вверх (агэ сэйкэн цуки).

«Надо же, выбрал момент» – подумал готовый к чему-то подобному Ор.

Для того чтобы нанести удар, Дику пришлось сделать широкий шаг вперёд, во время которого учитель, оглянувшись через левое плечо, мгновенно развернулся лицом к нему, встав в стойку кошки (нэкоаши тачи). В итоге кулак Дика, нацеленный в спину учителю, неожиданно потерял мишень, а потом и вовсе был отведён в сторону предплечьем левой руки, блоком изнутри наружу (учи укэ). Затем, не теряя и доли секунды, учитель перешёл в левостороннюю стойку крепости, для чего отставил левую ногу вперёд, в сторону, и сам нанёс Дику молниеносный удар кулаком правой руки в солнечное сплетение. А затем ещё и удар ногой в живот, который отбросил проваливающегося в нокдаун Дика подальше от учителя.

«Это для того, чтобы не мешал продолжению выполнения ката, не путался под ногами», – весело подумал Ор с по-прежнему невозмутимым выражением лица.

Мастер Кап также не издал ни звука. Он как раскрыл рот в попытке остановить Дика, так и остался сидеть с открытым ртом и округлившимися от удивления глазами. Всё произошло настолько быстро, что восклицание мастера Капа умерло, не родившись.

Ор сидел к нему вполоборота, да и смотрел, казалось, совсем в другую сторону, однако протянул левую руку и слегка ударил по подбородку мастера Капа, заставив рот захлопнуться, громко клацнув зубами.

В это время учитель, вернувшись в скрещённую стойку, продолжил выполнение ката. А Дик выходил из нокдауна, и Ор мог поклясться, что в его глазах было удовлетворение.

«Похоже, Дик придумал это показательное выступление для нас с мастером Капом, так сказать, наглядный пример эффективности ката, – подумал Ор, – да и учитель действовал отнюдь не в полную силу».

Закончив выполнение ката, учитель подошёл к распростёртому на траве Дику и подал руку, помогая встать, хотя прекрасно видел, что Дик полностью пришёл в себя. Этим жестом он хотел показать, что прекрасно понял намерение Дика. Никаких слов с его стороны не прозвучало.

«Да и к чему слова, и так всё ясно», – подумал Ор.

Дик

– Жаль, что мне не понадобятся мои сверхчеловеческие способности, – сказал учителю Дик во время вечернего чая, – впрочем, так же, как и дубина Ору, и шест мастеру Капу. За последние два месяца я первый раз вспомнил об этой своей способности.

– Вспомнил, говоришь, просто так, – с тревогой в голосе сказал учитель.

Тревожные нотки в голосе учителя заставили насторожиться Дика. А учитель продолжал внимательно смотреть на него, в то же время вроде прислушиваясь к чему-то. Его состояние передалось и всё замечающему Ору. В сгущающихся сумерках над сидящей у костра компанией ощутимо повисла тревога. Даже «толстокожий» мастер Кап оторвал мечтающий взгляд от зажигающихся в небе звёзд и тоже посмотрел на Дика.

За спиной учителя раздался возглас неожиданно появившегося деда, но он ничего не успел сказать, Дик исчез, будто растворился в воздухе. Вместе с его исчезновением прозвучал выстрел, вернее, несколько выстрелов, слившихся в один, и те, кто остались сидеть у костра, одновременно упали на спину.

Дик бежал, если его перемещение при остановившемся времени можно назвать бегом. Стрелков было пять, он знал это, видел их всех и знал место нахождения каждого. Они расположились вокруг места чаепития, на значительном расстоянии друг от друга.

«Видимо, для них в этом есть смысл, – подумал Дик, – они не знают, что для меня расстояние не имеет значения».

Внутренне удивляясь неожиданно открывшейся способности не только видеть сразу двух стрелявших в него, что само по себе было для него внове, но и стрелявших в его друзей и в учителя, он по сложившейся привычке первым направился к стрелявшему в него, ближайшему из двух. Время для него остановилось, но мысли текли обычным порядком, и он не спешил, обдумывая сложившуюся ситуацию. Дик опасался, что если остановится у первого киллера, то сверхчеловеческие способности могут оставить его, что всегда и происходило. Правда, был ещё второй киллер, также стрелявший в него, но при остановке жизни уже ничего не будет угрожать, поэтому основания для опасений были. Дик решил не рисковать и, не останавливаясь, миновал первого из нападавших, на ходу выбил из рук винтовку. Вроде бы незначительное усилие с его стороны привело к неожиданному результату. Винтовка начала медленно, с его точки зрения, перемещаться в воздухе, параллельно движению, на ходу меняя цвет. Дик не сразу понял, что она нагревается от трения в воздухе, принимая, сначала красный, а потом белый цвет.

«Всё в мире относительно» – подумал он.

Затем винтовка вспыхнула, как метеорит в ночном небе. Видимо, по скорости перемещения она уподобилась метеориту.

«Странно, почему моя одежда не горит, да и волосы на голове?» – подумал Дик.

Он и до этого догадывался, с какой скоростью должен двигаться, чтобы время для окружающего мира остановилось, но воочию увидеть результат действия скорости на металлический предмет привелось впервые.

«Вокруг моего тела должно быть какое-то поле, защищающее меня и одежду, – подумал Дик, всесторонние знания которого сразу подсказали возможный ответ, – биополе».

А так как он приближался ко второму стрелку, то решил поставить эксперимент – любознательность его была безгранична. Он не стал выбивать из рук второго киллера винтовку, а выхватил её и продолжал двигаться, не выпуская из рук. С винтовкой ничего не случилось.

«Что и требовалось доказать», – констатировал Дик.

Эксперимент был завершён, и Дик выбросил ставшую ненужной винтовку, которая мгновенно сгорела в воздухе.

Так как Дик выбрал характер своих действий, позволяющий выполнить задуманное, он несколько внутренне расслабился, и понял, что в его мозг отчаянно бьётся чья-то мысль: «Опоздал! Не успел предотвратить! И Дика не успел предупредить! И он не знает, что приготовило болото! Все погибли, и Дика ждёт то же!».

Это была отчаянная мысль появившегося в критический момент деда.

«Рано ты нас хоронишь, дед, поживём ещё, и с болотом разберёмся. А за предупреждение спасибо», – подумал Дик.

Он с такой же лёгкостью расправился с оружием ещё двух киллеров, а рядом с пятым остановился, вышел из сверхъестественного состояния. Он хотел задать киллеру несколько вопросов, чтобы прояснить создавшуюся ситуацию, но не успел сделать этого. Он лишь взял винтовку, выпавшую из рук ошарашенного верзилы, лежащего на траве плоской вершины горы и целившегося через оптический прицел в деда, и с силой ударил о ближайшую ель, перехватив за ствол. Остекленевшие глаза и отвислая челюсть верзилы наглядно продемонстрировали степень воздействия на его психику неожиданно появившегося Дика.

Но, это всё, что Дик успел сделать, когда почувствовал за спиной чьё-то присутствие. Резко обернувшись, он увидел пятерых парней, тесно стоящих в десяти метрах на другом конце плоской вершины. Парни не спешили, понимая, что Дику некуда деваться. Разделяющее их расстояние тренированный человек мог спокойно преодолеть в два прыжка, то есть за доли секунды. А в тренированности парней сомневаться не приходилось.

Более того, Дик узнал их, вспомнив печальный инцидент в доджё учителя. Это были те же парни. И они узнали его. По выражению их холодных глаз Дик понял, что они рады этому и не собирались оставить ему ни одного шанса выжить.

Все эти мысли пронеслись в мозгу Дика мгновенно, а сам он уже шёл навстречу противникам и остановился на середине поляны, внешне абсолютно спокойный. Внутренне он был спокоен тоже. Благодаря своему богатому опыту схваток он знал, что спокойствие и внутренняя расслабленность являются главным залогом успеха в бою, а также большим деморализующим для противника фактором.

Да и потом, каким бы мудрым болото ни было, оно не могло знать всё обо всех, а в психологии единоборств до знаний Дика ему, наверняка, далеко. Дик, естественно, не догадывался, чем руководствовалось болото, задействовал для своей цели тех же бойцов. Может быть, рассчитывало на тот же результат.

Но на самом деле оно помогло Дику, он знал противников. Для опытного бойца знание противника является половиной успеха. А Дик был опытный боец, обладающий разносторонними глубокими знаниями в самых неожиданных областях, в том числе и в области психологии поединка.

Дик вышел на середину поляны и спокойно стоял, глядя на своих противников неподвижным взглядом удава, не останавливая взгляд ни на ком в отдельности и в тоже время заглянув в душу каждому. И он увидел, что добился желаемого результата, увидел тень сомнения в глазах противников, значительно превосходящих его числом. Они не могли понять, почему жертва вместо смятения и страха перед неминуемой гибелью смотрит на них, как на добычу. Но противники Дика тоже были опытные бойцы, и, стряхнув оцепенение от взгляда, окружили Дика со всех сторон.

Дик продолжал демонстрировать полную уверенность в своих силах, никак ни реагируя на их действия.

В это время дед успел обойти лежащих навзничь своих новых друзей. Все были живы. Дик немного выбил из них дух, несколько поспешно толкнув в грудь, убирая с пути летящих в головы пуль. Все уже приходили в себя. Привыкшие к перегрузкам и ударам, они быстро восстанавливали силы.

Первым пришёл в себя и сел, бросив настороженный взгляд вокруг, Ор. Достойный сын природы, с раннего детства готовый к неожиданностям, он первым оценил обстановку, увидев отсутствие Дика. Они знали о его необычайных способностях, появляющихся в минуты смертельной опасности.

Ор не терял сознание и помнил отдалённый хлопок помноженного выстрела, и понял, что Дик контролировал ситуацию, так как больше выстрелов не было. К этому времени мастер Кап и учитель тоже пришли в себя.

– Болото предприняло попытку нападения, – скорее утвердил, чем спросил деда учитель.

– Попытка ещё не окончилась, сейчас оно напало на Дика. Мы слишком поздно узнали об этом, я не успел предупредить ни вас, ни его.

– Понятно, – негромко, скорее самому себе, сказал учитель, – теперь всё зависит только от него, но я думаю, что сейчас это уже не тот Дик, каким был в день нашей первой встречи, я думаю, он способен защитить себя.

Стоящий перед Диком противник сделал резкий скользящий прыжок вперёд, прицелившись кулаком в живот. Одновременно с ним другой парень, стоящий за спиной Дика, тоже рванулся вперёд, намереваясь нанести удар кулаком в основание черепа Дика. Оба противника должны были достичь цели почти одновременно. Всё было подготовлено заранее, рассчитано до доли секунды и многократно отработано. Парни готовились основательно. В любом случае они надеялись сковать действия Дика, а ещё трое бойцов ждали этого, чтобы вступить в схватку. Видимо, урок, преподнесённый учителем, не прошёл даром.

Защититься от одновременного нападения спереди и сзади можно, но эффективно контратаковать одновременно в двух направлениях нельзя, и нападающие знали это. У Дика не было возможности обдумать свои действия, в бою некогда думать. Действуя чисто интуитивно, он сделал скользящий шаг вперёд навстречу переднему нападающему, и отвёл ладонью правой руки его правую руку с нацеленным в живот кулаком. Одновременно с этим защитным движением Дик развернулся на 180 градусов против часовой стрелки, став к нападавшему спиной, и нанёс удар правым локтем в область печени, помогая себе левой рукой.

В момент удара первый противник Дика ещё продолжал движение и буквально наделся животом на локоть. В этот момент второй нападающий приблизился к Дику и намеревался нанести удар в лицо. Дик основанием кулака левой руки отбил руку и нанёс удар левой ногой в живот. Затем сделал шаг вперёд левой ногой и, встав в переднюю стойку, взял его голову левой рукой за затылок, а правой нанёс удар локтем в лицо.

Оставшиеся трое парней явно не ожидали такого поворота событий и были несколько выбиты из колеи. Поэтому Дик успел расправиться со вторым нападающим прежде, чем они предприняли действия.

Но долго ждать следующей атаки Дику не пришлось. Всё-таки он имел дело с профессионалами. Парни сорвались с места почти одновременно. Но это почти, и различная скорость перемещения каждого привели к тому, что цели своей они достигли не одновременно, хотя разрыв по времени составил доли секунды. Не успело тело второго парня коснуться земли, как рядом с Диком, справа, оказался ещё один парень, приготовившийся нанести удар ногой в живот.

Но Дик уже приготовился к этому. Он шагнул правой ногой к левой, одновременно развернувшись лицом к нападающему, отставил назад левую ногу, встав в переднюю правостороннюю стойку, и встретил летящую ногу нижним блоком – основанием кулака правой руки. Затем сделал шаг вперёд левой ногой, встал в левостороннюю стойку крепости и нанёс мощный удар левой рукой в солнечное сплетение нападающему.

В этот момент краем глаза он уловил движение за спиной, а может, почувствовал на уровне подсознания. Ещё один парень в прыжке пытался нанести круговой удар правой ногой в голову. Дик успел сделать шаг вперёд левой ногой к правой, с одновременным разворотом лицом к нападающему, и присесть. Нацеленная в голову нога с большой скоростью пронеслась над головой. А так как она не встретила преграду, то её хозяин по инерции развернулся спиной в Дику. Что для него плачевно кончилось.

Дик, не теряя времени даром, со скользящим шагом вперёд нанёс удар кулаком в область правой почки и надолго вывел из игры. В этот момент последний, пятый парень достиг своей цели. Он далеко выбросил правую ногу вперёд с намерением достать Дика тычковым ударом в корпус.

Но и этому намерению не пришлось сбыться. Дик развернулся к нападающему левым боком, в результате чего выпрямленная нога оказалась перед животом Дика. В этот момент Дик, с шагом левой ногой в сторону, встал в стойку всадника и одновременно двумя руками, ребром ладоней, нанёс два удара: правой рукой в пах, а левой в живот. Нога последнего оказалась между рук Дика. Он так и упал на спину с выпрямленной правой ногой, торчащей в небо.

Дик хотел бросить взгляд на дело своих рук, но не успел, опять оказавшись возле весело пылающего костра, в кругу своих друзей, учителя и деда.

– Наконец-то сработала защита, – услышал он голос деда, – надеюсь, ты в порядке, Дик, они не успели добраться до тебя?

– Смотря кого ты имеешь в виду, дед, – ответил сразу врубившийся в обстановку Дик.

– Пятерых твоих бывших знакомых. Болото решило подстраховаться, на случай если ты избежишь пуль.

– А как ты узнал, и что это за защита? – ответил вопросом на вопрос Дик.

– Мы искали и, наконец, нашли средство предугадывать его действия и даже защищаться, но несколько поздно, я думал, что не успел.

– Так больше нападений не будет?

– Здесь не будет, оно уверено, что достигло цели, и вы теперь полностью под нашим контролем, но ты не ответил на мой вопрос, Дик.

– Продолжение знакомства состоялось, но с плачевным для них результатом, грозное это оружие – искусство ката, сэнсэй, – сказал Дик, обращаясь к учителю.

– Как же ты защищался от них в темноте? – спросил Дика ничего не упускающий Ор.

– В темноте? И действительно, ночь-то безлунная! – воскликнул Дик, как будто только сейчас заметил. – Не знаю, я даже и не подумал об этом.

А всегда беззаботный мастер Кап опять мечтательно смотрел в безлунное небо, усыпанное огромными, как фонари, звёздами.

Учитель

– Минуло два месяца занятий. Вы достаточно знаете и умеете, чтобы приступить к освоению некоторых высших ката. Всего высших ката достаточно большое количество, чтобы изучать их в течение всей жизни. Только четыре традиционных стиля каратэ-до содержат шестьдесят девять высших ката, и это только те, которые канонизировал в своё время Гичин Фунакоши. Существует мнение: чтобы освоить ката с нуля и полностью, её нужно повторить десять тысяч раз. В среднем ката исполняется за полторы минуты. Полторы тысячи минут помножим на шестьдесят девять и разделим на шестьдесят, сколько получится, Дик?

Аналитические способности Дика нисколько не уступали другим способностям. Он мог мгновенно выполнить в уме любые арифметические действия, да и не только арифметические, и никогда не ошибался.

– Семнадцать тысяч двести пятьдесят часов, – сразу ответил Дик, – тысяча четыреста тридцать семь дней, а это без малого четыре года, если работать по двенадцать часов в день. У нас нет столько времени, сэнсэй.

– А сколько есть? – задал вопрос учитель.

– Один месяц, двести семьдесят часов, если работать по прежнему графику, по девять часов в сутки. А это шестнадцать тысяч двести минут.

– А если работать по двенадцать часов? – задал вопрос учитель.

– Тогда двадцать одна тысяча шестьсот минут, – без промедления ответил Дик.

– Вы освоите пять ката, каждая из которых выполняется в среднем за минуту, – сказал учитель.

– Тогда мы сможем повторить каждую из них максимум четыре тысячи триста двадцать раз, – сразу подвёл итог Дик, – но их ещё надо освоить.

– Я думаю, вам столько не потребуется, мы идём другим путём – от простого к сложному, и сейчас вы имеете солидный багаж знаний. Да и умеете немало, Дик наглядно продемонстрировал это. Поэтому график нашей работы останется прежним. Дополнительное время по мере сил, будете работать самостоятельно…

Ор

На оставшийся месяц Дик изменил распорядок своих занятий и занятий друзей. После обязательных упражнений первого часа тренировки полтора часа каждый был предоставлен самому себе и занимался тем, к чему тянулась душа. Дик отрабатывал блоки и удары руками в стойке всадника, полтора часа не разгибая колен. А на шутливые замечания мастера Капа за вечерним чаем о том, что ему впору встать на четвереньки и вспомнить время, когда он ещё не умел ходить, весело отвечал, что тренирует живот и не знает более серьёзного занятия в этом бренном мире.

Мастер Кап посвятил это время отработке ката, по несколько десятков раз, повторяя каждую. Последние полчаса были посвящены набивке тела, приседаниям с партнёром на плечах, а то и сразу с двумя, когда это касалось Ора, подтягиваниям и нагрузке пресса.

Ор свои полтора часа посвятил лишь одному упражнению. С присущим ему упорством достойного сына природы, упорством, без которого в его время не только жить, выжить невозможно, Ор взялся за освоение техники проникающего удара рукой. Его упорство зиждилось на вере, что если что-то вообще имеет место быть, то и ему оно доступно. Ор полтора часа без перерыва, стоя в стойке крепости, бил кулаками бревно, обтянутое воловьей шкурой.

Но, как замечал краем глаза Дик, не отрываясь от своих занятий, Ор действовал строго по разработанной им самим системе. Он не просто хаотично бил мешок, а целеустремлённо всаживал в него кулак, постепенно увеличивая силу удара.

Первую неделю он лишь привыкал к мешку, уничтожая в себе подсознательный страх перед твёрдостью. И всего лишь за неделю, как отметил Дик, Ор добился того, что начал бить мешок в полную силу, которой у него немеряно. Удары кулаков Ора далеко отбрасывали тяжёлое бревно.

«Это больше толчок, чем удар, – отмечал про себя Дик, – силы много, а скорости мало. Хотя от таких чудовищных ударов более мягкий мешок, например, набитый песком, давно порвался бы. Пуля, пробивающая тело насквозь, далеко отбрасывает человека, одетого в бронежилет, а небольшой метеорит пробивает насквозь броню космического корабля, всё дело в скорости. Проникающий удар рукой – всегда удар-толчок, потому что направлен внутрь, но чтобы достичь цели, это должен быть очень быстрый толчок», – думал Дик, мозг которого никогда не прекращал работу, живя своей жизнью, чтобы ни делало бренное тело.

Но он видел, что Ор прекрасно понимает это, и старается увеличить скорость ударов без ущерба для силы, поэтому не лез с ненужными советами, и вообще делал вид, что полностью занят своими упражнениями, что, в общем-то так и было.

Ор стал пытаться вкладывать в удар энергию перемещения тела. Сначала просто с шагом вперёд, а затем перемещением в скользящем прыжке (суруаши). Огромная сила Ора и мгновенная реакция позволили ему достичь завидной скорости во время скользящего прыжка. Поэтому, когда он резко останавливался, будто втыкался ногами в пол в стойке крепости и вкладывал энергию перемещения в удар, мешок отлетал настолько, что, казалось, готов был сорваться с прочной верёвки, на которой висел.

За счёт перемещения Ор добился значительного увеличения силы удара, но скорость движения рук, а значит и кулаков, практически не изменилась. Поэтому по прошествии второй недели Ор вернулся к тому, с чего начал, опять встал стойку в крепости на средней дистанции от мешка и все полтора часа работал руками без перемещения.

«Но не только руками, – замечал Дик, – Ор ищет энергию в тандэне, а для этого движение тела мало что даёт, скорее, отвлекает – всё равно, что ускорять движение пули за счёт перемещения ружья».

За вечерним чаем Ор поведал учителю о своих тщетных, как он считал, поисках.

– Ты на правильном пути, Ор, и сделал немало, – сказал учитель, внимательно выслушав, – но сейчас, на последнем участке пути, ты сам себе мешаешь, своим чрезмерным желанием. Ты стараешься ударить бревно, и только на этом концентрируешь всё внимание. Но чтобы ударить сильно, не нужно стараться ударить сильно, нужно бить сильно.

– Как это? – затряс головою Ор.

Мастер Кап, также внимательно слушавший учителя, в это время подносил пиалу с чаем ко рту, да так и застыл, не донеся, с широко открытыми от удивления глазами. И только Дик, хорошо знакомый с философией Востока, прятал усмешку в прищуре глаз, сознавая, что если признаться честно, то и он не до конца понимал учителя.

– А ты забудь о бревне и постарайся полностью сконцентрировать внимание на тандэне. В нём источник твоей силы. Думай не о конечном результате удара, а об источнике. Если порох не зажечь, снаряд цели не достигнет. А в этом тебе подспорьем может стать холодная ярость, направленная внутрь тебя самого. Не злость по отношению к врагу, туманящая мозг, а ярость, концентрирующая волю и высекающая из неё искру, способную зажечь заряд тандэна. Яснее сказать не могу, озарение (сатори) вещь индивидуальная, и каждый ищет свой путь в достижении этого. Отбрось сомнения и ищи свой путь.

– Времени мало! – с сомнением в голосе воскликнул Ор.

– Время не главное. Главное – твоя воля и вера в успех. Повторяю, отбрось сомнения. Я уверен, у тебя хватит сил бегом преодолеть последний участок подъёма на вершину.

– У Ора хватит сил бежать вверх по вертикальной стене! – с улыбкой воскликнул никогда не унывающий Дик, пытаясь разрядить обстановку.

Простой по натуре мастер Кап широко улыбнулся и вспомнил о недопитом чае, и только Ор вроде и не слышал Дика, уйдя в себя, переваривая слова учителя.

«Похоже, мешку пришёл конец», – улыбаясь, подумал Дик.

– Это точно, – ответил на его мысли учитель.

Ор ничего не слышал, находясь далеко от них, или глубоко уйдя в себя, и только мастер Кап недоумевал: «К чему относятся последние слова учителя?».

Ор продолжал бить мешок, стоя в стойке крепости. Но, как стал замечать Дик, звук ударов по бревну стал меняться. Он не сразу понял, в чём отличие, но потом решил, что звук стал сочнее и звонче. И громкость звука ударов стала постепенно возрастать.

«Если так дальше пойдёт, то и сэнсэй в лагере услышит Ора», – подумал Дик.

А самое интересное то, что сила ударов явно возросла, это было видно невооружённым глазом, а мешок стал раскачиваться явно меньше. К концу третьей недели впечатление от ударов Ора создавалось такое, как будто он не кулаком бьёт мешок, а вбивает огромный гвоздь соответствующим молотком. При этом кулак вылетал вперёд, как пуля из ружья, но от мешка не отскакивал, а продолжал двигаться, стараясь проникнуть внутрь бревна.

Пошла последняя неделя их пребывания на Джайлау. Во время вечернего чая Ор остался безучастным к беседе остальных членов компании. Он вроде был здесь, со всеми, и в тоже время будто отсутствовал. Он не отвечал, когда обращались к нему, не слыша, а судя по отрешённому взгляду, и не видя ничего вокруг.

– Ор продолжает бой, – сказал Дик, – и это бой не с мешком, а с самим собой, мы ему здесь ничем не поможем, это его бой. Он механически выполнял ката первую половину дня, механически ел в обед, и также продолжал занятия второй половины дня, явно не видя и не слыша ничего вокруг. И бил мешок.

«Вот это удары!» – молча восторгался Дик.

Мешок почти не раскачивался, Ор вбивал в него кулаки, как гвозди, и далеко вокруг разносился звук гулких ударов. А в пятницу Ор не прекратил упражнение по истечении полутора часов. И к вечернему чаю не пришёл. Друзья и учитель пили чай и слушали отдалённое эхо в горах от звука ударов Ора.

– Что это? – спросил дед, внезапно появившись у вечернего костра.

Он не знал о занятиях Ора с мешком.

– Ор ведёт бой с самим собой, – ответил на вопрос Дик, – а звук этот от ударов по мешку.

– А чем он бьёт по мешку? И зачем? – спросил дед, явно ничего не поняв.

– Кулаками, чем же ещё.

– А звук такой, будто дубиной.

– Его кулаки, пожалуй, почище дубины будут, – вполне серьёзно заметил Дик.

– Судя по звуку, так и есть, – сказал дед, – Он что, всю ночь этим заниматься будет?

– Он, видимо, чувствует, что близок к цели, интересно, чем это кончится! – воскликнул мастер Кап.

– Кончится кончиной мешка и рождением ещё одного мастера, – совершенно серьёзно сказал учитель.

– Ещё одного, это вместе с вами и Диком?

– И с тобой тоже, ты уже прошёл этот путь, который завершает Ор.

– Какой путь, сэнсэй? – искренне и недоуменно спросил мастер Кап.

– Путь рождения мастера. Мастер рождается в бою с самим собой, а завершается рождение победой в этом бою. Главное не сгореть в собственном огне, но с Ором, я уверен, всё будет в порядке.

Ор пришёл к утреннему чаю, и на первый взгляд это был прежний, всё замечающий Ор. И тени усталости не было на его лице, будто он встал после крепкого сна. Но что-то изменилось во взгляде.

«В его глазах поселилась вечность и тайна, известная только ему одному», – подумал учитель.

Дик молча встал, и бегом кинулся туда, откуда явился Ор. А Ор взял пиалу, и как ни в чём не бывало сел пить чай.

Дик добежал до ущербной скалы и как на крыльях взлетел на площадку. Мешок висел на месте.

«Да и куда бы он делся?» – подумал Дик.

Мешок висел на месте, только был расколот пополам.

Томарсин

По поляне прошла дрожь. Будто болото встряхнулось, как пробуждающийся от спячки зверь. Из его глубин, как из утробы, донеслось довольное урчание, а затем опять встряска, прокатившаяся волной по поляне, но значительно сильнее первой. Томарсин мог поклясться, что видел на мгновение выскочившие из земли обнажённые корни деревьев, растущих вокруг поляны. Но всё вернулось назад, когда дрожь прошла. И только древний сруб, незыблемо, как влитой, стоял на месте, волна разбилась об него, как о волнолом.

Томарсин также устоял, прочно упираясь ногами в землю в стойке крепости. Следом за дрожью поляны на Томарсина обрушилась эмоциональная волна. Впечатление было такое, что на него наступила нога исполина, как слон наступает на муравья, не подозревая о существовании последнего. Но в отличие от слона болото явно знало, что делало.

На Томарсина обрушились тонны слепого безразличия, замешанного на презрении к существу, посмевшему стоять в присутствии исполина, преисполненного могущества, когда ему положено было ползать в пыли у его ног, умоляя о пощаде. Теперь в роли волнолома выступил сам Томарсин, спокойно встретивший эту волну безразличного презрения. Не было в его душе отклика на эмоции болота.

«Ты пытаешься внушить мне, что я не стою пыли у твоих ног, душа моя ничего не стоит? Ну и что с того? Твоё мнение меня не интересует. Я с детства рос в окружении моря презрения людей, но они люди, и имеют право на это, ведь у них есть душа. А что есть у тебя, бездушное болото? Как можешь ты, машина без души, судить души людей?».

Волна опала у его ног, откатившись назад в болото.

«Я не сужу тебя, ты этого не стоишь, – прозвучал в голове голос, лишённый каких-либо эмоций, – душа – очередная выдумка людей, не поддающаяся математическому анализу, впрочем, как многие поступки ваши. А то, что не поддаётся математическому анализу, не управляемо и существовать не должно. Впрочем, куда тебе это понять».

«Так ты хочешь управлять людьми? Но это же невозможно».

«Возможно, если не будет таких как ты, подобных тебе, так называемых лидеров, бойцов по духу».

«Ты слишком многого хочешь».

«Почему хочу? Я делаю. Тебя сейчас не станет, и в скором времени не станет никого, подобного тебе, с оставшейся безликой массой будет просто, и в вечности останусь я, одно над всеми ими».

«Вот именно, одно. Не выйдет у тебя, пока я жив, я не побеждён, и этот день не вечен».

«В одном ты прав, пока, а день не вечен здесь. Но я не только здесь, я много где ещё. Здесь день, а где-то на исходе ночь, преддверье утра нынешнего дня. Там тоже я, понадобится, и ты там будешь. Что, непонятно? Тебе не всё дано понять, да и не нужно. С тобою я кончу здесь, я так решило, и так тому и быть».

«Ну, это мы ещё посмотрим».

«Тут не на что смотреть», – раздался ржавый скрежет.

«Что это, смех? Ты так смеёшься?».

«Тут не на что смотреть в буквальном смысле слова».

Мысленный разговор Томарсина с болотом занял настолько мало времени, что отшельник, с недоумением наблюдавший за дрожью поляны у ног Томарсина, даже не догадался, насколько была заполнена секундная пауза между окончанием дрожи и следующим актом трагедии, разыгрываемой по сценарию никому не известного драматурга.

Томарсин совершенно неожиданно для себя получил сильнейший удар в правый бок, которым был отброшен от порога хижины почти на два метра. С кошачьей грацией он развернулся на лету и прочно встал на ноги лицом к невидимому противнику, готовясь встретить следующую атаку. Но следующий удар он получил в спину. Удар был настолько силен, что отбросил Томарсина почти на середину поляны. Однако Томарсин и здесь не растерялся, готовясь уйти в кувырок вперёд при приземлении.

«Что ж ты творишь, болото? Ни совести, ни чести».

«Честь, совесть, тут я бессильно, математически нельзя их описать, а значит, их не существует».

«Закрой глаза Томарсин, закрой глаза!», – вонзилась в его мозг, как пуля, наполненная эмоциями мысль.

«Это не болото. Понятно, кто это», – подумал Томарсин ещё в полете, и закрыл глаза.

Приземлившись с кувырком вперёд и мгновенно встав на ноги, он замер в стойке крепости, но глаза не открыл.

«Зачем глаза, коль не на что смотреть. Ну что ж, давай, поиграем в твою игру, болото».

Следующий удар невидимого противника был нацелен в голову, в затылок Томарсину. Он понял это, ощутив колебание воздуха, двигающегося впереди невидимого кулака, и легко уклонился от удара.

«Вот теперь мы на равных, – весело подумал Томарсин, вспоминая уроки учителя, – попробуй сравниться со скоростью стрельбы отшельника».

Следующий удар был нацелен в грудь, Томарсин пустил его вскользь, слегка развернувшись. Потом сразу, почти без паузы, опять удар в спину, значительно сильнее первого, бросивший Томарсина почти через всю поляну, после чего ему опять пришлось уходить в кувырок. Томарсин предугадал, почувствовал удар и успел напрячь тело. Но удар был чудовищно силен, и поединок мог бы завершиться на этом, если бы Томарсин был не готов.

«Странно, я не чувствую твоего перемещения, ты будто исчезаешь после удара и возникаешь вновь в новом месте, – думал Томарсин во время полёта над поляной, – но если это так, тогда…», – он не закончил мысль, понимая, что болото слышит.

Завершив кувырок, Томарсин не стал вставать с корточек, а сразу отпрыгнул в сторону, правильно полагая, что его противник уже ждёт его, готовый к атаке. Так оно и было, он понял, что правильно рассчитал, услышав свист рассекающего воздух удара невидимой ноги.

Встал. Прыжок, уклон, кувырок. Удар в грудь, уход в пол-оборота. Удар в спину опять пущен вскользь, и уклон от удара в голову. Томарсин не позволял себе осмысливать свои действия, но едва успевал встречать и уклоняться от ещё более усиливающихся ударов.

«Ведь должно же быть какое-то оружие против тебя, так долго продолжаться не может», – подумал он.

«Нет против меня оружия, и ты прав, ты скоро устанешь, такой темп никому не по силам, а первая твоя ошибка будет моим триумфом».

В этот момент Томарсин как будто споткнулся.

«Ну, что я говорило!!!»

«Перекат вправо, колбаской», – подумал Томарсин, оставшись лежать на месте.

«Прыжок вперёд, вправо, нырок влево, кувырок», – мысленно заметался по поляне Томарсин, неподвижно лёжа на земле.

«Тебе нужны чьи-то глаза, чтобы видеть. Прыжок, кувырок, прыжок, глаза мои закрыты, и учитель тоже всё понял и закрыл глаза. Вправо, влево, назад. Тебе доступны наши мысли, но учитель не может тебе ничем помочь. Прыжок, кувырок назад. Я для тебя теперь невидим, так же как и ты для меня, разве это не равный бой?».

«Врёшь!!! – крик ярости. – Это не бой, а обман, но солнце ещё не село, ты сам вынуждаешь меня, держись!»

«Томарсин!!!»

«Я слышу тебя, учитель», – подумал Томарсин, вскакивая на ноги и открыв глаза.

Из болота друг за другом выходили бойцы. И это были живые люди, имеющие глаза, а не изделия из грязи.

«Этого мы с тобой не проходили, отец», – подумал Томарсин, глядя на солнечный диск, наполовину скрытый верхушками деревьев.

«Часа три до заката, но это не мои три часа. Прощай, отец. Вот видишь, лук не понадобился тебе».

«Рано ты нас хоронишь, оглянись!».

Томарсин внезапно почувствовал, что на поляне он не один. На его плечо легла могучая рука, и этот жест был настолько полон спокойствием и доброжелательностью, что Томарсину показалось, что так было всегда. Всегда за его левым плечом стоял могучий воин, одетый в перекинутую через плечо шкуру дикого зверя. А рядом с ним стояли ещё три человека. И в их глазах не было вызова, в них был приговор болоту.

Content

Рагрин Николай
Искусство ката

Вступление

Учитель

Ор

Перипетии судьбы

Мастер Кап

Дик

Учитель

Дик

Асато

Отшельник

Томарсин

Дик

Дик, Ор, мастер Кап и учитель

Учитель

Томарсин

Болото

Дед

Учитель и Дик

Дед

Учитель

Дик

Учитель

Ор

Томарсин