Андрей Попов

Кукольный загробный мир

Опять я слышу голоса, -

Из пустоты, из цифры ноль,

Из кванта тьмы, где зреет боль, -

От них стареют небеса.

И агрессивный шепот их

Волной колеблет здравый смысл,

Чтоб в смерть уверовали мы,

Чтоб шум миров скорей затих…

{Статус повествования: ГЛАВА НЕЧЕТНАЯ}

Фиолетовая свеча вспыхнула далеким бездушным пламенем, и все вокруг приобрело угрюмо-сизые оттенки: лакированный пол, коврик у двери, стены хижины, где различные цвета смешались панорамой чьей-то бездарной мазни. Кошастый лениво, будто делая одолжение незваному утру, открыл один глаз и вытянул морду в сторону дивана. Там еще спала Астемида. Фиолетовые краски придавали ее лицу грозное, даже излишне сердитое выражение. Вот-вот должна была загореться Желтая свеча, и кошастый счел нужным предварительно зажмуриться, пока не наступила разгоняющая всякий сон цветопляска, его сознание никак не могло смириться с этой войной красок, которую каждое утро устраивали неведомые ему силы.

Да. Желтая свеча тоже вспыхнула, и орнамент мира изменился за одну капля-секунду: словно все вокруг — от горизонта до горизонта — нужно было в срочном порядке перекрасить. Кому? И зачем? Далее последовательно загорелись Розовая и Голубая свечи. Цвета на некоторое время устроили настоящую чехарду, будто жили они не в Сингулярности, а внутри гигантского калейдоскопа, который периодически встряхивают руки заскучавшего гиганта. Впрочем, Лео ничего пока не видел. Его глаза были честно зажмурены, а волосатая морда слегка напряглась, вынюхивая что-то в воздухе.

Когда кошастый наконец осмелился посмотреть на новый день и все связанные с ним недоразумения, он был удивлен: размерено спешили ходики настенных часов, шагая точно по воздуху, бревна хижины дремали, лежа друг на друге, вязаный половик валялся в углу скомканный. Да нет, здесь все как обычно, удивило другое: прямо на полу, прямо перед его носом притаился враг. То, что это именно враг, Лео не сомневался, друзья так подозрительно не выглядят: кричаще-яркий, до ряби в глазах, он замаскировался под простое пятно, но все же чуть заметно шевелился, наверное дышал… Лео рывком выкинул лапу и запустил в него свои когти. Не тут-то было. Враг переметнулся в сторону, резко сменив окраску с бледно-зеленой на темно-синюю, цвет испуга. Кошастый в азарте прыгнул за ним, но загадочное пятно опять устремилось куда-то в угол и, вздрогнув пару раз, успокоилось. «Что-то тут не так…», — Лео неуверенно поднял лапу и подозрительно посмотрел в сторону дивана.

— Мррр…

Так и есть. Его просто дурачили. Астемида держала в руках маленькое зеркальце и улыбалась. Луч света, отражаясь то от одной, то от другой свечи, создавал яркого призрака, который хамелеоном бегал туда-сюда, непредсказуемо меняя окраску и настроение. Сейчас он волной вскочил по бревнам под самый потолок и растекся там флегматичным коричневым пятном. Поздно. Лео потерял к фантомной охоте всякий интерес, он сделал вид, что обиделся, и демонстративно принялся вылизывать лапы — и без того лизанные-перелизанные каждый четный и нечетный день.

— Что, бродяга, решил сегодня у меня переночевать? Так уж и быть…

Кошастый возмущенно навострил уши: что за бестактность? как она смеет такое говорить? Он волен ходить где вздумается, ночевать где вздумается и даже кусать кого вздумается! Ну… кроме Авилекса и Гимземина, этих двух злодеев, которые к нему абсолютно равнодушны. Алхимик даже пару раз отгонял его от себя палкой, охраняя свое чудаковатое жилище, чтоб оно провалилось. Ох, не хотелось об этом вспоминать…

Астемида подхватила Лео на руки и принялась нежно теребить его плюшевое тело с мелкими ворсинками волос, приговаривая:

— Чья это морда на меня так недовольно смотрит?

Кошастый уже знал, что такие забавы обычно заканчиваются длительным поцелуем, знал, что вырываться бесполезно, поэтому разумнее расслабиться и снова зажмурить глаза. Какое-то время он еще пытался уворачиваться от ее виниловых губ, не понимая, в чем смысл этой дурацкой игры. Асти с силой прижала его к себе, а после погладила за ушами и отпустила восвояси. Лео тотчас поспешил к выходу. Последнее, что можно было увидеть, это хвост с кисточкой на конце, исчезающий за дверью в Сингулярности.

Астемида подошла к зеркалу и долго-долго играла в гляделки со своим отражением, каждое утро ждала, что оно все же не выдержит и моргнет первым. Увы, отражение слишком скучно и незатейливо копировало каждое ее движение, и тогда Асти попросту принялась любоваться собственной красотой. Знала, что это скрытый нарциссизм. Знала, что Авилекс неодобрительно качает головой, когда видит это. Но что поделать, если природа наделила ее такой безупречной внешностью? Чуть вздернутый нос, словно со смешинкой на конце, придавал ей постоянную веселость, как будто она вообще никогда не грустила, хотя это далеко не так. Широкий размах бровей походил на две волны, устремленные друг к другу. Не красота ли? Янтарные зрачки скрывали тайну ее помыслов, а непомерно длинная, почти до пояса, коса придавала статность всей фигуре, своим изгибом дополняя расцветку любого платья. Нет — однозначно красота! Она перекинула косу через одно плечо, затем через другое, вспомнила, как кошастый прыгал, пытаясь вцепиться когтями в ее кончик, и невольно улыбнулась.

По легенде, тот осколок зеркала, что висел у нее на стене, а также все осколки в других хижинах, когда-то были единым огромным зеркалом, стоящим на поляне. Никто уже не помнит, по какой причине оно разбилось на множество частей. Даже Авилекс — рассказчик всяких легенд. «Интересно, а где живут отражения, когда нас нет дома, или мы спим, или…», — Астемида запуталась в собственном вопросе и вспомнила, что хотела подумать совсем о другом.

— …гите! — снаружи долетел некий вздорный звук.

Зеркало походило на многоугольную кляксу, и всякая вещь, в него не помещающаяся, получалась беспощадно изрезанной по сторонам.

— …апало чудо…е! — вздорные звуки, невесть откуда взявшиеся, продолжали бесноваться.

Кстати, однажды они попытались сложить из осколков единое целое, но ничего не вышло. Лишь пять или шесть фрагментов, как в пазле, подошли друг к другу…

— Помогите! На меня напало чудовище!

«Так… так… так… что мы имеем?», — думала Астемида, проводя кончиком косы по губам, — «Есть некое чудовище. Оно взяло и вероломно на кого-то напало…»

Тьфу ты! Да это же голос Геммы!

Асти мигом покинула свое жилище. Буйные краски утра неприятно резко ударили в глаза. Все четыре свечи давно горели на полную яркость, сверху давил своей тяжестью начищенный до блеска безграничный кристалл неба.

— Да помогите кто-нибудь! Чудовище!!

Голос несомненно доносился со стороны мраморной экспоненты, куда и следовало бежать. Но то, что она увидела, походило лишь на неумелый розыгрыш или, в лучшем случае, на репетицию к новой пьесе. Гемма продолжала звать на помощь, крича и размахивая руками, но… рядом с ней не было абсолютно никого и абсолютно ничего. Лишь пустой воздух. А может, это воображаемое чудовище, с которым она вступила в отважную схватку? Получается — тоже воображаемую. Астемида на секунду даже испугалась — не тронулась ли подруга умом? Неподалеку уже находились Ингустин, Риатта и Анфиона: все трое удивленно смотрели на происходящее недоразумение, не понимая — каких действий от них требуется. Гемма упорно продолжала царапать ногтями пустоту.

— Что вы стоите?! Вам весело, да? Пусть оно меня растерзает, да?

— Да где твое чудовище? — Ингустин сжал кулаки и по-рыцарски вскинул голову: — Только попадись оно мне! Наверное, оно испугалось и скрылось где-нибудь в тумане абстракций… Ух, если я его найду…

Не зависимо от того, была это невинная ирония или неприкрытая издевка, Гемма почти взбесилась и яростно выпалила:

— Вот оно! Внизу!!

На крики уже прибыли Фалиил и Раюл, ничего не говоря, обмениваясь лишь удрученными взглядами. Когда все вместе подошли ближе, то приготовленные шутки сразу исчезли с языка. А ведь чудовище-то на самом деле было… только не объемное, а плоское. И абсолютно-абсолютно черное. Оно извивалось по земле, корчилось — возможно, пытаясь зацепиться за траву и приподняться. В его уродливом облике даже просматривались конечности, чем-то похожие на руки и ноги. Когда Гемма отмахивалась от него, оно в ответ озлобленно шевелилось, то сворачиваясь бесформенным пятном, то распускаясь внезапным взрывом темноты. По всей видимости, основным его оружием являлся страх, что оно нагоняло на свои жертвы.

— Ну прогоните же эту тварь!! — Гемма чуть не плакала, она несколько раз уже пыталась скрыться, но черная невидаль бежала за ней по пятам — беззвучно, дерзко и совершенно бесцеремонно.

— Это не чудовище, — произнес только что подошедший Авилекс. — Это тень.

— Что-что-что??

— Гемма, замри!

Девчонка послушно обратилась в неподвижное изваяние, как будто они играли в «замороженное время», ее пластмассовые руки оказались поднятыми вверх, подражая деревьям-сталагмитам. И — невероятно, чудовище тоже замерло, передразнивая ее и поднимая собственные пятна-руки, более похожие на щупальца. Гемма растопырила пальцы, потом сжала их в кулаки, потом вновь растопырила, и так несколько раз… То, что звездочет назвал «тенью», несколько раз подряд отрастило собственные пальцы, явно кривляясь или же стараясь своим неумелым подражанием привлечь к себе внимание. А может, ОНО вовсе и не враждебно? Откуда оно вообще взялось?

— И что? Теперь чудовище будет повторять за мной все мои…

— Она только делает вид, что копирует твои действия, — грубо прервал Авилекс, в его голосе чувствовалась раздражительность. — Не верь ей, она пытается усыпить твою бдительность!

— А… тень… это вообще хорошо или плохо? — реплика принадлежала Фалиилу, он стоял совсем рядом с растрепанными капроновыми волосами и с переменчивыми чертами лица, которое никак не могло подобрать мимику, адекватную сложившейся ситуации.

— Это очень плохо! — Авилекс закрыл лицо руками и на некоторое время погрузился в себя. Он был почти на полголовы ниже остальных кукол, впрочем, недостаток в росте с лихвой компенсировался его неформальным лидерством. Все шли к нему за советом (кроме Гимземина), все к нему прислушивались (опять-таки, исключая алхимика Гимземина), в любом спорном вопросе почти всегда его слово являлось решающим. Фраза «если этого не знает Авилекс, значит не знает никто» давно стала крылатой, хотя, справедливости ради, она не всегда соответствовала действительности. — Вы даже не представляете, насколько это плохо! — звездочет повторил только что высказанную мысль, обогатив ее лишними негативными эмоциями.

Легкий ветерок, фривольно разгуливающий вдоль поляны, был почти неощутим. Внутри Сингулярности, с момента ее образования, вообще никогда не наблюдалось сильных ветров. Они когда-то имели место, но в бесконечно далеком прошлом, столь далеком… И именно в это прошлое сейчас был направлен взор звездочета, его лицо до сих пор было закрыто ладонями. Мраморная экспонента, уносясь ввысь, своим острием пыталась проткнуть эфемерное полотно небес, но она довольно быстро заканчивалась. Ханниол как-то выдвинул идею, что здесь в землю по самую голову закопан воин-исполин, держащий в руках копье, и наконечник этого копья торчит сейчас из-под поверхности. Да… при богатой фантазии внизу можно было дорисовать все что угодно, хоть воображаемую ось мира. На самом же деле мраморная экспонента являлась незатейливым архитектурным сооружением: расширенная у своего основания, она с четырех сторон устремлялась вверх, постепенно сужаясь, что и вызывало обманчиво-радостное впечатление наконечника. Четыре циферблата мертвых часов, направленные в разные стороны света, давно уже не работали. Стрелки, когда-то показывающие точное время на востоке, западе, севере и юге, застыли на месте и скорее всего успели уже заржаветь. Недаром эту мраморную стелу иногда называют памятником Вечности. От последних двух слов веет загадочной романтикой: в любом случае, это разумнее, чем представлять себе несуществующих и неуклюжих великанов.

— Мне-то что теперь делать?! — Гемма уже злилась. Как и все девчонки, она всегда мечтала быть в центре всеобщего внимания, и вот наконец добилась своего… Тьфу на все!

— Лучше ошибиться, ничего не делая, чем ошибиться, совершив неверный шаг, — тихо произнес Авилекс, и пожалуй, его услышал только ветер, перемалывающий всякие звуки. А громче он добавил: — Не обращайте внимания, это философская апория. А тебе — просто успокоиться. До вечера тень бессильна причинить вред, а к вечеру мы наверняка что-нибудь придумаем… О, нет. Кажется, я уже придумал.

Фалиил, вечно чем-то да недовольный, несколько раз перевел взгляд с гемминого чудовища на звездочета и обратно. Тень, кажется, успокоилась и вела себя предсказуемо, даже слишком покорно — подчеркнуто-услужливо, что ли. Тень будто бы исполняла какую-то роль, и это ему не нравилось ровно настолько, насколько он вообще не понимал происходящего. Фалиил почти всегда был одет в темно-синюю кримпленовую рубашку с длинным рукавом, монотонную и совершенно неброскую, часть пуговиц которой всегда была небрежно расстегнута. Ему было все равно, как он выглядит со стороны, и что о нем вообще думают. Чаще всего он был погружен в собственные мысли, мало следя за окружающими вещами. Но теперь выдался случай из ряда вон выходящий.

— Кажется, ты знаешь что-то такое, о чем не знаем мы.

Фраза была адресована звездочету, и тот вежливо поправил ее смысл:

— Я помню что-то такое, о чем не помните вы. Так вернее. У кукол плохая память, это ни для кого не новость…

— Не забывай, ты тоже кукла! — Фалиил никогда не говорил с повышенной интонацией об очевидных вещах. Даже удивился сам себе и опять все списал на неординарность ситуации.

— Да, да, да… Наши мозги сделаны из обыкновенной ваты, а вата — я вам скажу — самое ненадежное хранилище знаний. В отличии от вас я много читаю, особенно древние свитки с преданиями. Если вы совершенно забыли, что такое тени, придется еще раз рассказать вам эту старую легенду. Итак, вы готовы слушать?

Авилекса всегда слушали с неподдельным интересом, дар рассказчика был такой же неотъемлемой частью его натуры, как способность считать по ночам звезды. Он, как никто другой, умел интонацией выделять кульминационные моменты историй, его бархатный, слегка хрипловатый голос был проводником эмоций из других времен, забытых и несправедливо заброшенных. Он знал, где сделать паузу в своем рассказе, дабы продлить интригу, знал как надо заглядывать в души своим слушателям, знал вообще многое, о чем другие куклы лишь мечтали знать.

Ароматный час достигал своего апогея, где-то над головой кружили бумажные птицы, издавая вместо звуков лишь легкое шуршание. Иногда они пикировали с высоты вниз, демонстрировали чудеса воздушной акробатики и вновь возвращались в родную стихию, пафосно именуемую небом. Порой их артистический полет заводил их так высоко, что казалось будто они уже парят в безымянном пространстве, совершенно исчезая из глаз. Ведь каждому известно, что небо — это еще не конец, над ним находится безымянное пространство — там, где звезды… Для кошастого птицы являлись практически недосягаемым развлечением, поэтому сейчас он гонялся за какой-то размалеванной бабочкой, бегая вокруг мраморной экспоненты. Порой подпрыгивал, хлопал передними лапами, будто это у него ладоши, и ни с чем кубарем катился по траве. Затем он резко поднимался, недовольно тряс мордой, выискивая озлобленным взором разноцветный мираж своей жертвы. А бабочка издевательски кружила неподалеку, безмятежно и почти влюбленно порхая капроновыми крыльями.

Авилекс присел на передвижной пенек, что в изобилии были расставлены по всей поляне, и кивком головы сделал знак, чтобы остальные тоже садились.

— Это было так давно, что даже древнее пламя свечей не в состоянии вспомнить те эпические события… — примерно такими напыщенными фразами начиналась всякая его история, — …по той причине, что в поднебесье тогда горела одна-единственная свеча, и свет она давала самый простой — белый. М-м-м… не уверен, где именно она находилась, по-моему, где-то в стороне севера. Так вот, тогда все предметы, все вещи нас окружающие — от мелкого кустика до изящных деревьев, и даже мы сами обладали собственными тенями. Мы являлись господами, они — лишь послушными безвольными рабами: следовали за нами по пятам, пытались подражать нам и не вызывали абсолютно никаких проблем. Если какой предмет был недвижим, к примеру — каменная книга, то и его тень застывала на месте черным плоским барельефом, уподобляясь своему оригиналу. Если же предмет перемещался, допустим — его бросили по воздуху, то тень, не выдерживая даже секундной разлуки с хозяином, мчалась следом и, пока она его снова не коснется, не успокоится. Они чем-то напоминали наши отражения в зеркалах, только по природе были совершенно бесцветны. Их собственное безволие оказалось настолько подчеркнутым, что они охотно принимали очертания любой кривой поверхности, даже не пытаясь выпрямиться и хоть как-то продемонстрировать свое достоинство. Поэтому для всех было полнейшей неожиданностью, когда тени вдруг взбунтовались… Да-да, именно взбунтовались! Поначалу они просто пытались оторваться от своих материальных источников и зажить собственной жизнью, но произошло событие куда более страшное…

Тут наступило самое время сделать паузу, и Авилекс чувствовал это. Он не спеша приподнял свою шляпу с короткими полями и высокой тульей, пригладил коротко стриженые волосы дымчатого цвета, которые в этом совершенно не нуждались, и вернул головной убор на место. Шляпа слегка сморщилась, как будто обладала собственной мимикой и сейчас выражала недовольство, что ее лишний раз потревожили.

— Ну… что за событие? — спросила Анфиона, самая нетерпеливая.

— Я называю это инверсией размерностей, — наставительно продолжал Авилекс, — а для вас лучше сказать, что произошел переворот в здравом восприятии вещей. Тени не просто захватили повсюду власть, они стали объемными, то есть трехмерными, хотя и продолжали оставаться такими же неприглядно-черными. А все куклы, их дома и прочие вещи превратились в плоские фигуры. Вообразите себе эту картину: черные стволы деревьев, черные кустарники, черная трава, по поляне бродят черные похожие на нас существа, а сами куклы цветным пятном следуют за ними, изгибаясь по волнистой поверхности. Даже вместо птиц по небу летали их дерзкие тени… Так продолжалось довольно долго — целый интеграл дней, пока в ситуацию не вмешался сам Кукловод. Он изгнал мерзкие тени из поднебесья, а чтобы они больше никогда вновь не появились, он поставил четыре исполинские свечи по четырем сторонам обозреваемого мира. Фиолетовую свечу он разместил на востоке, Голубую — на западе, Розовую — на юге, а Желтую прочно укрепил за пределами севера, чтобы всякий предмет со всех сторон был озарен их сиянием. И с тех пор все тени исчезли… навсегда.

Последнее слово Авилекс произнес почти шепотом, неуверенно, как бы внутрь себя. Минуту длилась непривычная для ароматного часа тишина. Фалиил обхватил голову руками, уткнув взор на кончики своих ботинок, они последнее время что-то совсем истрепались. Остальные куклы обменивались немыми взглядами, только одна Гемма сидела взбудораженная как на иголках. Ее личная тень, будь она проклята, даже не намеревалась исчезать. Даже после такой грозной и поучительной истории она не испугалась, а слушала звездочета вместе с остальными, вальяжно, если не сказать больше — по-хозяйски распластавшись на земле.

— Так откуда она взялась?! — визгливо крикнула Гемма и потом резко вскочила, пыталась топать ногами, орать на черную прилипалу, стряхивать ее со своих ног, но тень лишь издевательски плясала рядом.

— Не знаю, — удрученно вымолвил звездочет. И здесь было самое время вспомнить справедливую поговорку: «если этого не знает Авилекс, значит не знает никто».

— Подожди, подожди, подожди, — Фалиил оторвался от созерцания собственных ботинок, которым давно пора на свалку, и резко перевел взгляд на рассказчика легенд.

— Жду, жду, жду. Я и с первого слова тебя услышал.

— Правильно ли я понял, что мы все являемся очевидцами и свидетелями тех давнишних событий?

— Добавь еще: непосредственными участниками. Я бы и сам ничего этого не помнил, если б еще тогда, в древности, собственноручно не записал все произошедшее на один из свитков. Кстати, пару раз я даже вам зачитывал текст этого свитка дабы освежить воспоминания, но… — Авилекс снова снял шляпу, мягко постучав себя по макушке, — вата есть вата.

Записи, какие бы то ни было, хранятся лишь в двух местах: в испорченной и никому уже ненужной библиотеке, а также в личной хижине звездочета. Там все фолианты уложены аккуратными стопками, каждый свиток имеет свое помпезное название и личное место на полке. Авилекс дрожит над ними, как Кощей над златом, на руки никому не дает, а если возникает потребность — вслух читает сам. Говорят, что события некоторых легенд, отраженные в свитках, происходили еще до возникновения Сингулярности.

Топот чьих-то ног заставил тревожные думы на время улетучиться. На поляну забежал Эльрамус, самый рассеянный субъект из всех местных обитателей, он с негодованием посмотрел на остальных:

— Чего вы все расселись?! Я слышал крики! На кого-то напало чудовище! Я… я готов драться!

Авилекс вынужден был в третий раз приподнять свою шляпу:

— Приветствую тебя, Эл. Ты как всегда вовремя.

* * *

Тела всех кукол были сделаны из пластмассы, исключая суставы и подвижные места, где использовался эластичный винил бежевого цвета. Предполагается, что их создателем являлся сам Кукловод, увидеть которого в настоящее время было событием почти нереальным. Как и нереальным казалось сейчас докопаться до истины: что было в Самом Начале, еще до возникновения жизни, до образования самой Сингулярности? Никто разумеется не помнил, как он появился на белый свет, куклы просто существовали, и все тут. Вели свою незатейливую жизнь, полную мелких радостей и вздорных огорчений, каждый день ставили одну и ту же пьесу, уверенные, что незримый правитель мира, Кукловод, тайно наблюдает за их деяниями и получает от этого своеобразное удовольствие. Ингустин однажды даже предположил, что все их мысли, движения и поступки являются инспирированы, то есть имеют внешнее происхождение. Кто-то сверху просто дергает кукол за тонкие невидимые ниточки, а им наивным кажется, что они самостоятельно ходят туда-сюда, ведут беседы, строят какие-то нелепые планы… Впрочем, эту гипотезу никто не поддержал. Помнится, вспыльчивая Винцела даже кричала ему в лицо, вращая запястьями: «вот, видишь, нигде нет никаких ниточек! врешь ты все!».

Кстати, об Ингустине. Сейчас он стоял, глядя на север и наблюдая, как игриво мерцает пламя Желтой свечи: далекий огонек будто облизывал ткань горизонта, то агрессивно раздуваясь, то превращаясь в тонкую каплю лучистой энергии. Он вздрогнул, когда почувствовал прикосновение к своему плечу. Это оказалась рука Авилекса.

— Поможешь мне?

— А что надо делать? Мне казалось, что сейчас Гемма — наша главная проблема.

— Именно о ней и речь. Идем.

Ингустин не сразу сообразил, что они направляются к зданию библиотеки, которое находилось почти вплотную со священной Ротондой. Впрочем, назвать это зодчество «зданием» можно лишь в радикально-ироничном смысле. Почти полностью вся библиотека находилась под землей, на поверхность выглядывала только ее дугообразная крыша, покрытая битой местами черепицей. «Парадная дверь» не открывалась, а откидывалась как люк. Короче — самый настоящий склеп. В него уже наверняка никто не заглядывал минимум несколько недель, а если и заглядывал, то лишь от вопиющего безделья. Когда в древности сюда складывали книги, надеялись, что прохлада послужит их долгому сохранению, но беда пришла совсем с другой стороны.

Оба спустились вниз. Затхлый воздух пах прогнившей вечностью, а темнота казалась прекрасной, во всяком случае до того момента, пока скрывала уродство окружающих вещей. Звездочет зажег пару светильников, и две белые сосульки боязливо озарили стеллажи с книгами. Ингустину показалось, что в углу произошло шевеление, он пригляделся, но кроме пятен плесени так ничего и не увидел. Потом брезгливо взял одну из множества книг и, сморщив лицо настолько, насколько позволяла виниловая мимика, открыл ее. Он знал, что когда-то на этих страницах были записаны сценарии многочисленных пьес, которые они сами сочиняли и каждый день разыгрывали на сцене Ротонды. Во славу Кукловода. Во имя веселья их самих. Да… когда-то… Теперь же он увидел то, что и ожидал увидеть: страницы книги, все без исключения, были заляпаны большими чернильными пятнами. Меж этих пятен встречались короткие обрывки фраз, вырванные из контекста эпитеты возвышенных реплик, а порой всего пара-тройка букв, выброшенных из собственных слов. Нашествие чернильников сделало свою грязную работу. Он знал, что если б открыл пятую, десятую, двадцатую по счету книгу, везде была бы одинаковая картина и одинаково бездарные художества хаоса. Вряд ли хоть одна книга уцелела.

— Послушай, Ави, а тебе не приходило в голову, что чернильники могут вернуться к нам, как вернулись тени? Гимземин точно всех извел? По-моему, он клялся чем-то… чем же он там клялся?

Звездочет проигнорировал вопрос, озвучив собственную мысль, наверняка более важную:

— Давно искал повод избавиться от ненужного хлама. Ин, захвати как можно больше этой макулатуры и пойдем.

Его спутник снова поморщился, он не любил свое короткое имя — «Ин»: этот звук казался диким, колким, каким-то неполноценным. Не имя, а куцый обрубок слова. То ли дело торжественное — Ингустин.

Подниматься на поверхность и вновь спускаться в обиталище плесени пришлось несколько раз, пока на поляне не выросла целая гора из растрепанных старых книг. С некоторых уже вываливались страницы, делаясь забавой для ветерка, и все до одной они были беспощадно измазаны чернилами.

— Так, Гемма, просто стой на месте и не шевелись. Главное ничего не бойся. — Авилекс принялся отдавать распоряжения, его командный тон и его поднятый вверх указательный палец подчеркивали значимость момента. — Ин, наша с тобой задача разложить вокруг нее все книги, и гляди, чтобы расстояние было не меньше трех шагов. Я не сказал вам главного, поэтому говорю теперь: тень побаивается света. Но увы, глагол «побаивается» настолько робок, что побаивается сам себя. А вот от огня тень впадает в настоящую панику!

— Вы что, сжечь меня хотите?! — Гемма закричала и для чего-то сжала кулаки, кристаллики малахита в ее глазах уже вспыхнули.

— Не тебя, а твою эгоистичную природу, — произнес Авилекс настолько обыденным голосом, словно этой вымышленной экзекуцией он занимается ежедневно.

Конечно же, звездочет говорил с сарказмом, но Ингустин, раскладывая книги, вдруг подумал: а если это правда? Гемма последнее время стала слишком уж взбалмошной да своевольной. Что если тень — наказание за грехи? Кстати, о самой тени: она последние минуты слишком явно присмирела. Сотканное из первозданного мрака пятно похоже даже укоротилось в размерах, все еще касаясь своими уродливыми черными ногами ног Геммы. Испугалось? Или играет в собственное театральное представление?

Когда из книг была наконец выложена кривая окружность, Авилекс полил ее маслом и с словами «да простится мне подобное кощунство» поднес горящую спичку. Огонь вспыхнул яркой белой стеной, и на поляне в одно мгновение стало так светло, будто вдоль линии горизонта зажгли еще целую дюжину дополнительных свечей. Истерически мечущееся пламя поднялось на высоту выше колена, Гемма закрыла ладонью рот, чтобы не закричать от ужаса. Со всех сторон ее окружало враждебное пеклище, бесы в обманчивом облике лучезарных созданий изгибались, кривлялись, пытались дотянуться до своей жертвы. Откуда-то извне донесся голос Астемиды:

— Подруга, мы с тобой! Если что — зови…

Остальные куклы стояли чуть поодаль, обреченно наблюдая за происходящим и свято веруя, что Авилекс знает свое дело. Лишь единожды Фалиил в порыве благородства кинулся на помощь, но тут же был остановлен несколькими пластмассовыми руками. Гемма чувствовала жар, чувствовала ненависть огня, но на удивление быстро успокоилась, поняв, что сама на себя нагоняет страхи. Тень внизу принялась метаться вправо-влево, кончилось ее притворство, она вдруг зажила собственной жизнью: дергалась, махала несуществующими руками и с каждой секундой бледнела, бледнела, бледнела… Потом ни с того ни с сего стала двоиться, троиться, и эти вторичные тени от отчаяния взялись уже царапаться между собой, постепенно исчезая из средь опаленной травы. Затем и сам огонь начал явно ослабевать. Легковоспламеняющуюся бумагу сложно было для него назвать настоящей пищей, легкая закуска — не более того. Языки пламени, словно испытывая притяжение, опускались вниз и один за другим погибали, оставляя после себя рдеющую золу. Все закончилось тем, что вокруг мученицы Геммы образовалась дорожка горячего пепла.

— Я счастлив, что это закончилось, — первым сказал Фалиил. Слово «счастлив» не совсем увязывалось с его меланхоличным характером, но никто не усомнился, что в данный момент он говорит искренне.

Гемма еще долго боялась опустить глаза вниз, когда же сделала это, увидела бледное, чуть сероватое пятно, на котором стояла.

— Так мы убили ее или нет? — она совершила несколько неуверенных шагов, потом побегала с места на место, но увы, пятно всюду следовало за ней. Да, оно было практически незаметным, но оно было — и этот факт не заштрихуешь никакими смягчающими фразами.

Авилекс удрученно покачал головой:

— Очень надеюсь, что тень умерла, а это… пройдет со временем. Надеюсь.

Чужая да еще и крайне неуверенная надежда не внушала Гемме восторга, она сложила руки на бока, нахмурилась и громко сказала:

— Разве я чем-то разгневала Кукловода? Я постоянно участвую в пьесах, честно исполняю роли, со всеми дружу, ну… пытаюсь дружить. Никогда ни на кого не кричу, ну… или почти никогда.

— Гемма, хвалить себя ты можешь сколько угодно, это ничего не изменит, я боюсь, проблема совсем в другом. — Авилекс для чего-то посмотрел на небо. — И проблема гораздо-гораздо серьезней… Так! Все! Забыли! Тень сожгли? Сожгли! А что осталось — испарится рано или поздно.

— В библиотеке книг еще полным-полно, — произнес Фалиил, но звездочет лишь вяло отмахнулся, сказав, что воинственный оптимизм лучше любого огня.

Начали уже расходиться, но тут Ингустин резко остановился, разглядывая дорожку из пепла:

— Ух ты, а это еще что? — он подошел ближе и присел на корточки.

Из золы торчало нечто блестящее, что-то не до конца сгоревшее. Аккуратно, боясь оплавить руку, Ин сначала потормошил странный предмет, затем потянул на себя… Надо же — это книга! Целая. С яркой перламутровой обложкой, украшенной затейливыми виньетками, она выглядела совершенно не опаленной. Богатый бархатный переплет придавал ей статус гримуара, не меньше.

— Как же она умудрилась не сгореть? — Фалиил тоже приблизился, не скрывая крайнего удивления.

Остальные тотчас плотной толпой окружили место явления чуда, и центр внимания с Геммы плавно перешел на Ингустина, та даже слегка надула губки:

— Подумаешь, книга! Смазана наверное каким-нибудь огнеупорным раствором. У алхимика таких предостаточно.

Кстати, раз уж речь зашла о Гимземине, необходимо заметить, он единственный, кто отсутствовал сейчас на поляне. Он вообще был странным вдоль и поперек: не любил массовых мероприятий, не любил других кукол, не любил ничего, кроме своих научных исследований. Он даже жил отдельно, вне Восемнадцатиугольника.

— Да ничем она не смазана! — чуть раздраженно ответил Ингустин. — Она была случайно взята с одной из полок, как и все остальные книги. И вообще… откуда она такая у нас появилась?

Попытки отыскать хоть одно-единственное подпаленное место закончились безрезультатно. Бархатная обложка казалась свежей, улавливался даже приятный запах клея. Название — аппликация из синей фольги — гласило: «Сказания о Грядущем».

— Наверное, что-нибудь про будущее… — предположил Фалиил.

— Все книги, находящиеся в пределах Сингулярности, нами же когда-то и были написаны. Такую я точно не припомню. — Авилекс лишь единожды докоснулся до обложки и резко убрал руку, словно обжегся неведомым. — Что-то происходящее совсем перестает укладываться в моей ватной голове.

Ингустин наконец сделал то, что нетерпеливо ждали все, — открыл первую страницу…

И — ничего! Она была пуста. Белый лист лишь с единицей-номером вверху.

— Да-а-а… — протянул Фалиил. — Наше будущее чисто, как наша совесть. Скажите, только у меня одного складывается впечатление розыгрыша?

Ингустин быстро перелистнул страницу, и снова та же картина — девственная белизна по обоим краям, хоть бы одна буква где затерялась. Потом он несколько раз открывал книгу наугад посередине.

Ни слова. Ни фразы. Ничего вообще. Страницы были лишь пронумерованы, да и то, номера не всегда последовательно шли друг за другом.

— Ну… розыгрыши обычно устраивают с целью всеобщего веселья, а тут даже погрустить не над чем. Слушайте, давайте ее попробуем еще раз подже…

— Глядите, здесь, в самом начале, какая-то надпись! — это первой заметила Винцела и спешно, почти скороговоркой, поделилась своим открытием. Действительно, на отвороте обложки в верхнем углу мелким почерком было написано…

Ингустин принялся выразительно читать:

— «Знайте, в этой книге вырвана всякая страница с цифрой 9 и спрятана в пределах Сингулярности. Если вы отыщите все страницы и соберете книгу полностью, тогда написанное в ней откроется вашему взору»… — он немного помолчал и от себя счел нужным добавить: — Вот и все! Интересно было?

— Ага, нам предлагают поиграть!

— Да кто предлагает? Кроме нас самих никто этого написать не мог! И чернила… как будто свежие.

— Это не я, точно!

— И не я, могу поклясться!

— А мне бы такую глупость никогда и в голову не надуло.

Куклы принялись спорить между собой, пока голос Авилекса не заставил всех примолкнуть:

— Объясните мне только одно: как ваш шутник умудрился уберечь книгу от огня? Гимземин? Да зачем ему это нужно? Вы же знаете, ему плевать на нас на всех. — Звездочет закрыл глаза, возможно, от усталости, и погрузился во мрак собственных век. Так он умел отдыхать, находясь в эпицентре любых бурных событий.

Ингустин тем временем еще раз пролистал книгу и убедился, что загадочный автор послания хотя бы в одном не обманул: листы с номерами страниц 9/10, 19/20, 29/30… и т. д. были кем-то добросовестно вырваны. Отсутствовала также и последняя страница под номером 99. А куклы все продолжали свою оживленную дискуссию, перекрикивая друг друга:

— Пусть проказник честно признается, он будет прощен.

— За что прощать? За невинную шутку?

— А почерк чей?

— Он, кстати, довольно красивый — каллиграфический. Наверняка какая-нибудь девчонка писала.

Винцела хлопнула в ладоши, молитвенно сложив их вместе:

— Ох! Уж я-то точно придумала бы что-нибудь пооригинальней. К примеру, написала бы, что каждый мальчишка с камнем на шее должен пробежать сто кругов вокруг Восемнадцатиугольника, и тогда в жизни его ждет вечное счастье. Вот посмеялись бы, правда?

В знак девичьей солидарности Анфиона радостно закивала головой, и только разгневанная Гемма совсем не разделяла это мнение:

— То, что меня десять минут назад чуть было не сожгли живьем, уже похоже никого не волнует! Хмм!

В подобных прениях чаще всего случалось так, что слово Авилекса было решающим. Он открыл глаза, уж в который раз потревожил непоседливую шляпу и медленно, почти по слогам произнес:

— Друзья, давайте сделаем так: каждый поищет в своей хижине и вокруг нее эти загадочные утерянные листы. Может, они где-то в лесу, у озера или среди цветов… я лично беру на себя обязанность пересмотреть всю библиотеку. И если кто-нибудь найдет хотя бы одну из пустых страниц, тогда дальнейший разговор будет иметь какой-то резон. А криками в пустой воздух смыслом мы его все равно не наполним.

Последняя фраза оказалась самой разумной из сотни, прозвучавших прежде. И опустившаяся на поляну миротворческая тишина являлась лучшим тому доказательством.

* * *

Веселый час, наступивший сразу после ароматного, прошел скомкано, нервозно и уж точно без присущего ему веселья. Играть никто не хотел, все бурно обсуждали последние события и всякие свои эмоции сопровождали частыми взмахами рук. Некоторые уже ринулись на поиски сакральных страниц, а очевидный вопрос, — если никто не находил их раньше, столь долгое время, откуда бы им взяться теперь? — так и остался без ответа. Разноцветный горизонт волнообразно озарялся оттенками повседневного бытия. Глаз уже давно привык к тому, что на западе, вплоть до краев земли, огромная часть неба отдавала голубизной, ведь там горела Голубая свеча, и все это выглядело, как будто за непреодолимыми скалами когда-то взорвался бочонок с ультрамариновой краской. Взрыв словно застыл во времени, а теперь каждый день нам снова и снова показывают, как это было замечательно. Если сместить взор в сторону юга, небосвод сначала постепенно бледнел, а потом все больше обретал розовый оттенок. У самого края Розовой свечи, особенно там, где ее пламя, густота и напыщенность любимого девчонками цвета достигала максимума, и от этого приторно рябило в глазах. Если очень долго туда смотреть, то розовые чертята на какое-то время поселялись в глазах, и потом уже куда ни глянь — они не исчезали. Восток был полностью фиолетовым. По логике повествования только слабоумный может задать вопрос: почему? Да потому что Фиолетовая свеча тому причиной! Желтый цветок севера вместе с породившей его Желтой свечой великолепно вписывался в общее полотно мироустройства. Отсюда, с поляны, свечи смотрелись небольшими восковыми статуэтками — этакими маленькими столбиками с мерцающими капителями пламени, на самом же деле они были исполински-огромными и все четыре находились далеко-далеко, за непреодолимыми скалами. Цвета соперничали между собой за ресурсы пространства, но получалось так, что ближе к центру мира все они смешивались, интерферировали и порождали привычный нашему глазу белый свет.

Ханниол возвращался к себе в хижину, как вдруг увидел проходящую рядом Астемиду, она лукаво подмигнула и в ту же секунду потеряла к нему интерес, сосредоточившись на чем-то отдаленном. При ходьбе кончик ее косы фланировал в разные стороны, чем только еще больше будоражил возникшее новое чувство — терзающее и неведомое ранее. Ханниол взялся за виски и попытался тряхнуть головой, по утрам этот прием работал — быстро проходила сонливость, сознание становилось ясным, чувства — свободными. Его ярко-рыжая шевелюра с беспорядочными вихрями кудрей слишком привлекала внимание, бросаясь всем в глаза. Винцела иногда в шутку звала его Голова-вспышка, из-за этого он вынужден был постоянно одеваться в черную рубашку и серые брюки, чтобы сделать более скромной свою помпезную внешность. Рисоваться — не его натура, а кричащие краски на одежде только раздражали. Но сейчас не об этом… он удрученно прошептал себе под нос: «опять, опять оно появилось!», потом залез в карман, достал ракушку и поднес к губам:

— Ин, ты ведь где-то недалеко, правда? Найди меня возле каменной книги, есть разговор.

Ингустин появился так быстро, словно все время стоял за спиной и ждал пока его позовут. По внешности он являлся чуть ли не противоположностью своему лучшему другу. Овал лица… не сказать, чтоб уродлив, но как-то излишне уж вытянут, с заостренным подбородком как у Гимземина. Волосы редкие, с небольшой плешью на макушке, казалось — хорошенько дерни за них, и все они выпадут. В глазах — невзрачные кристаллики опала, почти бесцветные. Издалека могло показаться, что Ингустин вообще лишен зрачков. Но главная проблема комплекса его внешности заключалась в другом — половина шеи была испорчена, пластмасса там оплавилась, и это вследствие того, что когда-то на него упал горящий масляный светильник. Ингустин еще помнил, что в тот момент ему было даже весело, ведь куклы почти не чувствуют боли. Его бросились тушить, и вроде быстро с этим справились, но рана осталась на всю жизнь. С тех пор он панически боится огня, и на месте Геммы не согласился бы на эксперимент даже под страхом смерти. И еще: с тех пор, разговаривая с другими, он старался становиться к ним своей целой, неопаленной стороной, скрывая недостаток, будто другие не знали или вдруг забыли, как он выглядит. Сейчас к этому все уже привыкли, а сам Ингустин давно смирился с фортелями своей судьбы. Едва увидев Ханниола, он приветственно сжал пятерню в кулак и продолжил начатую утром тему:

— Знаешь, что я подумал насчет пустой книги: не проделки ли это Незнакомца…

— Ин, подожди, присядь на пенек, — сказал Ханниол после того как сам принял сидячее положение. Благо все пни были передвижными, и любой из них без проблем легко можно поставить куда угодно.

— Ну? И?

Ханниол помолчал-помолчал, потер ладони, пошарил взглядом по траве, бессмысленным жестом выдернул пару травинок и бросил их в сторону.

— Думаешь, разговаривать пантомимой у тебя получается лучше, чем языком? Что-то с тобой не так, приятель.

— Я вообще не понимаю, что со мной происходит… пытался разобраться сам, но… да и ты вряд ли чем поможешь. Ты же мой лучший друг, так?

— Так — тик-так. Если у меня твоя ракушка, разве можно сделать другой вывод? — Ингустин зачем-то продемонстрировал ракушку, вернее — ее вторую половину, как будто, если глянуть на нее тысяча первый раз по счету, она вдруг должна показаться совсем иной.

— В общем, это связано с Астемидой.

— Она тебя обидела? У всех девок пустота в голове, пыль вместо мыслей. — Ин продолжительно вздохнул, начало разговора показалось ему скучным, он отвернулся. А Ханниол заметил, что даже разговаривая с другом, Ин сидел так, чтобы скрыть свою опаленную шею.

— Я не знаю, как это называется, не могу слова нужного подобрать. Всякий раз, когда я ее вижу, внутри точно что-то сжимается, будоражит, по телу расползается приятная нега… нечто подобное еще бывает после удачно сыгранной пьесы. А когда ее нет рядом, почему-то постоянно хочется думать о ней, вспоминать. Разлука для меня становится тягостной, я жду новый день только чтоб… скажи, бывало у тебя такое?

Ингустин приподнял брови, его лицо без слов выражало искреннее непонимания происходящего. Опаловые зрачки, слабо контрастирующие внутри стеклянных глаз, пару раз скрылись под веками.

— Не было. Ты ей самой-то это говорил? Нет, конечно правильно, что в первую очередь сообщил мне, и я бы с удовольствием что-нибудь посоветовал. Но честно — даже не могу сообразить, хорошо это или плохо? Оно, это чувство, тебя мучает? Может, просто болезнь, тогда — прямая дорога к алхимику…

— Кстати, насчет алхимика, по-моему, с него все и началось. Как-то я зашел к нему в хибару по какой-то мелочи, не помню, у него оказалось неожиданно приподнятое настроение…

— Ого! У Гимземина приподнятое настроение! Новость Номер Три на сегодняшний день.

— В общем, дал он мне отведать несколько глотков своего зелья, вроде недавно им изобретенного, оно еще горчило на вкус…

— И?

— А может, не поэтому. Не знаю.

Ингустин обхватил пальцами свой острый подбородок, пытаясь его еще больше оттянуть вниз. Вообще давно замечено: во время глубоких и серьезных дум все побочно совершают какие-то несуразные действия: кто теребит нос, кто накручивает волосы на кончики пальцев, кто топчет ни в чем не повинную траву.

— Хан, я попытаюсь мыслить прямолинейно: если Астемида — причина всех твоих треволнений, то с ней и поговори. Авось чего разъяснит.

Ханниол оживился, показалось даже, что его рыжая шевелюра чуть ярче вспыхнула в отблесках свечей.

— Разумно. Вот прямо сейчас пойду и с ней поговорю.

— Иди… — последовало небрежное пожатие плечами.

— Нет, правда! Иду!

Хижина Астемиды ничем особым не отличалась, разве что чуть прогнувшаяся крыша придавала ее жилищу ощущение вечной попытки взлета, оно словно присело для дальнейшего прыжка вверх. Да нет, на самом деле все просто: некоторые бревна подгнили, деформировались, Исмирал уже давно бы напилил новые, если б целыми днями не был занят своей непутевой ракетой… ну, или гениальным изобретением — тут с какой позиции поглядеть. Впрочем, эта хижина, равно как и остальные, простоит еще уйму времени, а легкая кривизна лишь придает ей шарм старины. Окошко с приветливо распахнутыми ставнями еще издали приглашало гостей. Зачем эти ставни? Они все равно никогда не закрывались.

На стук вышла хозяйка и удивленно вскинула брови:

— Чем обрадуешь? — наверняка она рассчитывала увидеть кого-то другого.

Ханниол затушевался, даже для Ингустина подобрать нужные слова оказалось проблемой, а для нее и подавно. Она стояла вся из себя безупречная: с правильными чертами лица, с интрижкой в глазах, а этот вздернутый носик… Ханниол почувствовал, что снова поддается неведомому наваждению, внутри забурлило, и как будто день стал чуточку светлее себя самого. Проклятье, да что же это?!

— Асти…

— Асти, Асти! Если хватит мужества договорить до конца, тогда — Астемида. Будем снова знакомы?

Она издевается? А-а… просто шутит. Почему же так необычно приятен ее голос?

— Мои слова покажутся странными, но ты на меня непонятным образом действуешь! Скажи — как?

— Что?! — Астемида перестала крутить в руках косу и перекинула ее через плечо. — Да я тебя даже не ударила ни разу. Никогда. Ты вообще о чем?

В ее глаза он не мог смотреть даже пары секунд, оказывается, на янтарный цвет ее зрачков у него тоже аллергия, и медленное схождение с ума — симптомы этой аллергии.

— Да если б я сам знал! — Ханниол уже злился, что его личное косноязычие не способно точно отразить передаваемые мысли, да и сами мысли оказались расплывчатыми, словно в голове не вата, а болото с тиной. — Действуешь как-то на меня, и все тут! Мне постоянно хочется о тебе думать!

Астемида мечтательно закатила глаза и прижала палец к нижней губе:

— Ну… вообще-то я красивая.

— Это и так всем известно. Нет-нет, тут что-то другое, что-то ненормальное…

— А может, ты просто заболел?

Ну вот! И она туда же! С каждой репликой Ханниол убеждался, что поддержки, уж тем более — какого-то разъяснения, с ее стороны ждать нечего. Они постояли еще минут пять, посоревновались в изобретении глупых фраз, но Астемида быстро утомилась и уже серьезно, чуть со злобой, спросила:

— Послушай, от меня ты чего конкретно хочешь?

Последовал тяжелый вздох:

— Хочу звезду с неба, — Ханниол махнул рукой и направился в сторону севера.

Слова, пришедшие ему вдогонку, слегка развеселили:

— Ладно. Хоти.

Путь на север лежал через озеро с неизменной зеленовато-синей поверхностью. На ней то там, то здесь возникала легкая волнистая рябь, свидетельствующая о наличии некой подводной жизни. Поисками этой жизни раньше занимался Фалиил, все желающий докопаться до истины — как устроен мир. Он нырял на дно, исследовал его, порой доставал оттуда диковинные вещи (он же, кстати, таким способом добыл большинство ракушек), но его полое тело, как и тела других кукол, не могло долго оставаться под водой и быстро всплывало. Ханниол уделил озеру лишь мимолетный взгляд, скользнувший по сине-зеленой глади. Забавно, но показалось, что этот взгляд буквально коснулся воды и вызвал на ней очередное возмущение ряби, потом с глубины пошли пузыри. Там, на дне, кто-то дышал, что ли?

Жилье алхимика находилось уже у самого леса, дальше стояли деревья-сталагмиты с возмущенно поднятыми ветвями, как бы предупреждая, что дальше идти небезопасно. Алхимик собственноручно трудился над возведением своей хибары и, если в деле исследования всяческих ингредиентов он, не исключено, был профессионалом, то как зодчий… увы, увы. Он даже не потрудился как следует обтесать бревна, со всех боков враждебными для странников рогами торчали сучья, словно говоря: «не подходи близко!» Крыша была завалена досками тяп-ляп, вкривь да вкось, вдоль и поперек, некоторые заостренные их концы агрессивно повторяли за сучьями: «а ну, пошел вон отсюда».

Ханниол бесцеремонно проник внутрь, демонстративно хлопнув дверью, чтобы Гимземин его заметил и не делал вид, что не замечает.

— Как я рад тебя видеть! — с ядом в голосе произнес алхимик, он лишь на мгновение повернул голову и опять склонился над своими колбами. — Вообще-то вежливые гости сначала постучатся. И только после того, как я скажу «убирайтесь прочь», заходят.

Гимземин стряхнул какую-то жидкость с пальцев и окончательно развернулся. Его лицо нельзя было назвать отталкивающим, тем более отвратительным, скорее — комичным. Длинный заостренный подбородок (здесь некое сходство с Ингустином), посаженные близко к переносице маленькие черные глаза, волосы до плеч — тоже черные, но на концах завивающиеся и принимающие экстравагантный малиновый оттенок. Сам их красит, что ли? Весьма заметным элементом его внешности был остроконечный нос, если посмотреть в профиль, то переносица шла чуть ли не параллельно линии подбородка, что и вызывало комичность, как от театральной маски. На лице алхимика еще присутствовал отпечаток антисимметрии: одна его бровь находилась чуть выше другой — и это напоминало мимику постоянного удивления. Бывало, задашь ему какой-нибудь пустяковый вопрос, он как глянет своими перекошенными бровями, а ты себя спрашиваешь: «и чему это он удивляется?» Одевался он совершенно неоригинально: длинный, почти до пят, мрачно-зеленый хитон, застегнутый на дюжину огромных пуговиц, — вот и весь гардероб. Когда Гимземин вращал головой (допустим, что-то искал), его заостренный нос вызывал ощущение, будто он все время что-то вынюхивает.

Ну что еще сказать?.. Ах, да — обувь. Даже здесь он отличился: носит громоздкие и крайне неудобные (при взгляде со стороны) башмаки-сабо, полностью деревянные. Когда ходит по хижине, то многократное «бум, бум, бум» сопровождает его всюду. Возможно, таким способом он просто разгоняет одиночество…

— Что за гадость ты мне дал выпить в прошлый раз?

— Ну, вообще-то не без твоего желания! Кто хотел попробовать на вкус «что-нибудь новенькое»? Кстати, как оно? Без последствий? — Гимземин подошел к окну, разглядывая на свет некие сухие травы, и «бум, бум, бум» громогласно проследовало за ним.

— Без последствий?! — Ханниол зло передразнил последнюю фразу. — Да еще как с последствиями!

И он в третий уж раз скомкано, сумбурно, сам не понимая о чем говорит, принялся объяснять странности последних дней. Астемида. Душевные бури. Навязчивые мысли. Словно у него внутри необузданными чувствами разыгрывалось собственное, не зависимое от ума, представление. Элегия или водевиль — днем с огнем не разберешь. Алхимик вдруг выразил заинтересованность и почесал себя за ухом:

— Так, так… — из неисчерпаемых закромов он достал пухлую тетрадь и сделал в ней короткую запись. — Так и засвидетельствуем: напиток вызывает зависимость.

— Для тебя эксперименты, а мне с этим жить как-то дальше, — уже более примирительным тоном произнес Ханниол, затем подошел к маленькому шкафчику и открыл его створки. Там подряд стояло несколько склянок, наполненных разносортными жидкостями веселых и грустных оттенков, некоторые из них были бесцветны. К каждой склянке еще приклеена этикетка с названием. Слова звучали довольно странно: «баривукс», «кельмора», «спириталия», «хенгиос», «любовь», «царманелла». — И охота себе голову всякой мудреной белибердой забивать? А я из какой выпил?

— Из предпоследней.

Ханниол аккуратно коснулся емкости с наклейкой «любовь», жидкость едва заметно отдавала чем-то мутным и сизым.

— Что за странное слово такое «любовь»? Сам выдумал?

— Ну неужели так сложно догадаться? — в голосе алхимика вновь появилась раздражительность, он ненавидел, когда его собеседники тупят и не понимают очевидных вещей. Впрочем, тут же сам пояснил: — Потому что настойка сделана из цветка алюбыса.

— А… теперь понятно. — Эти цветы, кстати, встречались довольно редко, небольшого роста они легко могли затеряться в траве и венчались бутоном остроконечных лиловых лепестков. — Короче, давай.

— Чего давать-то?

— Делай все назад как было.

Гимземин посмотрел на гостя присущим только ему взглядом вечного удивления и покачал головой:

— Нельзя никак.

— Почему?

— Потому что никак нельзя.

— Ты издеваешься?!

— Если б я издевался, то поверь, дал бы тебе выпить кое-что другое, — последовал продолжительный вздох. — Ну извини.

Услышать от алхимика «извини» было событием невозможным в принципе. Ханниол не исключал, что тот использовал это слово вообще впервые в жизни, и от неожиданности аж стал заикаться:

— И к-как же быть?

— Жди, пока я не изобрету снадобье, вызывающее противоположный эффект.

— Сколько ждать-то?

— Ну… комплексную неделю, а может целый интеграл дней. Не знаю. Честно — не знаю!

— О, нет! Кукловод на тебя непременно разгневается.

— Все прекрасно знают, что я не верю в существование Кукловода, — Гимземин криво улыбнулся одной стороной лица. — Ты упомянул о нем, чтобы лишний раз услышать от меня это?

— Тогда отлей мне немного этого напитка.

— Опять нельзя. Свойства его до конца еще не исследованы, как бы не случилось чего похуже.

Тем не менее, пока Гимземин стоял спиной, Ханниол незаметно стащил со стола маленькую мензурку и, громко говоря о всяких пустяках, чтобы заглушить звук льющейся жидкости, отлил туда немного зелья. Заткнул пробкой и спешно спрятал в карман. Его обдало холодом при мысли, какую истерику закатил бы хозяин, если б вдруг это увидел. Хижина алхимика являлась хижиной алхимика, и это не тавтология, а усиленная констатация факта. Всюду пробирки, колбы реторты, перегонные аппараты, разноцветные суспензии и эмульсии — из некоторых поднимался легкий дымок. И еще этот запах… кисло-горько-сладкий.

— Скажи, почему именно Астемида?

Гимземин приподнял свою перекошенную бровь еще выше, задумался, почесал нос:

— А когда ты в прошлый раз от меня выходил, кого ты первого встретил? Или, как я понимаю, первую…

— Понял, понял! Ну конечно же!

Ханниол даже улыбнулся оттого, как легко кусочки пазла сложились в целостную картинку. Потом просто помолчали. Он знал, что если долго находиться в этой хибаре, то можно либо свихнуться от речей ее хозяина, либо насквозь провоняться мерзким запахом, поэтому молча и вежливо ретировался. В конце он подумал: это только кажется, что у Гимземина противный, подлый, мерзкий голос, или он такой на самом деле? На сцене ему бы отлично подошла роль злодея, но в представлениях алхимик никогда не участвовал.

День прошел незаметно, пьесу отыграли кое-как, без должной ответственности.

В какой-то момент все вокруг изменило свои оттенки: деревья, трава, хижины кукол, даже шерсть бегающего по поляне кошастого. Всякий раз, когда это происходило, возникала иллюзия, что весь мир вдоль и поперек зачем-то внезапно перекрасили. На самом же деле это погасла Фиолетовая свеча, и стало чуточку темнее. Свечи зажигались и гасли в одном неизменном порядке: сначала Фиолетовая (на востоке), затем Желтая (на севере), далее Розовая и Голубая (на юге и западе соответственно). И эта небесная церемония предваряла либо прелести наступившего дня, либо чары пришедшей ночи. Авилекс утверждал, что где-то в древних свитках у него написано, будто свечи каждый раз зажигает и гасит не видимая глазу рука. Может, рука самого Кукловода?

Последнее предположение до сих пор не доказано. Да и как можно такое доказать?

* * *

Проснувшись утром, Гемма сначала долго не открывала глаза, а потом долго не находила смелости глянуть себе под ноги. Увы, удручающего факта было не избежать: слабое серое пятнышко — то, что осталось от мерзкой тени — словно приклеилось к ее стопам. Гемма прошлась из угла в угол, пятно настырно проследовало за ней. Потрясла в воздухе правой ногой, затем левой, — может, отцепится? Бесполезно.

Так все же: умерла тень или нет? Затаилась? Заболела (если теням вообще присуще это свойство)? Авилекс ведь говорил, что раньше, в начале времен, тени были совершенно безвредны. Гемма пыталась утешить себя этой мыслью, ей снова захотелось стать прежней, жизнерадостной. Она подошла к зеркалу и во весь рот улыбнулась, потом громко засмеялась, театрально развела руками… Ха! Как просто, оказывается, разогнать хандру! В отличии от Астемиды, которая часами могла крутиться у зеркал, Гемма уделяла этой процедуре считанные секунды, пару раз за день — не более. «Так..», — говорила она, — «Глаза на месте, рот, нос и уши на месте, две кисточки-косички по бокам тоже на месте. И ладненько». Мысли о сером пятне больше не угнетали. Само как-нибудь зачахнет да постепенно рассосется.

Но не так все просто. Эти же самые мысли, как зараза, теперь стали преследовать других кукол. Время от времени все с опаской смотрели себе под ноги: не начало ли и у них расти из тела это черное привидение? Вообще, по какой причине тени появляются на свет? Ни Авилекс, никто другой не знал ответа.

Ингустин проснулся сегодня не от вспыхнувших свечей, а от усиленного стука в дверь хижины. Пришли трое: Фалиил, Винцела и Анфиона, у каждого в руке — по чистому пронумерованному листку.

— Отыскали! Все-таки отыскали!

— Представляешь, где был мой? Лежал под матрасом кровати, я случайно туда руку сунул. — Фалиил протянул чуть помятую бумагу с номерами страниц 59/60. — Его туда специально подложили! Определенно. Теперь можешь не сомневаться — здесь чей-то глупый розыгрыш.

Ингустин в ответ лишь протянул многозначительное: ммм… мда. Винцела и Анфиона были лучшими подругами, они даже одевались в платья одного покрова, имели похожие прически и одинаково писклявые голоса, что вносило путаницу, если говоришь с ними через ракушку. Винцела выпалила первой:

— Не догадаешься! Не догадаешься! Не догадаешься! Мой еще вчера вечером принес в зубах кошастый, понятия не имею — где он его нарыл? Если б Лео умел разговаривать! — она протянула лист с числами 19/20, предварительно помахав им перед самым носом Ингустина. Тот вынужден был зажмуриться.

— А я свой отыскала среди старых картин, раньше его там не было — это точно.

— Ух ты, последняя страница, — оживился Ингустин, — номер 99. Счастливый наверное.

Фалиил присел на табуретку, резко выдохнул, как будто устал, и подытожил:

— Значит, имеет смысл искать остальные? Кто бы он ни был, этот шутник, его глупость меня чем-то заинтриговала. Даже жить веселее стало. Ведь жизнь — тоска фундаментальная… Кстати, вы знали о том, что жизнь — тоска?

— Знали, знали, — Ин механически покивал головой, даже не вслушиваясь в вопрос. Потом он достал с полки найденную среди пепла загадочную пустую книгу «Сказания о Грядущем», открыл ее и попытался прикрепить страницы 19/20 на их исконное место. Ничего не произошло. Вернее, произошло то, что ожидалось: чистый лист вошел в книгу и с такой же легкостью вышел из нее обратно.

— Ага, сейчас и сразу. Думаешь, чудеса теперь каждый день будут тебя развлекать? Взяло да само собой приклеилось! — скептический тон Фалиила, подвергающий критике и сомнению все сущее, был хорошо знаком. — На вот, возьми. — Из кармана его темно-синей рубашки с постоянно расстегнутыми пуговицами появился тюбик клея.

Ингустин аккуратно соединил части в целое, подул на страницы, но и здесь чуда не последовало. Ни строчки не проявилось.

— Надо еще семь листов где-то искать, а лучше… — Фалиил застегнул одну из непослушных пуговиц, но та через секунду снова отстегнулась, — найти этого весельчака, который наверняка сейчас где-нибудь посмеивается над нами, как над дур… ну, вы поняли, о чем я.

Анфиона и Винцела переглянулись, что-то вспомнив. Они даже лицами походили друг на друга — оба круглые, с чуточку раскосыми лукавыми глазами и висячей челкой. Если б не цвет волос, так бы и сошли за двойняшек. Но Анфиона — натуральная блондинка с еле заметным серебристым отливом, Винцела же единственная кукла, волосы которой были приторно-разноцветны. Густо-зеленые у корней, они потом становились синими, ниже голубыми, затем оранжевыми и уже на кончиках, у самых плеч, вновь приобретали ярко-зеленый, фисташковый оттенок. Пестрота, мягко говоря, явно на любителя. Она сотню раз выслушивала в свой адрес одно и то же: «сама красилась?», и сотню раз терпеливо отвечала: «всегда такой была».

— Раюл вчера нам сказал, что возможно… неточно, но вполне возможно все это проделки Незнакомца. — Анфиона слегка дунула на свою челку.

— Тоже мне открытие, — буркнул Ингустин.

Винцела неодобрительно глянула на подругу:

— Вообще-то мы договорились не упоминать о Незнакомце. Когда мы его обсуждаем, он и появляется. А забываем — его долго нет. Я лично его два раза уже видела.

— Я четыре, — хмуро добавила Анфиона, — и всякий раз трусила как… не знаю кто.

— Ну, и я однажды был свидетелем, — Ингустин поставил книгу на место. — Помню, окликнул его, а он только побежал… он или она, там даже не поймешь, ведь лица-то его никто никогда не видел.

Все посмотрели на Фалиила. Тот понял, что от него тоже ждут признания в общую копилку откровений, но скептик по натуре, он высказался витиевато:

— Да, как-то раз и я наблюдал нечто подобное, только не уверен — был ли то ваш Незнакомец? Он двигался на север в сторону озера, и не исключено, что имя его вы хорошо знаете — Гимземин. Только оделся как-то странно. Да хватит о нем! Кому-то просто скучно жить, вот и разыгрывает всех остальных.

— Хм, — Винцела нахмурилась. — Но ведь ты часто говоришь, что скучно жить именно тебе.

Фалиил сделал вид, что испугался, закрыл ладонью рот и слегка выпучил глаза:

— О проклятье! Вы меня раскусили! Признаюсь, Незнакомец — это я. Проделки с книгой — тоже моя работа… Эх, эх и еще раз эх! Уж если б я решил заняться всякой ерундой, то поверьте — придумал бы что-нибудь пооригинальней.

Анфиона звонко засмеялась:

— Ты прирожденный актер, Фали, почему ты никогда не участвуешь с нами в спектаклях? Это так здорово!

Фалиил вяло махнул рукой. По его мнению, вопрос не стоил даже озвученного ответа. Пустые эти спектакли, где зазубренным текстом изображают вымышленную жизнь, и с какой целью? Для увеселения того, кто незримо наблюдает за нами с неба? Он просто не хотел говорить, что как и алхимик, не верит в существование Кукловода. Да, именно так. Его скептический ум привел его к такому фатальному выводу.

* * *

Ракушка завибрировала на поверхности стола, издавая стрекочущий звук дразнящий тишину. От дрожания она медленно смещалась к краю, и упала бы, если б Астемида вовремя ее не подхватила. Приложила к уху:

— Асти, привет! Ты не забыла? — голос Геммы настораживал излишним весельем, может, тень наконец-то исчезла без следа? Последовала капля-секунды тишины и далее: — Меня вообще слышно?

— Еще как. Представь, подруга, что Хан недавно мне продекламировал: мол, я на него как-то действую, и еще мол, должна объяснить ему, как именно… что за бред, правда? О, извини, я о своем да о своем. Чего ты там говорила?

— Сегодня событие! Исмирал достроил очередную ракету. Как тебе это?

— О. Я приблизительно счастлива. — Разговаривая через ракушку, Астемида обычно любила вертеться у зеркала. Два удовольствия в одном. Вот и сейчас, пока Гемма тараторила что-то насчет новой ракеты, Асти обдумывала, какое платье ей сегодня надеть: лиловое в длинную полоску или то белое с розовым позументом? Ракушка приятно щекотала мочку уха. Нет, все-таки лиловое.

— Представь, сегодня состоится очередной полет к звездам, — Гемма захихикала, потом закашляла. — Так ты идешь или нет?

Астемида глянула на часы с ходиками. Стрелки, каруселью вращающиеся по циферблату, возвещали самое начало ароматного часа.

— Уж это событие я точно не пропущу! Поверь мне на слово, подруга.

Стартовая площадка была тщательно выложена отшлифованным кирпичом, его плитки плотно подогнаны по краям, и даже если где-то проглядывались ростки травы, общую картину это нисколько не портило. Остроконечная ракета, примерно в три кукольных роста, возвышалась над всем и вся. Ее создатель гордо стоял рядом, с нетерпением поглядывая на остальных — когда же все соберутся? Когда же он наконец произнесет торжественную речь, отрепетированную им на зубок? Стартовая площадка, кстати, располагалась сразу за хижиной Исмирала, которую он давно превратил в настоящую мастерскую, даже спал среди ключей и разбросанных гаек. Деревянная обшивка ракеты еще блестела от свежего лака. В три ее сопла, расположенных между хвостовыми крыльями, уже была закачена спрессованная вода. Ждала момента своей свободы. Сам Исмирал все время ходил в коричневом комбинезоне со множеством молний-застежек, как и подобает механику. Местами комбинезон испачкался, но его обладателя это совершенно не смущало. Перчатки того же цвета с удлиненными крагами дополняли его повседневный гардероб. Подобных перчаток не было больше ни у кого, они могли принадлежать только привилегированной касте конструкторов-изобретателей. Исмирал время от времени, как бы от безделья, сжимал и разжимал пальцы, на самом деле лишний раз привлекая внимание остальных к своим изумительным перчаткам.

Вокруг ракеты небрежной толпой собрались уже все куклы, исключая, разумеется, Гимземина. Что-то перешептывались меж собой, спорили, кто-то смеялся, но тут же закрывал лицо ладонью, опасаясь быть невежливым. Ханниол украдкой поглядывал на Астемиду, его взгляд стал словно намагниченным: и не хотел смотреть, но голова сама собой все время поворачивалась в одну сторону. Может, оттого, что ее лиловое платье сегодня самое нарядное? Или эта коса, изящно огибающая стан? Взбудораженные мысли его не слушались и совсем не хотели думать о ракете.

Раюл сложил руки на груди и с нескрываемой иронией наблюдал за происходящим. Подумал про себя: «Сейчас Исмир наверняка скажет, что рад видеть нас и счастлив, что верили в него». Совпадение или нет, но через пару секунд Исмирал, потерев друг о дружку ненаглядные перчатки, взялся говорить:

— Я очень рад видеть вас всех и счастлив, что вы верили в меня. В мою работу.

Раюл улыбнулся. «Сейчас скажет о полете к звездам, который является мечтой среди мечтаний, наивно полагая, что так думают все куклы».

— Это не просто оторваться от поверхности земли. Полет к исследованию звезд — Мечта среди мечтаний, и я уверен — так думают все! — конструктор ракеты усиленно размахивал руками, будто проталкивая свои слова сквозь воздух поближе к слушателям.

«Несколько комплексных недель он трудился над созданием чуда и, справедливости ради, не все верили в успех».

— Ни одну, ни две, а несколько комплексных недель я трудился над созданием этого чуда техники. Но признайтесь, ведь не все верили в мой успех?

Раюл пытался пророчить дальше: «И теперь, перед самым стартом можете пожелать мне удачи». Исмирал выдержал паузу, нежно погладил по деревянной обшивке свое величественное изобретение, и громогласно продолжил:

— Теперь, перед самым стартом знаете что? Пошлите-ка меня ко всем чертям! Вдруг они обитают высоко на небе, и это мне поможет туда добраться?

— Надо же, не угадал! — Раюл изумленно передернул плечами. — Ой, я вслух сказал?

Раздалось несколько робких аплодисментов, и после пришел шум множества рукоплесканий, похожий на усиленный десятикратно шум листвы на деревьях. Некоторые аплодировали искренне, некоторые — с весомой долей скептицизма, лишь за компанию с остальными. Один Раюл хлопал в ладоши прозорливости собственного ума. Наступил кульминационный момент, волнующий каждого по-своему. Исмирал открыл небольшую овальную дверцу, при этом послышался скрип плохо смазанных шарниров, и исчез внутри своего летательного аппарата. Еще минута напряженного ожидания, и ракета задрожала…

Открытые топливные заслонки освободили наконец накачанную под большим давлением воду, она взбесившимися струями ударила о стартовую площадку, распространяя вокруг неимоверные фонтаны брызг.

— Отойдите подальше! — кричала Винцела, ей одна капля умудрилась попасть на язык, и она с удивлением ощутила некий кисловатый привкус. — Я почти искупалась.

Вся вода была взята с озера, больше просто неоткуда. Не поймешь, что Исмирал в нее добавил, но агрессивные струи, вырывающиеся из-под сопл, отдавали эфирной голубизной. Ракета, раскачиваясь, медленна ползла вверх. Да, нелепое выражение — «медленно ползла» — если речь идет о полете, но именно такое и складывалось впечатление со стороны. Словно у ракеты невидимые лапки сбоку, словно она неумело карабкается по вмиг загустевшему воздуху… Анфиона пропела елейным голоском:

— Нам такое и не снилось…

Ракета, набрав приличную высоту и скорость, вдруг принялась вилять в разные стороны, а струи воды — выписывать на полотне неба сложные геометрические узоры. Если бы это был показательный полет, то ее кульбиты можно было б отнести к развлекательным цирковым трюкам. Но нет. И испуганный визг той же Анфионы не зря предупреждал об опасности.

— Слушайте! Отойдите-ка на всякий случай! — скомандовал Авилекс. Он пришел к стартовой площадке первым и до этого момента все время молчал, уступая роль лидера другому оратору.

Если говорить совсем уж откровенно — то, что произошло дальше, с тревогой ожидали почти все наблюдатели. Ракета нервно задрожала, пару раз совершила изящное сальто, но в самом этом изяществе уже скрывалась трагедия. Ибо в следующий миг она с грохотом разлетелась на составные части, и с неба посыпались ее обломки: разорванные в щепки доски, баки, еще наполненные гремучей водой, крутящиеся в воздухе металлические приборы…

— Бежим!! — крикнула Винцела и первой кинулась под укрытие ближайшей хижины.

Исмирал барахтающимся пятном летел вслед за своим техническим чудом, предавшим его в самый неподходящий момент. Раздался чуть слышный хлопок, и сверху раскрылась пестрая ткань парашюта. Великий конструктор плавно, в чем-то даже зрелищно, опускался вниз, бормоча себе под нос:

— Опять не рассчитал тягу… опять ошибся… опять…

Мягкий толчок с поверхностью, и его тело почувствовало недружелюбное прикосновение травы. Купол парашюта приземлился последним, накрыв собой удрученного изобретателя, скрывая заодно великий позор так хорошо начавшегося утра. Исмирал с раздражением отшвырнул парашют в сторону, рывком расстегнул одну из молний на комбинезоне, достал помятый чертеж и усиленно что-то принялся в нем разглядывать.

Авилекс подошел первым, положил ладонь ему на плечо, бросив короткое утешение:

— Не грусти.

Потом приблизился Раюл, от которого сквозило совсем другими эмоциями:

— Слушай, коллега, вот не помню, который это уже по счету полет к звездам: четвертый или пятый? — сощурившись, от сделал вид, что задумался.

Через хмурый взгляд Исмирал выплеснул на него все негодование, на которое был способен:

— Издеваешься, да? Весело тебе?

Раюл сделал несколько шагов назад, опасаясь назревающего конфликта:

— Я просто уточнил. Уж и уточнить нельзя.

Зрители постепенно разошлись, сцена осталась пуста, шум стих. Стартовая площадка с разбросанными вокруг частями ракеты представляла собой унылое неполноценное зрелище. Пара обломков упало на чьи-то крыши, но претензий к Исмиралу не последовало, все понимали — ему и без того тошно на душе. Он теребил себя за капроновые нити волос, не в силах совершить более отчаянный поступок.

— Столько работы! Столько напрасного труда… — перчатки с элегантными крагами, коими он так гордился, были сброшены на землю и почти растоптаны ногами. — Или все-таки неверная аэродинамическая форма?.. Или асимметрия топливных баков?.. Или…

Разговаривая таким образом вслух со своим альтрэго, конструктор вдруг ухватился за пришедшую внезапно мысль, поморщил нос, пошевелил скулами, словно разжевывая ее. Потом взглотнул… Да, так и есть! Оно! Причина, кажется, найдена! Но вместо ожидаемого облегчения, пришла повторная волна гнева. Вдохновенным пинком он отбросил от себя парашютную ткань на максимально большое расстояние, потом сорвался с места, направляясь в сторону севера.

Мраморная экспонента промелькнула справа, кошастый с изумленно поднятым хвостом — слева. Он несся по поляне, ориентируясь на далеко мерцающее пламя Желтой свечи. Зелень травы назойливо мельтешила в глазах, кто-то пару раз его окликнул, но у того даже не было желания оборачиваться.

Вот покинут монументальный Восемнадцатиугольник. Вот уже обогнуто озеро, вальяжно распластавшее во все стороны свои дремлющие берега. Вот наконец эта проклятая лачуга! Попытка ворваться налету не увенчалась успехом: дверь оказалась запертой изнутри.

— А ну, открывай!

— Не, не открою, — как из глубокой норы донесся приглушенный глас алхимика.

— Гимземин, проклятый враг, открывай немедленно!

— Не, не открою.

Исмирал заколотил по доскам так, что колеблющаяся конструкция хибары чуть не достигла состояния резонанса. Еще немного и разгневанное «бах! бах! бах» повредило б чей-то слух, а дверь вышибло бы куда-нибудь за пределы Сингулярности. Гимземин снизошел наконец к гостю и открыл крючок, лишь чудом еще не слетевший с петли. Первым наружу появился его длинный нос.

— Сходи с ума где-нибудь в другом месте, договорились?

— Ты что мне посоветовал подлить в топливо?! Отвечай! — Исмирал, не дожидаясь любезного приглашения, сам разрешил себе войти и принялся нервно расхаживать туда-сюда. Бесконечные колбы кривлялись помещенными в них растворами, передразнивали падающие лучи света, словно так и просились, чтобы их всех разбили о ближайшую стенку.

Алхимик опустил нижнюю челюсть. Его знаменитый взгляд с перекошенными бровями впервые выражал не бутафорское, а подлинное изумление:

— Я?! Тебе?! Посоветовал?! — несколькими неряшливыми движениями он вытер влажные руки о свой хитон, болотно-грязевой цвет которого стал еще чуточку грязнее. — Да я тебе дал первую попавшуюся на глаза эмульсию, лишь бы ты от меня отвязался! Кто, скажи на милость, целыми неделями клянчил у меня «нечто этакое, придающее энергию воде»? Кто задавал глупые вопросы и мешал работать? Вот я и сунул тебе голубую эльминтацию, лишь бы ты сгинул с глаз моих! И кстати, я не обманул. Она действительно дает воде энергию, повышая ее температуру на целых одиннадцать градусов.

Исмирал присел на ближайший стул, который пару раз недовольно скрипнул и умолк. Уже спокойным и явно подавленным голосом он произнес:

— Она опять разлетелась на части. Еще раньше, чем прежняя.

— А ты на что рассчитывал? Сколько раз я тебе твердил: никогда не долетишь ты ни до каких звезд! — черные зрачки алхимика, казалось, расширились от негодования. Теперь уже он дал волю ответным эмоциям и принялся кричать: — Закон гравитации гласит: всякое тело, подброшенное вверх неизбежно возвращается на землю! Не я его выдумал, мир так устроен! Уж если ты действительно считаешь себя великим конструктором, то отконструируй прежде всего свои мозги, чтобы правильно соображали! Гайки туда какие-нибудь заверни, что ли…

Гимземин подошел к двери посмотреть, не сломаны ли ее петли. Грохот от его деревянных башмаков просто бил Исмиралу по нервам. У него что, нормальной обуви нет?

— Притяжение с высотой ослабевает, это ясно показывают мои приборы. И если…

— Я не могу это слушать!! — алхимик почти рявкнул на незваного гостя. — Мой дворец не потерпит, чтобы здесь произносились всякие ереси!

— Дворец?! — Исмирал, едва сдерживая смех, окинул взглядом полусгнившие бревна хибары.

— Как хочу, так и называю свое жилье! Не твое дело! А теперь прояви вежливость, инверсируй свое тело из этого места!

— Чего-чего?

— Дверь с внешней стороны умудрись как-нибудь закрыть!

Изобретатель молча ушел. Понурый и окончательно раздавленный. А Гимземин, уперев оба кулака в край стола, потряс патлатой головой и подумал: «ну вот, зря накричал, его ведь тоже можно понять». Алхимик не был злодеем по своей природе. Вспыльчивый — это да, никто не спорит. Он порой ненавидел свою излишнюю раздражительность, часто после скандалов и агрессивной словесности его посещало раскаяние. Но он практически никогда ни перед кем не извинялся. Гораздо удобней было придумать себе оправдание, как, впрочем, случилось и сейчас.

— Ведь он первый на меня наорал! И вообще, я что ли пришел к нему ссориться? — сказав это вслух, Гимземин взболтнул пробирку с сиреневой жидкостью. — Так, так. Мне же еще нужно проверить реакцию марианелы широколистой с разными кислотами…

* * *

Тлеющий час был последним перед наступлением ночи, куклы постепенно готовили себя ко сну, болтали ни о том ни о сем, все более впадая в апатию. Свечи, впрочем, также ярко горели по четырем сторонам горизонта, и лишь когда первая из них (Фиолетовая) гасла, весь восток покрывался мраком, а далее на поднебесье ступенчато надвигалась темнота. После гашения какой-либо свечи некоторое время еще можно было наблюдать легкий дымок, поднимающийся от ее обожженного чуть заметного фитиля. Затем приходила тревожная ночь, воруя краски жизни, и на горизонтах взгляд уже ничего не различал.

Ханниол долго ворочался в постели, заставляя себя уснуть, но ум настырно бодрствовал, крутя вереницу образов перед мысленным взором. Воспоминания об Астемиде как будто липли к черепу, он гнал их прочь, но они вновь и вновь возвращались. То появится ее длинная коса, то лукавый взгляд и этот игриво вздернутый кончик носа, то ее голос с какой-нибудь язвительной репликой типа: «хочешь звезду с неба? да захотись!»

Ханниол поднялся, откинул в сторону одеяло и долго тер так и не изведавшие сна глаза. Потом зажег масляный светильник. Обстановка внутри его хижины была скромной: круглый стол с несколькими расставленными по краям табуретками мог вместить троих, максимум — четверых, маленькая печка для разогревания чая топилась простыми щепками, на книжной полке уже давно не стояло никаких книг. Чернильники сделали свою черную работу, а те книги и свитки, что уцелели, все хранились у Авилекса. Впрочем, на полке уютно пристроился маленький будильник со вздутыми стрелками, который вечно отставал. Фалиил как-то предположил, что на этой подозрительной полке есть некая аномальная зона, в которой время течет медленнее. Но Хан прекрасно знал — тут дело в стершихся шестеренках. Он почти каждое утро был вынужден заново подводить стрелки, настраивая их на момент зажжения последней свечи.

Самым роскошным элементом интерьера являлся, пожалуй, диван с криво расставленными ножками-лапами и обтянутый богатой гипюровой тканью. На стене, кстати, висел самый большой из всех имеющихся осколков зеркала, формой он напоминал искривленный треугольник. Ханниол даже не использовал его в качестве зеркала, он повесил его так, чтобы отражать шедшие через окно лучи дневного света, и чтобы в хижине становилось еще светлее. Сейчас зеркало создавало лишь пугливого двойника горящего светильника.

Пришла скука. Хан вышел на улицу подышать запахами ночи. Темнота уже безраздельно властвовала повсюду, но она не была всемогущей. Нулевая фоновая светимость, создаваемая звездами, не позволяла всему вокруг окончательно угаснуть. Довольно хорошо просматривался абрис мраморной экспоненты, серые трафареты хижин стояли в тишине, создавая собственный хоть и довольно вялый контраст ночи. Звезды беспорядочно были разбросаны по безымянному пространству, куда все так рвался Исмирал, и куда способен дотянуться лишь наш пытливый взгляд. Они постоянно перемещались по небосводу, и каждую ночь их насчитывалось разное число. Иногда они образовывали собой причудливые фигуры, именуемые созвездиями, но фигуры неустойчивые, которые через несколько ночей расплывались, а затем и вовсе распадались. В центре поляны он заметил звездочета с поднятой вверх головой.

Что ж, это вполне ожидаемо. Авилекс не ляжет спать, пока очередной раз не пересчитает все звезды и не запишет результат в свою пухлую тетрадь.

— Тебе кто-нибудь говорил, что в этом наряде ты похож на клоуна?

Ави чуть вздрогнул и обернулся. Сзади стоял театрально зевающий Ханниол, решивший подружиться с бессонницей. Его обычно ярко-рыжие волосы сейчас совершенно утратили свой лоск. В ночи его уж точно никто не назовет Головой-вспышкой.

— Ты сбил меня! Дай еще минут десять, чтобы закончить, — Ави вновь устремил указательный палец в небо.

Для темного и светлого времени суток Авилекс одевался по-разному. Сейчас на нем был синий плащ и того же цвета остроконечный колпак, повсюду были наклеены разноконечные звездочки, неряшливо вырезанные из фольги. Возможно, эта неряшливость и придавала комичный эффект всей внешности. Хан терпеливо дождался, пока он сделает очередную запись в тетради и вежливо попросил:

— А взглянуть можно?

— Да на здоровье.

На пухлых листах, куда ни глянь, почти одно и то же, только цифры менялись:

996872 — 970 звезд

996873 — 1004 звезды

996874 — 1001 звезда

996875 — 988 звезд.

— Скажи, а длинный номер вначале чего значит?

— Каждый день я изобретаю новое число, которое необходимо зарегистрировать, скоро дойду до семизначных. Чувствую, вскружат они мне голову…

— Нет, ты объясни. Я вот честно не понимаю: какой смысл каждую ночь пересчитывать эти звезды? То, что их все время разное количество, мы и так знаем. Ты систему какую-то ищешь?

Авилекс проделал с колпаком те же манипуляции, что и со шляпой днем — приподнял его, покрутил и вернул на прежнюю голову, то есть на свою собственную. У него имелась одна особенность во внешности, отличающая его от остальных кукол: во время разговора у него совсем не шевелились губы, а подбородок, как составная часть лица, просто перемещался вверх-вниз, точно внутри работал маленький механизм, поднимающий и опускающий нижнюю челюсть. Зато голос у звездочета был бархатный, приятный на слух:

— Сам не догадываешься? Это процедура тренирует мою память. Или ты думаешь, что я так много знаю только потому, что храню у себя древние свитки?

— Довод весомый, и не поспоришь. Я вот уснуть никак не могу… мысли лезут, лезут, лезут…

— Грядут перемены, Хан, которых не избежать. И даже я не могу предвидеть: к добру или ко злу.

— Ты о чем?

— Хочешь кое-что увидеть? Иди за мной.

Они направились куда-то на восток. Шли долго, спотыкаясь и ворча в темноту. Почерневшая трава так и норовила зацепиться за ноги, а нелепые звуки вокруг, эти осязаемые отзвуки мрака, пытались нагнать на них страхов. Авилекс двигался первым, держа под мышкой разбухшую от усердных записей тетрадь. Вот уже показались деревья-вихри, виляя меж которыми легко было заблудиться, если не ориентироваться по спасительным звездам. Лес, что располагался на окраине Сингулярности, обладал причудливой структурной симметрией. На севере росли деревья-сталагмиты: их ветви, все без исключения, загибались параболами вверх, вызывая ощущения приветственных жестов. На юге, царстве мнимого уныния, располагались деревья-сталактиты — те словно пребывали в вечной печали, их ветви загибались вниз. На востоке и западе росли так называемые деревья-вихри: их ветви походили на закрученные спирали. Причем, на востоке все спирали были закручены по часовой стрелке, а на западе — против. Авилекс долго копался в свитках и старых фолиантах, пытаясь найти объяснение столь экзотичного явления, но, как он утверждает, безрезультатно.

— Мы что, идем к туману абстракций? — спросил Ханниол.

— Несложно догадаться, правда? Если двигаться по прямой линии, рано или поздно…

— Уж не намерен ли ты завести меня в пространство скуки?

— Нет. Пока нет.

Сингулярность, как и любой объект в этом мире, имела свои границы. Со всех сторон ее гигантской окружностью опоясывал туман абстракций. С виду — обыкновенный туман, ничего интригующего, но существует гипотеза, что все сущее когда-то родилось именно оттуда. И бумажные птицы, и проволочные насекомые, и сами куклы. Внутри тумана обитают штрихи — виртуальные существа, время жизни которых длится мгновения, одну или несколько капля-секунд — не более, они возникают и тут же исчезают бесследно. Авилекс неоднократно объяснял, что эти существа обладают очень низкой энергией для того, чтобы реализоваться в настоящие живые создания. Если последнее когда и происходит, то крайне-крайне редко. Выглядеть штрихи могут как угодно, их неоднократно наблюдали. Чаще всего это визуальные абстракции (отсюда, кстати, и название тумана), они также могут являться в виде гигантских пауков или милых пушистых зверюшек, иногда похожи на птиц, даже принимают форму кукол. Они не способны причинить ни добро, ни зло. Напугать — это да, но не более.

Считается, что за туманом абстракций заканчивается Сингулярность и начинается так называемое пространство скуки — область в сотни раз более обширная — она тянется во все стороны до самых непреодолимых скал. А вот что находится за непреодолимыми скалами, кроме четырех свечей, неведомо никому. И вряд ли какой свиток об этом повествует. Даже Авилекс при подобных вопросах лишь многозначно пожимает плечами.

Так что же такое пространство скуки?

Мир, где остановлено само время. Оно там просто не идет. И все четыре циферблата на мраморной экспоненте давным-давно выглядят мертвыми, как нарисованная картинка. Звездочет как-то читал легенду о том, по какой причине произошло это недоразумение — когда-то далеко в древности — но все уже забыли как детали этого повествования, так и саму суть. Ватная память, увы, надежна лишь в одном — в собственной ненадежности. Каждый хотя бы единожды да побывал в пространстве скуки, исключая Риатту, самую трусливую из девчонок. В целом, ничего особенного: там, как и везде, можно двигаться, ходить по траве, смотреть на лес и небо, но по сути делать абсолютно нечего, ибо все процессы, привычные для повседневной жизни, там навсегда остановлены.

На границе леса оба замедлили шаг, наблюдая непривычную картину: туман абстракций издавал слабое, как бы люминесцентное свечение, порой в нем что-то искрилось, доносился слабый треск, какой иногда издают горящие угли. На общую картину ночи это мало влияло: темнота и звезды — союзники и враги одновременно — ничуть не изменились в своем величии. Дул легкий чем-то взволнованный ветерок.

— Видишь? Раньше он был спокоен, — Авилекс нелепо указал рукой на то, что не увидеть было просто невозможно. — Раньше туман так себя не вел, мы бы ночью его просто не заметили.

Ханниол пока искренне не понимал, что именно должно внушать тревогу:

— Это все штрихи… наверное. Просто последнее время они более активны.

Звездочет повернул к нему свое лицо, лишенное красок и эмоций:

— Думаю, причина в другом, все намного хуже. Если мы что-то не изменим, то перемены сами придут за нами.

Последняя фраза звучала слишком уж путано.

— Ты вообще о чем?

* * *

На следующий день Ханниол слонялся сам не свой, поспать довелось часа два, не более, а утром излишний шум и излишний свет только действовали на нервы. Он бродил по поляне, протяжно зевая, но как только увидел Астемиду, зевок точно застрял поперек горла. Платья она меняла чуть ли не ежедневно, сегодня решила одеть одно из своих винтажных, с кручеными замысловатыми узорами по краям. Асти деловито сложила руки на груди и посмотрела на него как-то недоверчиво, чуть нахмурив брови:

— Ну что? Твоя болезнь прошла? — ее янтарный взгляд мутил и так затуманенное бессонницей сознание. Не поймешь, что такого произошло, но спать уже абсолютно не хотелось.

Хан озвучил первую подвернувшуюся мысль:

— А… как бы. Да не болен я! Здоров! По-своему здоров.

В воздухе над головой промелькнули одна за одной две птицы, махая бумажными крыльями. Кроме трепетного шуршания они не издавали больше никаких звуков.

— Понятно-понятно, — Астемида провела кончиком косы по губам. — Тогда удачи тебе, по-своему здоровый!

Она чуть хихикнула и направилась в гости к Гемме, оставив растерянного Ханниола в некотором чувственном ступоре. Он так хотел услышать от нее еще хоть несколько слов, хоть единственную фразу — пусть даже самую пустую и бессмысленную, но Асти и след простыл. Кстати, теперь о Гемме: та уже успела смириться с существованием серого пятна, что постоянно волочилось под ногами, пыталась не обращать на него никакого внимания, не говорить о нем, а если кто и заикался, то сразу показывала кулак. Авилекс утверждал, что тень мертва, поболтается да исчезнет со временем. А разжигать новый костер, рискуя Гемминым самочувствием, пока не решались.

Хижины кукол были расположены так, что они образовывали вершины правильного Восемнадцатиугольника. Приблизительно в его центре находилась мраморная экспонента, чуть в сторону севера торчала из земли незыблемая каменная книга, а чуть южнее располагалось прекрасное здание священной Ротонды, где проходили постановки пьес. Тут же прилегала и библиотека, почти полностью скрытая под землей. Всего в пределах Сингулярности проживало восемнадцать кукол. Десять мальчиков: это Авилекс, Гимземин, Ханниол, Раюл, Фалиил, Ингустин, Хариами, Исмирал, Ахтиней и Эльрамус. А также восемь девочек: Астемида, Гемма, Винцела, Анфиона, Риатта, Леафани, Клэйнис и Таурья. Одна из хижин, впрочем, была заброшенной: с навек закрытой дверью, с заколоченными крест накрест ставнями, за которыми, наверное, умерла сама тишина. Жилье принадлежало Гимземину, уж давно как переселившемуся жить за озеро. Официальная версия такого поступка — это близостью воды, необходимой для его бесконечных опытов. Но истинная причина отшельничества заключалась в другом: алхимик долго не выносил шумного общества, и остальные его просто раздражали. Он крайне редко появлялся на поляне и, если это происходило, то лишь по одной причине — Винцела. Она занималась тем, что изготавливала разные гербарии, Гимземин же иногда выпрашивал у нее редкие цветы или травы.

Вот и на этот раз появление алхимика стало для всех событием дня. Раюл громко всплеснул руками:

— Да неужели?! Сам лесной король к нам пожаловал! Снизошел и облагородил своим присутствием!

Гимземин оставил реплику без комментариев. Судя по его хитону грязно-зеленой расцветки, его если и уместно было назвать королем, то только болотным. Он перемещался по поляне спешными размашистыми шагами, неуклюжие башмаки-сабо чуть было не слетали с ног. А остальные куклы с любопытством выглядывали из окон.

Ну надо же, какая оказия! Один башмак все-таки умудрился слететь, тотчас затерявшись в зелени. Его хозяин пропрыгал назад на одной ноге и, пробурчав под нос:

— Гравитационная ловушка, что ли… — надел сабо обратно, предварительно отобрав его у жадных и цепких листьев травы.

— Ага, ловушка! — Раюл, этот неугомонный балабол, весело почесал нос. — Капканы на алхимиков здесь повсюду расставлены.

— Будь любезен, тренируй свое остроумие на ком-нибудь другом. А если вовсе замолчишь — цены твоему молчанию не будет.

Вместе с некоторыми куклами к месту событий подошла и Анфиона:

— Послушай, Гимземин, почему ты никогда не участвуешь в наших постановках? Ты даже не представляешь, как это весело!

Ее искренность немного смягчила хмурый взгляд гостя, тот понял, что разговора все равно не избежать, горько-горько вздохнул, обхватил кулаком острый кончик своего подбородка и произнес:

— Вот объяс… — он вдруг споткнулся о ближайшую кочку, немного пошатался, но выстоял, — …объясните мне, непонятливому, зачем вы каждый четный и нечетный день ставите одну и ту же пьесу, диалоги которой уже, не исключено, вызубрил даже кошастый? Неужели вашему Кукловоду интересно ежедневно это слушать? Ну, раньше хотя бы разнообразие какое-то присутствовало.

— Объясняем! — громко, почти восторженно сказала Риатта, самая маленькая и хрупкая из девчонок. — Мы созданы на радость Кукловоду, ему интересно наблюдать за всеми нашими делами. Играя на сцене, мы тем самым прославляем его за дарованное счастье…

— О, прошу, не употребляйте при мне слово «счастье». Если я чего-то не в состоянии потрогать руками, значит, его не существует.

— К тому же, — добавила Анфиона, спешно и скомкано изрекая звуки, пока Гимземин не передумал их слушать, — в конце представления королева Раона говорит: «да вспыхнет свет». И после по утрам зажигаются свечи.

Алхимик вдруг расхохотался — его лицо затряслось, а маленькие, близко посаженные черные угольки глаз так и запрыгали вверх-вниз. Он даже схватился за живот, но не потому, что тот разболелся, а просто так принято по этикету. Увидеть его смеющимся было редчайшим явлением жизни. Гимземин сейчас и не пытался скрывать свои эмоции, обильно приправленные сарказмом:

— Ой-ей, уморили! Неужели кто-то из вас всерьез думает, что утро наступает лишь потому, что вами же придуманная королева Раона в какой-то бездарной пьесе говорит: «да вспыхнет свет»? Из-за этой реплики, да? — Алхимик вытер навернувшиеся лживые слезы. — Вот попробуйте хотя бы раз отказаться от пьесы. Так, на один день. Ради эксперимента. И что, утро не придет вообще? — последовал очередной взрыв хохота. — Нет, у меня сегодня праздник. Назову его «праздником чужого скудоумия». Звучит, однако…

— Мы не можем огорчать Кукловода, — стояла на своем Анфиона, гневно топнув ногой. — Он дал нам все, что мы имеем. Почему ты такой злой?

— Довольно! Хватит на сегодня глупостей! Я уж и забыл, зачем вообще приходил… ладно, пойду к себе на озеро, авось вспомню.

Гимземин размашистой походкой покинул поляну, еще долго исчезая с поля зрения. Ему смотрели вслед и все думали: «а действительно, чего он приходил-то?»

Далее между куклами произошел длинный, серьезный и не очень приятный разговор.

* * *

Ночные сны никто не запоминал, но они снились — это точно. Темнота, прибежище всех страхов и кошмаров, навевала какие-то лютые образы, заставляя кукол ворочаться в своих кроватях, заставляя их недовольно хмуриться или испуганно дергать закрытыми веками. В одном из древних свитков имелась легенда, что по ночам души кукол отрываются от своих тел и блуждают по туману абстракций средь невнятных видений. Пытаются разговаривать с теми, кого не существует. Авилекс, впрочем, предупреждал, что ко многому из написанного следует относиться с долей скептицизма, именно как к легендам — художественным помесям правды и вымыслов.

Ханниол проснулся не от привычной щекотки утренних лучей, а оттого, что кто-то усиленно тряс его за плечо. Громко зевнул и нехотя открыл глаза…

Темнота. Лишь слабый огонек зажженного фитиля и лицо Авилекса с колпаком из наклеенных звезд. Взор пытался по тикающему звуку отыскать будильник и сообразить, который час.

— Ави? Что случилось? О ужас, если будишь среди ночи, наверняка что-то важное…

— Скажи, вы сегодня не играли пьесу? Это правда?

— А-а… — Хан поднялся и протер глаза, — с этим до завтра нельзя было подождать? Тут дело не в нас, тут Гимземин все воду мутит, мутит, мутит…

Он проснулся во второй раз и опять — от настырных рук звездочета. Кажется, успел поспать две секунды.

— Поднимайся! Идем будить других, надо ставить пьесу.

— Сейчас?! Среди ночи?! Ави, ты с ума сходишь?

Пластмассовое лицо Авилекса с минимумом свободы для эмоций было серьезней некуда:

— Я прошу, так надо.

— Неужели Кукловод разгневается, если мы пропустим всего один день? Что он нам сделает? Чертов алхимик в чем-то да прав: одни и те же зазубренные речи, одни и те же действующие лица… Может, нам пора придумать другой сценарий?

Звездочет попытался присесть на табурет, но во мраке только опрокинул его ногой:

— Ты даже не представляешь, насколько это важно.

— Ави, дай поспать! Все завтра, завтра… — Ханниол почувствовал притяжение подушки. — Завтра…

И следующим осмысленным мигом оказалось уже утро, под светом которого лопались мыльные пузыри сновидений. Прежде всего Хан подумал: «Авилекс на самом деле приходил или… надо обязательно спросить». Он вышел на поляну, полную взбудораженных голосов, и некоторое время наблюдал за кошастым, излюбленным занятием которого была погоня за порхающими бабочками. Эти воздушные создания с тонкими капроновыми крыльями словно существовали лишь для того, чтобы задирать его да действовать ему на нервы. Лео озлобленно рычал и резкими прыжками пытался расправиться со своими многочисленными врагами. Иногда охота завершалась триумфом, Лео прижимал какую-нибудь бабочку мохнатой лапой к земле, долго смотрел как она дергается и торжествующе скалился. Нередко его видели бегающего по поляне с расширенными от счастья глазами, а из зубов у него торчали чьи-то лапки да крылья. Сердобольная Винцела обычно кричала: «кошастый, а ну оставь в покое несчастное существо!», и тот обычно повиновался. Смерть для его жертв случалась крайне редко, зато почти половина бабочек летала вокруг с разорванными или как минимум потрепанными крыльями. Увы, такая для них суровая правда жизни.

Ханниол заметил, что последние дни куда бы он утром не направлялся, ноги рано или поздно приведут его к Астемиде. Так случилось и на этот раз. Они постояли рядом, посоревновались взглядами. Асти, уже уставшая от назойливого внимания к своей персоне, важно вскинула подбородок, отвернувшись в сторону:

— Ну, будем играть в молчанку? — на ней опять было другое платье.

— Скажи, Астемида, о чем ты сейчас думаешь?

— Да ни о чем не думаю! — в словах сквозила резкость. — У меня мозги, между прочим, в единственном экземпляре. Я их беречь должна.

— А-а-а… это ты у Раюла научилась так шутить?

— Вот еще! — ее голос опять делал что-то непонятное с его млеющим слухом.

— Послушай, Асти, сегодня, когда наступит тлеющий час, приходи ко мне в гости. А?

Она широко открыла глаза, чуть подкрученные ресницы были абсолютно черными. Странно, раньше он на эту мелочь даже внимания не обращал.

— Зачем?

— Попробуем чай с новыми ароматами… да просто поболтаем. Я научу тебя думать без вреда для мозгов. Придешь?

Астемида некоторое время в нерешительности молчала, чувствовала какой-то подвох, но тем не менее согласилась:

— Ладно уж, — потом наиграно передернула плечами, показывая, что для нее это пустяки, и направилась к своей подруге Гемме поделиться утренними откровениями.

Фалиил слонялся по поляне, разговаривая с алхимиком по ракушке, то прикладывая ее к уху, то к губам. С необщительным Гимземином они все же нашли нечто общее, а именно — тягу к научным изысканиям да философским дискуссиям. Кстати, об этих ракушках. Их полное научное название — неразлучные виталии, они парами обитают на дне озера и всегда сдвоены своим хитиновым основанием. Если неразлучную виталию разломить на две части, у нее возникает удивительное свойство передавать голос на сколь угодно большое расстояние — пожалуй, хоть до непреодолимых скал. Если кто-то один говорит, другой может слушать, и наоборот. Среди кукол подарить половинку найденной ракушки кому-то еще равносильно признать его своим лучшим другом. К примеру, Гемма свою половинку отдала Астемиде, хотя сама ее не находила, а получила от того же Фалиила. Он часто любит нырять в озере, наблюдая за диковинными подводными обитателями. Большинство неразлучных виталий он же, кстати, и добыл.

Кошастый вдруг потерял интерес к бабочкам, заметив для себя другую цель. Нечто ярко-красное непонятной формы, похожее на какую-то маляку настырно кружило в воздухе. Лео подпрыгнул, уверенный что собьет ее одной лапой, но маляка резко набрала высоту и ускользнула. Вторая, третья и еще несколько последующих попыток закончились также безрезультатно. Тут Лео замер и пригляделся: оказывается, маляка была привязана на чуть заметную прозрачную леску, которая тянулась аккурат к окошку Винцелы. На миг показалась ее пестрая прическа вместе с улыбающейся физиономией. Кошастый тут же сообразил, что его просто дурачат, развернулся и поднял хвост трубой. Кисточка на конце загнулась, жестом пытаясь передать обиду.

— Лео! Ну скажи что-нибудь.

— Мррр…

Ингустин в это время пристально смотрел на один из циферблатов мраморной экспоненты. Давно замечено: если долго-долго вглядываться в застывшие стрелки, то в какое-то мгновение может показаться, что они чуть-чуть да шевелятся. Вранье, конечно. Все четыре циферблата, показывающие время соответственно на севере, юге, западе и востоке, застыли навсегда. А мраморная экспонента навек превратилась в единый монолит, не имеющий никакой связи с ходом времени, — по той очевидной причине, что в пространстве скуки оно просто отсутствовало. Стрелки, обращенные на запад и восток, немного отставали от остальных. Авилекс объяснял это тем, что раньше, когда мир был единым, на западе и востоке время шло чуточку медленнее, чем на севере и юге. А это, в свою очередь, вытекает из сложной научной концепции, что мировая ткань времени имеет отрицательную кривизну. Доводов звездочета никто так и не понял, но все поверили ему на слово, кроме Гимземина, который плюнул и сказал: «тьфу, ересь какая!»

Ингустин оторвался от своих метафизических помыслов, лишь когда чья-то рука коснулась его плеча. Вздрогнул. Обернулся. Сзади стоял Хариами:

— Что, думаешь, свершится чудо, и от твоего взгляда стрелки начнут вращаться?

— Хоть кто-нибудь из нас помнит те дни, когда они вращались?

— Нет, конечно! Приходится лишь верить звездочету, а тот, в свою очередь, верит написанному в свитках. — Хариами глубоко вздохнул и резко перевел тему: — На вот в твою коллекцию, — он передал стальной своей рукой чистый лист с номерами страниц 89/90.

— Ух ты! Где нашел?

— Не поверишь, в лесу: залез в дупло одного из деревьев-вихрей. Ради любопытства залез. Я в принципе и не искал эти страницы, даже цели такой не ставил. Глупость, думаю, все.

— Все равно спасибо. Надо вклеить ее в книгу. Мне уже просто любопытно, чем этот розыгрыш закончится.

— Полагаю, всеобщим разочарованием. Даже посмеяться от души не получится. — Хариами еще раз вздохнул и направился по своим делам, его густо-малиновые волосы, как пучки слипшихся иголок, торчали с головы во все стороны. Кто-то находил это красивым.

* * *

Винцела вышла на поляну и осмотрелась. Кряжистые, чуть придавленные небом хижины выглядели немного покосившимися от тяжести времени. Их изогнутые крыши сонливо распластали свои края над бревнами. Они казались гигантскими черепичными крыльями, давно потерявшими способность взмахами покорять высоту. Все восемнадцать домиков накрепко вросли фундаментом в поляну и от усталости порой лишь зевали, открывая и закрывая свои скрипучие двери. Этот скрип чем-то напоминал легкую икоту. Винцела заметила куклу в странном вязаном свитере… то есть, нет. В самом свитере, конечно, ничего странного не было, но почему она его раньше ни на ком не видела? Может, рукодельница Леафани связала новый шерстяной шедевр?

— Эй, погоди!

Кто бы ни был обладатель свитера, он не соизволил даже обернуться. Дефилировал размеренной походкой куда-то в сторону юга. Птицы, хлопая крыльями, создавали в небе ораторию бумажного шелеста.

— Не слышишь, что ли?

Вина прибавила шаг, то же сделал и странный субъект.

— Догоню ведь!

Оба уже бежали, и тут Винцела резко затормозила: неприятная догадка всколыхнула ее ум, пришел страх и желание вернуться. Поляна, как назло, была совершенно пуста — ни свидетелей, ни хотя бы праздношатающихся — все разбрелись кто куда. Заглянуть в хижину Анфионы? Так и сделала. Анфи тихо сидела за своим привычным занятием: склонилась над холстом и выводила кисточкой детали очередного пейзажа. Запах разведенных красок, который излучал мольберт, был для обеих чем-то приятен.

— Анфи, я видела Незнакомца. Только что.

— И…

— При чем здесь твое «и»? Струсила, конечно! Откуда они все берутся?

Анфиона отложила кисточку, слегка прищурившись — не сочиняет ли подруга? А смысл?

— Не обращай на них внимание, вот и все.

— Ты так спокойно об этом говоришь? Кто знает, что у них на уме… Да кто они вообще такие?!

Почти половина обитаемого пространства в жилище подруги было завалено картинами. На них изображены остановленные в красках моменты бытия: где-то щедрая зелень деревьев, где-то обширная область неба с порхающими созданиями похожими на птиц, где-то плоские изваяния других кукол. Анфиона нарисовала всех, кроме двоих: Гимземина и Исмирала. Первый попросту отмахнулся от нее, а второй заявил: «вот когда я совершу победоносный полет на ракете, тогда и запечатлишь меня-героя, а сейчас пока рано». На одной из картин очень удачно получился Авилекс, стоящий рядом с каменной книгой и с проповедническим жестом поднятой вверх руки, точно звездочету кто-то сказал: стой! замри на месте! Но похоже, Анфиона явно польстила Авилексу, нарисовав его чуть выше ростом, в богатых одеждах, которых Ави никогда не носил, да и не было у него таких.

— Послушай, а что если они вылазят из зеркал, когда мы спим? — сказала Винцела, и в мире стало на одну абсурдную идею больше.

— Вина, не говори глупостей, к цвету твоих волос они не идут.

— Вот прицепилась к моим волосам! Они-то тебе чем не угодили? — Винцела подошла к осколку зеркала и чуточку взлохматила свою прическу. Говоря о цвете, Анфи наверняка иронизировала, так как на голове подруги присутствовала чуть ли не половина палитры с ее мольберта: зеленый, синий, желтый, оранжевый, даже фисташковый цвет. Вина словно когда-то искупала голову в красках, выливая на себя разные банки, но ей это безумно нравилось.

Последнее время Незнакомцев наблюдали почти все, причем — неоднократно. Как и где они появляются — загадка. Почему? — главный вопрос, являющийся частью той же загадки. Все очевидцы говорят об одном: Незнакомцы постоянно направляются в сторону от Восемнадцатиугольника через лес и скрываются в тумане абстракций. Никто еще не видел, чтобы кто-то из них вернулся обратно. Более того — никто не видел их лица, они всегда развернуты спиной и являются при одном, максимум — двух свидетелях. Авилекс хмурился всякий раз, когда ему докладывали об очередной аномалии, но внятных объяснений не давал. Таурья как-то выдвинула идею, не являются ли Незнакомцы результатом алхимических опытов всем хорошо известного субъекта, но тут же закрыла рот ладошкой со своей знаменитой фразой: «ой, я опять что-то не то сказала». Фалиил же вообще усомнился в их реальности, заявляя, что это простые миражи: ведь никто еще не смог догнать ни одного и хотя бы потрогать его за руку.

Загадки, загадки, загадки…

Когда наступил тлеющий час, Ханниол подогрел маленький чайник, пыхтящий миндальным ароматом, и разлил его содержимое в две небольшие фарфоровые чашки. Потом он достал из закромов мензурку, сворованную во «дворце» у Гимземина, долго рассматривая ее мутноватое содержимое. Жидкая любовь отдавала каким-то сизым оттенком и была совершенно непривлекательна глазу. «Ну, алхимик! Ну, злодей!» — думал он с давно остывшим негодованием, — «Понавыдумывает всякого варева, а другим теперь расхлебывай!» Его же личный коварный план был прост, как и всякое бытовое коварство. Он решил напоить этим зельем Астемиду. Она лишь смеется? Ничего, сейчас посмотрим… Ей безразличны его терзания? Подождем, подождем… Пусть она почувствует то, что чувствует он! Пусть помучается! Может, хотя бы согласится проводить с ним больше времени.

С этими помыслами, которые вряд ли можно отнести к числу благородных, Ханниол вылил содержимое маленькой стекляшки в чай, предназначенный для гостьи. Тот даже не изменил свой цвет, лишь в букете запахов появились едва уловимые свежие нотки. Теперь оставалось только ждать, слушая тиканье вечно отстающего от хода времени будильника…

В дверь вежливо постучали, Хан взволнованно привстал с табуретки, но тут же опустился назад:

— Гемма, ты… ты?

— Ага, я и еще раз я. Вот, зашла проведать чем занимаются бездельники. — Две маленькие непослушные косички по бокам своевольно дергались всякий раз, когда она поворачивала голову. Серое пятно, увы, все еще сопровождало ее в любом путешествии. — Бездельники занимаются бездельем, ничего оригинального. Ух ты, чаек готов! Ничего, если я отхлебну пару глоточков?

— Гемма, нет!!

Ее малахитовые глаза сверкнули негодованием:

— Тебе что, простого чая жалко?

— Да нет же! На вот, пей из этой чашки!

Но было поздно, Гемма издевательскими глотками иссушила все до дна и громко поставила чашку на столик. Тот даже сдвинулся с места.

— Ж-жадина! — она резко направилась к двери, потом обернулась, как-то странно на него посмотрела и уже более мягко произнесла: — Уж и жа-адина!

Дверь не успела даже скрипнуть, как гостьи и след простыл. А когда появилась Астемида, пришлось пить самый обыкновенный чай, разговаривать на обыкновенные темы, разбавляя беседу лишь необыкновенными выдумками. Ханниол постоянно смотрел вниз, боясь встретиться с Асти взглядом, точно опасаясь чем-то заразиться от нее.

* * *

Авилекс собрал всех на поляне неподалеку от священной Ротонды, сказав, что имеется очень важный разговор. Куклы расселись по передвижным пням, перешептываясь и теряясь в разных догадках. Были почти все. Гимземин, как и полагается, гордо отсутствовал. Звездочет принес с собой пару свитков, и кое-кто уже сидел в предвкушении, что их ожидает увлекательное чтиво. Днем Авилекс одевался совсем не так как ночью: на нем был элегантный кардиган с шелковым отливом, застегнутый на все пуговицы. Четыре объемных кармана — два на груди, два по бокам — почти постоянно были пусты. Красовались и только. Ну, вдобавок его знаменитая шляпа, конечно. Куда ж без нее?

— Когда-то давно я читал вам любопытную историю, ныне всеми забытую. — Звездочет приподнял свитки, бережно зажатые в руке. — Это одно из важнейших древних писаний, а может, и самое важное. В нем повествуется о том, как и почему образовалось пространство скуки.

Факт, что пространство скуки в начале времен было обитаемым, известен всем. Там тоже жили куклы, похожие на них, в лесах водилось множество плюшевых зверей, повсюду стояли города и села — большие и малые архитектурные постройки, где-то даже грандиозные, совсем не такие как Восемнадцатиугольник. Воспоминания о тех событиях, если и оставались в ватной голове, были настолько смутными, что казались флуктуациями собственного рассудка, лишь нелепыми домыслами реальности.

— Я хочу напомнить всем, по какой причине произошла Катастрофа, после которой время в пространстве скуки навсегда остановилось, — Авилекс говорил громко, с правильно расставленной интонацией, почти торжественно. Часть его подбородка механически двигалась вверх-вниз, а губы, лишенные мимики, при этом то смыкались, то опять раздвигались. Его глаза, пожалуй — самая живая часть лица, приковывали собой всеобщее внимание. — Итак, вы готовы слушать?

Каждый готов был по-своему. Анфиона безразлично разглядывала свои ноготки, Хариами поглаживал стальную руку другой, пластмассовой рукой, опустив хмурый взор. Ханниол все чаще замечал на себе заинтересованные взгляды Геммы, удрученно думая: «о нет! этого только не хватало!» Ему сейчас было совсем не до ветхих легенд. Остальные же выражали неподдельную заинтересованность. Авилекс развернул пожелтевший и слегка потрескавшийся свиток, принявшись за чтение:

«Каждый четный и нечетный день в поднебесье происходят важные события, но такого еще не бывало от начала времен. Читающий да внемлет!

Был город на северо-востоке — Хиндамол, богатый, со множеством жителей. И был этот город столицей над всей ойкуменой, правил в нем король Раветиль. Жил он в неописуемой роскоши, его дворец был сделан из плит отборного керамического пластилина, в придачу украшенный драгоценными камнями размером с чью-то голову. В богатстве не было ему равных ни на севере, ни на юге, ни на западе, ни на востоке. Ни даже в недоступной Сингулярности. Он ходил в расписных одеждах, шитых золотом да серебром, и одежды его блистали разными цветами, как свечи на горизонте. Неподалеку, в том же городе Хиндамоле, жил нищий с куцым именем Нун. Не было у него абсолютно ничего, ходил он в смрадных рубищах и постоянно жаловался на несчастную жизнь.

Вот однажды король Раветиль заметил нищего и спросил его:

— Почему ты так беден?

Нун уныло ответил:

— Потому что нет у меня ничего, даже своего дома, сплю где придется.

Случилось так, что король пребывал в благодушном настроении, и от излишнего благодушия своего сказал:

— Нун! Я разрешаю тебе, если конечно хочешь, в течение часа посидеть на моем троне! Даже померить корону и почувствовать себя правителем всего кукольного мира.

Нун от неожиданности не поверил, втянул голову в плечи и стал еще более угрюмым.

— Ты смеешься надо мною, король…

— Нет-нет! Даю обещание перед всеми моими подданными и военачальниками: я не только разрешу тебе посидеть час на троне, но даже издать указ. Правда, один-единственный. Зато самый настоящий! Клянусь, его приведут в исполнение!

Все придворные принялись прославлять Раветиля:

— О какое благородство! Какая щедрость! Какое благодушие!

И воссел нищий Нун на величественный трон, и надел на голову корону, и весьма нелепо она смотрелась вместе с его грязными рубищами, но никто не посмел засмеяться, ибо знали, что даже сам король не вправе изменить своим словам.

— Я на самом деле могу издать указ? — робко спросил Нун.

— Конечно, — сказал Раветиль. — Смелее! Даже армия на один час у тебя в подчинении!

— Даже армия… — загадочно произнес Нун. Его лицо стало хитрым и чуточку злобным. — Тогда позовите ко мне всех военачальников.

— Уж не думаешь ли ты объявить кому-то войну? — засмеялся Раветиль.

— Нет, нет! Что вы, ваше величество! — А военачальникам он сказал другое: — Приказываю вам остановить все часы, что вы найдете в пределах ойкумены! Циферблаты разбить! Стрелки сломать! Чтобы ни одного тиканья по всей округе!

В своих коварных помыслах нищий надеялся, что если остановится само время, то и час, отведенный ему для правления, никогда не закончится. И он останется на троне вечно. Увы! Он оказался прав, даже не представляя, к каким последствиям это приведет.

Король нахмурился, услышав нелепый указ, пожалел было о своих словах, но нарушить собственное обещание не осмелился. И разбрелись солдаты по всему пространству ойкумены, заходили в каждый дом и, если где находили часы, ломали их: циферблаты разбивали, стрелки останавливали. И вот, когда были уничтожены последние часы, время вовсе перестало идти. Ветер затих. Все куклы прекратили шевелиться и обернулись статуями. Замер король Раветиль, замерли все его придворные. Замер на троне и Нун. Навеки, как и хотел. Сидел, схватившись за золотые подлокотники и не шевелясь.

Ибо единственный час его правления не завершится уже никогда.

Отныне это пространство скуки.

Читающий да внемлет!»

Закончив, Авилекс аккуратно свернул драгоценную бумагу и обмотал ее тесемкой. Фалиил задал вопрос очевидный для всех:

— Почему же нас это не коснулось?

— Никто из бывшей ойкумены не в состоянии преодолеть туман абстракций и проникнуть в Сингулярность. Мы — особая область пространства, со своими свойствами и даже законами. Тем не менее, остановка времени рано или поздно не могла как-то не отразиться и на нас. — Авилекс задумчиво посмотрел в сторону горизонта, где одна из свечей молча проповедовала миру свой свет, три другие спорили с ней, безмолвно пытаясь доказать, что именно их сияние краше. — Последние дни я много думал над сложившейся ситуацией, и то, что сейчас скажу, не сочтите за безумие… я хочу попытаться снова запустить ход времени.

Звездочет снял шляпу для того, чтобы очередной раз помять ее в руках. Это бессмысленное действо он совершал минимум по несколько раз в день: иль от излишнего волнения, или от прозаического безделья. Куклы переглянулись и стали громко перешептываться, даже Анфиона потеряла интерес к разглядыванию ногтей, приподняв заинтересованный взгляд.

— А что, это получится? — спросил Фалиил.

— Не уверен. Но можно попытаться, нет — нужно попытаться. У нас просто нет выбора: с каждой ночью туман абстракций светится все сильнее, в нем накапливается внутренняя энергия, не находящая себе выхода, ведь он находится на границе между текущим и стационарным состоянием времени. Там растет напряжение, последствия которого сложно предсказать. Думаю, это как-то связано и с нашими личными странностями: появилась тень, в далеком прошлом исчезнувшая навеки, все чаще возникают видения загадочных Незнакомцев, еще эта книга… Сингулярность становится нестабильна и порождает аномалии. А что будет завтра?

Легкое дуновение страха, последовавшее за этими словами, заставило кукол притихнуть. Таурья даже закрыла лицо ладонями, шепча себе под нос: «ой, что будет? что будет?».

— Теперь вы понимаете, что я собрал вас не для праздной болтовни? — звездочет принялся разворачивать второй из принесенных свитков. — Слушайте:

«Читающий да внемлет!

Философский трактат о тайных бытия.

Знайте, что движение времени в поднебесье вызывается колебанием струн. На границе мира, у непреодолимых скал, находятся два механических музыканта: один на востоке, другой на западе. Тот, что на западе — музыкант со скрипкой, он играет только в миноре. Путь к нему преграждает Недорисованная крепость. На востоке — музыкант с арфой, он играет только в мажоре. Препятствием к нему является Сентиментальный лабиринт. Лишь когда они оба играют, светлая и темная, четная и нечетная, мажорная и минорная стороны реальности гармонируют друг с другом, и это приводит к поступательному ходу времени. Работу же самих музыкантов вызывает механизм Тензора, который расположен далеко на севере. Он охраняется Каруселью зеркал. А для того, чтобы придать энергию всей этой системе, нужно отправляться на самый юг — туда, где находится Пружина заводного механизма. Путь туда свободен.

Вы спросите: как же столь отдаленные объекты взаимодействуют между собой?

Отвечу: под землей, через нижнее пространство мироздания проходит целая система полубесконечных цепей, связывающих одно с другим.

Читающий да внемлет!»

Авилекс внимательно посмотрел на каждого слушателя, потом сделал свой официальный голос немного мягче:

— Я понимаю, что нагрузил вас излишней информацией, но об этом просто необходимо знать. Иначе мы не двинемся дальше.

— Вот уж никогда не думал, что ход вселенского времени заводится какой-то там пружиной, — с легким смешком в голосе произнес Ханниол, и его скептицизм сейчас разделяли многие.

— Да-да, примерно как ты заводишь свой будильник. Это еще раз доказывает, что все существует по образу и подобию некой парадигмы… что, слово непонятно? Если просто, то все вещи, малые и великие, неизбежно похожи друг на друга. Так устроено все вокруг.

— От нас-то чего требуется? — Ингустин, занятый последнее время лишь книгой да поиском ее сакраментальных страниц, с крайней неохотой переключал свое мышление в другое русло. Его бесцветные опаловые глаза, лишенные выразительности и какой-либо индивидуальности, сейчас недовольно смотрели в сторону рассказчика легенд. Вот еще в чем заковырка… — именно легенд, скорее всего звездочетом же когда-то и записанных (если не придуманных).

— Нужно четыре добровольца, чтобы отправиться в пространство скуки, на самый край — к непреодолимым скалам. Один пойдет к механизму Тензора, наладить который является самой сложной и ответственной задачей. Он сломался сразу после событий, спровоцированных уже небезызвестным вам нищим Нуном. Путь туда, как мы только читали, лежит на север. Двое других пойдут на восток и запад, чтобы настроить ослабевшие струны арфы и скрипки соответственно. Если во время своей игры механические музыканты будут фальшивить, запустить время не получится. Проблема усугубляется еще и тем, что на пути к нашим благородным целям расположены три препятствия: Карусель зеркал, Сентиментальный Лабиринт и Недорисованная крепость. Они созданы для защиты от любопытных глаз да неугомонных умов. Что это такое пока меня не спрашивайте, долго объяснять. Четвертому добровольцу выпадает самая легкая задача: отправиться на юг и завести Пружину так называемого заводного механизма. После того, как был сломан Тензор, она раскрутилась и ослабла. Никаких препятствий движению на юг не установлено.

Авилекс наконец сказал все, что хотел, долго после этого выслушивая не уверенную в себе самой тишину. Мраморная экспонента с четырьмя мертвыми циферблатами стояла посреди поляны как немое доказательство всего вышесказанного и теперь обретала своим существованием иной, более глубокий смысл. Хотелось даже подойти, подергать какую-нибудь из ее застывших стрелок — вдруг от этого в пространстве скуки что-то да изменится. Хотя, вряд ли. Стрелки, двигающие ходом времени, а не наоборот, — явление в принципе невозможное.

Звездочет уже начинал тяготиться всеобщим безмолвием, развел руками и сказал:

— Увы. Внутри Сингулярности осталось слишком мало субстанции времени, поэтому оно, чтобы не утечь окончательно, замкнуто в петлю. Мы с вами, по сути, постоянно проживаем один и тот же день, только по-разному. Если когда-нибудь…

— Я пойду! — бестактно прервал Ханниол, ему в голову вдруг пришла спасительная мысль, что путешествие — это возможность долго не видеть Астемиду, ну… и Гемму заодно. Может, со временем чары эликсира под названием «любовь» наконец развеются?

— Хорошо. Если уж первым вызвался, то тебе решать — в какую сторону направишься.

— Да какая разница, пусть будет север, — наугад ляпнул Хан и обрадовался окончательно принятому решению.

— Хм… к механизму Тензора, значит. Самая ответственная миссия. Одобряю. — Авилекс надеялся, что теперь-то после этого смелого шага предложения от самовыдвиженцев посыплются чередой. Хоть он и являлся негласным лидером общества, он не мог никому приказывать. Но поляну словно покрыла эманация тишины, даже шуршание крыльев бабочек перестали восприниматься слухом. — К примеру ты, Раюл, не желаешь ли сходить развеяться?

— Не-а, я вообще ходить не люблю, у меня ног слишком мало.

Винцела хихикнула, а Раюл для чего-то пошлепал друг о друга свои ботинки. Казалось, он вообще никогда не говорил всерьез, вся его жизнь — на шутках да прибаутках — кружилась с легкостью пушинки, не зная откуда, не зная куда и даже не ведая зачем. Ко всему вокруг он относился с иронией — в лучшем случае, с издевкой — далеко не в худшем. Его лицо обладало так называемой мимикой покоя: даже когда оно не выражало никаких чувств, легкая сардоническая ухмылка пластмассовой маской присутствовала постоянно. Больше всех он доставал Гимземина, иногда скажет нечто вроде: «о, Стекляшкин к нам пожаловал!» или «пробирочно-колбочный бог к нам дойти ногами смог». Алхимик злится, сыплет проклятиями, а тому только весело.

Хариами и Фалиил стали о чем-то перешептываться между собой, даже немного поспорили, после чего Хара заявил:

— Мы оба тоже идем: я на восток, Фали на запад. Хочется посмотреть, что за механические музыканты такие?

— Замечательно, замечательно, — Авилекс нежно пригладил тулью своей шляпы, показывая жестами, как все хорошо складывается.

— Тогда я иду на юг! — громко сказал Раюл.

— Подожди, я же только что тебе предлагал, ты отказался!

— Правда? — Раюл выразил искреннее изумления. — Ну так пользуйтесь моментом, пока я не отказался от того, от чего уже отказался! Иду, и все тут!

Звездочет озадаченно вздохнул, с недоверием посмотрев на местного шутника:

— Ладно. Кстати, Фали, у тебя остались еще свободные ракушки? Четыре пары наберется?

Фалиил молча кивнул.

— Сделаем так: по одной половинке раздашь каждому идущему, остальные половинки мне. Связь нам просто необходима.

Консилиум шел к своему завершению, выдвигаться решили завтра утром. А чего медлить? Еще немного пошумели, подискутировали и вдруг вспомнили, что веселый час-то в самом разгаре…

* * *

Наутро, когда четыре свечи поочередно вспыхнули и снова напомнили миру, кому тот обязан дарованным светом и теплом, Хариами двинулся на восток. Он даже не счел нужным с кем-нибудь попрощаться, уверенный, что его ждет легкая прогулка туда-сюда, не более. За туман абстракций выходить никто не боялся, так как неоднократно уже это совершал. Но одно дело выглянуть на пару минут и вновь кануть в уютную Сингулярность, другое дело… Хара мотнул головой, отгоняя липучие тревоги, а после уверенно зашагал в сторону леса. Деревья-вихри стояли торжественно, в чем-то даже надменно, красуясь перед всяким мимоходящим своими закрученными по спирали ветвями. Их листва лишь застенчиво шуршала. Так и подмывало искушение придумать красивую легенду, будто в древности по этим местам юлой прошелся смерч, закружив и завертев все, что попадалось ему на пути. Записать бы эту легенду в свиток и выдать жителям будущих времен за неопровержимую истину… Кстати, может, Авилекс так и поступает?

Ну вот и туман абстракций. С виду ничего особенного — белесая субстанция, внутри которой ничего не видно. Высотой примерно в три роста, протяженностью в поперечнике — шагов двадцать, не больше. Огромным матовым обручем он опоясывал Сингулярность, прокладывая собой границу между миром движения и миром вечного покоя. Хариами набрал побольше воздуха в грудь и совершил первые несколько шагов…

Перед глазами — легкая пелена. Собственные руки, ноги, туловище просматриваются довольно отчетливо. И ни звуков, ни шорохов, ни обитающих здесь штрихов. Истинные жители тумана иногда возникают из небытия, чтобы тут же разочарованно кануть обратно, — свидетельств этому довольно редкому явлению было предостаточно. Хара отсчитал двадцать четыре шага, после чего заметил — все вокруг стало проясняться: белизна спала, опять появился лес и незыблемая Фиолетовая свеча на горизонте.

Вот оно — пространство скуки…

Теперь он находился с внешней стороны Сингулярности, и торжественность этого момента выразилась в душе легким эмоциональным всплеском — отголоском чувства отдаленно похожего на эйфорию.

А ведь на первый взгляд ничего не изменилось.

Так уж и ничего?

Прежде всего пришла абсолютная тишина, будто заложило в ушах: отсутствовали ни то что звуки, но и все их лесные оттенки: шумы, скрипы, скрежеты. Ни малейшего дуновения ветра, ни слабого шороха хоть единого листочка.

— А-а!! — крикнул Хара, но эха не последовало, словно звук был направлен внутрь себя.

Он слышал только собственное дыхание, даже шаги не воспринимались ухом. Стало слегка не по себе. В пространстве скуки не было деревьев-сталактитов, деревьев-сталагмитов или деревьев-вихрей. У каждого древесного обитателя леса присутствовала своя индивидуальность, ветви росли в разные стороны, непредсказуемо извиваясь эвольвентами неких математических кривых. Их изящество и неагрессивная красота поражали. Подумать только — здесь так долго нет времени, нет увядания, есть только прекрасное, вечное и неосмысленное…

Ну да, фраза «долго нет времени» звучит как-то конфликтующе.

Хариами посмотрел на кисти своих рук, сжал и разжал кулаки. Правая кисть, у запястья впаянная в пластмассовое тело, была сделана из стали и сгибалась на круглых шарнирах. Очень давно произошло какое-то несчастье, в результате которого он потерял руку. Сейчас уже ничего не помнил. Кто сделал протез? Вроде некий кузнец, и похоже, это случилось где-то за пределами Сингулярности, когда в пространстве скуки еще обитала жизнь…

Чего теперь ворошить опустошенную память? Было это бесконечно-бесконечно давно…

Хариами подошел к одному из деревьев, слегка согнул его ветку. Она так и осталась торчать дугой, вовсе не думая разгибаться. Он отломил какую-то ее часть и узрел еще одно чудо: часть ветки продолжала висеть в воздухе, не падая вниз. Оказывается, здесь даже остановлено действие сил притяжения. Ничто не течет, ничто не меняется. Как-то по-новому выглядела Фиолетовая свеча, и он некоторое время не мог сообразить — что же с ней не то, потом дошло: ее пламя совершенно перестало мерцать. Точно заледенело, продолжая излучать лишь похолодевший свет.

Вообще-то все это было ожидаемо. И чему он удивляется?

Хара, воодушевив себя важностью миссии и отважностью ее исполнителя, медленно двинулся сквозь лес на восток. Сначала шел очень осторожно, боясь сделать что-нибудь не так или ступить куда-то не туда. Но пространство скуки по сути не являлось враждебной средой обитания. Загадочной — да, унылой — тоже да. Но не более. Примерно через полчаса субъективного времени Хариами уже смело вышагивал по лесу, распрощавшись с любыми страхами. Дороги не было, как не было и необходимости в ней. Просто ориентируйся на пламя свечи — и до востока добредешь, уж точно не заблудишься.

* * *

Фалиил шел в противоположном направлении, на запад — туда, где безраздельно царствовала статная Голубая свеча, окрашивая горизонт соответствующим оттенком. От этого возникало ощущение вечных сумерек: небо чуть заштриховали голубым карандашом на радость всем поэтам да романтикам. Туман абстракций Фалиил прошел беззаботно — просто двигался, ни о чем не думая. Потом готов был поклясться, что слева в тумане нечто мелькнуло… Штрихи? Других версий быть и не могло. Но он не разобрал ни формы, ни образа. Едва оказавшись в пространстве скуки, он крикнул:

— Эй! Здесь есть кто-нибудь?

Глупо, конечно. И как-то странно звучал собственный голос — точно звуки обрубали после каждого произнесенного слова. На душе стало жутковато. Он сдержанно полюбовался напыщенностью лесных тонов, вдохнул совершенно бесцветного и безвкусного воздуха, затем продолжил путешествие. Фалиил был скептик по натуре и меланхолик по убеждениям. Жизнь, которая, по его мнению, не многим веселее чем смерть, — являлась для него лишь ежедневной сменой декораций. Он сам порой жалел, что не может так искренне восхищаться каждому прожитому дню, как, например, Анфиона или Винцела. Еще в его натуре имелась тяга к познанию вещей. Интересно было как устроено то, как это? Почему ветер? Почему звезды? Почему днем пять часов, а ночью четыре?

Вообще-то научными изысканиями занимались трое: Гимземин, Авилекс и Фалиил. Только каждый видел этот путь по-своему. Алхимик шел к знаниям через опыты с травами да разными ингредиентами. Звездочет, разумеется, через изучение ночного неба и чтение древних свитков. А Фали в большей степени был просто философом-размышлистом. В его голову постоянно приходили какие-нибудь неординарные идеи, якобы объясняющие устройство бытия. Вот однажды он выдвинул гипотезу, что весь мир плоский, как огромный блин. Отсюда следовало, что если начать копать яму, то рано или поздно сделаешь дырку в земле. Винцела, помнится, тогда еще рассмеялась, мол: «ну давай, попробуй!» А он взял и попробовал! Выкопал глубину почти по плечи, а ниже пошел уж слишком твердый грунт, о который тупилась лопата. Но Фали с достоинством вышел из положения, сказав: «железное дно, я так и думал». Еще он как-то размышлял: что будет, если разделить камень надвое, а потом еще надвое, а потом еще… и так много-много раз. Можно ли дойти до самой маленькой, неделимой частицы или это действо обречено длиться бесконечно? Он даже придумал имя для гипотетической частицы — лептон (то есть слепленный из ничего). Консультировался с Гимземином, но тот хмуро повел своими косыми бровями и ответил, что его практика такое не подтверждает.

Не так давно Фалиил высказал более сложную гипотезу, заявив ошарашенным слушателям, что они наблюдают не четыре отдельные свечи, а одну-единственную, только с разных сторон. Этот оптический обман возникает потому, что пространство вселенной сильно искривлено и замкнуто в большую сферу. Кривизна разлагает свет на четыре спектра. И еще в конце он добавил, что его теория гениальна. Половина кукол сразу же отвергла этот бред, а другая половина, в основном — девчонки, даже не поняла, о чем шла речь.

Сейчас Фалиил размашисто вышагивал по пространству скуки, не особо наблюдая за его безжизненным окружением, и наверняка думая над своими новыми теориями. Из кукол он был самым большим — как в высоту, так и в ширину — даже слегка полноват. Может, поэтому пуговицы на его темно-синей рубашке постоянно расстегивались?

Его округленное лицо редко когда улыбалось.

* * *

Едва очутившись в тумане абстракций, Ханниол внезапно отпрянул. Звук непроизвольно вырвался из горла и скорее являлся неосознанным рефлексом, чем выражением панических чувств. Даже когда причина для испуга резко исчезла, ее образ еще некоторое время шокирующим воспоминанием стоял перед глазами. Этот огромный черный монстр с мохнатыми загнутыми зигзагом лапами, несколькими светящимися глазами и тоненькими, как у стрекозы, крыльями по бокам. Стрекоз уже давно никто не наблюдал, а это одичалое видение длилось, пожалуй, капля-секунду… или две, или три. Да не все ли равно?!

Штрихи…

Вот и познакомились.

Интересно, когда они возникают, за то ничтожное мгновение, что живут, они что-нибудь чувствуют? Думают? Боятся своей смерти, едва ли не впритык следующей сразу за рождением? И откуда они? Из кошмарных снов? Вдруг образы, рождаясь в чьей-либо несчастной голове, пытаются реализовать себя здесь, в тумане?

Ханниол отошел от первоначального шока и уж было надумал повернуть назад. Но жуть как не хотелось выглядеть трусом в глазах Астемиды. Тьфу, почему мысли опять о ней? Дальнейшие шаги он совершал, двигаясь точно по канату — осторожно, с зажмуренными глазами. Когда на горизонте вновь появилась Желтая свеча, казалось, радости нет предела. Освежающий вдох-выдох придал сил и некую внутреннюю окрыленность: он готов идти! А штрихи — лишь несущественная мелочь, близкая к взору. На минуту ему даже стало стыдно за свои сомнения.

Лес выглядел как-то странно: все деревья стояли нагнутые — причем, нагнутые в одну и ту же сторону. Их некогда величественные кроны теперь раболепно склонялись перед… ну не перед ним же! И тут Хана посетила догадка: в тот момент, когда в древности остановилось время, здесь, на севере, дул сильный ветер. А после того, что Авилекс назвал Катастрофой, вся местность превратилась в музей некогда бурлящей жизни. Застыл момент, застыли страсти, застыло даже осознание происходящего.

Пройдя не так уж много шагов, Ханниол вдруг остановился и улыбнулся увиденному: среди травы лиловыми остроконечными лепестками торчал цветок алюбыса — тот самый, из которого Гимземин изобрел любовь. Рядом примостилась небольшая полянка с распустившимися цветками ненавии: они были приторно-желтые, с колючими иголками на стеблях. В Сингулярности такие редкость. Хан подумал, что на обратном пути неплохо бы нарвать для Астемиды букет чего-нибудь экзотичного.

Тьфу ты, опять мысли о ней! Хан вспомнил, что отправился в странствие лишь с целью излечиться от этого наваждения, поэтому гнал от себя возникающие в ватном мозгу гипнотические образы. Но увы, это не очень-то получалось. Порой казалось, что настойчивые воспоминания об Асти не просто атакуют рассудок, а идут на него откровенной войной. Вот, к примеру, комплексную неделю назад, она, ляпнув по ходу какую-то несуразную глупость, весело потрепала его рыжую шевелюру. Тогда он лишь недовольно поморщился, а сейчас готов прокручивать эту картинку вновь и вновь…

Ханниол пробежался, стряхивая в траву липкие наваждения ума, потом решил наконец сосредоточиться на поставленной задаче. Как долго идти к механизму Тензора? Что за Карусель зеркал еще такая? И зачем это все? Жили и вроде не тужили.

Желтая свеча, не мигая и не давая никаких подсказок, виднелась из-за непреодолимых скал далеким спасительным маяком.

* * *

Существует поверье: если загадать желание и обойти весь туман абстракций против часовой стрелки (ни разу не сбившись и не выйдя за его пределы), то оно непременно сбудется. Двигаться против часовой стрелки — условие очень важное, потому как если путь будет лежать по часовой, то желание сбудется на прямо противоположное. Скорее всего это глупые выдумки. Даже Авилекс скептически покачал головой, когда впервые услышал от кого-то эту байку. Во всяком случае, никто еще не проверял ее справедливость на практике.

Не собирался это делать и Раюл, дорога которого лежала строго на юг к, пожалуй, самой красивой из четырех свечей — Розовой. Оказавшись после тумана в причудливом лесу, он прошел ровно три шага, недоверчиво озираясь вокруг. Остановился. Почесал макушку.

— И чего ради я подписался? — вопрос глупо был задан самому себе, как будто сейчас из него вылезет запасная личность с мудрым ответом: «действительно, чего ради мы подписались? а ну, пойдем домой!»

Раюл достал ракушку, ее волнистый хитин отдавал терракотовым оттенком:

— Ави, меня слышно? Ау.

— Что произошло? — баритон Авилекса доносился настолько отчетливо, словно тот стоял рядом и говорил в ухо.

— Не поверишь, я уже соскучился.

— Не дури. Хотя бы раз прояви серьезность, ты даже не представляешь, насколько для нас это важно… х-мм… кх-рр… да не видел я твоего кошастого, отстань!

— Чего-чего?

— Последнюю фразу я не тебе.

— Если я это не я, тогда я кто?

— Раюл, хватит прикидываться имбецилом. Тебе и так выпала самая легкая миссия. Заведешь Пружину механизма и назад. Заодно пополнишь свои знания об окружающих вещах.

— Знание — сила, незнание — счастье.

На том диалог и завершился.

Хвойных деревьев в Сингулярности было немного, девчонки иногда вплетали их маленькие ветки себе в одежду, порой даже в прическу, но мода на это быстро прошла. Здесь же хвойные великаны топорщились из земли на каждом шагу, принимая разные позы: хвалебные (ветви в небо), враждебные (ветви в стороны) или изумленные (ветви криво растут куда попало). Щетина сиреневых иголок (местами чуть зеленоватых) покрывала их древесную наготу.

— А… подвиг, так подвиг, — пробурчал Раюл и решительно двинулся в сторону юга.

Насвистывая веселую мелодию, он иногда для развлечения рвал пучки травы, подбрасывая их вверх. Они так и оставалась висеть в воздухе затверделым изумрудным салютом.

* * *

Авилекс теперь почти не покидал свою хижину, четыре ракушки квадратным созвездием лежали на столе, и каждая из них могла в любой момент завибрировать. Всякий сеанс дальней связи начинался примерно такими репликами: «ух ты, чего я увидел!», «ух ты, чего я нашел!» Пространство скуки, не смотря на свое депрессивное название, поистине являлось полем для удивительных открытий. Жилище звездочета почти полностью было завалено книгами, свитками, исписанными тетрадями. Книги стояли не только на полках, но и многоэтажными стопками громоздились прямо на полу. Неряшливо сложенные, перекособоченные стопки поддерживали друг друга, чтобы не развалиться кучей макулатуры. Вдобавок, все было тщательно укрыто целлофаном в защиту от чернильников.

А Исмирал вчера взялся строить новую ракету…

Ох, ох и еще раз ох! Когда он об этом торжественно сообщил, все только недоуменно разводили руками: да сколько можно?! Когда ж он успокоится? Что это: проявление крайней тупости или крайнего упорства? Или он трудоголик по своей натуре? Пусть тогда подремонтирует некоторые покосившиеся хижины. Они, давно состарившись, так и ждут реконструкции, выставляя на показ свои прогнившие бока. Но нет. Исмирал приволок несколько небольших бревен и уже принялся распиливать их на доски самодельным ручным станком. Ведь обшивка ракеты собиралась именно из них — тщательно обструганных, друг к другу подогнанных, предварительно высушенных и по форме изогнутых плах. Гвозди использовать категорически запрещалось по им же придуманной инструкции. Гвозди — лишний весовой балласт. Поэтому только клей! Миниатюрный фрезерный станок также работал от руки, выделывая в досках продольные, пахнущие опилками пазы.

Здание священной Ротонды являлось, пожалуй, самым великолепным зодческим сооружением в пределах Восемнадцатиугольника. Учитывая, что никаких других зодческих сооружений поблизости не наблюдалось, предыдущее утверждение звучит несколько издевательски. Куклы построили ее очень давно, но построили на совесть и, возможно, на века. Кирпичи священной Ротонды, все без исключения, были из керамического пластилина, обожженного пламенем и покрытого глянцевой эмалью. Сам же пластилин, как и другие ископаемые, добывался из-под земли, ближе к югу, где его обильные залежи. Купол Ротонды представлял собой большую полусферу, поделенную еще пополам. Получившаяся таким образом открытая площадка и являлась сценой, на которой ежедневно разыгрывали одну и ту же пьесу. От внутренних помещений ее отделял бархатный занавес: там была костюмерная да хранились вырезанные из картона декорации. Внешне со всех сторон здание украшали четыре сводчатые нервюры, сделанные из элегантных разноцветных камней — рубина, хризолита, обсидиана. Между ними вдоль по круглому периметру выступали чуть изогнутые пилястры. Они тянулись от фундамента до самого купола и на конце превращались в большие мраморные руки, как бы поддерживающие крышу. Получившееся архитектурное великолепие тщательно берегли, время от времени реставрируя обветшалые места.

Сюжет пьесы, действо которой разыгрывалось на сцене, весьма прост. Вот суть: у королевы Раоны из некого вымышленного мира украли сундук с сокровищами, две ее фрейлины Анахиль и Катария наперебой принялись высказывать предположения, кто бы мог совершить столь подлый поступок. Все сошлись на мнении, что это дело рук Главного Злодея, который по-видимому настолько зол, что ему даже не сочли нужным придумать сценическое имя. В конце преступнику отрубают голову. Под струны мандолин звучит финальная песня. И — занавес. Просто как зевнуть. Возможно, сценарий сочинялся когда-то на бегу.

Шел обманутый час. Когда Ингустин приблизился к Ротонде, доигрывалась уже последняя сцена представления. Он бы в жизнь не стал смотреть затертое до дыр действо, если б не нужно было встретиться с Эльрамусом. В пьесе участвовало всего пять персонажей: сама королева Раона (сегодня ее играла Леафани), две ее фрейлины — Анахиль и Катария (Гемма и Клэйнис соответственно), далее палач Хриндыль (откроем тайну — это Ахтиней), а также Главный Злодей (тот самый Эльрамус).

Выносят декорации для последнего акта: гильотину, трон королевы, лужу — нарисованную на бумаге, несколько картонных кустарников. Сначала появляется Раона, машет веером. Далее следуют фрейлины, они перешептываются. Следом за этим выходит в цепях Главный Злодей, его приводит палач.

Главный Злодей (удрученно):

— Все лгут, лишь я здесь мыслю здраво. И речи их для разума отрава!

Раона (иронично):

— Не ты ль, поборник нравственности лживой, сокровища мои присвоить возомнил?

Анахиль:

— Он! Он!

Катария (грозит пальцем):

— Еще как он! Мы видели! Мы знаем! Мы не язвим и чувств не распинаем!

Раона (усиленно машет веером):

— Так пусть же голову отрежет гильотина тому, кто скользок как в болоте тина!

Главный Злодей:

— Ваше Величье, Недосягаемое тленной красотою! Зря поступаете вы так со мною.

Раона:

— Почему?

Главный Злодей:

— Нет, смерть я заслужил — ведь самый злой я в мире! Но… эта гильотина цветом не подходит к лацканам на моем мундире! Вы только рты не разевайте, другую срочно подавайте!

Палач Хриндыль:

— Ты издеваешься, паяц? Главу склоняй немедля! Иль предпочтешь засунуть ее в петлю?

Главный Злодей:

— Да я ж о вас забочусь, королева! Ну, срубите вы голову мою, лишая с телом связь… ну, скатится она в ту лужу, где одна лишь грязь. Чудовищное зрелище, и разве то прилично? Глава в сей грязной луже — это ведь не эстетично! Замечу в качестве аккордного пассажа — будет испорчена вся красота пейзажа.

Палач (раздраженно):

— Он ведь дерзит нам! Королева, дайте знак.

Главный Злодей:

— Откуда дерзость, что вы? Я исполнен лишь любовью! Боюсь забрызгать вас чернильной кровью. И палача мне жаль: вдруг гильотина мимо моей шеи промахнется и в лик его святой ножом воткнется? Не лучше ли меня вам отпустить, а предварительно немножечко простить. О, тут судьбы-фортуны явлен взбалмошный сарказм, простите вы меня за плеоназм!

Королева Раона встает с трона:

— Нет силы слушать этот бред, казнить его — вот мой ответ!

Анахиль и Катария одновременно:

— Казнить, казнить злодея! Хорошая идея.

Тут незаметно за кулисами настоящего персонажа меняют на бутафорского, сделанного из папье-маше. Его голова просто приклеена. Кладут на гильотину, после чего ее нож опускается. Голова отскакивает и катится прямиком в нарисованную лужу. Следуют радостные возгласы. Королева встает и говорит:

— Теперь уж не видать нам бед. Да будет жизнь! Да вспыхнет свет!

Анахиль и Катария достают две мандолины и играют веселую мелодию, а королева, чуть приподняв юбку-кринолин, бегает по сцене, исполняя песню.

На этом пьеса завершается. Все кланяются несуществующим зрителям.

Ингустин пару раз хлопнул в ладоши, что в данной ситуации вполне сходило за аплодисменты. В постановках никогда не принимали участие двое — Гимземин и Фалиил, оба не верили в существование Кукловода, но лишь первый из них открыто исповедовал свое невежество. Фали обычно ограничивался философскими отговорками, ссылаясь на скуку, бессмысленность бытия и так далее, и так далее. Авилекс был третьим, кто не играл в спектаклях, но совсем по другой причине — он считал себя художественным руководителем и идейным вдохновителем всей этой самодеятельности. Не исключено, он также является автором пьесы.

Эльрамус, сняв с себя неуклюжий костюм Главного Злодея, вышел на поляну.

— О чем ты хотел поговорить? — Ингустин двинулся ему навстречу.

— Я? Хотел?

Эльрамус был самый рассеянный из всех. О его рассеянности ходили легенды достойные быть записанными в свитках. Понятно, у кукол плохая память, и это уже давно не претензия, но тут особый случай. Его часто можно было встретить блуждающим вокруг своего домика с крайне отрешенным видом, что-то выискивающим в траве. То потеряет расческу, то один носок, то карандаш или другую безделушку. Поиск чего бы то ни было занимал у него третью часть жизни. Нередко Эл приходит к кому-нибудь в гости и тут же говорит: «ой, а я и забыл, зачем пришел!» Но самый вопиющий случай зафиксирован пару недель назад, когда он забыл имя своего соседа Ахтинея. Подходит к нему и говорит: «скажи, как тебя звать?» Поначалу все сочли это за неумелую шутку, но вовремя опомнились — Эльрамус совсем не любил шутить.

— Ты! Хотел!

— А-а… а, да! Идем.

Приблизились к его хижине, он указал на ее угол, где между двумя бревнами, плотно лежащими друг на друге, что-то торчало. Маленький кусочек бумаги. Ингустин почесал макушку:

— Ты думаешь о том же, что и я?

— Я? Чего?

— Если просто потянем за кончик, то порвем. Слушай, ломик или фомка у тебя имеются?

Эл нахмурил брови и задумался, будто его попросили решить сложное уравнение:

— Надо бы поискать…

— О нет, только не это! Сейчас сам принесу.

Через пару минут Ингустин уже вставил маленький железный ломик меж бревен и чуточку раздвинул их, выслушивая возмущенный скрип потревоженного сооружения. Так и есть. Там лежал лист со страницами 29/30 — изрядно измятый, пожелтевший, слегка даже отсыревший.

— Но ведь специально засунуть сюда его никто не мог, — Ин бережно разгладил лист ладонью. — Это просто невозможно. Странно, странно…

— Зачем тебе? — Эльрамус кинул удивленный взгляд на пустоту страниц.

— Помнишь книгу, что мы достали из пепла?

— Какую книгу?

Ингустин приложил руку ко лбу и покачал головой. Дальнейшее продолжение разговора сулило нервным расстройством. Иногда Элу приходилось заново объяснять очевидные вещи, вплоть до того — где лево, а где право. Редко какая информация задерживалась надолго в его голове, ватный мозг почему-то отторгал ее, как нечто инородное, создающее лишнюю тяжесть.

— Ладно, друг, я пойду.

Сказав эти слова, Ин понял, что важнейшей задачей для него на сегодня является вклеить находку в книгу на свое законное место. Интрига продолжается, однако.

* * *

Число 9 создает всеобщую гармонию. Оно самое важное в Сингулярности, и доказательств этому достаточно. Известно, что в сутках 9 часов. Пять днем: ароматный час, далее веселый, обманутый, час забот, а также тлеющий час. И четыре ночью: час сомнений, тревожный час, час кошмаров и самый последний — дремлющий час. Вообще, если речь идет о времени, то гармоническая цифра присутствует везде и всюду. 1/9 доля секунды называется капля-секундой, в минуте 99 секунд, а час длится 99 минут. Неделя состоит из 9-ти суток, если же количество суток 99, то это — комплексная неделя. 999 суток подряд называется интегралом дней. Но есть отрезок времени куда более головокружительный: 999 раз по 999 суток, и это уже тридевятый интеграл дней.

Ладно, теперь подробнее о дне и ночи. Считается, что ароматный час наступает сразу после зажжения свечей. Кто-то зовет это явление утром. Девчонки, как правило, прихорашиваются у зеркала, мальчишки любят еще подремать. Чем занимается в это время Гимземин, никому не ведомо. Далее идет веселый час: здесь все просто, куклы играют в разные игры: в мяч, прятки, догонялки. Фалиил и Авилекс предпочитают больше логические настольные игры, иногда сидят вместе да усердно над чем-то думают. Обманутый час следует за веселым. Почему у него такое странное название, сейчас никто не может объяснить, но он полностью посвящен Кукловоду. Именно в это время на сцене Ротонды ставится пьеса. Состав неизменный — пять участников, и в принципе неважно, кто играет какую роль, актеры периодически меняются. Реплики любого персонажа давно все знают наизусть, но есть исключение — Эльрамус. Он, бедолага, постоянно учит сценарий заново. Потом приходит час забот, где каждый занимается своим ремеслом (если оно есть). К примеру, Анфиона рисует картины, Винцела перекладывает свои гербарии или же собирает для них цветы, Фалиил записывает философские мысли в тетрадь. Для Исмирала его личный час забот занимает чуть ли ни весь день. Он трудится над строительством очередной ракеты, свято веруя, что одна из них когда-нибудь да полетит к звездам. Тлеющий час подкрадывается незаметно и приходит перед самым наступлением ночи. Куклы разговаривают о том, о сем. Кто-то уже зевает. А потом гаснут свечи.

Ночь наступает ворвавшимся откуда-то извне часом сомнений — опять странное название и опять никто не в силах его истолковать. Затем следует тревожный час — здесь все, кроме звездочета, уже спят. Тот же честно пересчитывает постоянно меняющееся количество звезд, записывает данные в ту пухлую тетрадь, а спать обычно ложится не раньше наступления часа кошмаров. Те, кто непреклонно верит легендам, считают, что в это время души кукол покидают свои тела, блуждая по туману абстракций и с трепетом внимая всем ужасам, что там рождаются. Сны никто никогда не запоминает. Почему-то. А вот дремлющий час — последний в ночи. Его власть под небом перед самым пробуждением, незаметна и мимолетна. Далее загораются свечи, колесо времени полностью проворачивается, и цикл начинается заново.

Астемида проснулась оттого, что кто-то укусил ее за нос. Что за неслыханная наглость?! Кому это врезать как следует? Открыла глаза и увидела морду кошастого: он вцепился в нос клыками, фривольно урчал и вилял хвостом.

— Ах, ты злодей! А ну, прекращай злодействовать! — Асти оттянула его за уши. — Ну что, наказать тебя или расцеловать? Что выбираешь? Когда ты себя научишься вести в гостях?

Асти принялась целовать его морду. Лео мурлыкал, делал вид что недоволен, его длинные синтетические усы то и дело щекотали ее лицо. Часы с ходиками тик-такающе шли по воздуху, при этом все время оставаясь на одном месте. Их пришлось перевесить под самый потолок, потому что раньше Лео частенько подпрыгивал, пытаясь сбить ходики лапами, уверенный, что они его личные враги. Сейчас часы стали недосягаемы для его акробатических трюков, а он лишь порою озлобленно на них рычал.

Астемида поднялась с кровати и прежде всяких дел встала у зеркала, повернулась одним боком, потом другим, расплела да снова заплела косу. Все так же хороша как всегда! Каждый четный и нечетный день она проделывала эту утреннюю процедуру, думая, что зеркало как-то облагораживает ее, а порой в чем-то даже завидуя своему отражению. «У тебя, подруга, никаких забот», — говорила она беспечному отражению, — «только стоишь да кривляешься, чем не жизнь?» Ее плоский, разукрашенный теми же цветами, двойник в это время шептал губами и, скорее всего, говорил то же самое. А может, просто мечтал о недосягаемом третьем измерении.

Асти вдруг замерла, увидев на стене фиолетовую кляксу.

— О, нет…

Клякса моргала единственным глазом, водя зрачком направо-налево, вверх-вниз и бесцеремонно разглядывая незваную хозяйку хижины. Астемида медленно взяла маленькую баночку, занесла ее над головой… резкий выпад руки… но банка оказалась на пустом месте. Чернильник пару раз прыгнул, оставив после себя два фиолетовых пятна. Взгромоздившись несколькими бревнами выше, он продолжал нагло таращиться одиноким своим зрачком на все сущее вокруг. Кошастый не был бы кошастым, если б при этом оставался в стороне. Он резко подпрыгнул, стараясь ухватиться когтями за бревна.

— Лео, нет! Ты весь измажешься!

Что? Нет его охоте?! Да она в своем уме?!

И Лео принялся задорно гоняться по всей хижине, а чернильник скакал с бревна на бревно, с пола на кровать, с кресел на фигурный столик. Кое-кое-кое как, попытки наверное с двадцать пятой, Астемиде удалось-таки поймать его в банку да закрыть плотно крышкой. Но финал утреннего менуэта оказался трагичен. Все вокруг — стены, пол, мебель — были в фиолетовых пятнах, морда и лапы кошастого также оказались обильно измазаны чернилами. Теперь целый час наводить марафет, да и Лео купаться ужас какой нелюбитель. Астемида приподняла банку и зло посмотрела на пленника:

— И откуда ты, паразит такой, взялся? Гимземин ведь утверждал, что извел вас всех. Вот отнесу тебя к нему, будет над тобой опыты ставить!

Они появились несколько интегралов дней назад. Точнее сказать сложно. Возникли из какой-то склянки с чернилами, и поначалу к ним даже отнеслись как к милым невинным созданиям. Винцела, помнится, еще и миндальничала с одним: «у ти пусик какой! у ти кляксика какая!» Проблемы начались позже, когда пришлось везде и всюду оттирать эти фиолетовые пятна. С каждым днем их становилось все больше. Возможно, именно тогда, учуяв свое численное превосходство, они потеряли всякий этикет: их поведение стало более развязанным, ореол обитания более обширным. Серьезного зла причинить они не могли, но в мелких пакостях просто не знали себе равных. Поздно спохватились, когда поняли, что основная цель существования чернильников — измарать своим естеством как можно больше свободного пространства. Настоящая беда грянула, когда они атаковали библиотеку. Там была масса книг с написанными сценариями к разнообразным пьесам, их периодически поднимали из забвения, разучивали и ставили на сцене Ротонды. Когда же армия клякс проникла в их хранилище, она не пощадила ни одной рукописи. Чернильники будто озверели, они истерически прыгали, проникали между страницами, чтобы на каждой из них оставить минимум дюжину своих мерзких пятен. Таким вот плачевным образом все тексты были испорчены, и пришлось идти на поклон к алхимику. Гимземин, воодушевленный вызовом для своего таланта, изобрел какой-то спрей, пшикающий из маленьких баллончиков. Тогда чернильникам была объявлена беспощадная война, выиграть которую удалось за пару дней. С тех пор их никто больше не видел, и с тех самых пор на сцене Ротонды ставится одна и та же пьеса, уцелевшая только потому, что текст ее лежал у архивариуса Авилекса.

Астемида пришла к Гемме взволнованная своей шокирующей новостью:

— Подруга, представь себе, кого я изловила? Догадаешься с двух раз?

Гемма зевнула, ее миниатюрные пальчики затарабанили по поверхности стола, что вполне могло сопровождать процесс мышления и раздумий. Но она, загадочно улыбнувшись и отведя взгляд в сторону, произнесла совсем другое:

— Интересно, как он сейчас там?

— Ты-ы о ком? — недовольно спросила Асти.

— Я про Ханниола. Ведь он слоняется сейчас в полном одиночестве по пространству скуки. Печальный. Растерянный. Всеми забы…

— Тьфу ты! Нашла о ком думать! Не пропадет, не бойся. — Астемида взяла на руки кошастого и пригрозила ему пальцем, чтобы тот не выдал ее тайну. Но тут же сама выпалила:

— Я чернильника отловила! А? Как тебе?

* * *

Всуе упомянутый Ханниол продолжал свое движение на север. Так как здесь отсутствовала смена дня и ночи, определить сколько времени прошло в Сингулярности становилось все трудней и трудней. Когда тянуло в сон, он просто сворачивался клубком у ближайшего дерева, как это делал Лео, да погружался в спасительное забытье. Самым ярким первым впечатлением была лежащая на пути деревня, вернее — ее неодушевленные обитатели. Пятнадцать или шестнадцать домиков хаотично располагались рядом, даже не образуя прямой улицы, тем более правильного многоугольника. Хану показалось это безвкусицей. Несколько кукол скульптурами стояли неподалеку — с нелепо разведенными руками и затвердевшими эмоциями на лицах. Все без исключения они были небольшого роста — даже ниже, чем Авилекс. Простые одежды, простая обувь… где-то в древних свитках упоминается слово «крестьяне». Может, они и есть?

— Здравствуйте, — робко произнес Ханниол и испугался. Вдруг скульптуры дрогнут? Вдруг кто да обернется?

Глупо, конечно. Ближе всех находились две куклы-девочки в белоснежных чепчиках, они о чем-то пытались беседовать. Одна внимательно слушала, нахмурив брови, в руке же держала маленькое плетеное лукошко с декоративными грибами. Другая, открыв рот и размашисто показывая растопыренные пять пальцев, пыталась первой что-то сказать. Именно в этот момент время остановилось, превратив их пластмассовые лица в театральные маски.

— Интересно, сколько всего таких вот «жителей» обитают в пространстве скуке? — уже тихо, себе под нос пробормотал Хан и, озираясь, прошел еще десяток шагов.

Там, нагнутой у колодца, располагалась статуя куклы-мальчика. Он, как и Авилекс, носил шляпу с высокой тульей, только материалом попроще да расцветкой побогаче. Ханниол сам нагнулся да внимательно посмотрел в его стеклянные глаза, испытав очередную волну страха. Если б мальчик сейчас хоть слегка моргнул, он бы в ужасе вскрикнул. Даже успел представить себе эту картину. Но нет. Всякое движение здесь отсутствовало. Когда-то очень давно этот мальчик захотел опустить ведро в колодец, но время, остановившись в самый неподходящий момент, так и оставило ведро висеть в воздухе вместе с грубой веревкой, привязанной некрасивым узлом.

Еще пять или шесть кукол когда-то шагали в разные стороны, даже не подозревая, что очередной их шаг обречен длиться вечно… ну, или почти вечно. «Вот интересно», — подумал Хан, — «а сам виновник трагедии, нищий Нун, тоже до сих пор сидит где-то на троне? Что ж, он своего добился. И тот глупый правитель, что разрешил… как же его имя?.. Равети… Равета…» Ханниол хотел было связаться по ракушке с Авилексом, но передумал. Тот и так уже раздражается, если его беспокоишь по пустякам.

Глаза всех кукол-статуй были лишены главного — осмысленного взгляда, внутреннего тепла и хотя бы иллюзорных признаков жизни. Статуи стояли ослепшими, рассматривая плоский мрак собственной пустоты. Деревья вокруг с равным успехом изображали бездушный дендрарий, этакий музей смерти наяву: хоть бы один листик пошевелился… Их ветви точно погрузились в густую среду, как будто весь воздух в округе вмиг обернулся затверделым стеклом.

И хоть бы малейшее дуновение ветерка…

Ханниол, поборов сомнения, решил зайти в одну из хижин. По сути — это те же бревенчатые сооружения, что у них на поляне, только вместо черепичных крыш возвышались размашистые охапки соломы. Дверь даже не скрипнула, когда он ее открывал. Да, пространство скуки не баловало слух никакими звуками. Внутри довольно убогая обстановка, какие-то тряпки разбросаны по всему полу. Но главное — часы. Их стрелки были сломаны, а циферблат разбит. В бывшем часы наверняка представляли здесь единственную роскошь, такой вывод напрашивался из-за их красивой хрустальной огранки. Теперь же это никому ненужный металлолом, художественно обрамленный, но не более того. Хан заглянул еще в некоторые домики, и везде похожая картина: циферблаты часов разбиты, а стрелки либо вырваны с корнем, либо коряво согнуты. Права, значит, легенда…

Открывая очередную дверь, Хан ойкнул и отпрянул. Внезапно обнаруженная в дверном проеме неустойчивая кукла-статуя свалилась прямо на него. Видать, когда-то она уже готовилась выйти на улицу, но не успела. Ханниол заботливо прислонил ее к стене. Неужели когда время будет снова запущено, все они, как ни в чем не бывало, пойдут по своим делам? Ведь для них сейчас вечность длится как одна капля-секунда. Он уже вообразил себе картину, в которой нищий Нун с позором изгоняется с королевского трона, а ему кричат вдогонку: «в следующий раз надо думать, прежде чем указы отдавать!»

Ханниол чувствовал, что на протяжении всего странствия что-то гнетет его изнутри, и это «что-то» никак не связано с пространством скуки. Какой смысл скрывать — он просто хотел видеть Астемиду. Все думал, чары вот-вот развеются. Надеялся. Но сбыться его надежде если и суждено, то по крайней мере не здесь и не сейчас. В принципе, есть вариант услышать ее голос, попросить Авилекса, чтобы позвал. Он уже потянулся к ракушке, но резким движением одернул руку.

Нет, надо идти на север.

Идти!

Идти!!

Идти!!!

Возможно там — спасение. Желтая свеча выглядела уже непривычно большой: совсем не так, как из Сингулярности. Стал отчетливо заметен стекающий с одного ее бока воск. Вот интересно: свечи ведь рано или поздно догорят? Понятно, что процесс этот очень-очень медленный, но что потом?

Маленькие огарки.

А дальше?

«Надо все-таки заняться на досуге чтением древних свитков».

* * *

Фалиил при движении на запад также встретил несколько селений, в них домики были сделаны из камней, плотно скрепленных скорбящей глиной. Все их крыши чопорно-красного цвета, что на фоне мягких зеленоватых тонов лесного массива несколько режет взгляд. Кстати, скорбящая глина столь странное название получила оттого, что застывая, образовывала грязные подтеки похожие на слезы. Фали, как мыслитель, увидел примерно то, что в своих размышлениях заранее ожидал увидеть. Поэтому и не стал удивляться расставленным повсюду скульптурным изваяниям во всевозможных несуразных позах. Наверняка все они думают, что до сих пор живут — ведь времени осознать произошедший с ними катаклизм попросту не было… О, какой вздор! Не думают они ни о чем.

А вот пытливый ум Фалиила все больше и больше подвергал критике весь замысел звездочета. Почему тот так слепо верит написанному в свитках? Что, если нет никакого Тензора, ни механических музыкантов — ничего из того красиво сочиненного мифа? Доплетутся они до самых непреодолимых скал и разочарованные, унылые да раздраженные развернутся назад. Он уже вообразил, как на обратном пути будет проклинать имя Авилекса. В жизнь больше его не послушает!

Фали по натуре своей являлся исследователем жизни, ученый и флегматик гармонично сосуществовали в одной душе. Он с интересом разглядывал все вокруг — и все вокруг напоминало ему лишь разукрашенную объемную пустоту. Отсутствие какого-либо движения начинало медленно, но верно угнетать. И вообще, что за дикость такая — время во вселенной заводится обыкновенной металлической пружиной! Как это возможно? Его рассудок, доверху исполненный скептицизма, лишь уныло ворошил понятия, противоречащие здравому смыслу, не в состоянии соединить их в целостную логическую картинку. Еще этот Кукловод… Авилекс утверждает, что раньше он был виден на небе, даже напрямую разговаривал с куклами, но при этом сам ничего не помнит. Просто верит написанному. Почему же столь долгое время Кукловод больше не появляется? Умер? Они каждый день ставят для него этот дурацкий спектакль, а он даже голоса не подаст. И Фалиил лишний раз пришел к выводу, что правильно поступает, отказываясь играть роли в пьесе, и вообще — нет никакого Кукловода. Мир никто не создавал — в том смысле, что не делал его своими руками. Куда лучшей версией является предположение, что вселенная возникла из маленькой песчинки. Пролежав долгое время в пустоте, песчинка разделилась пополам, образовавшиеся половинки — еще пополам. И так далее, и так далее, пока не возник безграничный океан песка, по поверхности которого носились творческие бури, образовывая плавильные смерчи, из которых в свою очередь под температурой и давлением возникли разные вещества, что мы наблюдаем. Оседая на поверхность, песок породил пыль, собранную в туман абстракций. А из тумана в дальнейшем вышли все живые существа — куклы, плюшевые звери, бумажные птицы, проволочные насекомые… Не есть ли все это более разумное объяснение существующих вещей, чем выдумывать сказки про какого-то Кукловода?

Фалиил недавно сам выдвинул эту стройную научную гипотезу и втайне очень гордился ей.

Так, пребывая в благочестивых размышлениях, он не заметил, как вдруг вышел на просторы огромного поля. Его открытое, слегка холмистое пространство поначалу вскружило голову. Но главное в другом: там возводился самый настоящий город. Его стены уже начали выкладывать большим прямоугольным периметром, кирпичи из керамического пластилина аккуратно были подогнаны друг к другу, предвещая грядущее великолепие. Внутри периметра то здесь, то там виднелись некоторые недостроенные сооружения больших да малых размеров. Наверняка столь солидный город должен будет иметь свой дворец и, кажется, его очертания уже угадывались в одном монументальном проекте, торчащим из земли оскаленными на небо недовершенными зубчатыми стенами. Всюду наблюдались бугры из песка и глины. Множество рабочих замерли в самых важных, ответственных позах: кто подавал ведра, кто месил раствор, кто делал кладку. Один из строителей кинул кирпич в руки другому, который, не долетев до цели, так и повис в воздухе.

Фалиил хмуро повел головой, его личная гипотеза сотворения мира все же не находила объяснения — как и почему образовалось пространство скуки. В факте, что здесь когда-то в древности кипела бурная жизнь не сомневался никто, даже Гимземин.

— Вы хоть сдадите постройки в срок? — Фали вслух обратился к рабочим и улыбнулся внезапно посетившему его остроумию. — Ладно, можете не отвечать, дело ваше.

Эхо, как и прежде, полностью отсутствовало. Он достал ракушку:

— Ави, ты меня слышишь?

Голос Авилекса появился не сразу. Сначала внутри ракушки что-то там скрипело, шуршало, потом раздался стук. Может, вторая ее половинка упала на пол?

— Да, говори.

— У вас опять ночь? Не побеспокоил?

— Если это важно, я в любом случае выслушаю. Не хочешь ли ты сказать, что уже приближаешься к Недорисованной крепости?

— Ага. Сейчас и сразу. Тут происходят вещи куда интереснее, представь себе — целый город возводят! Малость не достроили, правда. Ну… примерно девять десятых от всего объема.

Пришла пауза, разбавленная сонными зевками да недовольным кряхтением. С увеличением расстояния ракушка вносила легкое потрескивание в передаваемые звуки, точно внутри ее сидел некто маленький, злобный и постоянно грыз орехи. Но бархатный голос звездочета даже сейчас не лишился своего обаяния:

— Ты прав, у нас сейчас ночь, поэтому скажу коротко: я это знаю. Более того, я его когда-то видел. По замыслу город должен был стать новой столицей ойкумены. Двигайся к Голубой свече и ни на что не обращай внимания. Делая так, мудро поступишь.

— Сейчас и сразу, — Фалиил изрек свой любимый афоризм, кинув ракушку в карман. На лету в ней еще что-то там бурчало.

Бессмысленность, наверное.

* * *

Хариами, добросовестно двигаясь в сторону востока, встретил самое романтическое препятствие из всех возможных. Это река. О ее существовании он когда-то слышал, сейчас же предстал счастливый случай увидеть воочию, как огромные массы воды, изгибаясь причудливыми волнами, изображают мнимое движение. Где-то на ее поверхности образовались ажурные барашки, где-то в воздухе даже повисли капли. Блики от Фиолетовой свечи были словно нарисованы, не создавая и иллюзии каких-то перемен. Нет, вода при остановке времени не превратилась в обыкновенный лед — просто по-своему затвердела, он даже потрогал ее влажную субстанцию, смочившую кончики пальцев. У них в Сингулярности озеро при внешнем своем спокойствии выглядело, наверное, в девять раз живее, а его тихое плескание в контрасте с царившим вокруг безмолвием могло показаться настоящим грохотом.

Хара даже не заметил, как размышляя сам с собой, машинально достал ракушку и перешел на разговор с Авилексом.

— Завораживающее зрелище, правда? — молвил звездочет. — Это Логарифмическая река… ну, я ее так называю. Своим внешним видом она похожа на одну математическую функцию. У местных жителей она наверняка звалась как-то по-другому.

— И… что произойдет, если запустить время? — Хариами даже страшно было вообразить себе это пугающее событие. Он отошел подальше от берега — вдруг да накличет незваное чудо?

— О! Ни один шум так не возбуждает слух, как несущиеся потоки воды. Всплески волн! Мерцание камней на дне! Шедевр, а не зрелище! — Авилекс говорил с таким воодушевлением, будто еще вчера сам являлся очевидцем только что рассказанного. — Река постоянно течет с востока на юг. Вернее, раньше текла.

— Это почему? На нее все время дул ветер?

В ракушке послышался легкий смешок, наверняка звездочету показалась наивной эта мысль.

— Нет. Просто вся поверхность нашего мира слегка наклонена, буквально на девятую или десятую долю градуса. Но этого вполне достаточно, чтобы массы воды под собственной тяжестью двигались в более низкие области.

Хариами не унимал пришедшего любопытства:

— А откуда так много воды берется на востоке, и куда она исчезает потом на юге?

— Слишком много вопросов, — голос Авилекса изменил тон на более строгий. — Иди вперед и ничего не бойся.

— Как?

— Попробуй ногами.

— Я имел ввиду…

Ракушка умолкла, даже прощального треска не издала. Хара угрюмо подумал, что он слишком скучный собеседник для владеющего знаниями Авилекса. Последовал короткий вдох и бесконечно долгий выдох. Его пластмассовая рука пожала металлическую, соединившись с ней ладонями. Он иногда делал так, чтобы полюбоваться собственной исключительностью. В отличие от Ингустина, который вечно стеснялся оплавленной шеи, Хариами гордился своим изъяном — этими круглыми изящными шарнирами на пальцах и их чудным стальным блеском.

Затаив дыхание, он ступил на воду… сделал еще шаг, еще… Надо же! Затвердевшая поверхность даже не прогибалась под его весом, он продолжал двигаться как по фигурному стеклу, иногда спотыкаясь о бугры и впадины, но ни разу не потеряв равновесия. На другой берег он ступил с чувством собственного достоинства, легкое ощущение подвига кружило голову. Впрочем, какой это подвиг? Даже его скудных знаний хватало, чтобы понять: здесь задействованы силы поверхностного натяжения.

«Сам ты не знаешь, откуда она берется на востоке и куда исчезает на юге», — послал Хариами запоздалый мысленный ответ оппоненту и оглянулся.

Вот, еще одно открытие. На реке остались следы от его ног: чуть углубленные ямочки, копирующие форму подошвы. Н-да. Если рассказать об этом Гимземину, тот наверняка скривит рожу и скажет своим скрипучим подобием голоса: «Что? Седы на воде? Тьфу, ересь!»

После реки долгое время ничего не происходило: лес, поляны, лес, опять поляны, опять лес… Фиолетовые оттенки окружения становились все более агрессивными и навязчивыми. Тут неожиданно нарисовался овраг — огромная глубокая трещина, которой не видно конца ни слева, ни справа, рассекала всю поверхность, и казалось, настало самое время впасть в отчаяние. Но здесь судьба оказалась более милостива, чем о ней обычно думают. Через овраг было переброшено бревно. Жаль, конечно, что своим внешним видом оно не напоминало изящный висячий мост с фигурными позолоченными перилами и шлифованной плиткой. Но тоже сойдет. Наверное, какой-нибудь благодетель-великан когда-то уложил его здесь, предварительно почесав себе сучьями спину.

Хариами принялся переходить трещину, балансируя руками для удержания равновесия. Оказывается, закон гравитации не действовал лишь на вещи и предметы местного окружения. Для жителей же Сингулярности почему-то сделано исключение и, если зазеваешься в своих благородных помыслах, можно было кубарем покатиться в глиняную бездну. Хоть бездна и была лишь в три роста глубиной, все равно думать об этом неприятно. Да. Оказывается и в пространстве скуки могут происходить приключения!

Препятствие осталось позади, после чего Хара облегченно вздохнул. Каково же было его удивление, когда он, пройдя буквально пятьдесят шагов по очередному перелеску, увидел еще овраг. И опять перекинутое вымышленным великаном бревно с гигантской развилкой на конце. Словно каждый путник должен здесь останавливаться и прямо посреди пропасти спрашивать себя: мне направо или налево? Какой путь счастливее?

Хара, воодушевленный пламенем Фиолетовой свечи, успешно прошел и это испытание. Дальше долгое время пред взором маячил лес. Покосившиеся от тяжести неба стволы тянулись друг к другу своими ветками, которые кривыми аллегориями на самих себя размашисто торчали в разные стороны. Кое-где ветки сцеплялись и возникала забавная иллюзия, будто одно дерево, ухватившись за другое, хочет выдернуть его с корнем. А дальше…

Это еще что?!

Открывшееся взгляду пространство оказалось наполненным рядами воинов. Все они были в железных кольчугах и остроконечных шлемах. Кто-то держал обнаженные мечи, кто-то удлиненные, похожие на гигантские иголки, рапиры. У некоторых из рук торчали волнистые фламберги, даже пара алебард, увенчанных, как украшением, маленькими фигурными топориками. Арбалетчики, расположившиеся по флангам, перезаряжали свое оружие. Некоторые из них успели выстрелить, поэтому с дюжину стрел висело прямо в воздухе. В позиции первого ряда, прикрепленная к длинному древку, застыла на несуществующем ветру некогда развевающаяся пестрая орифламма. Ее гордо держал один из смельчаков, на несколько шагов опережающий всех остальных. Эмоции на лицах — все встревоженные, местами гневные. Пластмассовые скульптуры даже вне времени неплохо передавали чувства. Хариами посчитал количество воинов, их оказалось около четырех десятков.

Пройдя немного дальше, он смог детально разглядеть их врагов. Ими оказались некие крылатые чудовища, повисшие в воздухе. Хара даже не знал, как они называются: не лица, а гротескные подобия лиц, почерневшая кожа, шерсть и размашистые крылья больше их роста. Чудовищ словно закрепили на небе невидимыми прищепками, как театральные декорации.

Но нет. Происходящее здесь явно не спектакль, а поле, поросшее изумрудной травой, даже отдаленно не напоминало сцену. Война шла самая настоящая. Когда-то.

На стороне чудовищ находился еще кто-то. Уродливая кукла размером чуть больше воинов. Ее лицо все было покрыто трещинами, полголовы скрывала черная повязка, патлы седых волос безобразно торчали в разные стороны. Кукла сидела в колеснице, запряженной пегими карусельными конями. Хариами интуитивно понял, что она-то и является основным врагом вооруженного отряда. Его рука потянулась к ракушке.

— Ави, ты не поверишь…

— Дай догадаюсь, ты дошел до Дрожащей равнины. Не принимай увиденное близко к сердцу, просто иди дальше.

Ну уж нет, такое объяснение Хару совершенно не удовлетворяло, и он настойчиво потребовал:

— Это уже не шутки! Ты должен объяснить, почему они пытаются убить друг друга!

Минуту ракушка излучала одни охи да вздохи, потом звездочет заговорил таким голосом, будто в чем-то пытался оправдаться:

— Я знаю не многим больше остальных. Ойкумена была средой постоянных волнений и конфликтов. Нам, жителям Сингулярности, привыкшим к идиллии, это трудно понять…

— Подожди! Если мы запустим время, то одни просто уничтожат других!

Еще один утомленный вздох подытоживал все предыдущие, а последовавшие за ним слова Авилекса внесли только больше сумятицы в понимание происходящего:

— Поверь, Хара, если мы этого не сделаем, будет еще хуже. Просто поверь на слово. Увы, куклы иногда умирают, хоть и случается это очень редко.

— А… что происходит с куклами после смерти? — Хариами вдруг сам испугался заданного вопроса.

— Душа исчезает, растворяясь в тумане абстракций, а тело навеки отправляют в замок последнего Покоя. Там оно навсегда обретает свое место в Музее. Только умоляю, не расспрашивай меня сейчас о подробностях. Это долго объяснять.

Хара продолжал стоять с приложенной к уху ракушкой, удрученным взглядом осматривая поле боя. Выходит, тот отрицательный персонаж из легенды, нищий Нун, не так уж и плох. В данной ситуации время остановилось как нельзя вовремя (о, какая изящная получилась тавтология).

— Послушай, Ави, ну давай я хотя бы разверну их всех в противоположные стороны. До чудищ, правда, не достать, но уродливую куклу с ее колесницей переставлю без проблем.

Из Сингулярности пришла горькая усмешка:

— Думаешь, это на долго их остановит? Впрочем, дело твое.

— Эх, Ави, Ави, в какую же авантюру ты нас втянул, не понимаю.

* * *

Раюл гордился тем, что является идеальным блондином. Его белые прямые волосы, лишенные малейшего оттенка, могли символизировать нетронутую чистоту хранимых под ними помыслов (хотя это было не так), а две линии таких же бесцветных бровей, парой размашистых штрихов украшающие лоб, возможно, намекали на широту его души (хотя и это не так). Его лицо постоянно хранило отпечаток легкой ухмылки, даже в те редкие минуты, когда он был вполне серьезен. Для него, как для балагура и весельчака, находиться в пространстве скуке являлось скукой в энной степени. Созерцать одни только мертвые декорации жизни становилось порой просто невыносимо. И он часто спрашивал себя: кто дернул его за язык вызваться добровольцем? Злой дух, наверное.

Раюл достал ракушку, дунул в нее и громко сказал:

— Ави, ты мне нужен! Срочно! Срочно! Срочно!

Голос звездочета пришел не сразу, будто глагол «пришел» следует принимать в буквальном смысле, и звуки где-то пешком блудили по лесу:

— Да, я слушаю, что случилось?

— Ави, будь другом, расскажи что-нибудь смешное. И вместе посмеемся.

— Ты издеваешься?! — голос Авилекса сорвался в крик, он уже несколько раз пожалел, что доверил этому балаболу столь ответственное задание. — Просто иди на юг. Неужели так сложно?

— Ладно, ладно, — пробурчал Раюл, недовольно бросив ракушку в карман рубашки.

По пути ему уже встретилась пара деревень, где куклы с тяпками да граблями в нелепо согнутых позах делали вид, что работают на своих огородах. Вообще-то в пище куклы не нуждались, поэтому выращивали только декоративные растения — так, для украшения жизни. Впрочем, различные напитки — соки, шипучку, чай — они иногда употребляли, но не потому, что хотели пить, а для палитры вкусовых ощущений. Ну и от безделья иногда. Раюл лишь однажды заглянул в одну из хижин, увидел там еще более унылую картину, чем снаружи, и больше решил к хижинам не приближаться. Да, еще часы. Запомнился этот овальный погнутый циферблат с варварски разбитым стеклом и удаленными напрочь стрелками.

Потом появилась река — та самая, что начиналась на востоке. Кукую-то часть пути ее русло шло в сторону юга, и Раюл, не найдя для себя лучшего развлечения, иногда ступал на ее затверделые воды, чтобы прокатиться словно по льду. Несколько раз падал и громко смеялся, раздражая монолитную тишину. Но вскоре возникла странность: река вдали как будто заканчивалась тупиком, дальше русла не было, точно остальные воды кто-то взял да украл. Подойдя ближе, Раюл присвистнул.

Взору открылась головокружительная пропасть. Вся поверхность земли делала здесь резкий излом, и неисчислимые массивы воды падали вниз, образуя гигантские струи и капли размером с голову. А внизу, где река продолжала течь уже в другом направлении, глаза восхищались неимоверным фонтаном брызг, застывшим во времени. Жаль, этого не видит художница Анфиона! Да, когда-то здесь было потрясающее зрелище: вода с оглушительным грохотом лилась, лилась и лилась… Даже сейчас Раюл долго не мог оторвать восторженного взгляда, заодно соображая, как же ему быть дальше? Обходить стороной? Но тут пришла идея получше: он схватился за одну из струй водопада, обхватил ее руками да ногами, и таким вот образом благополучно спустился. Возникал, правда, побочный вопрос: а обратно как? Но зачем думать о плохом, когда даже в пространстве скуки отыщется нечто хорошее. Раюл, уже находясь внизу, еще раз смерил взглядом все это неповторимое великолепие, зарядился положительными эмоциями, и вновь двинулся в сторону юга.

Так, наблюдая за постепенно увеличивающейся в своих размерах Розовой свечой, он заметил в небе черную точку. Приближаясь, точка росла, обретая объем и неясные формы. Лишь много позже стало видно, что это либо замок, либо дворец какой-то. Он был весь черный с остроконечными башенками, висел почему-то прямо в воздухе очень высоко над головой. Может, когда-то дворец просто падал вниз, но не упал до конца? Но откуда? Не со звезд же.

Раюл снова достал ракушку, угрюмо повертел ее между пальцами и, дунув, произнес:

— Ави, ты дома?

Тишина. Наверняка, у Авилекса нашлись более важные дела, чем запуск хода времени. Иногда Раюл, дабы не свихнуться от полного одиночества, считал свои шаги. Так и сейчас, отсчитав ровно тысячу, вновь приложил ракушку к губам:

— Ави!

— Да. Только предупреждаю, никаких смешных историй я тебе рассказывать не намерен! — голос приходил с легкими помехами, однако тембр его ничуть не искажался.

— Ави, будь любезен, объясни моим мозгам, что за черная штука тут висит над головой. Мои мозги заранее благодарны.

Звездочет протянул долгое м-м-м-м, о чем-то вспоминая или же подбирая слова для внятного объяснения:

— Совсем недавно у нас был разговор с Хариами на эту тему. Он называется замком последнего Покоя. Когда куклы умирают, их тела отправляются в Музей, расположенный там внутри. Почему он постоянно висит в воздухе — понятия не имею. Лишь почувствовав чью-то смерть, замок перемещается и только в этом случае временно опускается на землю. Похоже, он просто коллекционирует наши тела.

— Он что, живой?

— Обладает ли он энтелехией? Ну… в смысле некой душой? Я не знаю.

— Лучше б и я этого не знал.

Дальнейшее движение на юг было еще больше омрачено из-за последнего разговора. С горькой ухмылкой Раюл вспомнил собственный перл: «знание — сила, незнание — счастье». Розовая свеча немигающим гипнотизирующим пламенем продолжала манить к себе, внушая легких страх и ожидание сомнительных приключений.

* * *

Интересно, хоть кто-нибудь помнит, для чего внутри Восемнадцатиугольника расположена каменная книга?

Никто не помнит. В том числе, наверное, и Авилекс.

Она как бы вырастает из-под земли, стоит ближе к северу чуть наклоненная, широко раскрытая, с пустыми страницами, если только в трещинах на камне не искать какой-то загадочный смысл. Но на руны они не походили даже отдаленно, простые трещины — не более того. Книга была чуть выше среднего кукольного роста, но и этот факт не вносил ни малейшей ясности в смысл ее существования. Иногда кто-нибудь подходил, подолгу разглядывал ее, словно медитируя, и постоянно уходил ни с чем.

Ахтиней, оказавшись утром на поляне, увидел Эльрамуса, опять растерянного и опять блуждающего вокруг своей хижины, его взгляд медленно шарил под ногами. В который уж раз. Тем не менее, из вежливости он спросил:

— Чего ищешь-то?

Эльрамус пожал плечами, удостоив соседа лишь мимолетным кивком головы:

— Надо же, вчера вечером потерял… и забыл что именно.

— У-у-у-у… — услышал Эл в ответ, как будто в длительном «у-у-у-у» содержалась некая моральная поддержка. — Ну, удачи.

Ахтиней имел своеобразную внешность: его большие уши, чрезмерно торчащие в разные стороны, невозможно было спутать ни с чьими другими ушами. Раюл постоянно подтрунивал над этим фактом, иногда намеренно скажет что-нибудь невнятно, а потом удивляется: «неужто даже ты не расслышал? может, их оттянуть еще больше?» Обманчивое впечатление, будто Ахтиней способен услышать что угодно и с любого расстояния, некоторых иногда заставляло разговаривать шепотом. Впрочем, слухом он обладал самым заурядным. Вдобавок к этой проблеме, у него еще, вследствие неведомых обстоятельств, впереди был выбит один хрустальный зуб, из-за чего он мало улыбался. Вообще, Ахти был излишне застенчивым и редко когда заговаривал первым, особенно с девчонками. Поэтому Анфиона, работая над своей очередной картиной, слегка удивилась, когда тот подошел к ней и спросил:

— Можно поглядеть?

— Да пожалуйста.

Даже один отсутствующий зуб сказывался на его разговоре, который сопровождала легкая шепелявость. К этому, впрочем, давно привыкли. На недорисованной картине, кстати, была изображена мраморная экспонента и рядом стоящий алхимик с дымящейся колбой в руке. Голова Гимземина еще не закончена, вернее — даже не начата, отчего возникало жуткое чувство нереального и вздорного.

— Извини, Анфи, а спросить можно?

— Да пожалуйста.

— Скажи, какой смысл рисовать то, что и так можно увидеть вживую. И экспоненту. И Гимземина. И поляну.

Анфиона глянула на нежданного критика широко раскрытыми глазами:

— Скажи и ты, чрезмерно умная голова, что можешь мне посоветовать? Рисовать чего нет? Заставлять краски врать?

— Прости меня, конечно, но есть понятие художественного вымысла. — Любая речь Ахтинея просто изобиловала постоянными извинениями, они сыпались даже после самых невинных фраз. Иногда казалось, что он вот-вот попросит прощения за то, что неудачно попросил прощения.

— Знаю. Это называется импрессионизм. Мазня всего того, что лезет в голову.

Анфиона недовольно передернула плечами, намекая, что теряет интерес к беседе, и вновь макнула кисточку в краски. Ахтиней еще немного постоял, попытался изобразить взором умудренного жизнью критика и уже собрался уходить, как вдруг услышал:

— Ух ты, паучок!

Анфи даже подобрела в голосе, как только увидела прелестное создание. Встретить паука являлось большой редкостью, вследствие чего это считалось доброй приметой. Пауки были сплетены из медной проволоки с такими же проволочными лапками, чуть затертыми у суставов. Они медленно ползали где вздумается и выглядели весьма дружелюбными. Иногда они плели меж веток эластичные солитоновые паутины, но увидеть эти узорные плетения было редкостью еще большей, чем обнаружить самого паука. Анфиона подставила свою ладонь, и доверчивое насекомое переползло с травинки на безымянный палец, далее важно прошествовало к запястью и вновь скрылось в зарослях травы.

— Вот кого надо обязательно изобразить!

Тем временем трое — Клэйнис, Таурья и Леафани — играли на поляне в перевернутый мяч. Смысл игры заключался в том, что, пасуя кому-то из участников, нужно выкрикнуть слово и, пока мяч летит, тот должен успеть сообразить, как это слово произносится задом наперед. Ошибка произнесения приводит к штрафу: у цветка фольгетки отрывался один лепесток. Когда же у кого-нибудь лепестков совсем не останется, участник окончательно проигрывает. Леафани являлась местной рукодельницей: шила, вязала, кроила и чинила одежду. Многие были ей благодарны, так как ходили именно в ее элегантных изделиях. Кстати, все сценические костюмы придуманы и сделаны ей же. Лефа носила самую мудреную прическу: множество тонких сиреневых косичек были закручены вокруг головы по спирали, подражая деревьям-вихрям. Это вызывало легкую зависть у остальных девчонок. Ну, пожалуй, кроме Анфионы, которая могла нарисовать вещи куда более экстравагантные.

Клэйнис ходила с длинной челкой, свисающей до самых глаз, и у нее имелась привычка постоянно дуть на нее, чтобы та не мешала зрению. Глаза, кстати, у нее были большими, чуть удивленными, с азартными желтыми зрачками. Клэй любила частенько смотреть на север: знала, что отблески пламени Желтой свечи идеально гармонируют с цветом зрачков, в такие моменты делая ее просто красавицей. Таурья же из троих была самая-самая… Теперь перечислим конкретно: самая робкая, самая застенчивая, самая пугливая да неуверенная в себе. И еще довольно невзрачной внешности, которую не облагораживали даже цветастые, пошитые Леафани, платья. Тем не менее, эти различия не мешали им часто, веселясь, вместе проводить время.

Мяч летал по воздуху, касаясь то одних, то других пальцев. Сопровождающие возгласы понимали лишь те, кто знаком с правилами игры:

— Лео!

— Оел!

— Туфля!

— Ялфут!

— Анфиона!

— Аноифна!

— Гимземин!

— Нимезмиг!

И права оказалась поговорка: помяни злого духа, он и явится. На поляне нарисовался образ алхимика, правда, без посредничества кисти и красок, — показалось, тот просто возник из сгустившегося воздуха.

— Ой, кто к нам пришел! — крикнула Таурья и сразу закрыла рот ладонью, боясь взболтнуть лишнего.

Алхимик никогда ни с кем первым не здоровался — принципиально, ибо это ниже его достоинства. Когда Клэйнис произнесла свое щебечущее «приветик!», он посчитал, что снисходительного кивка головы будет вполне достаточно. Шел размашистыми шагами, пиная полы долговязого хитона. Деревянные сабо, чуть не слетая с ног, пытались опередить своего хозяина. Его длинный нос, придающий голове весомую асимметрию, все время чего-то там вынюхивал в богатом на благоухания воздухе. Маленькие черные глазки если вдруг посмотрят на кого — аж жуть берет. Казалось, что Гимземин недовольно морщится, но на самом деле так выглядела его философская задумчивость. Подойдя к хижине Винцелы, он пару раз стукнул в дверь и, не дождавшись ответа, бесцеремонно вошел. Поведя несколько раз туда-сюда любопытным носом, он сходу обозначил цель своего появления:

— У тебя есть сушеные лепестки архадиолуса длинноигольчатого? — скрипучий голос спугнул трусливую тишину. Ни имени, ни приветствия — все, как полагается по этикету.

Вина повозилась в коллекции гербариев и быстро отыскала названное растение, потом как бы невзначай добавила:

— Ты знаешь новость? Мы хотим запустить…

— Да слышал я! Бездельникам от безделья делать нечего, вот и придумывают себе приключения.

— А ты помнишь, как время за Сингулярностью остановилось?

— Никто этого не помнит. Пространство скуки — мертвый мир, и нечего тревожить тамошних демонов. Вот мое сверхкомпетентное мнение.

Алхимик, сочтя, что дальнейший разговор грозит томительным многословием, молча покинул хижину. Ни спасибо, ни до свиданья — его личный этикет был соблюден в точности. На поляне путь ему преградила Анфиона с развернутым холстом, от которого еще несло запахом краски.

— На, дарю.

С минуту Гимземин удивленно созерцал себя самого, нарисованного возле мраморной экспоненты: такой же длинный нос, те же ехидные, почерневшие от бесконечных опытов глаза. Где-то даже Анфи ему польстила: одела в чистый хитон и не стала изображать перекошенных бровей, сделав их нормальными.

— Хе. Нелегкое это, наверное, занятие — писать гениев. Ладно уж, давай.

Небрежными движениями алхимик свернул холст трубочкой и сунул себе подмышку. Буквально несколько шагов спустя ему еще повстречался Авилекс, выглянувший из своего домика. Казалось, очередного столкновения мировоззрений не избежать, но все прошло более чем скромно.

— О, Обитающий на небесах! — язвительно произнес Гимземин.

— О, Живущий в пробирках! — не задумываясь, парировал звездочет.

На том диалог и завершился. Авилекс вообще редко последнее время появлялся на поляне, все его внимание было сосредоточено на четырех ракушках, каждая из которых в любой момент могла завибрировать, прося его подсказки. И только ракушку Раюла он брал крайне неохотно, с раздражением.

Теперь несколько слов о книге с напыщенным названием «Сказания о Грядущем». Поиски ее страниц с каждым днем велись все с меньшим, угасающим энтузиазмом. Вдоль и поперек исследовали библиотеку, перелистали все испорченные фолианты — увы, там одни только следы от чернильников. За эти дни каждый тщательно осмотрел свою хижину, и в итоге вместе пришли к выводу, что внутри Восемнадцатиугольника их больше нет. Остальное пространство было слишком обширно, чтобы скрупулезно прочесывать его территорию. Даже Ингустин, главный инициатор идеи, несколько дней послонялся по лесу с утра до вечера да махнул рукой. Поэтому три следующих листа были обнаружены по чистой случайности. Один из них нашла Леафани (с номерами 69/70) под камнем возле озера. Если б она попросту не споткнулась об это камень, страницы пролежали бы там еще минимум интеграл дней, пока не отсырели. Другой был многократно свернут и прикреплен к дереву-сталагмиту вместо листочка. Проходивший рядом Ахтиней сразу примети его странный сероватый цвет среди привычной листвы. Заподозрил неладное. Открепил. Развернул. Так и есть — номера страниц 39/40. Он был безмерно счастлив, что внес вклад в общее никому не понятное дело. Третий лист (49/50), оказывается, уже долго лежал в хижине у алхимика. Он ставил на него всякие бестолковые склянки. Винцела, недавно принесшая ему какую-то жухлую траву, сразу воскликнула: «ой, а нам это надо!» Гимземин снисходительно отдал ей желаемое, предварительно зачем-то дунув на страницы.

Ощущение чьего-то бездарного розыгрыша до сих пор не пропадало. Ингустин уже заявил, что если узнает, кто это сделал, две комплексные недели не будет с ним разговаривать.

Нет — целых три!

* * *

Высокая гора осталась уже далеко позади — там, где поверхность земли вспучилась горбом, желая гордо возвыситься над равнинами, поросла мехом травы да мелких кустарников и после окаменела. Здесь же все вокруг было залито розовым светом. В привычной для полей зелени практически не осталось ничего зеленого. Деревья как бы покрылись перламутровой проказой — их стволы, ветви, листва — все было перекрашено навязчивым розовым, и лишь отдельными мазками кое-где еще проглядывались придуманные самой природой цвета. Раюл, конечно, раньше делал вылазки в пространство скуки, но чтобы дойти до самой границы мира… Первый раз он сказал спасибо Авилексу за косвенно доставленные впечатления. Непреодолимые скалы, казавшиеся из Сингулярности почти игрушечными, стали на полбесконечности выше. Они, отодвигая небо на задний план, теперь нависали над его крохотной жалкой фигурой. Чтобы разглядеть их вершины, приходилось уже задирать голову. Их складки и расщелины, ранее выглядевшие лишь вздорными штрихами, теперь обрели пугающий объем.

Что находится дальше за этими скалами — не знал никто. Даже древние свитки.

Кроме одного факта.

Гигантская Фиолетовая свеча, еще выше скал — даже, казалось, выше самого неба, упиралась пламенем в безымянное пространство — обиталище ночных звезд. Необъятные в поперечнике массивы медленно сгорающего воска, возможно, придавливали с четырех сторон собою мир, дабы он не шатался от ветров. С одного бока свечи застыли огромные капли — слезы рождающегося света. На какое-то время Раюл потерял всякое желание шутить да иронизировать, с раскрытым ртом наблюдая все вокруг и чувствуя, что с каждым шагом растет неосознанная тревога перед неизвестностью.

Громоздкое сооружение в виде лабиринта, закрученного в неимоверно длинную спираль, располагалось у подножья скал. Сбоку сооружения имелся рычаг, двигающийся на кольцевом монорельсе. Дотянуться до него руками не составляло никаких проблем. «Ага», — пытался соображать Раюл, — «если я начну перемещать рычаг по кольцу, спираль станет либо закручиваться, либо еще больше раскручиваться — в зависимости от направления».

Он достал ракушку и по своей дурной привычке дунул в нее:

— Авилекс, я на месте. Даже горжусь собой.

У края мира голос звездочета стало совсем уж плохо слышно, в ракушке помимо привычных уже тресков и щелчков, появился монотонный гул, довлеющий на нежный слух.

— Я тебя поздравляю, теперь просто жди моей команды. Ничего не предпринимай.

Раюл присел на большой валун:

— Ждать! Не самое веселое занятие, однако.

* * *

Океан желтого цвета топил все доступное глазу, даже небо отдавало болезненной желтизной. У Ханниола долгое время рябило в глазах, пока он наконец не привык к мысли, что это далеко не худшее из его приключений. Здесь, на самом севере, у подножья скал, располагались девять красивых зеркал. Все они были обрамлены пластиковыми фигурными рамками и передвигались по поверхности на коротких, местами изогнутых, монорельсах из чугуна. Любое из них без труда можно было переместить вдоль небольшой линии, ограничивающей его личную степень свободы. Чугунные монорельсы, покрытые ржавчиной и залитые всемогущим желтым свечением, являлись разной длины и разной степени кривизны.

Зачем все это?

Далее следовала высокая стеклянная дверь с нарисованной на ней ручкой. Дверь вела в прямоугольное ограждение, сложенное из камней. Скорбящая глина кляксами свисала здесь и там. Эти кляксы сами по себе представляли особое произведение искусства, труднодоступное для понимания. Обе стены ограждения, вздуваясь по бокам мириадами необработанных камней, упирались в скалы. Интуитивно Хан догадывался, что загадочный механизм Тензора скрывается там, внутри. Перелезть через стены — нереально и опасно для жизни. Взять камень поувесистей да разбить стеклянную дверь? А вот это идея!

Он робко подошел к ее полупрозрачным створкам, заметив на их поверхности свое туманное отражение. Устало помахал ему рукой. В ответ оно тоже помахало, значит — воспитанное.

— Ави, ну вот и конец. Если б ни путь назад, я бы сейчас даже обрадовался… Авилекс!

Ракушка давно была больна кашлями да реликтовыми стонами:

— Видишь дверь? Твоя святая задача — открыть ее, повернув вниз ручку. Просто ведь, правда?

В голосе звездочета даже сквозь шумы чувствовалась ирония.

— Она же просто нарисована. Шутка засчитана, но у меня идея лучше…

— Даже не думай! Разбить ты ее все равно не разобьешь, а механизм наверняка испортишь. Фокус в том, что ручку должен повернуть не ты, а твое отражение на стекле.

— А-а-а… у-у-у… хм, вот как все завернуто, значит? Давай попробуем.

Ханниол отошел подальше, вытянул в сторону руку, наблюдая за тем, как его мутноватый плоский двойник безрезультатно пытается царапать пустоту. Он многократно разжимал и сжимал пальцы — бестолку. Рисунок даже не шелохнулся. Звездочет продолжал:

— Хоть я тебя и не вижу, но примерно догадываюсь, чем ты сейчас занимаешься. Теперь послушай: прежде чем попасть на дверь, отражение должно пройти Карусель зеркал. Эти зеркала, все девять штук, необходимо геометрически расставить таким образом, чтобы твое отражение, девятикратно отражаясь от их поверхностей, в самом конце оказалось на том стекле. Если хотя бы одно из них окажется пропущенным, система не сработает… Фу, все сказал. Теперь я слушаю тебя.

— Ну, намудрили… и кто все это делал? Не ты ли главный конструктор?

— Это система защиты. Ты должен попробовать.

— Как будто у меня есть выбор…

Ханниол добросовестно принялся за работу. Недаром в названии мнимого аттракциона присутствовала «Карусель» — он ощутил это на своем теле: вертелся, крутился, бегал взад-вперед, вправо-влево. Но как бы ни расставлял он зеркала, его глупое отражение, пройдя три или четыре из них, куда-то исчезало. Малейшее изменение в положении одного элемента головоломки нарушало всю систему. Хан принялся нервничать, его настроение упало хуже некуда, иногда совсем уж опускались руки и хотелось все бросить. В такие агонизирующие мгновения он садился на ближайший камень и надолго погружал голову в темноту ладоней, даже думать об Астемиде расхотелось. Многократно порывался достать из кармана ракушку, но чем Авилекс способен сейчас помочь? Всего лишь еще раз повторить сказанное?

В одну прекрасную минуту, красота которой оказалась столь же мимолетной, как и возникшая надежда, зеркала сложились так, что отражение помещалось на восьми из них. Хан подумал, что достаточно лишь одного правильного движения, и задача будет решена. Ему показалось, что среднее с левой стороны зеркало, передвинувшись чуть назад, наконец правильно изменит направление луча. Не дыша он сделал это, и вся картинка опять поломалась. Следом приливной волной его окатило невыносимое состояние прострации.

— О, проклятье!! — Ханниол обругал равнодушные небеса и снова уселся на камень…

* * *

Хариами только сейчас понял, что фиолетовый цвет самый его нелюбимый, он отдает каким-то… трауром, что ли? Он посмотрел вблизи на свои руки — пластмассовую и металлическую — обе их как будто окунули в краску. Фиолетовая нереальность происходящего приводила к сомнениям в существовании этого места как такового. Окружение походило на какое-то наваждение, возможно, наспех придуманное рассудком. Сентиментальный лабиринт, финальная цель его путешествия, возвышался нагромождением продолговатых блоков из пенопласта. Поначалу казалось, что по его пористым стенам можно бы и вскарабкаться, обхитрив неведомых создателей препятствия, но после двух-трех неудачных попыток он отверг эту идею. Куски непрочного пенопласта постоянно отламывались, и с тем же постоянством приходилось соскальзывать вниз. За лабиринтом сразу начинались скалы — значит, то что ему нужно, находится внутри, не иначе. Слева подножье скалы вспучилось надутым бугром, далее вырастал целый каменный массив со множеством трещин и уступов. Его далекая вершина раздвигала собою небо и там соседствовала с другими вершинами похожими на затупленные наконечники. Скалы круглым периметром опоясывали все пространство скуки, растительности практически никакой не имели. Лишь унылый мох растекшимися по камню пятнами местами пытался скрыть их врожденное уродство. Сейчас сложно было понять какого он цвета. Тотальное фиолетовое наваждение вносило полную путаницу в восприятие вещей.

Перед входом в лабиринт висела табличка с надписью: «Чем хуже — тем лучше».

«Гениальная мысль! И как я сам до этого не додумался?» — Хариами пытался иронизировать, но настроение от этого не улучшилось. Он потянулся к ракушке:

— Ави, что делать дальше? Объясняй.

Голоса истинного хаоса — шипения да трески — породили наконец внятную ответную речь:

— Слушай, Хара, Сентиментальный лабиринт так называется потому… потому… впрочем, скоро сам поймешь. Только учти — внутри у нас не будет связи. Правильный путь, конечно же, мне неизвестен. Знай главное: не приближайся к тупикам лабиринта, это опасно! Как только заметишь тупик — сразу назад! Понял?

— Подожди, есть шанс вообще не вернуться?

— Ох, не усугубляй, пожалуйста! — в ракушке послышался приглушенный стук. Возможно, звездочет в своей хижине ударил ладонью по столу. — Помни и об основной цели своего путешествия: настроить струны арфы механического музыканта.

— Да… твои напутственные слова сложно назвать утешением. Вообще, утешитель с тебя, Ави, никудышный. Ты знаешь об этом?

— Я просто говорю то, что тебе сейчас необходимо. Все, удачи!

Хариами еще некоторое время постоял перед открытым зевом входной двери, возник неосознанный страх, что как только он войдет, пенопластовое отверстие тотчас захлопнется. Еще и смачно пожует при этом. Однако, оказавшись уже внутри, он даже испытал легкое разочарование. Скучные стены. Скучные коридоры, разветвленные и сворачивающие в непредсказуемые стороны. Даже воздух пропитан скукой. В наступившем царственном полумраке нашлось наконец спасение от навязчивых фиолетовых тонов. Страх прошел, но вместо него возник насущный вопрос: куда идти? С первых шагов коридор уже разветвлялся натрое, чуть далее — еще раздваивался, и так далее, и так далее… Тогда ноги будто зажили самостоятельно и повели его наугад. Хара, постоянно озираясь, старался запоминать каждый поворот и мимолетом подумал, что если б на его месте оказался бедолага Эльрамус — сгинул бы здесь неминуемо. Или кружил бы полвечности. А пенопластовые блоки всюду имели угрюмую однообразность.

В какой-то момент Хара заметил, в блоках имелось нечто забавное: эти неряшливые грани, бесконечные поры, в которые так и хотелось засунуть палец. Почему-то он стал часто улыбаться, глядя на них. В голову полезли разнообразные шутки Раюла, вроде как не совсем здесь уместные. После раздался его легкий смешок. Затем второй, третий… Вдруг Хариами захохотал — во весь голос, и это со стороны выглядело уже дикостью. Мрачный лабиринт уж никак не располагал к веселью. Своим внутренним видом — однозначно. Но поры в пенопласте казались сейчас такими веселыми, а узорная плитка пола столь юморная, что не было сил держаться. Он уже громко хохотал, держась за живот и медленно передвигая ноги. Пришли на память лица товарищей: Фалиила, Ахтинея, Ингустина, Эльрамуса… Все они такие-такие смешные! И почему он раньше этого не замечал? Гомерический хохот несся по длинным коридорам и пропадал в некой бездне, питающейся звуками. Он посмотрел на кончики своих пальцев, что вновь пробудило дрожащий вулкан смеха.

— О-ой, не могу!! О-ой, умора!

Он увидел, что приближается к тупику. Коридор заканчивался замурованной пенопластовой стеной. А сколько же в ней присутствовало самоиронии да необузданного веселья! От непрестанного хохота уже стал болеть живот. Где-то глубоко в ватном сознании всплыло предупреждение Авилекса об опасности тупиков, и ноги, сохранившие рассудок куда в большей степени, чем голова, как-то сами развернулись назад. Потом с каждым шагом смех становился все тише и реже, а дойдя до точки ветвления коридоров, голосить совсем уж расхотелось. Даже повод для улыбки отсутствовал. Хорошенько тряхнув головой, Хариами двинулся в другую сторону.

На его щеке ни с того ни с сего вдруг навернулась слеза. Как-то стало жалко тех троих: Ханниола, Фалиила да Раюла? Добрались ли они до поставленных целей или до сих пор отчаянно блуждают в пространстве скуки? Те же блоки пенопласта, что еще несколько минут назад внушали ему веселье, теперь выглядели печальными да невероятно унылыми. И Хара вдруг заплакал. Ему стало нестерпимо жаль все на свете и всех на свете. Пройдя десяток шагов, он уже ревел навзрыд. Потоки слез текли ручьями из глаз, и не было ни в чем утешения. Скорби мира, собранные воедино, почти физически давили к земле.

Вот опять тупик!

Назад! Назад! Назад!

Вернувшись в предыдущую точку развилки, Хариами вытер мокрое лицо и подумал: «а что случилось-то?» Он, кажется, начал догадываться в чем суть проблемы. Но это никак не давало подсказки — где же правильное направление? Минут пять спустя пенопластовые стены взялись его сильно раздражать. Чего они выпучились? Чего здесь торчат? Чего им надо? Он даже зло пнул пару блоков, сделав носком ботинка неглубокие вмятины. Тут следом пришли на ум все обиды и скверные слова, что он слышал за свою жизнь. Вспомнил, как Гемма говорила: «ты что, разнорукий, не видишь летящий мяч? или ты еще и разноглазый?» А Гимземин однажды грубо оттолкнул его и сказал: «не лезь не в свое дело, малиновая голова!» И Хариами почувствовал внезапный прилив гнева, ярость клокотала в груди, не находя выхода. Хотелось вернуться в то время, хотелось сказать им в ответ что-то обидное! А еще лучше — набить им лица! Всем, кто обитает на поляне! Эти их косые взгляды в его сторону! Это лицемерие и ложь! Хара чувствовал, что близок к состоянию бешенства…

Надо же, еще тупик! Да сколько их?! Пенопластовая кладка уже раздражала неимоверно. Возникло желание все вокруг крушить, крушить и крушить.

И снова ноги оказались благоразумней головы. Он повернул обратно. Истинное спокойствие наступало лишь в тех местах, где коридоры ветвились между собой. Где север, восток, запад или юг — уже непонятно. Даже если он плюнет не все и захочет выйти назад — сможет ли?

При движении по очередному коридору, Хара ощутил невообразимую нежность в груди. Он таял от этого чувства. Снова вспомнилась Гемма, Гимземин, Авилекс и другие. Эти приятные родные лица! Так хотелось всех обнять и расцеловать! Ласковое тепло объяло его тело и…

Опять тупик! Этому, вообще, конец где-нибудь имеется?

Лабиринт продолжал ставить над ним психологические эксперименты. В одном из множества его ходов он ощутил неземное, нереальное счастье. Снова захотелось кричать, но уже от радости. Жизнь вдруг показалась немыслимым раем, все ее проблемы — вздорными пустяками. Счастье переполняло его душу и слезами выливалось через край. Даже мелькнуло искушение остаться здесь навсегда, но очередной тупик слегка охладил бурлящее чувство, и в какой уж раз пришлось поворачивать назад.

Потом был коридор полной апатии, а за ним коридор хандры, где уровень депрессии, сдавливающей изнеженную душу, оказался пропорционален количеству пройденных шагов. Еще много раз Хариами бросало то в жар, то в холод. Проклятый лабиринт играл его неустойчивыми эмоциями как хотел. Раз десять приходилось смеяться по разным причинам, и раз пятнадцать плакать. Но главная проблема в другом: всюду тупики да тупики. А может, архитекторы изначально планировали построить здесь прекрасное здание со множеством просторных комнат, но безграмотные рабочие, не умеющие читать чертежи, решили начать с коридоров. Причем — все сразу. В итоге не осталось места даже для маленького будуара…

Хариами очередной раз схватился за грудь от нахлынувшей тоски. Уныние, казалось, скоро уже начнет подобно кислоте разъедать его пластмассовое тело. Этот путь был на удивление прямой и никуда не сворачивал. Хара пригляделся… не мерещится ли? Вроде как в конце зияло светлое фиолетовое пятнышко выхода.

Да неужели?

Оставался последний рывок. Он набрал в грудь воздуха и что есть силы помчался вперед, работая ногами. Сердце словно колючими перчатками сжали в кулак, в голове пролетели тысячи разных ужасов, но он все же умудрился оказаться снаружи. Ненавистный ранее фиолетовый свет теперь был лучезарным спасительным сиянием. Вот она, свобода! Хара отдышался и лишь потом внимательно посмотрел по сторонам. Он стоял почти вплотную к легендарным непреодолимым скалам, и от этой волнующей близости опять стало не по себе. На открывшемся взору пространстве сидел механический музыкант — без звука, без движения. Ростом он был… ну это если десять кукол подряд поставить друг на друга. А, возможно, еще выше. Музыкант располагался на громадном валуне, прижимаясь спиной к естеству скал. В руках у него находилась арфа, голову венчал цилиндр. Похоже, и сам музыкант, и арфа, и даже цилиндр — все было сделано из стали. Суставы этого механического сооружения являлись выпуклыми шарнирами, почти как на его руке, только размером раз в сто побольше.

Сейчас музыкант был мертв и совершенно обездвижен. Его глаза казались полузакрытыми, смотрящими в неопределенность перед собой. Рядом еще имелся какой-то рычажок. Хариами подошел, нажал его, сместив на себя, но ничего не произошло. Вернул в прежнее положение, и также ничего не произошло.

Потом пришлось несколько раз встряхивать ракушку возле уха, чтобы услышать более менее внятный голос Авилекса:

— …ичего не пред……май!..ди и жди!

* * *

Фалиил долго рассматривал необъятную свечу, головокружительным колоссом вырастающую из-за скал, и никак не мог понять, почему она дает именно синее пламя. Может, в ее воск подмешан специальный ингредиент? Надо бы спросить у Гимземина, знатока различных ингредиентов. Здесь, на западе, согласно легенде, должна располагаться некая Недорисованная крепость. Но то, что Фалиил увидел, вряд ли можно назвать крепостью (какой бы то ни было): просто три высокие замыкающие друг друга стены кирпичной кладки, две из которых оканчивались скалами. На них абсолютно ничего не наблюдалось, даже маленького окошечка. Он терпеливо обошел сооружение со всех возможных сторон, тщательно пытаясь найти вход или хотя бы выход. Отдушина тоже бы подошла — ну, хоть что-нибудь кроме кирпичей.

Мысль, что Авилекс заставит его сейчас карабкаться по отвесной стене, отпала как полнейший вздор. Хотя…

— Ави, я очень надеюсь, ты сейчас дома! Ау! — Фалиил, как и другие путешественники, производил несуразные манипуляции с ракушкой, наивно полагая, что помехи в голосе — это попавший внутрь песок. Его просто следует хорошенько вытрясти…

— Да, я тебя слышу. Найди кусочек графита, там их много.

— Че… — Фали глянул под ноги и без особого труда обнаружил маленькие серые камушки напоминающие угольки. Взял один. — Ну, допустим.

— Внутрь крепости ты попадешь через дверь, но для этого тебе сперва придется ее нарисовать.

— Весело! Это я мигом. — Продолжая держать ракушку возле уха, он начертил на стене нечто овальное, перекошенное во все стороны. Потом изобразил на нем фигурную ручку, даже написал крупно: ДВЕРЬ. И горько улыбнулся. — Авилекс! Думаешь, она чудесным образом отворилась? Ага! Сейчас и сразу!

— Нужно не тяп-ляп нарисовать, а красиво, чтобы похоже было.

— А тебе не кажется, что для этой миссии лучше подошла бы Анфиона?

— Ты б согласился послать девчонку в столь долгий опасный путь? Где твоя галантность?

— А где твоя предусмотрительность? Ты меня хотя б предупредить мог! — Фали пнул ногой песок, он взорвался небольшим салютиком, который так и не осел назад на поверхность. Песчинки продолжали висеть в воздухе. — Позови ее!

Целых десять минут длилось ожидание, сопровождаемое беспорядочным шумом из ракушки. Этот фоновый шум мог возникнуть по любой причине, даже по самой вздорной. Например потому, что в тумане абстракций тысячи чертей вдруг стали кривляться и показывать языки друг другу. Чем не объяснение? Ненаучно, но не факт.

— Ау, бедолага! — вдруг раздался звонкий голосок Анфионы, распугав вымышленных чертей. — Соскучился небось?

— Анфи, у меня странная просьба.

— Говори уже.

— Ты должна научить меня рисовать.

— Пф… Вернешься — научу.

— Нет. Сейчас и сразу.

После пары кокетливых охов да вздохов, Анфиона принялась объяснять, как правильно соблюдать пропорции, придавать оттенки объема и еще некоторые премудрости своего ремесла. Внимательно выслушав урок, Фалиил вновь взял графитовый камень и уже со всей ответственностью подошел к делу. Вторая дверь теперь была прямоугольная, по замыслу — дощатая, аккуратно заштрихованная в нужных местах.

И — чудо!

Она вдруг обрела легкую рельефность, материализовалась и со щелчком отворилась. Фалиил удивился лишь одному: почему он этому так слабо удивлен? Зашел внутрь. Там оказалось пустое помещение в несколько этажей. Нижний этаж исследовал без труда — все комнаты доступны, даже рисовать ничего не пришлось. Но в них лишь пустота, а дальние залы заканчивались хаотичным нагромождением камней. В принципе, он с первых секунд подозревал, что истинный путь лежит наверх, теперь же просто в этом убедился. На второй этаж вела язвительно зияющая дыра в потолке, до которой никак не допрыгнуть, ни веревки, ни лестницы… Кстати, лестница — отличная идея. Прямо на полу он начертил абрис двух длинных брусков, а между ними перпендикулярно несколько брусков меньшего размера, закрепил их нарисованными гвоздями, дабы конструкция не развалилась, и потом взялся все закрашивать серым грифельным цветом. Именно в неоднородном закрашивании, как объясняла Анфиона, заключался весь фокус, после которого плоские тела начинают казаться объемными.

И — снова чудо!

Лестница точно выросла из каменного пола, покрылась древесным естеством и лежала новехонькая, беззвучно намекая: бери меня и владей! Потом пришло горькое разочарование: она всего лишь на какую-то ладонь не доставала до верхнего перекрытия. Пришлось изобретать новую, благо что вдоволь запасся грифелем.

На втором этаже — та же пустота множества комнат, только некоторые из них оказались замурованы. Короче, в поисках правильного пути пришлось рисовать еще пять дверей. А далее шла пропасть…

Да. Глубокая, наверняка назло кем-то вырытая котловина. Впрочем, по правой стене крепости находилось много выемок да выступов, за которые можно было ухватиться. Фалиил так и сделал: поставил ногу на первый из уступов и принялся медленно передвигаться. По пути ему пришлось пару раз дорисовывать отсутствующие уступы, держась одной рукой за стену, другой — исполняя художественный замысел. Вот тут и начались настоящие трудности. Он уже в испуге думал, если все-таки сорвется вниз, то останется ли цел?

Потом снова лабиринт замкнутых комнат и… снова пропасть? Да-а-а-а, приключения. Впрочем, сам напросился. Но обе стены — справа и слева — на этот раз выглядели совершенно гладкими, по спасительным неровностям уже не пройдешь. На той стороне, куда он мечтал попасть, прямо из каменного основания торчал то ли застрявший там лом, то ли железная арматура. И следом пришла идея. Длинным-длинным зигзагом он принялся рисовать веревку, тщательно выводя уголком грифеля ее внутренние сплетения. Когда ж она успешно материализовалась, он сделал петлю на конце, раскрутил ее над головой и… В общем, в итоге насчитано семнадцать попыток, последняя из которых оказалась удачной. Второй конец получившегося каната закрепить не составляло труда. С такой же легкостью, даже что-то там насвистывая под нос, Фалиил оказался на другой стороне. Когда он устало взялся рисовать очередную дверь в вездесущей каменной кладке, он и не подозревал что она последняя.

Сначала в глаза ударило мощное синее излучение. После мягкого полумрака крепости возникло ощущение, что по его стеклянным глазным яблокам на самом деле кто-то стукнул маленьким молоточком. Затем взору открылась поляна, где сидел механический музыкант со скрипкой. Его абсолютная недвижимость внушала Фалиилу осторожность и в собственных движениях. Пришло чувство будто попал в некое священное место, где резкие действа противопоказаны, а неаккуратно брошенное слово карается наказанием.

Музыкант пустыми глазами, лишенными зрачков и внутреннего смысла, глядел в больное синевою небо. Непреодолимые скалы находились сразу за его спиной и, похоже, спали вечным беспробудным сном…

* * *

Ханниол пока еще не мог поверить увиденному: неужели все девять отражений успешно поместились на девяти фигурных зеркалах? Сколько же было попыток? Сто? Сто пятьдесят? Двести? Даже с такой грубой точностью он не мог уверенно сказать. Стоило ему чуть пошевелиться, как подхалимы-отражения услужливо копировали его движение, думая наверное, что угождают тем хозяину. Последнее, десятое из них, находилось на стеклянной двери, выглядело самым мутным, но при этом являлось самым важным. Хан медленно потянул руку, балансируя ей и наблюдая, как десятое простирает свою плоскую руку к нарисованной дверной ручке… Увы, оба честно старались, но никак не дотягивались. Похоже, необходимо еще чуточку сместить последнее зеркало. С замиранием сердца Ханниол совершал всякую перестановку, боясь нарушить целостность всей системы. Но любое зеркало, если что, можно было без труда вернуть на прежнее место. Главное — точно запомнить это место.

Итак, перестановка завершена. Не исключено — 201-ая по счету. Он опять встал в исходную точку и выставил в сторону руку. Отражение, не отставая ни на капля-секунду, повторило это движение, его пальцы уже почти касались заветной ручки. Хан чуточку сместился и совершил движение кистью вниз, как бы нажимая воздух. У десятого отражения дрогнули кончики пальцев, нарисованная ручка слегка провернулась, раздался легкий щелчок и… Па-ра-зи-тель-но! Стеклянная дверь отворилась! Две ее створки услужливо разошлись в разные стороны.

Взгляду открылось прекрасное и величественное сооружение, именуемое механизмом Тензора. Радости не было конца. Улыбаясь, Ханниол не без иронии отметил для себя, что после стольких мучений абсолютно любое сооружение показалось бы ему прекрасным и величественным. На стальном теле механизма, возвышающегося у самых скал, располагалось множество больших и малых шестерней, зубчатыми краями касающихся друг друга. Одна из них, кем-то или чем-то выбитая, валялась прямо на песке. Кое-где торчали голые штифты да гигантские заклепки. По всему периметру находилась аккуратная вереница закрученных гаек. И еще цепи. Да, сложная система путаных цепей, некоторые из которых черными горбатыми змеями уходили прямо под землю.

— Вот это да-а-а… — произнес Хан, лишь потом сообразив, что говорит в это ракушку.

Голос Авилекса зашипел и, если б не понимание о существующих помехах, он показался бы злобным:

— Посмотрел? Оценил? Теперь за дело. Видишь лежащую внизу шестеренку?

— Ну да, она сама, что ли, выскочила?

— Твоя задача поставить ее на место.

— Всего-то?

— Не торопись с выводами, это только кажется легко.

Мудрый звездочет, как всегда, оказался прав. Сама шестерня в диаметре была с локоть и по сути большой тяжести не представляла, но вот карабкаться с ней почти на вершину механизма… Ханниол подумал, раз у него получился интеллектуальный подвиг, почему бы не попробовать себя в физическом? Всяческих уступов на механизме имелось в изобилии: прикрученные кронштейны, торчащие штифты, горизонтально висящие цепи да хотя бы те же шестерни, оскалившиеся на мир своими заостренными зубьями.

И Хан осторожно принялся совершать восхождение, одной рукой держа ценную деталь, другой хватаясь за все возможное.

— Авилекс, я на месте! Поздравь меня!

— Поздравляю. Теперь просто вставь…

— Подожди, подожди. Тут у шестеренки с одной стороны синий ободок, с другой зеленый. Которой вставлять? Она и так, и так подходит.

Пришла невнятная по своей природе пауза, в течение которой ракушка чуть не выскользнула из уставших пальцев. Вот была б дополнительная миссия ко всем злоключениям!

— Кажется, синей стороной… или зеленой?.. нет, все-таки синей.

— Точно?

— Наверное… Нет, точно.

* * *

Сидя на уютном камне, Раюл дремал, погрузив голову в сплетение собственных пальцев. Иногда он даже видел короткие сны — вздорные и ничего для него не значащие. Розовое небо прогнулось над его головой уходящим в бесконечность полотном. Поначалу он даже не почувствовал вибрацию в кармане рубашки.

— Настал твой звездный час, — Авилекс говорил с несвойственным ему торжеством, даже тексты древних свитков он читал более будничным тоном. — Запомни: двигаться необходимо против часовой стрелки, это важно!

— Думаешь, сложно понять, что идти надо туда, куда смотрит конец Пружины? У меня бывает много глупых шуток, но это не оттого, что я сам глупый.

— Ага, — после симметричного звука «ага» у ракушки начался очередной приступ кашля, сопровождаемый реликтовыми шумами. — Умный значит, да?

— Я бы сказал так: умеренно-сообразительный. И давай уже закончим с этим побыстрей. Вот еще: хочу, чтобы к моему возвращению на поляну там в мою честь воздвигли мраморный памятник.

Ракушка озадаченно то ли крякнула, то ли квакнула. А далее голос звездочета:

— Конкретно этого обещать не могу, но я с радостью дарю тебе мечту о памятнике. Наслаждайся ей! — последние слова прозвучали с подчеркнутым пафосом.

Раюл схватился двумя руками за рычаг заводного механизма и поволок его по кольцевому монорельсу, к которому тот был прикреплен парой железных колесиков. Гигантская спираль Пружины последовала за рычагом, начиная медленно закручиваться. Сделав оборот на триста шестьдесят градусов, он вновь связался с Авилексом:

— Так! Круг пройден, но по-моему что-то слабовато она затянулась. Скажи, три или четыре оборота еще сделать? Как ска…

— Для полного завода пружины необходимо 99 кругов. Удачи!

— Сколько-сколько??

Вообще-то куклам неведома усталость, но они, разумеется, не всесильны. При излишних нагрузках у них начинает темнеть в глазах, а суставы рук и ног перестают подчиняться приказам из головы. Уже после пятнадцатого круга Раюл понял, что здесь совершенно некому оценить его героический труд, и решил отдохнуть.

Розовая свеча с однокрылым неподвижным пламенем все еще пыталась самостоятельно растормошить своим нежным светом безнадежно мертвое пространство скуки.

* * *

Никому не суждено увидеть этого великого таинства: когда энергия Пружины передается полубесконечным цепям, что скрыты глубоко под землей и тянутся с юга на самый север к механизму Тензора. Как цепи дрогнули. Как заскрипели и проснулись. Как встряхнули заледеневшую тишину. И как на самом механизме покачнулись первые шестеренки. Ханниол даже вскрикнул от неожиданности, когда увидел это. Тензор ворчливо завибрировал, издавая обертоном целый аккорд разносортных шумов. Шестерни закрутились: одни очень медленно, другие быстрее. Далее энергия по тем же подземным путям понеслась на восток и запад. И огромные статуи, казалось, навеки и намертво придавленные самой Вечностью, пришли в движение.

Музыкант со скрипкой (тот, что на западе) дрогнул, его голова чуть повернулась, а рука, которая держала смычок, сделала взмах и потревожила дремлющие струны. При всяком движении его шарнирные суставы слегка поскрипывали, с них осыпалась терракотовая ржавчина, в свете синей свечи похожая на болезненные коросты. Скрипка начала издавать мелодию от которой хотелось завыть: чудовищная дисгармония резала слух, да еще так громко, что находящийся рядом Фалиил поспешил заткнуть уши песком. Потом он сообразил нажать рычаг, после чего механический музыкант перестал играть, покорно опустив скрипку на землю. Его пустой взгляд по-прежнему был направлен в сторону, цилиндр на голове чуть наклонен, а огромные металлические ноги слегка закинуты одна на другую.

Фалиил боязливо потрогал струны, толстые как веревки, подтянул ослабевшие и вновь нажал рычаг.

Музыкант медленно положил скрипку себе на плечо. Коснувшись его стального тела, она отделила целый слой ржавчины, упавший в пески. Композиция вновь заиграла, в ней уже было меньше дисгармонии и даже прослушивалась последовательная нотная партия. Фалиил еще три или четыре раза нажимал рычаг, подтягивая капризные струны. Наконец гармония была восстановлена. И печальная минорная мелодия полетела под самые небеса.

На диаметрально противоположном востоке Хариами с не меньшим усердием трудился над струнами расстроенной арфы. Она то поднималась, то опускалась под действием волшебного рычага. И с каждым разом дух какофонии все более изгонялся из ее изящного фигурного стана. Вскоре и она была полностью исцелена. Показалось даже, что у механического музыканта чуть блеснули глаза, когда его пальцы стали последовательно перебирать струны, а те в ответ запели божественную мажорную композицию.

И Это свершилось!

Две поляризованные звуками волны — одна мажорная, другая минорная — окатили своим естеством все поднебесье. Интерферируя в пространстве, они закручивались солитоновыми вихрями и порождали мириады источников вторичных колебаний, из которых и рождались кванты времени. Вся реальность расслоилась на четное и нечетное, левое и правое, будущее и прошлое, целостное и дробное. Именно этот дуализм разрушил монолит покоя и пошатнул остановленное когда-то мгновение.

И дрогнуло небо…

И что-то покачнулось в самой основе земли…

И подул сильный ветер, сопровождаемый выпущенными из небытия древними шумами…

* * *

Легкий подземный толчок почувствовали и в Сингулярности, в хижинах даже зазвенели хрупкие предметы. Все выбежали на поляну разузнать, что случилось. Авилекс стоял возле мраморной экспоненты, нервно разжимая и сжимая в руках свою шляпу, его застывший взгляд был направлен на один из циферблатов. Всякие вопросы он игнорировал, лишь указывая рукой на памятник Вечности. Похоже, экспонента издавала едва уловимую вибрацию. Высоко над головой нарастали какие-то грохочущие звуки, как будто с безымянного пространства посыпались незримые обломки стеклянного неба.

— Она пошевелилась! Я видела, как она пошевелилась! — закричала Таурья, от волнения прикрывая ладонью рот и указывая на одну из покачивающихся стрелок.

На каждом из четырех циферблатов находилось по три острых фигурных стрелки, которые чем-то походили на отломленные наконечники гномьих копий. Одна — самая тонкая — это секундная, две другие, более толстые и как следствие более неповоротливые, — минутная и часовая. При остановленном времени их монолитный рисунок казался незыблемым, но сейчас…

Волнение звездочета передалось остальным. Ингустин стоял хмурый, поглаживая острую бородку и, не мигая, следя за циферблатом, направленным на восток. Ахтиней даже забыл закрыть удивленный рот и теперь в нелепой позе, с торчащими в разные стороны ушами да глупо разведенными руками, ждал чего-то непонятного. Леафани периодически открывала и закрывала глаза, надеясь, что когда она очередной раз их откроет, пугающий момент уже окажется в прошлом. Лишь один Исмирал казался беспечным или просто хотел им казаться. Даже сейчас, оторвавшись от строительства своей новой ракеты, в одной руке он продолжал держать разводной гаечный ключ, а другую выставил в сторону, наблюдая за тем, как кошастый подпрыгивает и пытается ухватить его за палец.

На всех четырех циферблатах секундные стрелки вдруг пошли, дергаясь и резко меняя положение при отсчитывании каждой секунды. Словно естество времени являлось каким-то неоднородным и бугристым.

— Ой, сейчас что-то начнется! — пугливая Таурья прикрыла рот уже двумя ладонями и, по примеру Леафани, зажмурила глаза.

— Ничего не понимаю… — Ингустин еще сильнее свел брови, по его бесцветным глазам совершенно невозможно было прочитать выражаемые ими эмоции.

— А как же это… — начала Винцела, но не окончила фразу.

На всех циферблатах почему-то происходило движение против часовой стрелки…

Вот одна из них, постепенно крутясь назад, отсчитывает цифры: 96… 95… 94… 93…

И тут Авилекс издал горький вопль, со злостью откинул мятую шляпу в траву и принялся терзать себя за волосы. Таким его еще никто не видел.

— Что я наделал?! Что наделал?! — его составная челюсть с двигающимся подбородком так сильно дергалась туда-сюда, что казалось, подбородок вот-вот сейчас должен отделиться от лица. — Какая чудовищная ошибка!

— Да объясни, в чем дело! — Ингустин потряс звездочета за плечо. Даже Исмирал прекратил игры с Лео и впервые выглядел встревоженным.

— Я нарушил симметрию континуума… Проклятая шестеренка!

— И… что это для нас значит?

— Мы запустили время в обратную сторону.

* * *

В пространстве скуки, ранее казавшемся просто объемно нарисованной картиной, начали происходить невообразимые вещи. Первые две-три секунды могло еще померещиться, что все нормально: зашевелились кроны деревьев, подул расколдованный ветр и жизнь возвращается в эти края. Но все куклы, обитающие там, вдруг принялись двигаться задом наперед, издавая при этом месиво непонятных звуков. Тот мальчик, что стоял у колодца, очнулся. Ведро, доселе висевшее в воздухе, вдруг полетело снизу вверх и прилипло ему прямо в руки. Не оборачивая головы, он быстро зашагал назад, уверенный, что не споткнется, и на ходу еще бросил фразу:

— !ьнед йырбоД

Две куклы-девочки, находящиеся неподалеку, разговаривали о своем. Их движения, как и сам разговор, могли бы показаться со стороны обыденными, если только к ним не прислушиваться:

— окжонмеН

— ?аларбан вобирГ

— унялоп юуньлаво аН

— ?агурдоп, алидох адуК

И примерно такая картина повсюду.

Строящийся город на западе, что видел Фалиил, вдруг принялись поспешно разбирать. Засохший раствор с удаленных кирпичей вдруг становился жидким, его смазывали мастерком и убирали в большие корыта. К самим же корытам время от времени подходили куклы с лопатами и принимались месить. Но раствор от этого не смешивался, а все более рассыпался на рыхлый песок и скорбящую глину. Все без исключения рабочие ходили задом наперед да болтали языками всякую несуразную белиберду.

Не исключено, самым грандиозным зрелищем во всей ойкумене сейчас выглядел водопад, что располагался в сторону юга от Сингулярности. Огромные массивы воды с шумом и грохотом поднимались с земли и стремились вверх. Фонтаны брызг, прокрученные во времени назад, походили на бесшабашную пляску света и прозрачных струй. А сама река двинулась вспять, словно ее русло повредилось умом.

И, пожалуй, лишь деревья… Да, именно деревья ничем не выдавали обратного хода времени. Им было абсолютно все равно, в какую сторону качаться и куда направлен ветер, который и так постоянно путался, гоняя по всем сторонам света скользкие потоки воздуха.

Четыре пламени четырех свечей, покачнувшись, ожили.

И только надменные небеса остались полностью нетронуты…

{Статус повествования: ГЛАВА ЧЕТНАЯ}

Одна из двух раздвижных кулис последнее время что-то заедала: видать, механизм, двигающий ее туда-сюда пришел в негодность. Артем пару раз дернул за шнурок, потом зевнул и махнул рукой. После недавнего представления все куклы сидели беспорядочно разбросанной толпой, а расставлять их по своим местам, как всегда, было лень. Да и зачем, когда через пару дней новый спектакль — «Снежная королева». Кстати, сама королева сейчас уютно примостилась в углу одной из полок, вся в чистых белых одеяниях, выставив вперед руки, как будто постоянно держала ими какой-то невидимый предмет. Один ее глаз был прищурен, другой — широко открыт. Состояние вечного подмигивания — типичный дефект в конструкции здешних актеров. Артем легонько щелкнул ее по голове, и второй глаз тоже открылся.

— Так-то лучше, подруга. Смотри на мир полным взглядом, презирай и восхищайся.

В театре сейчас больше никого нет, и его голос в пустом зале звучал несколько диковато. Остальные куклы сидели, глядя кто куда, расставив руки и ноги в разные стороны, точно позировали для неведомого фотографа. Среди них, как в настоящем взрослом театре, были звезды и актеры второго плана, богатые и бедные, баловни игрушечной судьбы и полные ее неудачники. Кроме того, все куклы делились на три расы: пластиковые, деревянные и тряпичные. Последние просто надевались на руку. Артем подошел к Буратино, низко свесившему нос, подергал его за ниточки, хотел еще что-то сказать — этакое велеречивое, выспреннее, но передумал и направился в зрительный зал. Там пока что только ряды пустых кресел под тусклым освещением люстры. Местное скупое светило, подвешенное под самый потолок, излучало лишь полумрак. В выходные здесь опять будет полно детворы. И опять отрадные для души визги да смех. Подумав об этом, Артем покинул здание.

Надо же! На улице уже зима. Как это она умудрилась незаметно подкрасться? Минула ржавчина осени, и все вокруг преобразилось во мгновение. Хлопья снега падали с хмурых небес, наивно полагая, что покрыв землю своей белизной, они очистят ее от грязи да людских грехов. Кукольный театр находился почти в самом центре города. Его ярко разукрашенные афиши манили всех, кому меньше двенадцати лет, а с ними заодно и их родителей. Так что недостатка в зрителях никогда не было. Как, впрочем, не было недостатка в их благодарных аплодисментах да позитивных эмоциях. Центральная площадь почти всегда была полна народу, снующего в разных направлениях по ему только ведомым делам. В самом центре площади — величественная статуя Ленина. Владимир Ильич своей вытянутой бронзовой рукой указывал всем гражданам истинный путь. А если кто внимательно проследит, куда именно протянута эта рука, то с изумлением откроет для себя, что истинный путь для пролетариата прямиком упирается в окна вино-водочного отдела ближайшего продуктового магазина. Впрочем, удивился бы только приезжий. По городу уже давно ходили байки на эту тему. Администрация даже хотела переставить памятник, но Ильич до сих пор так и остался непоколебим. Вокруг относительно ухоженной центральной площади стояли унылые пятиэтажки похожие на цветные тени чьих-то черно-белых архитектурных фантазий. Флаг над зданием горсовета напоминал развивающегося на ветру тряпичного призрака. Красный призрак отчаянно схватился за железный прут, не желая, чтобы порывы ветра унесли его в снежную бездну.

Глядя на суету людей, Артем подумал: «Все мы актеры одного спектакля», — и минуту поразмыслив, добавил: — «Вот только главные роли в нем давно уже розданы, нам остались только эпизодические».

А снег все шел и шел…

Если долго глядеть на равномерно падающие снежинки, то мог возникнуть забавный зрительный обман: будто они стоят на месте, а вся планета движется вверх — сквозь зиму к далеким звездам…

* * *

Совсем по другой улице и совсем с другими целями в голове шагал Стас Литарский. Он недоверчиво озирался на погоду, как на некое наваждение, наколдованную ветром природную аномалию. Снег в середине октября даже для этих северных широт являлся событием чрезвычайно редким. Прижимая ворот прохладной куртки, он двигался сквозь потоки людей, сосредоточив внимание на побеленном тротуаре. Эти посланники грядущей зимы, похожие на белые пушистые молекулы, быстро таяли, обнажая грязный асфальт. Проходящим мимо людям Стас уделял мало внимания — лишь мимолетный взгляд, и тут же потеря всякого интереса. Исключение составляли только симпатичные девушки. Но ветер дул ему в спину, а всем встречным — в лицо, поэтому они шли с понуро опущенными головами и Стасу уделяли внимания еще меньше, чем он им.

Вдруг одна из идущих рядом девушек ему улыбнулась. Не показалось ли? Он растерялся. Она не из его знакомых — это точно. Обычная кокетка? Запомнил только то, что она была в зеленом осеннем пальто и в лисьей шапке, из под которой свисала пара вьющихся локонов. Даже цвет волос тут же вылетел из памяти. И ощущение… будто он где-то ее уже видел. Взгляд девушки, вполне невинный и длившийся только долю секунды, спутал все его мысли. Остаток пути Стас был занят мучительным вспоминанием: встречались они все же когда-то или нет? Впрочем, какая разница? Лишь дверь родного подъезда, сначала скрипнувшая, а затем хлопнувшая его по спине, помогла вернуться в мир обыденных вещей. С порога в квартире уже чувствовался запах свежего борща. Это очень даже кстати! Младшая сестра Вероника кричала из комнаты:

— Вовремя же ты пришел! Иди быстрей, тут по телевизиру про инопланетян показывают!

В Вероникином лексиконе, богатом на инопланетные окончания, присутствовало много экзотичных терминов, например, «телевизиры» и «радивы». В свои младшие классы она всегда ходила в «пальте», ела только «пирожыны». Да, и еще ей всегда не хватало модных «тряпкаф».

Несколько секунд Стас разрывался между пробудившимся голодом и желанием посмотреть передачу. А потом вдруг вознегодовал на самого себя: да как он может сомневаться?! Пища тленная от него никуда не денется, а тут предоставлена возможность узнать что-то новое о внеземных цивилизациях! Кто знает, вдруг сегодня или завтра объявят о контакте? Подгоняемый подобными мыслями Станислав прошел в комнату с телевизором. Вероника оседлала любимое кресло-качалку и доедала остатки шоколада. Умные дядьки в очках говорили с экрана о самых разных вещах: об эволюции на других планетах, о гипердвигателях будущего, даже о загадочных черных дырах. Но в конце они его разочаровали: сказали, что полет к звездам если и осуществим, то через пару столетий, не раньше.

— Много вы знаете, — буркнул Стас, удалившись в свою комнату.

— Много вы знаете! — повторила мысль Вероника и показала дядькам в очках свой шоколадный язык. Они взяли да исчезли с экрана — обиделись, наверное. И началась программа «Сельский час».

Весь вечер был поглощен уроками, потом до самой ночи пришлось читать нудный роман, заданный литераторшей к предстоящему сочинению. И почему в школе не изучают фантастику? Хотя бы известных классиков — Уэллса или Жюль Верна. Вот по ним сочинение писалось бы как по маслу.

Лежа уже в постели, Стас долго ворочался, пытаясь уснуть. Когда он был маленьким, то не находил ответа, почему людям снятся сны? Впрочем, он и сейчас его не находит, но тогда, в детстве, ему казалось, что у каждого человека в голове живет маленький кинорежиссер и по ночам крутит пленки с разными фильмами. Прелесть, а не философия! Жаль, что теперь поумнел.

Потом Стас вдруг снова вспомнил о той девушке, которая ему сегодня улыбнулась… или показалось, что улыбнулась? Или улыбнулась, но совсем не ему? Нет, раньше он ее нигде не мог видеть. Точно. Но вот интересно, если в городе примерно восемьдесят тысяч жителей, то какова вероятность случайно встретить ее снова?

Итак, математическая вероятность этого события… события вероятность… вероят…

Мысль закончить не удалось. Маленький режиссер запустил ленту с очередным своим фильмом.

* * *

На столе стояла стопка с холодной прозрачной жидкостью внутри. Жидкость была в чем-то волшебна, но пока неприкасаема. Кирилл уже несколько раз протягивал к ней руку и столько же раз одергивал ее назад, хмурясь собственным мыслям. Настенные часы издавали назойливое тиканье. Там две стрелки, одна дурнее другой, бессмысленно вращались вокруг заданной точки пространства. Они, наивные, полагали, что, совершив миллион оборотов, на миллион первом вдруг сорвутся с оси и обретут свободу. Впрочем, даже этим стрелкам никто не вправе запретить мечтать о свободе. Кирилл знал, что его жизнь летит вот так же по инерции, как камень в пустоте, брошенный туда еще при его рождении. За окном середина октября, идет снег, который ошибся месяцем, и еще поздний вечер, покровитель творящегося под небом безобразия. В свете уличных фонарей снежинки кружились мерцающими хороводами, медленно падая из прекрасных облаков в дорожную грязь. Так низко пав, они отчаивались в собственном существовании и умирали. Да… смерть! Есть ли в жизни хоть что-то более прекрасное?

Кто-то сказал, что можно до бесконечности смотреть на три вещи: на пламя огня, на бегущую воду и… (здесь обычно рассказчик делает паузу и добавляет что-нибудь личное: кто аквариум с рыбками, кто образ любимой, кто фильм какой-нибудь). Для Кирилла этой третьей вещью являлся именно снег, и именно падающий во взволнованном свете фонарей. В тайне от всего человечества он вел дневник, куда пару раз в неделю записывал свои сокровенные думы. Вот и сейчас он открыл пухлую тетрадь, покрутил ручку меж пальцев и, уверенный, что мысли пришли ему из мудрого космоса, принялся их излагать:

«Сегодня 16 октября 1985-го года. Жизнь — полный отстой!

Утверждаю это как специалист высочайшей категории.

Сейчас вечер, солнце уже не видно. Ночь грядет! Уроки сделал кое-как, еще это проклятое сочинение по литературе… Написать бы хоть раз в сочинении то, что ты на самом деле думаешь. Литераторша бы грохнулась со стула! Некто из великих сказал, что своим отсутствием солнце украшает праздник ночи. Только кто? Может, я и сказал, не помню. Да, еще по математике четверку вчера получил. Я! По математике! Четверку! Позор! Лучший из миров — это тот, которого не существует (лемма, не требующая доказательств).

Жизнь научила меня двум вещам. Первое: окружающие люди хуже, чем ты о них думаешь. Второе: окружающие люди умнее, чем ты о них думаешь. Несколько раз убеждался на практике в справедливости изложенных мыслей. Э-эх! Легкий бред, как легкий наркотик, — почти безвреден.

Сдохнуть, что ли, для разнообразия ощущений?

Ладно, хватит блистать фантомным остроумием. Заканчиваю. Кстати, я говорил, что жизнь — полный отстой?

Ах, да, говорил. В самом начале.

Увидимся, братья по разуму».

Кирилл иногда мечтал, что став шестидесятилетним дедушкой с отвисшими усами и пикантным пивным животиком, он, сидя у готического камина, когда-нибудь будет перечитывать свой дневник и… И что?

Да ничего.

Потом рука потянулась к стопке. С мыслью «двум отходнякам не бывать, а одного не миновать» он опрокинул жидкость внутрь себя. Зря думал, что она волшебная. Оказалось, самый настоящий колдовской эликсир. Пришла горечь, жжение в горле. Лишь потом тело обмякло и в пустоте вселенной появился неуловимый призрачный смысл.

* * *

Утро пришло с востока, как будто его навеяло не прекращающимся ни на минуту порывистым восточным ветром. Трехэтажное здание школы медленно оживало. Во всех окнах поочередно зажигался свет, неумело помогая восходящему солнцу прогонять остатки омертвелого сумрака. Жизнь, сопровождаемая многочисленными возгласами учащихся, вновь забурлила повседневной суетой. Каждое утро к школе шел прилив человеческих тел с мелькающими синими волнами ученической формы, а вечером — отлив и тишина… В следующие дни снова — прилив, отлив, прилив, отлив… Таким образом, сложился целый природный цикл, по которому можно было чуть ли не сверять часы.

Алексей вальяжно вышагивал по коридору с черным дипломатом в руке, настроение у него было превосходное — как обычно. Если б не действующие на нервы младшеклассники, что вечно норовили сбить его с истинного пути, то сегодняшнее утро вообще бы приблизилось к идеальному. Тут от одной двери к другой пробежала шумная толпа первоклашек, на миг показавшаяся полчищем каких-то гномов. Одень сейчас на них остроконечные колпаки и дай в руки копья — забьют насмерть не задумываясь.

— Так, первый «б», ведем себя прилично! — строго произнесла Галина Дмитриевна.

С легким раздражением Алексей взял за плечи налетевшего на него рыжеволосого гнома и молча переставил его на другое место. Разговаривал с низшими созданиями он в крайне редких случаях. Рыжий принял это как вызов и погрозил маленьким кулачком, затем пнул пустой воздух и скрылся за ближайшей дверью, рассказывая своей орде об эпическом бое с великаном.

— Парадокс!

Алексей обернулся. Ватрушев встречал его рассеянной физиономией и нелепо разведенными руками.

— Ну ты чего, в самом деле! Мы вас с Диким весь вечер ждали! Из-за вас матч, прочим между, продули! А следующий футбол — только весной. Снег уже! — Ватрушев нехотя пожал ему руку, всем видом показывая, что рукопожатия тот сегодня явно недостоин.

— Косяк за нами, не спорю. Представь, прихожу к Дикому, а он, паразит такой заразный, сидит и кофию пьет. Короче, меня тоже споил. Слабость, признаю. Ты же знаешь, эта заграничная кофия хуже алкоголизма.

В этот момент рядом проходила Инесса Павловна, литераторша и классный руководитель двух незадачливых футболистов. Ее звонкий, издевающийся над слухом голос был бы прекрасно слышен и за километр, а тут, вблизи, он вообще подавлял любые другие звуки и заставил обоих слегка вздрогнуть:

— Парадов, в твоем возрасте пора уже знать, что слово «кофе» не склоняется.

Алексей редко думал над ответом больше двух секунд:

— Инесса Павловна, наш русский язык настолько велик и могуч, что с легкостью склонит кого угодно.

Литераторша никогда не находила сопоставимых афоризмов на его космические шутки, поэтому решила промолчать. Потом вдруг остановилась, обернулась и, сделав голос на полтона ниже, спросила:

— Кстати, вы Миревича не видели? Вчера его весь день в школе не было.

— Сейчас выясним, — Алексей заглянул в свой класс: — Эй, многоклеточные, Карабаса никто не видел? — И, не дожидаясь ответа, резко сменил тему: — Боцман! Держи сундук с сокровищами! На парту мне кинь.

В следующий миг прямо над партами полетел его модный дипломат, медленно вращаясь в воздухе. Анвольская от неожиданности вскрикнула и пригнула голову. Несчастный Бомцаев кое-как умудрился его схватить, чуть не навернувшись на пол с ценным грузом, и аккуратно положил куда следует.

— Парадокс! Ты сам псих, сын еще двух психов и внук целых четырех! — съязвила Анвольская, уверенная, что словесный яд достиг цели.

— Действительно, а если б в окно попал? — вторила ей Хрумичева, сидящая, кстати, возле того самого окна.

Алексей не счел нужным отвечать, не спеша продвигаясь на свои любимые задние ряды.

— Васильева сегодня не будет, можешь садиться на его парту, если хочешь, — услужливо бросил кто-то из парней.

— Сидят простолюдины, а короли… — Алексей занял аж два стула, развесив на них руки. — Короли — они восседают!

Почти весь класс был в полном составе за исключением, наверное, нескольких человек. Девчонки, самые неупокоенные создания, постоянно переговаривались, переглядывались, перешептывались. Их короткие смешки взрывали воздух по поводу любой спонтанно изреченной глупости. Парни вели себя порассудительней: кто перечитывал учебник, кто гипнотизировал взглядом стены, кто просто дремал, уткнувшись головой в сплетение рук. Задумчиво покусывал нижнюю губу Олег Марианов, самый толстый из девятого «а», из-за своей излишней полноты он, сидя на уроке, даже стеснялся поворачиваться по сторонам, так как стул под ним постоянно скрипел. А язвительные подколы по этому поводу не прекращались. Однажды кто-то из класса напрямую спросил его: «Марианов, а чего ты таким пухлым стал? Раньше, вроде, нормальным был». Олег, улыбнувшись, ответил: «А ты слышал, что наша вселенная расширяется? Вот и я расширяюсь вместе с ней». Вообще-то, тяжко бывает таким по жизни. И даже самоирония, лихо завязанная на целую вселенную, не спасала Марианова от многих душевных скорбей.

Дверь распахнулась, и появился Исламов Карэн, круглый отличник:

— Люди, поздравьте меня, я выиграл олимпиаду по химии! Ух, и задачки попались…

Некоторые девчонки выразили вялые поздравления. По-своему поздравил его и Алексей, после чего Карэн вообще пожалел, что завел этот разговор:

— Обними себя сам.

Прощебетал немелодичный звонок, и начался урок истории. Парадов мог дать чью-нибудь голову на отсечение, что учитель опоздает минуты на три, не меньше. Так и случилось. Привычка, ставшая повседневным правилом. Кунгуров Матвей Демидыч, преподаватель этого предмета, явился в своем неизменном сером пиджаке, белой рубашке и абсолютно черном галстуке, жирной стрелою перечеркивающим ее кристальную белизну. Да, в его внешности присутствовали только черно-белые тона, словно он живет где-то в старом телевизоре или попросту не подозревает о существовании красок. Навеянная годами седина бывшего брюнета лишь усиливала данный эффект. Характер его был подстать одеянию: он почти никогда не улыбался, сдержанный и всегда хмурый, он изрекал свои общественные проповеди доверчивой да наивной, как он полагал, аудитории школьников. Лишь воодушевленный собственными речами, историк иногда позволял себе жизнерадостный блеск в глазах. И то — ненадолго.

— Итак, товарищи, на чем мы остановились?

Его излюбленная реплика, кстати. Девятый «а» на его уроках ощущал себя депутатами какого-нибудь пленума, не меньше. Но главное — он свято верил в то, чему учил других. Историк оглядел класс и продолжал:

— Бомцаев, ты двойку по промышленной революции капитализма собираешься исправлять? А тебе, Анвольская, поменьше бы болтать языком о вещах, которых не ведаешь! Что я вчера слышал? Западные «шмотки» тебе подавай! А наша легкая промышленность… как ты там сказала? Штампует половые тряпки?

Анвольская сжалась в комок. Неужели он тогда расслышал?

Впрочем, историк не умел долго сердиться. Он аккуратно кашлянул в кулак, затем достал платок и для чего-то вытер лоб, который совершенно не вспотел:

— Ладно, ребята, сегодняшняя тема — политический кризис перед первой мировой. Открываем параграф 78.

Класс зашелестел страницами, и пришел такой звук, словно с парт вспорхнула целая стая невидимых птиц. Тут Бомцаев, уязвленный напоминанием о двойке и, возможно, желающий продемонстрировать свое рвение к предмету, спросил:

— Матвей Демидыч, а можно не по теме?

— Ну, попробуй.

— Скажите, а к 1990-му году мы коммунизм построим?

На задних рядах кто-то хихикнул, но тут же поспешил заткнуться. Воцарилось напряженное молчание, длившееся непривычно долго. Учитель озадаченно вздохнул:

— Нет, не думаю. Материальная база еще не готова, на международной арене проблем хватает…

Алексей не был бы самим собой, если б не подхватил эту психологическую игру и не увидел в ней повода блеснуть своим актерским талантом. Он изо всех сил, боясь улыбнуться, изобразил на лице лирическую задумчивость и добавил:

— Ну, а к 2000-му году? А? Ведь наверняка построим! А, Матвей Демидыч?

Весь класс, прекрасно ведая как о политических убеждениях, так и о психических заскоках в голове своего сотоварища, уже еле сдерживал себя от смеха. Но историк, увы, так и не почувствовал откровенную издевку в поставленном вопросе. Он подошел к окну и с минуту смотрел куда-то вдаль — возможно, в область некой личной мечты. Потом тихо произнес:

— К 2000-му году, ребята, думаю, что построим. Просто обязаны построить.

Потом началась долгая, для большинства занудная лекция о назревающем общественном кризисе перед первой мировой. Матвей Демидыч все свое многословие пытался локализовать на той мысли, что мол хорошее знание человеческой истории предотвратит возможные войны в будущем. С этим мнением Алексей Парадов был категорически не согласен. Он выражал свой протест лишь молчаливым покачиванием головы да легкой полуулыбкой. Ибо он твердо верил в то, что войны на земле начинаются не из-за плохого знания истории, а из разгоревшихся человеческих страстей. Когда никакие логические аргументы уже неспособны потушить взрывоопасную ярость целой массы людей. Скинь ты им с неба хоть миллионы учебников по истории.

Танилин Кирилл, сидевший на задней парте, весь урок блуждал головой вправо-влево, как космонавт в невесомости. Его мутные глаза, отрешенные от всего вокруг, смотрели сквозь людей и сквозь стены. Многим показалось, что он просто не выспался — обычное для всех дело. И ни у кого не возникло даже мысли, что Кирилл пребывает в жутком похмелье. Первом в своей жизни.

Прозвенел звонок (веселый), возвещающий о пятиминутной передышке, потом еще один (грустный), с горечью доказывающий закон местной теории относительности: на переменах, оказывается, время течет в два раза быстрее, чем на уроках. Класс побурлил броуновским движением и успокоился только тогда, когда появилась Любовь Михайловна, математичка. В руках она держала толстую стопку тетрадей, а ее строгий взгляд не предвещал большинству присутствующих ничего хорошего.

— Так, девятый «а», что я имею вам сказать? — тетради с громким шлепком оказались на учительском столе, чуть не разложившись по нему веером. — Бредить вы не умеете, мыслить здраво — тем более. Проверила ваши домашние работы. Поставила лишь две пятерки, Исламову да Танилину, как обычно. Еще пару четверок, остальные — тройки и двойки. Вы даже не представляете, с каким удовольствием я рисую мои любимые двойки, эти милые закорючки! Вернуть бы сейчас времена святой инквизиции, вас бы сожгли на столбе вместе с вашими еретическими тетрадями. Правда.

Она говорила без откровенной злобы, но с демонстративной надменностью. Упиваясь своей миниатюрной властью в данном моменте времени и в данной точке пространства, математичка принялась громко зачитывать фамилии с соответствующими оценками. Голос ее звучал как приговор верховного суда:

— Неволин — два! Ватрушев — три, и то с натяжкой. Хрумичева — три! Бомцаев — два! Мои искренние поздравления. Литарский… Стас, ты меня разочаровал. Три с плюсом, кое-как. Когда исследуешь экстремумы функций, со знаком второй производной будь повнимательней. Вполне мог бы на четыре написать. Коваленко… о тебе особый разговор! — Любовь Михайловна развернула перед классом его тетрадь, в которой среди неряшливых математических вычислений были нарисованы всякие рожицы, черти с рогами и даже одна фига. — Созерцание твоей неевклидовой фантазии меня очаровало. Сегодня ты на первом месте. Кол!!!

— О ужас! — Коваленко играючи схватился за голову, изображая глубокое отчаяние и драматизм безвыходной ситуации. — Что мне теперь делать? что делать?..

— Анвольская — два!

— О нет! — та пришла в ужас вполне искренне. — А можно переписать домашку?

— Нет, не можно. Парадов…

Алексей слегка повел бровью: что, тоже двойка? Быть не должно.

— Вообще, ты меня удивил. Четверка. Твое решение триста седьмой задачи показалось мне оригинальным. Правда, оно содержит одно внутреннее противоречие, на которое я снисходительно закрыла глаза.

Алексей сначала хотел ответить нечто сардоническое, в своем духе, типа: мое решение задачи привело к поразительному выводу — этот мир не должен существовать. Но, польщенный четверкой, сказал совсем другое:

— Исправлюсь, Любовь Михайловна.

— А можно вопрос? — Литарский вытянул вперед руку, но по-своему, пародируя фашистское приветствие. — Вот вы мне поставили три с плюсом.

— Я помню. Ты не согласен?

— Нет, просто хотел уточнить: а три с плюсом больше числа «пи» или нет?

Математичка впервые выглядела растерянной. Ее огромные очки в позолоченной оправе странно мелькнули светом зажженных лампочек. Класс тоже изумился такой постановке вопроса, и все с нетерпением ждали развязки. Даже Танилин, ас в математике, задумчиво поднял брови, на миг забыв о траурном похмелье. А Любовь Михайловна все смотрела на Стаса, не мигая и поражаясь его внезапно открывшемуся остроумию.

— Х-хорошо, Литарский, сегодня ты выкрутился. Так уж и быть, дотяну до четверки.

Заставив всех открыть учебники, математичка принялась рисовать на доске горбатые графики, которые пересекались между собою, образуя заштрихованные белым дождем области. Сегодня она была в новой блузке сиреневого цвета с выступающим местами гипюровым рисунком. Боясь ее замарать, она постоянно вытирала ладони тряпкой и регулярно смотрела, не запачканы ли мелом края рукавов. А вот старую изумрудную брошь зря надела — и цвета плохо сочетаются, и всякий взор уже пресыщен этой дешевой безделушкой. Девчонки сразу стали перешептываться друг с другом, обсуждая обновку Королевы Синусов. Так в шутку ее однажды назвал Парадов и, надо же, — прозвище оказалось липким.

За окнами осень и зима вели беспощадную войну за территорию. Маленькие островки серого асфальта уже еле удерживали навалившийся снежный штурм. Силы изначально были неравны, так как зима призвала себе на подмогу несметные полчища боевых туч. Отголоски этого эпического сражения выпадали на оконных стеклах в виде белого пепла снежинок, которые тут же таяли, превращаясь в небрежную ретушь подтеков да кляксы простой воды. Где-то далеко-далеко на горизонтах октябрь уже столкнулся в схватке с грядущим ноябрем — более суровым и более неистовым.

Кирилл взял ручку и принялся записывать незатейливые в его глазах уравнения с доски. Похмелье еще давило на виски, и он в тысячный раз повторял себе, что волшебная вода — главная ошибка в его жизни. По сути он был единственным из класса, кого по-настоящему увлекала математика. Он уже давно вышел за рамки школьной программы, читая дома университетские книги, и почти что сдружился с неповоротливыми числовыми матрицами, дифференциальными уравнениями да гордыми гамильтонианами, о которых большинство смертных слыхом не слышало. Любовь Михайловна знала об этом, часто автоматом ставила ему пятерки и, кажется, даже побаивалась с ним прилюдно спорить, опасаясь попасть в неловкое положение. Ведь свою-то университетскую часть знаний она уже всерьез подзабыла. Даже не была уверена, сможет ли корректно разложить функцию в ряд Тейлора.

Кирилл, глядя сейчас на доску сквозь туман не проходящего похмелья и мудрствуя сверх положенного, пришел к выводу, что люди в глазах вселенной — то же, что числа, нарисованные бледным мелом на доске. Их можно делить, складывать и вычитать, но самое главное — умножать на ноль. Что вселенная периодически и делает. Давит как насекомых, расползшихся по поверхности планеты, приближая для всех нас долгожданную паралайю. В индуизме так называется покой после разрушения мира. «Надо бы записать этот софизм в свой дневник», — подумал Кирилл и неприлично долго зевнул на весь класс. Сразу после его нелепого зевка Ватрушев, от чистого сердца ненавидящий уравнения, горько вздохнул, мотнув перегруженной головой.

— Ватрушев, ты чего так печально вздыхаешь? — Любовь Михайловна обернулась, очередной раз поправляя очки. Сквозь их пухловатые стекла ее карие глаза казались больше и даже красивее, чем на самом деле. — Переживаешь за судьбу переменной «икс»? Обещаю, с ней будет все хорошо. Найдем.

Как видно, математичка была не без прикола, постоянно сыпала язвительными афоризмами, что нередко разбавляло скуку — квинтэссенцию всех точных наук. А вечное противоречие между абстрактным и вещественным, антиномия чувств и формул, спор между лириками да физиками здесь, на уроках математики, всегда заканчивался одним финалом — спасительным звонком на перемену…

* * *

Большая двадцатиминутная перемена считалась оазисом в пустыне утомительных знаний. Алексей решил прошвырнуться по коридорам и сразу же столкнулся с ухмыляющейся физиономией Клетчатого. Тот, поддерживая созданное в прошлом амплуа, всегда ходил в школу в клетчатом пиджаке, зимой носил клетчатое пальто, осенью — клетчатую кепку, а летом — соответственно, клетчатую рубашку. Любитель перпендикулярных линий сейчас смотрел на него широко восторженными глазами. Клетко (это, кстати, его настоящая фамилия) вообще никогда не унывал. Вечная улыбка сопровождала его по судьбе, будто приклеенная к лицу с самого рождения. Неизлечимый оптимист и сангвиник по характеру, всем своим видом он давал понять окружающим, что кроме счастья, женщин да несметного богатства в жизни ему больше ничего не светит. Разговаривая с кем-нибудь о чем-нибудь, в кульминационные моменты речи он часто щелкал пальцами, как бы подчеркивая: «эх, чертовски верная мысль!» Вот и теперь Клетко сделал характерный только ему одному щелчок пальцами, выставил вперед указательный и произнес непонятную для непосвященных фразу:

— Здесь и сейчас!

Избранные же фортуной побаивались этих двух слов пуще огня. Рядом уже стоял Литарский и тоже ехидно лыбился.

— Ну, вы нашли время! — вспылил Алексей. — Сейчас вообще не до этого! Сочинение на носу.

Клетчатый протянул свою пухлую ладонь, намекая, что в принципе можно откупиться деньгами. Алексей знал, что спорить бессмысленно и полез во внутренний карман за конвертом. Раздраженно вскрыв его, он прочитал сообщение: «Ты должен женится на первой девчонки, которая появится с улицы через парадную дверь. Учетеля и малалетки — исключение. Удачи».

— Умнее ничего не мог придумать? Еще и с ошибками написано.

— Если не гениально, то катастрофически близко к гениальности. Согласись!

— Я ж вроде как женат на Лихницкой из седьмого «в». Католическая церковь бы этого не одоб…

— Разведешься, какие твои годы! — и вновь щелчок неугомонными пальцами. — Время, кстати, пошло…

По коридорам неистово носились младшеклассники, их беспричинный визг являлся основным субстратом обитающих в школе звуков. Трое — Парадов, Литарский да Клетко — уставились на дверь, которая, как на зло, что-то и не думала открываться. Словно по ту ее сторону возникла целая толпа потенциальных невест, принарядившихся в белое, и все они никак не могли договориться, кто же из них более достоин стать избранницей Алексея.

— А если она окажется страшной, как моя загробная жизнь? Вы, приматы, от этом не подумали?

— Не бывает некрасивых женщин, — строго заметил Стас, на секунду зависнув, думая, как бы перефразировать известную поговорку. — Бывает просто мало косметики. Я так считаю.

Дверь скрипнула и вошли трое пацанов из пятого класса. Потом несколько человек вышло, сразу за этим явился Пимыч — хмурый, как обычно. Со стороны своих учеников он удостоился лишь легких пренебрежительных кивков. А ведь когда-то все было совсем не так… Дверь опять надолго и намертво захлопнулась, как будто там, с внешней стороны, вымерла всякая органическая жизнь. Уж и перемена близилась к концу.

— Мы что, как манекены, даже после звонка здесь стоять должны?! — Парадов уже откровенно злился на придурь своих товарищей, а те только надменно улыбались, предвкушая грядущую сцену.

И тут Алексей облегченно вздохнул, сжав кулаки от нечаянной радости. Такого подарка небес он сегодня точно не ожидал. Недовольно отталкивая собою дверь, в просторы школы пожаловала самая скандально известная особа восьмых классов. Проспала, наверное.

— Повезло тебе, — буркнул Клетчатый и почему-то слегка покраснел.

Парадов сиял, точно с ног до головы облученный хмельной радиацией. Столь легкого задания ему еще в жизни не выпадало. Он учтиво кашлянул, встречая, как внезапно выяснилось, любовь всей своей жизни.

— Саудовская, у меня для твоей персоны сногсшибательная новость!

Она молча прошествовала мимо, жуя жвачку и лопая из нее шарики.

— После всего, что между нами произошло, я просто обязан с тобой пережениться! Предлагаю тебе руку и это… ну это самое… из мяса оно еще состоит…

— Изыди, придурок! — она даже не обернулась.

— Ты совершаешь главную ошибку в своей жизни! Учти, я два раза предлагать не буду!

Перед тем как зайти в класс, Саудовская притормозила и внимательно посмотрела на всех троих. Ее колоритная восточная внешность вполне соответствовала носимой фамилии. Абсолютно черные глаза, абсолютно черные вьющиеся волосы — все абсолютное, даже этот ехидный взгляд, колко проникающий в самые отдаленные клетки мозга. Некоторые из парней считали ее колдуньей: как посмотрит резко — забудешь зачем вообще родился на свет. Видя, что ее сваты улыбаются без причины, как обкуренные олигофрены, Саудовская вмиг сообразила, в какую ситуацию попала, и покачала головой:

— Дебилообразные! — важно хлопнув очередной пузырь, она скрылась в аудитории класса.

Этот термин, кстати, ввела в обиход биологичка, однажды — когда пребывала не в настроении, и тем пополнила местный школьный сленг. Алексей чувствовал себя победителем, он подошел к Клетчатому, гордо расправив плечи:

— Ну что, приматы, вы свидетели: я предложил, она — сказала, что подумает. Мое дело ма…

— Ладно, ладно. Засчитано.

Все шесть уроков Алексей стоически отсидел от звонка до звонка. На последнем из них химичка до отказа загрузила мозг органическими формулами, которые даже в строчку невозможно было записать: на доске они выглядели какими-то каракатицами углеродных соединений. Поэтому, простившись наконец с циклобутанами и оказавшись на улице, он поначалу зажмурился от банального созерцания неба. Перверсия октябрьской погоды продолжалась, и живущие на земле уныло поглядывали вверх, наблюдая как солнце превратилось в светлое, лишенное собственной воли пятно, размазанное по гребням туч. А снег валил и валил… Боги сеяли семена холода, чтобы из них выросла настоящая зима. Некоторые учащиеся младших классов, рисуясь друг перед другом, ходили в стужу без шапки да с гордо расстегнутым воротником: у них это нечто сродни подвига. Потом половина таких вот смельчаков проболеет полчетверти, не меньше. Тут один из них подошел и потрогал Алексея за рукав:

— Парадокс, тебя Дикий чего-то искал.

— Передай ему: кто ищет, тот всегда найдет.

Алексей уже собирался идти домой, как вдруг мимо пробежал тот, кого просто грех было не схватить за шиворот.

— Стоять, гуманоид! — родного брата, семиклассника Федьку, Парадов принципиально никогда не называл по имени. Не дорос еще. Федька пару раз попытался вырваться из цепкого кулака, но быстро смирился и озадаченно посмотрел на своего домашнего тирана. — Ты че весь мокрый такой? Физкультура, что ль, была?

— Да Горыныч совсем озверел, загонял до смерти. Весь урок заставлял нас через козла прыгать! Он что, из нас олимпийских чемпионов хочет сделать? — брат надеялся, что его жалобный тон вызовет в душе старшего надзирателя толику сочувствия.

— Олимпийский чемпион по прыганью через козла… Да, пионер, горжусь тобой! У меня в свое время не получилось, вдруг у тебя получится? Желаю всех козлов обскакать да обойти! Даже деньги на тебя поставлю! — с этой напутственной речью Алексей разжал кулак.

Никому было невдомек, что как раз в это время за углом школы задумчиво качал головой Иннокентий Поликарпович, тот самый учитель физкультуры. Он уже давно знал, что подопечные за глаза его кличут Горынычем, но до сих пор не понимал — почему. Характер, вроде, мягкий, покладистый. Огня из пасти не пускает. Неужто из-за фамилии Змеев? Какая-то слишком сложная многоступенчатая аналогия получается. К тому ж у Горыныча, по доброте его душевной, практически невозможно было получить низкую оценку. Поставит четверку даже если ты на уроке прыгнул чуть выше собственных пяток.

Входная дверь в тысячу первый раз скрипнула, и из школы появился Олег Марианов, наглухо укутанный в серую болоньевую куртку, делающую его еще более тучным, похожим на облако. Он всегда ходил вперевалочку, пошатываясь от излишнего веса: стеснялся собственной походки, чуть ли не каждый понедельник садился на очередную диету, но никому никогда об этом не говорил. Всякая улыбка давалась ему с трудом — в ней чувствовалась фальшь и скрытая мимикой перманентная печаль.

* * *

Стас медленно плелся по шумному коридору, волоча в руках старомодный портфель. Уроки первой смены закончились, но удовлетворения не чувствовалось: оно придет не раньше, чем будет выполнена унылая домашняя работа. Проходящий по смежной траектории Ватрушев похлопал его по плечу, бросив детскую реплику:

— Выше нос!

— Серега, а ну стой.

Ватрушев обернулся, по своему обычаю прищурив глаза. Некоторые недалекие девчонки расценивали этот прищур как заигрывание, хотя на самом деле у Сергея уже начинались проблемы со зрением.

— Ты чего наврал, что химичка задала учить все кислотные реакции? Я как последний идиот зубрил часами…

— Какое вранье, Литарский? Это была всего лишь полушутка, полуправда. Зато сейчас ты больше всех нас знаешь.

— За полушутку, полуправду, — Стас показал свободный от портфеля кулак, — Обычно бьют до полужизни, полусмерти.

— Ладно, на ближайшей физре выясним этот вопрос.

— Хорошая идея, попросим Горыныча устроить поединок. Я бы на твоем месте… — речь внезапно оборвалась, и Ватрушеву уже никогда не суждено узнать, что бы тот сделал на его месте. Стаса как будто подменили: другой взгляд, другие эмоции, даже лицо стало чуточку другого цвета. Он смотрел в сторону раздевалки, где несколько девчонок переговаривались между собой. — А это еще кто?

— Где? — Серега помотал туда-сюда своей огромной, как у рок-музыканта, шевелюрой. — А, это новенькая из параллельного класса. Как там ее… Ненашева или Некрашева, не помню. Запал, что ли? Лучше химию учи, завтра валентности будут спрашивать.

Литарский снова занес кулак, чтобы ударить, но Ватрушева и след простыл, а место, на котором он только что стоял, превратилось в арену боя двух малолетних рыцарей. Рыцари в синих ученических доспехах доблестно бились за какой-то учебник (предположительно — Букварь), с присущей им галантностью пытаясь вырвать его из рук соперника. «Неужели снова она?.. Или кажется?» — Стас припомнил позавчерашний день: быстрая ходьба сквозь непогоду, взгляд незнакомки, ее мимолетная улыбка — возможно, даже не ему адресованная. — «Почему именно в девятый «б», а не к нам?»

Девушка была в зеленой кофте с огромным, похожим на вязаное ожерелье, воротником. Сказав что-то вздорное своим одноклассницам, она небрежно натянула куртку и направилась к выходу, не обратив на него никакого внимания. Из аудитории девятого «б» медленно выполз сонный Фемеридов, знаменитый на весь Союз двоечник.

— Эй, Незнайка!

Ну надо же: на «незнайку» не хочет откликаться.

— Фемеридов!

Ты погляди-ка: и фамилию игнорирует. Стас принялся мучительно вспоминать: как же его звать?.. как звать?

— Максим!

Вот, обернулся наконец. Максим был невероятно похож на своего сказочного прототипа: низкий рост, растрепанные волосы, веснушки, млечным путем проходящие по всему лицу. Вот только подтяжек да широкополой шляпы не хватает, и — вылитый человечек из книжки Носова.

— Послушай, дружище, что за новенькая у вас появилась?

— А… эта… — Фемеридов недовольно поморщил нос, как будто ему задали скучнейший на свете вопрос. — Латашина Дарья, кажется. Сегодня уже пятерку успела схлопотать. Эх… не люблю слишком умных.

Будь другая ситуация, Литарский бы наверняка переспросил: ты вообще ум любишь? Но сейчас решил не издеваться над убогим. Он быстро последовал на улицу, надеясь застать таинственную незнакомку или хотя бы глянуть, в какую сторону она пойдет. Но там толпа высыпавших из школы учеников спутала все ориентиры в пространстве. Не преодолев и половины пути к своему дому, Стас увидел прогульщика Миревича. Тот даже не пытался прикидываться больным.

— Кар… то есть, Артем, подожди!

Миревич притормозил, не выражая ни радости, ни разочарования от такой встречи. Его равнодушный взгляд, казалось, заканчивался в десяти сантиметрах от глаз. На ресницах повила пара не растаявших снежинок.

— Да ладно уж, я давно привык к прозвищу, оно и не обидное совсем. Чего хотел-то?

— Ты почему в школу не ходишь? Учителя неистовствуют. Не поверишь — даже Парадокс о тебе спрашивал. Беспокоится.

— Парадокс не может ни о ком беспокоиться в принципе, — Артем потер озябшие руки. — А почему не хожу в школу? Прикидываешь, забыл туда ходить! Исправлюсь.

— Хорошая отмазка, но не думаю, что на учителей она подействует. Берись за ум, ведь ты способный парень.

— Даже не представляешь насколько способный. К примеру, я знаю десять разных способов заняться бездельем. — Взор Миревича вдруг стал непривычно пронизывающим. Стасу показалось, что тот принялся тщательно рассматривать закрытые, засекреченные зоны его души, и он сменил тему:

— Послушай, Артем… конечно, это не мое дело.

Наступила пауза, наполненная снежными хлопьями да рычащими звуками автомобилей, уничтожающими всякую лирику разговора. Из окна ближайшей пятиэтажки крикнула какая-то старуха: «я вам дам, паразиты, как по подъездам шляться!»

— Спрашивай уже! Наверняка что-то связанное с театром?

— Мне вот непонятно, неужели ты всю жизнь думаешь возиться со своими куклами? Неужто с детства об этом мечтал? Я вот, к примеру, мечтал стать космонавтом. Глупо теперь звучит, знаю. И любовь к детям, конечно, одобряю! Но…

— Любовь к детям здесь совершенно ни при чем. — Миревич снова поменял тональность взгляда на угрюмую задумчивость. — Поверь на слово, Литарский, если бы я сейчас честно ответил на твой вопрос, ты бы от неожиданности сел на мокрый асфальт. Прям посреди города. Ладно, увидимся в школе! Давай.

Выслушав столь странную исповедь, Стас впал в глубокий транс, на некоторое время отключившись от реальности. Поэтому он совсем не заметил, как оказался дома: словно прошел через мистический портал, шагнув где-то на улице, а вынырнув уже в коридоре собственной квартиры. Его встречала радостная Вероника:

— Стасик пришел! Сейчас че-та покажу! — Вероника вынесла из детской два маленьких платья на вешалках: — Скажи, какое красивее: это, в горошек, или в синюю полосочку?

— Да откуда я знаю?

— Ну, какая твоя мнения?

— Мое мнение даже мне самому неинтересно, а остальным — и подавно. Надевай оба, сейчас почти зима.

Стас хотел побыстрей отделаться от назойливой младшей сестры, зашел в свою комнату и затворил дверь. Незаправленная кровать так и стояла с утра мятым памятником его природной лености. Мать уже давно перестала убирать за ним бардак, а Вероника по малолетству или по хитрости еще не способна на такие общественно полезные подвиги. На полках сплоченными рядами стояло книг двадцать в жанре научной фантастики, еще имелась пара машинописных самиздатовских брошюр со свидетельствами очевидцев о посещении Земли инопланетчиками. Стас с детства был помешан на космосе и жадно интересовался всем, что хоть отдаленно связано с этой темой. Часто перерисовывал с книжных обложек к себе в альбом футуристические корабли да экзотичные летающие тарелки, гадая, насколько хорошо современные художники смогли предвидеть межзвездный транспорт будущего. В его личной эсхатологии жизнь землян уже в ближайших поколениях представлена технически сверхразвитой цивилизацией с бурной экспансией в глубины галактики. Размышления на подобные темы часто захватывали его юношеское неискушенное воображение. И он мог подолгу смотреть через окно на ночные звезды, взглядом измеряя расстояние до них и думая, что там, с противоположной стороны, возможно, кто-то сейчас тоже сидит и загадочно смотрит на наше солнце.

— Стасик, на пирожина, мама тебе оставила, — в комнату вошла Вероника и поставила на стол блюдце с лакомством.

— Вот спасибо, Ника! Всегда знал — ты представитель дружественной нам расы.

Да, внутри него до сих пор продолжал жить сладкоежка, вселившись в тело еще в младенческом возрасте. В детстве он съедал так много конфет, что родители вынуждены были прятать их по сервантам да шкафам. Более того, когда он подрос до младших классов, а его сверстники научились уже воровать у родителей деньги, Стас, страдая легкой инфантильностью, все продолжал тырить конфеты да шоколадки. Потом родилась Вероника и переняла эту эстафету у старшего брата. Будучи прилежной ученицей, она быстро научилась находить в квартире тайники с заманчивыми месторождениями сладостей.

«Надо бы наконец постель заправить да за уроки садиться», — хмуро подумал Стас, направляясь к кровати. Стоило ему только наклониться и заглянуть под нее, как еще одни детские воспоминания хлынули потоком в сознание. Около сотни чудом еще не смятых солдат окружали великолепный замок из кофейных банок да спичечных коробков. Замок был полностью замазан пластилином, а шесть его величественных башен, некогда готически прекрасных, уже покрывала пыль. Эпоха пластилиновых войн с шумом прогремела еще несколько лет назад. Были многочасовые эпические битвы, в коих солдаты изображали игрушечную агонию и такую же игрушечную смерть. Были целые армии, сталкивающиеся друг с другом на покрашенных полах сражений. Какое-то время в магазине даже было проблемой купить новый пластилин, так как помешанные на игре школьники разобрали все его стратегические запасы. Олег Марианов (в то время еще не такой толстый) умудрился построить из него целый город с пластилиновыми кварталами и озерами. Э-эх, было время… Когда-то. Теперь остался только вот этот почерневший замок да кучка забытых его защитников.

Зазвонил телефон, на который Стас поначалу не обратил никакого внимания, все еще ностальгируя по минувшим временам.

— Тебя там какая-то тетенька зовет, — Вероника вновь приоткрыла дверь и показала свои испачканные шоколадом зубы.

Стас нехотя доплелся до телефона, ничего хорошего не ожидая и не планируя на сегодня никаких радостных событий. Он тут же узнал голос Анвольской:

— Привет, марсианин, как смотришь на то, чтобы придти ко мне на день рожденья в воскресенье?

И тут он вспомнил, что в прошлом году она также собрала в своей просторной сдвоенной квартире почти полкласса. Нехилая выдалась вечеринка.

— Почему бы нет? Раз ты приглашаешь, то я, как джентльмен, просто обязан либо согласиться, либо…

— Либо застрелиться. Ладно, к двум часам не забудь.

— Подожди, подожди! — Стас завертелся на табуретке от внезапно пришедшей мысли. — Можно тебя кое о чем попросить… не хочу выглядеть навязчивым… ты не могла бы позвать еще одного человека?

— О, как загадочно! — в ухе несколько раз что-то щелкнуло: наверное, Анвольская стучала пальцами по трубке. — Говори, кто эта обреченная?

— Новенькая из параллельного класса, Латашина Дарья.

— Умник, я ведь ее совсем не знаю!

— Ах, ну да…

— Ладно уж, придумаем что-нибудь. Комсомолка комсомольцу всегда ведь помогать должна, правда?

— Ага, — вяло ответил Стас, зная, что последняя фраза в обиходе обладает двойным смыслом. — С меня, кстати, дорогой подарок!

— А куда ты денешься?

Длинные гудки над ухом пунктирным звуком, как нотное многоточие, подытожили разговор.

Стас понял, что его в принципе и так неплохая жизнь сейчас на несколько корпускул стала еще счастливее.

* * *

Пятница! Пятница! Пятница!

Самый мистический день недели. Именно по пятницам, примерно в одиннадцать вечера, проходили заседания Великого Триумвирата. И сегодняшняя пятница, уже вплетенная в ожерелье всех пятниц человеческой истории, не стала исключением.

Стоял круглый стол, застеленный нежно-голубой бархатной скатертью.

На подоконнике стояла свеча, даруя бледный восковый свет, рисующий окружающие предметы невнятными красками полумрака. Использовать электричество строго запрещалось. Вокруг стола располагались три пустых, пока еще не занятых членами Триумвирата, стула. И лежала колода карт.

— Садимся, Господа.

После этих слов трое, а именно — Парадов, Литарский и Клетчатый — заняли свои места. Сидели каждый со своими драконами в голове. Обстановка не располагала к излишней болтовне, поэтому молча принялись тасовать карты, передавая их по кругу. Клетко (кстати, именно в его квартире проходили заседания Совета) даже поленился снять школьную форму и хоть немного принарядиться к столь торжественному событию. На воротнике его изрешеченного линиями пиджака все еще торчала приделанная туда года два назад булавка.

Ох, уж эти булавки!

Нет, такое эпохальное явление просто необходимо вспомнить. Все началось с политической пропаганды учителей. Всеми любимый историк Матвей Демидыч, как-то рассказывая о пороках современного буржуазного общества, затронул тему тамошней нонконформистской молодежи. Говорил о всяческих хиппи, металлистах да панках. Искренне веруя в то, что предостерегает советских ребят от разложения капиталистическими пороками, он в самых мрачных красках описал, до чего ж опустились низы западного общества, которые язык даже не повернется назвать «пролетариатом». Он раздобыл и продемонстрировал школьникам пару фотоснимков, где уродливая помесь чучел и людей, одетых во все черное, кривляющихся с высунутыми языками в металлических заклепках, демонстрируют так называемую «культуру» упаднического социума. На головах у всех вместо причесок были какие-то разукрашенные радугой веники. Всю одежду, и без того страшную, пронизывали иголки да булавки. Хрумичева тогда еще, помнится, поморщилась, сказав классу: «вот за кого я замуж точно никогда…» Но далее произошло невероятное. Матвей Демидыч потом сотню раз пожалел, что вообще затронул эту тему. Панки со страшных картинок вдруг стали предметом подражания, поначалу — вроде как в шутку, а потом и всерьез. Началась эпидемия: все стали подкрашивать кончики волос да вставлять в школьную форму булавки. Чем больше этих булавок — тем считалось круче. Ходили такие гордые: «я панк! я панк!», «это ты-то панк? вот я — настоящий панк!» Ватрушев нацепил на грудь чуть ли ни целые бусы, связанные из булавок. А Танилин вообще пошел дальше всех: он принялся слушать их бесовскую музыку, называемую хэви-метал. Учителя пребывали в ужасе, срочно собрали родительские собрания, где отчитали всех пап и мам вместе с их детьми. Безобразие какое-то время еще продолжалось, но после дюжины двоек по поведению мода на империалистический образ жизни резко пошла на убыль. А потом и вовсе исчезла из сознания советского школьника. Пожалуй, эта единственная булавка, оставшаяся на воротнике у Клетчатого, была теперь последним напоминанием о тех контрреволюционных событиях, ненавязчиво поблескивая, как в старые недобрые времена.

Итак, карты были розданы и лежали на столе тремя аккуратными стопками. Клетчатый уже потянул руку, чтобы начать вскрываться, но тут схватился за грудь, недовольно поморщившись:

— Что-то сердце покалывает. Безобразие.

— Это в твое сердце ангелы стучат, — сказал Алексей и неумело перекрестился.

— Типун тебе на твой злой язык! Просто на этой неделе у меня было два легких стресса, по времени совпавших с двумя полученными двойками.

— Не думал, что к концу школы ты скатишься до двоек. Наверное, жизнь на девятом этаже пагубно действует на мозг: здесь высоко, кислороду мало.

В городе имелись всего две девятиэтажки, эти отделанные глянцевыми плитками элитные новостройки, в одной из них и посчастливилось проживать Клетко, причем — на самом верху. Катание вверх-вниз на лифте каждый день входило в список его бесплатных развлечений.

— Ну, давайте уже вскрываться, — нетерпеливо произнес Стас и первым перевернул карту. Оказалась шестерка бубей.

— Нате! Созерцайте! — Алексей перевернул свою… надо же, восьмерка бубей. — Если б играли в дурака, я бы отбился.

Первые несколько кругов шла всякая мелочь, словно колода жертвует пешками ради сохранения королевского двора. Вот мелькнули два вольта — грустных и задумчивых.

— А почему карты вверх ногами опять раздали? — спросил Алексей, возможно просто так, чтоб спугнуть подкравшуюся сзади тишину.

— Парадокс, этому приколу уже тысяча лет. Вращай картинку, твоя очередь.

На поверхность стола выпал черным осадком злодейский пиковый туз. Причем, лег так, что его заостренный фигурным клином наконечник был направлен Парадову прямо в грудь.

— Нет! Нет! Нет!!

— Да! Да! Да!! — Клетчатый решил себя не сдерживать и громко расхохотался. Литарский тоже растянул рот почти до ушей.

— Два раза подряд! Вы заметили, я проигрываю чаще вас? Этот мир пора уничтожить!

— Не напрягайся, Фортуна любит тебя! Правда, по-своему, немного извращенной любовью.

Туз червей почти сразу же выпал Клетчатому, и этот факт добивал окончательно. Клетко достал приготовленный конверт, что-то написал на листке, вложил его туда и тщательно заклеил. На протяжении всего процесса он не переставал улыбаться. Потом отдал конверт Парадову:

— Храни ниспосланное небом откровение.

Алексей раздраженно сунул послание во внутренний карман и первым покинул квартиру, казавшуюся теперь притоном лжи и обмана.

— Не скучайте, приматы.

* * *

В квартире Танилина каждый день было тихо: отец в постоянных командировках, мать допоздна на работе в универмаге, Костик обычно вел себя прилично. И эта, проклятая сумасшедшими богами тишина иногда доводила Кирилла, меланхолика по натуре, до самых мрачных вершин депрессии. Вершин, из которых уже грезится далекий могильный покой. Иногда так хотелось броситься вниз… и вдребезги!

Вот что с ним было не так? Руки, ноги — целы. Голова, вроде, в правильную сторону повернута, учится хорошо. Но душевные терзания, периодически возникающие откуда-то из космической пустоты, порой начинали сводить с ума. Сейчас Кирилл сидел, тупо глядя в окно, — там, на улице, снежный сюрреализм, как коррозия реальности, изменил облик города до неузнаваемости. В лучшую или в худшую сторону? Да какая разница! На столе опять стопка волшебной жидкости, пока нетронутая. Не было в ней ни добра, ни зла. Если логически подумать, то водка — всего лишь простой коктейль, гремучая смесь воды, этилового спирта, ну и чего-то там еще… Добро и зло, эти два до неприличия идеализированных демона, сидят внутри нас. Консистенция спирта выступает лишь катализатором того или другого.

На его чуть криво прибитой книжной полке стояли только научные издания, никакого барахла типа приключенческих романов или фантастики. Была пара зарубежных работ по археологическим раскопкам, пухлый том исторического справочника, учебник по физике элементарных частиц и больше десятка книг по высшей математике. Вот некоторые из них — Ландау Э: «Основы анализа», Лунц Г. Л: «Функции комплексного переменного», Клейн Ф: «Неевклидова геометрия». Мир чисел для него был интересней мира людей: в нем нет подлости и предательства, грязи да повсеместной пошлости, зато присутствовала головокружительная гармония абстракций. Кирилл часто окунался в нее, спасаясь от хандры. Крупицу за крупицей он уже осваивал университетский курс, а параллельно с легкостью белки щелкал школьные задачи Любовь Михайловны.

Его комната чем-то походила на келью отшельника: небогатая меблировка, состоящая, по сути, из железной кровати да письменного стола. Только религия внутри этой кельи была какая-то странная. На одной из стен висел большой плакат с крупной надписью «AccepT», там представители убойной восточногерманской рок-группы, одетые в святые для рокеров черные одеяния, хмуро смотрели каждый день, как он делает уроки. Особенно грозным взглядом наблюдал за ним Удо Диркшнайдер, солист группы. Он сложил руки на груди и угрюмо сдвинул брови, якобы предупреждая: «будешь плохо учиться, перестанем выпускать новые концерты». Да, он читал тяжелую литературу и слушал тяжелую музыку. Полезно иногда мозги звуками прополоскать, от той же хандры хоть на время да помогает. В чуждом для большинства обывателей рычащем голосе и переливающихся ритмах бас-гитары Кирилл открыл для своей души скрытые ранее родники наслаждения. Уже больше года металлическая музыка вновь и вновь штурмовала его сознание, совершая там очередные победы над мрачными помыслами. Для жизни, лишенной всякого смысла, она создавала хотя бы его иллюзию.

Кирилл открыл свой дневник, минут пять думая, чего бы такого мудреного туда записать. Тривиальная жизнь с тривиальными событиями для этого не годилась.

«Вот я сижу здесь, страдаю фигней, а где-то в далеких галактиках сейчас происходят грандиозные события: взрываются сверхновые, гибнут сверхстарые, шалят квазары… Наверное, чертовски веселое зрелище!

Или я не прав?

Гении, подобные мне, не могут ошибаться в своих суждениях, они могут ошибиться лишь миром, в который родились. Ладно, довольно умничать. Гипертрофированная мудрость и чрезмерная глупость настолько близки, что в своем идеале отождествляются друг с другом.

В школе все как обычно: учителя-зануды, ученики-недотепы. На лабораторной по химии чуть руку, зараза, кислотой не обжег. Нет. Безопаснее для жизни заниматься математикой. У принцессы Анвольской скоро день рожденья. Опять, наверное, полкласса пригласит, кроме изгоев типа меня, Бомцаева, Марианова и других второстепенных персонажей. Парадов все косит под интеллектуального дурака, думает, что со стороны это выглядит очень круто.

Что сказать напоследок, перед тем как сдохнуть, а наутро снова воскреснуть?

Вот пара сентенций:

Нельзя дважды войти в одну и ту же реку. (философ Гераклит)

Нельзя дважды спрыгнуть с одного и того же 16-ти этажного дома. (философ Кирилл Танилин).

Здорово я, а? Не хуже, чем у Парадова получилось.

Эх, скорей бы на кладбище…»

Кирилл отложил ручку, потом зажмурился и с мыслью «это последний раз в жизни, клянусь погасшим небом» вылил внутрь себя стопку жидкого огня.

* * *

Лена Анвольская ходила по квартире — сияющая, окрыленная, не ведающая какие сюрпризы на сегодня ее ждут. На журнальном столике уже громоздилась куча подарков, еще не распакованных и хранящих свою тайну. Некоторые ее одноклассники успели расположиться на диванах и вольготных югославских креслах. Роскошь в ее доме была сродни зажиточному капитализму, одна только люстра в тысячу огней чего стоила. А в просторе многочисленных комнат гостям легко было заблудиться как в зазеркалье. На самом деле здесь соседствовали две смежные квартиры, из которых прямоугольной пробоиной в стене сделана одна большая, почти депутатская. Чего удивляться, если отец работает в обкоме? Друзья и одноклассники находились в сладостном предвкушении вечеринки: Исламов читал газету, Ватрушев уткнулся в телевизор «Изумруд», восхищаясь качественной картинкой, Неволин просто хлопал глазами, жадно разглядывая все вокруг. Только Стас Литарский периодически поглядывал на дверь, ожидая кого-то особенного.

Вот и очередной звонок. Даже здесь Анвольские превзошли людей: вместо дребезжащего звука дрели, обычного явления в советском быту, раздавалась мелодичная трель соловья… ну, или не соловья. Птицы какой-то.

— Иду, иду! — именинница открыла дверь. Там во всей красе стояла Галя Хрумичева.

— Леночка, поздравляю тебя ужасно! Всего, всего, всего! — и Хрумичева вручила ей огромный сверток, перевязанный гофрированной ленточкой.

Не прошло пяти минут, как явился Парадов в новеньком черном костюме. Он ничего не сказал, только интригующе улыбался, затем прошествовал в зал к окну и для чего-то раздвинул шторы. Там уже показывали поздний вечер с первыми зевающими звездами и бледным осколком луны. Погода выдалась на редкость ясная, будто знала, что в дни рожденья невежливо хмуриться.

— Елена! — громко произнес Алексей. — Айда сюда!

Анвольская растерянно передернула плечами и приблизилась.

— Елена! — ее гость протянул руку в сторону оконного стекла. — Я дарю тебе половину звездного неба! Владей!

— Ох, Парадов, Парадов… — хозяйка покачала головой. — Ну, хотя б за звездное небо спасибо.

— Хотя бы?! Тебе что, мало?! — Алексей сыграл роль крайне изумленного благодетеля. — Да я подарил бы и полное небо, мне не жалко! Только вот вторую его половину я по пьяни в карты кому-то проиграл… Не помню уже.

— Леша, не слушай никого, это замечательный подарок! — вставила Хрумичева. — Эх, где же мне найти таких романтиков? Одни циники вокруг.

Неволин неодобрительно засуетился, точно речь зашла о нем лично:

— Не такие уж и циники, я вон цветов накупил, — и гордо посмотрел на свой букет, стоящий в самой красивой вазе.

Парадов подошел к Анвольской и уже тише произнес:

— Да ладно, думаешь я жмот какой? На вот! — он достал из внутреннего кармана пухлую четырехцветную ручку. — Ей, кстати, можно двойки в дневнике подделывать.

— Спасибо.

Именинница была одета в богато вышитое узорами перламутровое платье с переливами. Не советского покроя — это точно, если только в городское ателье не устроилась некая швея-кудесница. Лена, дабы оборвать ненужные пересуды, сообщила, что платье куплено в Чехословакии. Подружки завистливо поглядывали в ее сторону, искренне лицемеря в своих словесных восхищениях.

— Ну, Ленок, ты сегодня вся из себя! — Таня Грельмах, единственная из девчонок, кто выглядел хотя бы не хуже хозяйки, от души хлопнула в ладоши.

Вот еще один мелодичный звонок, и на пороге, скрипнув гостеприимной дверью, появилась новенькая. Она стояла со скромным букетом цветов и непониманием, зачем ее вообще сюда позвали. Стас почувствовал, что слегка вспотел от волнения. Анвольская уже бежала навстречу:

— Проходи, не стесняйся, сейчас ты со всеми познакомишься и подружишься. Здесь отличная компания, ко мне кто попало не приходит. — И, обращаясь уже к остальным, громко добавила: — Так, народ, это Даша, она будет учиться в девятом «б». Ведите себя подобающе.

Проходя к праздничному столу, Лена чуть заметно похлопала Литарского по плечу: мол, я свое обещание выполнила, а с тебя когда-нибудь взыщется. Стас понял, что настала пора действовать, и для начала, привлекая к себе внимание, он как бы невзначай произнес:

— Зря в девятый «б», он проклят. Надо было в наш класс проситься.

Даша внимательно посмотрела на него, но ничего не ответила. Села на диван рядом с вертящейся юлой Хрумичевой. Та натянуто улыбнулась и пожала ей руку. Всю нарождающуюся идиллию испортил Парадов, гад такой. Он сказал:

— В том классе «бэ» все так себэ, но в нашем «а» — вааще тоска.

— Дурак! — просто, не утруждая мозг, ляпнула Таня Грельмах.

— Откуда ты знаешь, вдруг я умный?

Запахи с праздничного стола для некоторых уже становились невтерпеж. Ватрушев, чтобы отвлечься, принялся рассказывать остальным о своем любимом футболе, и почему он несомненно интереснее хоккея:

— Там профессионализма больше. Красота движений, понимаете?

Скептик Неволин пытался возражать:

— Зато в хоккей наши чаще выигрывают. А если нужна красота движений, смотри фигурное…

— Так, народ! — Анвольская постучала вилкой по пустому бокалу. Возможно, не ведая того, взяла ноту «соль». — Все в сборе, прошу к столу.

Сейчас перед Стасом стояла непростая задача: умудриться сесть за стол так, чтобы оказаться лицом к новенькой. Но не получилось. Хаотичная толпа гостей быстро позанимала все козырные места — возле спиртного да возле сладостей, а самым нерасторопным осталось то, что осталось. Даша села на самом краю, ближе к зудящему политикой телевизору.

— Кто-нибудь скажет тост? — спросила Лена, разливая по бокалам темное молдавское вино. — Кто-нибудь вообще умеет говорить тосты?

— А пусть Парадокс скажет! — предложил Ватрушев, по инерции все еще размышляя о своем футболе.

— Во-во, правильно, — быстро согласился Литарский. — Хоть раз его острословие в нужное русло будет направлено.

Алексей не возражая поднялся, поправил на шее несуществующий галстук, аккуратно взял наполненный бокал и с чувством, с толком, с расстановкой начал говорить:

— Один древний философ, цитируя еще более древнего философа, который, в свою очередь, ссылался на совсем уж древнего-древнего философа, как-то сказал…

И тут он замолчал, потупив взор о блюдо с жареной курицей. Дело в том, что идя на день рожденья, он придумал только первую часть своей застольной речи, концовка была еще недоработана. Вернее ее вообще не было. Все гости замерли и ждали продолжения, заинтригованно смотря ему в глаза. Даже с большим пиететом, чем обычно смотрят на учителей. Неволин первый не выдержал:

— Чего тот философ сказал-то?

— Он сказал так: живи, Елена Владимировна, долгие-долгие столетия!

— Вообще-то я Витальевна.

— Вот поэтому он давно и умер, неграмотный был. — Парадов сделал такой кислый вид, будто пришел сюда не праздновать, а поминать выдуманного философа. Вино выпил в несколько глотков.

За ним последовали остальные, элегантно опрокидывая содержимое бокалов в пустые желудки. Парни откровенно морщились, Ватрушев досадовал:

— Ну и кислятина! В ней градусы хоть есть? У нас в детском саду перебродивший компот и то крепче был.

— Ну, извините! — Анвольская развела руками. — Пьянка не планировалась.

Звуки вилок и ложек, постукивающих по тарелкам, походили на приглушенные звуки мастерской Пимыча, когда там делали очередную партию табуреток. Началась болтовня о том, о сем. Каждый пытался острить умом, хотя до Парадова всем было далеко, а тот погрузился в несвойственную ему задумчивость. Стас украдкой поглядывал на Дашу, надеясь поймать ее ответный взгляд, но та уже вовсю сдружилась с Таней Грельмах, и они оживленно что-то обсуждали. Что угодно, только не его присутствие. Девчонки, возможно, под влиянием легкого алкоголя, принялись все громче и откровенней говорить о разных парнях, забывая, что некоторые представители этого вида сидят сейчас с ними за одним столом. Галя Хрумичева после очередного глотка вина мечтательно закатила глаза и произнесла:

— Я недавно с одним из восьмой школы познакомилась… Подруги, вы даже не представляете — белобрысый, красивый! Как с картинки!

Сергей Ватрушев с легкой обидой подумал, что он тоже белобрысый, с пышной шевелюрой, да и симпатичный вроде (если зеркало не врет). Почему бы не похвалить заодно и его? Тут в разговор вступила Таня:

— А я вот мечтаю после школы не заморачиваться на всякие там учебы, карьеры. Удачно выйти замуж и жить счастливо полвечности.

— На полвечности не надо соглашаться, это развод для лохов. Только на вечность, и не днем меньше! — Стас тактично вклинился в женскую беседу, но лишь с одной целью — привлечь внимание Даши. А та как будто демонстративно его не замечала.

— И вообще, зачем тебе этот муж сдался? — поддержал Сергей. — Опыт подсказывает, от них толку никакого нет, от мужей этих. — Вообще-то он пытался юморить, но получалось как-то вяло.

— А и правда! — неожиданно согласилась Грельмах. — Сейчас мужики такие пошли… гвоздь в стенку забить не могут.

— Почему, я могу забить, — подал голос Парадов. Потом отправил две охапки салата себе в рот и, дирижируя вилкой в воздухе, добавил невзначай: — Правда, не гвоздь. И не в стенку.

Именинница вновь привлекла к себе внимание постукиванием вилкой о бокал:

— Народ, а чего мы без музыки сидим? Выключайте этот ящик, у нас новый японский магнитофон есть. «Sharp», слышали такую фирму?

— Не, я на советском гоняю, — сказал Неволин. — «Вега». А давайте «Землян» поставим!

— Лучше Валерия Леонтьева, — возразила Хрумичева и мечтательно заулыбалась.

Ватрушев посмотрел на них как на неандертальцев:

— Какой еще Леонтьев? Какие «Земляне»? Восемьдесят шестой год на носу, а не знаете, что продвинутые люди слушают! Ставьте мой подарок.

— Действительно, — повеселевшим от хмели голосом произнесла Анвольская и принялась распаковывать один из многих свертков. — Так, так.

На подаренной кассете было каллиграфически написано три слова: Bad Boys Blue. Когда заиграла музыка, гости притихли и замерли. Необычная для слуха мелодия наполнила все пространство квартиры, мягкий голос Тревора Тейлора запел на английском языке чувственно и пронизывающе. Красивая, почти химерическая инструментальная аранжировка производила какое-то колдовское действие. Через пару минут никто уже не сидел на месте, все танцевали, на ходу придумывая разные движения. Анвольская в своем волшебном платье порхала в центре зала и центре общего внимания. Парадов поднял обе руки вверх и сжатыми кулаками толкал куда-то небо. Кажется, вечер удался…

Потом поставили другую кассету, где присутствовали медленные лирические композиции. Стас понял, что это его последний шанс: или сейчас, или, возможно, никогда. Он подошел к Латашиной, к счастью, еще не занятой, и учтиво кашлянул:

— Тебя можно пригласить?

Ее глаза чуть шире приоткрылись, в них читалось легкое изумление, словно она ждала кого-то другого, из своих мечтаний… Так неужели та далекая улыбка была все же не в его адрес? Стас приуныл, но терпеливо ждал ответа. Даша молча встала, неуверенно протягивая руки. И тут он впервые почувствовал касание ее тела, голова слегка закружилась, чему он был больше удивлен, чем обрадован: уж сколько раз ему доводилось танцевать медляки с разными девками, но все это прежде казалось лишь какой-то игрой во взрослую жизнь. Она отвернула голову, то ли не желая, то ли не зная, о чем говорить. Они медленно кружили по покрытому линолеумом полу, плыли вращаясь, как две отлитые вместе статуэтки. На протяжении всего танца он тоже ни о чем ее не спросил. Все приходящие на ум мысли казались либо глупостью, либо занудством. Потом пришлось танцевать с Анвольской: та чуть не силой принудила к этому ритуальному для ее праздника действу каждого из парней. Далее вновь заиграла ритмичная музыка, явно не располагающая к лирике.

Карэн Исламов весь вечер пребывал в молчании: сначала задумчиво сидел, затем задумчиво танцевал, не выражая ярких эмоций. Теперь вот снова уселся на мягкий диван.

— Карэнчик, труженик ты наш умственного труда, ну скажи чего-нибудь, — попросила Анвольская. — О чем вообще отличники меж собой разговаривают, когда отдыхают? Цитируют мудрецов?

Исламов пожал плечами, в его обрамленном чернотой волос лице присутствовали грубоватые воинственные черты, возможно, унаследованные от далеких предков. Не исключено, он был бы отличной парой для восточной красавицы Саудовской.

— Да ни о чем особом.

Алексей подошел и присел рядом на диван:

— Хоть я и не отличник, но тоже знаю изречения мудрецов. Вот что сказал однажды Конфуций? — после этой фразы все напряглись, ожидая очередного подвоха. — Конфуций сказал, что квадратная свинья в треугольное отверстие ну никак не пролезет! Гениально, правда?

Парадов не разочаровал, его природная дурь многим казалась забавной. Девки переглядывались, качали головами и улыбались. Потом инициативу разговора попыталась перенять Хрумичева:

— Сейчас совсем не те времена. Раньше советская молодежь организовывала литературные вечера, а не эти глупые дискотеки. Декламировали стихи, прозу. Вот скажи, Андрей, — обратилась она к Неволину, — у тебя есть любимый поэт?

— Ну… Пушкин, наверное.

— Ага. Это потому, что кроме Пушкина вы ничего всерьез и не читали.

— Неправда ваша, — вставил свое мнение Стас, — я как-то с Пастернаком знакомился. Местами он сложно и заумно пишет, но в целом ничего.

— А ты, Леша, как к поэзии относишься? — Галина повернулась к Парадову.

Ох, зря она его об этом спросила, потом пришлось пожалеть. Но сожаление появится парой минут спустя, а пока Алексей напустил на себя серьезный драматический вид, небрежным движением поправил свой новенький пиджак и задумчиво произнес:

— У меня даже стих любимый имеется. Правда, не помню автора.

— Леш, почитай, пожалуйста. А мы вместе уже и вспомним.

Парадов стал серьезен как никогда, в его глазах даже появилась матовая лирическая поволока:

— Вот вслушайтесь, как это глубоко звучит: «Одеяло убежало, убежала простыня», — он повернулся к имениннице и с протянутой вверх рукой закончил эпическую строфу, — «и подушка как лягушка ускакала от меня!» Здорово, правда?

Лена схватилась за голову:

— Ну это же Парадов! Вы его за столько лет не изучили, что ли?

После данного легкого эксцесса желание заниматься поэзией у всех отпало само собой. Еще немного послушали музыку и принялись расходиться. Первым ушел Исламов, потом Неволин, засобирался и Алексей. Тут Анвольская подбежала к нему, помогая в ворохе одежды отыскать куртку:

— Вам же с Галей по пути? Проводишь, а то темно уже?

Подошла и сама Галина, сияющая непонятной радостью. Вина, наверное, слишком много выпила. Парадов равнодушно кивнул и произнес:

— Хрумичева, учти, если вздумаешь по пути приставать ко мне с сексуальными домогательствами, я буду громко кричать и звать на помощь! Уяснила?

— Ладно, уяснила.

Стас несмело подошел к Дарье:

— Может… тебя тоже проводить? Ну… если ты не против.

— Не против! Не против! — ответила за нее именинница. — Еще как не против.

Они долго шли под прогнувшимся ночным небом. Звезды-альбиносы, лишенные цвета и индивидуальности, следили за ними, мерцая своими координатами, которые изящно называются эфемеридами. Уличные фонари врывались в сумрак конусообразными струями электрического освещения, и эти белые колпаки, как памятники исчезнувшего дня, расставленные по обе стороны дороги, немного согревали охлажденный взор. Ночь по своей структуре обладала внутренней романтикой, даруя ее скользящим внизу людям. Даже если люди не верили в ее черную магию, шли, укутавшись в суетные мысли, и ничего вокруг не замечали.

— А ты из какого города приехала? — спросил Стас.

— Не из какого, я здесь родилась. Просто в другой школе училась, — Дарья не поворачивалась, двигалась рядом с ним, уткнув взор в протоптанные снежные тропинки, и по тону ее голоса было совершенно не понять, насколько она вообще заинтересована в беседе.

— Да… — Стас не думал, что начавшийся разговор так скоропостижно закончится.

О чем еще спросить? О чем вообще разговаривают с малознакомыми девушками? Литарский поражался сам себе: с одноклассницами он мог непринужденно болтать на любые темы, которые рано или поздно сводились либо к юмору, либо к очередной пошлости. А здесь как язык онемел. Поговорить о шмотках? Он в этом совершенно не разбирается. О фильмах? Как-то слишком уж ожидаемо. О школьных уроках? Слишком скучно. Он посмотрел вверх на спасительное сияние звезд.

— Скажи, а ты веришь в инопланетян? — вот, родилось наконец.

— О-ох, — Даша вздохнула, будто ее попросили решить трудную головоломку. — Лишь бы войны с ними не было, а так — пусть себе летают.

— Разумно. Но я не думаю, чтоб высокоразвитые существа преодолевали сотни парсеков с целью развязать войну. В диких западных кинолентах эта тема иногда проскальзывает. Контакт — это прежде всего обмен знаниями, культурой.

Рядом, ворча на пешеходов, проехала машина. Снежные брызги из-под ее колес весело заискрились в лучах фонарей.

— А у вас в школе учителя строгие? — впервые она проявила какую-то инициативу в беседе, даже, кажется, поглядела на него украдкой.

— Откровенных тиранов нет, все думают, что несут нам добро. Нам ведь коммунизм еще строить, если ты не забыла. Директрисе, правда, на глаза поменьше надо попадаться. Не зли ее, и Кобра не пустит я… ой, я хотел сказать: Кобаева Маргарита Павловна останется доброй.

Она негромко засмеялась, потом сказала, что уже почти дома. Он на прощанье хотел рассмотреть ее вблизи насколько это возможно. Сделал два шага навстречу, хотел взять за руку, но остерегся непредвиденной реакции.

— Скажи, мы еще увидимся?

— Если в трех этажах школы не заблудимся…

— Нет, я имел в виду встретиться, погулять вместе… в кино когда-нибудь сходить. Такое возможно?

Сердце замерло в ожидании ответа. Даша поправила шарф и пристально на него поглядела:

— В твоей вселенной, населенной культурными инопланетянами, думаю, и не такое возможно.

* * *

Этот сон был подстать приключенческому роману: Алексей искал спрятанные где-то в лесу сокровища, твердо пообещав себе, что как только их найдет, сразу бросит школу и уедет жить за границу. Факт, что в лесу, помимо деревьев, росли еще железнодорожные рельсы с резиновыми ветками и колесными шинами вместо плодов, наяву смотрелся бы несколько диковато. Но во сне повернутая против часовой стрелки логика воспринимала это как нечто само собой разумеющееся. Раздался загадочный звон, и по небу проехал трамвай. Снова звон, и вот…

И вот Алексей уже в своей постели слушает дребезжание психованного телефона. Он протер глаза, кинув взгляд на светящееся электронное табло: половина третьего ночи. Телефон снова зарычал в оглохшую темноту. Может, это отца с работы? Его только пушкой… Сонный, вялый да раздраженный он поплелся в коридор, снял трубку и услышал всего два слова:

— Здесь и сейчас!

Парадов чуть не разбил аппарат о ближайшую стенку. Выпустив на волю свой псих, он нервно принялся одеваться, шаря в потемках по всем углам. Откуда звонил Клетчатый? Из будки? Ну да, откуда ж еще. Уже спускаясь по лестнице, он тщательно обдумывал свою месть. О, она будет ужасна!

Ночь встретила его прохладным ветром, одичалым светом грязного фонаря и язвительными взглядами двух ненормальных. Литарский и Клетко стояли, укутавшись в теплые куртки. Готовились, заразы такие. А он все смотрел вокруг, не находя достойных слов для излияния чувств.

— Чего озираешься, Парадокс? Мы до сих пор на той же планете, что и прежде.

— Скажите, вы идиоты каждый по отдельности? Или эта способность ума проявляется, только когда вы в паре? А может, на лабораторной по химии кислоты какой надышались? И ведь не поленились встать в два ночи, как партизаны!

Алексей еще раз огляделся. Спящие в уютной тишине пятиэтажки походили на огромные кости домино, лежащие на боку: то там, то здесь в их окнах горел редкий свет. Клетчатый был на год старше остальных, учился уже в десятом, но по развитию его мозгов это вряд ли докажешь. Вечная улыбка, казалось, вообще никогда не сходила с его лица: не смывалась ни водой, ни мылом, ни другими обеззараживающими средствами. Он вообще слышал, что люди иногда грустят?

— Конверт не забыл взять? — спросил Стас.

Алексей нехотя достал из кармана запечатанное откровение и вынул оттуда записку. Прочитал: «ты должен прямо сейчас пойти на кладбище, взять с могилок цветы и на земле выложить ими слова: «боги, я сошел с ума», мы завтра проверим».

— Вот такой китайский иероглиф видели? — он скрутил фигу. — Никуда я не пойду!

— Гони червонец, какие проблемы?

— Да подавитесь вы…

— И где брать будешь? Опять у предков воровать?

— Как будто вы не воруете! Не ваше дело… И вообще, это кощунство какое-то! Задание невыполнимо! Я требую заседание Триумвирата!

— Он весь перед тобой, — произнес Стас, натягивая спортивную шапку на окоченевшие уши. — Лично я не считаю задание невыполнимым.

Легкий морозный ветерок был незрим и неслышим, но доставлял хлопот неприкрытым частям тела. Старое заброшенное кладбище находилось всего в четырех километрах отсюда. В принципе, добежать недалеко… ради спортивного интереса. Исполнить это дурковатое поручение — по сути, тоже не проблема. Алексей нехотя с этим согласился.

— Я ведь буду мстить!

— В душе каждого из нас, — Клетчатого вдруг пробило на лирику, — живет неуловимый мститель.

Легкой трусцой Парадов преодолел лабиринт улиц, потом окунулся в заснеженный лес, где лишь неправильный овал луны спасал от полного забвения. Черные духи деревьев недвижимо стояли повсюду, их заостренные вершины целились прямо в звезды, а ветви уныло щупали что-то в ночи. Осень сбрила с них всякую листву, лишая не только наряда, но и хоть какого-то напоминания о далеком лете. Вот и первые могилы. Большинство из них стояли давно заброшенными, кладбище старое, говорят — еще дореволюционное. Где-то сквозь тьму проглядывались покосившиеся кресты, где-то небольшие памятники, окутанные мистическим мраком, на которых ничего невозможно было разобрать. Алексей от души поежился… В силу возраста он, конечно же, не верил в призраков, но детские страхи, как инфекционные болезни: годами дремлют, пока организм не столкнется с враждебной ему средой.

Вот несколько относительно свежих захоронений. Демидов, шофер-дальнобойщик, похороненный лет пятнадцать назад. Нелепая смерть на дороге… гололед, кажется, был. Мать рассказывала, она с ним вроде как со школы знакома. Рядом могила деда Харитона, не родного, а так — знакомого. Здесь вообще ужасная история: в лесу, спасаясь от голодного медведя, он залез на дерево, но медведь уж очень настырный попался, все бродил рядом. Так и замерз там, окоченев как сосулька. Не смерть, а мечта мазохистов.

Великий Триумвират хотел бы иметь многовековую историю, которой можно гордиться, но он был основан всего год назад или около того. Все началось с телевиденья: там как-то показали фильм «Приключение принца Флоризеля», в котором присутствовала тайная организация «Пиквинский клуб». Людям, решившим покончить жизнь самоубийством, но не осмеливающимся сделать этот шаг, в клубе оказывали благотворительную помощь. Их убивали. Причем, выглядело все как игра: раскладывали карты, и кому из счастливчиков выпадал туз пик, тот больше не жилец. Остальные в отчаянии хватались за головы, недоумевая, почему даже здесь им так не везет. В целом хорошая картина, почти всем понравилась. Воодушевленные самой идеей фильма, три оболтуса — Парадов, Литарский и Клетко — решили организовать собственный клуб интеллектуальных самоубийц, пафосно прозванный Великим Триумвиратом. Смерть для них была еще слишком недостижимой мечтой, поэтому решили играть на Желания. Каждую пятницу оболтусы раскладывали карты, кому доставался пиковый туз — тот считался почетным исполнителем Желания, у кого туз червей — тот его заказчиком. Последний писал что именно следует сделать, вкладывал записку в конверт, тщательно его запечатав. Исполнитель обязан был постоянно носить конверт в своем кармане. Существовали два кодовых слова для осуществления Желания: «здесь и сейчас», заказчик мог произнести их в любое время, даже среди ночи. Так что Клетчатый действовал вполне в рамках правил. Кстати, он и псевдоним-то взял из этого фильма. В принципе, исполнитель мог отказаться от поставленной цели, но тогда — штраф десять советских рублей. Бывали ситуации, когда задание казалось невыполнимым или очень сложно выполнимым. В таком случае для решения вопроса собирался Триумвират (в полном составе) и, если это так, что штраф в три рубля взыскивался уже с заказчика. Все деньги поступали в общий банк. Правда, банк был какой-то тряпочный и хранился на квартире у Клетко, под его матрацем. Копили на некую великую цель, но еще не определились — какую именно. В данный момент на счету лежало аж восемьдесят три рубля, честно наворованных у родителей. Предложение Литарского разделить все поровну пока висело в воздухе.

Сами Желания чаще всего были недалекими по степени ума приколами. Однажды Стас получил задание схлопотать по физкультуре двойку. А чтобы Горыныч поставил кому-то два — это еще ой-ой-ой как постараться надо. На уроке как раз метали на дальность гранаты. «Не верю!» — кричал Горыныч, когда Литарский кинул ее всего на двадцать метров. Но вот когда граната прилетела учителю в шею, тот сразу сказал: «теперь верю». И нарисовал в дневнике размашистого гуся. Как-то раз Клетчатый пришел в свой десятый класс и достал из портфеля, помимо учебников да тетрадей, банку с чернилами и длинное гусиное перо. Самое настоящее. Инесса Павловна сказала всем записывать тему урока, и он, макая кончик пера в чернила, принялся усердно скрипеть по бумаге. В принципе, уголовным кодексом Советского Союза это не возбранялось. Но литераторша поначалу даже испугалась, решив, что человек рехнулся прямо на ее глазах. Еще был случай, когда Парадову выпал приказ отыскать ржавый топор и… даже не хочется повторять бредовые фантазии Литарского. Ситуация со стороны выглядела так: входит Матвей Демидыч в класс, там сидят его прилежные ученики, а из учительского стола торчит ржавый топор. Еще и щепки разбросаны. Все ожидали эмоционального взрыва да бранной ругани, но реакция историка оказалась вполне спокойной. Со второй попытки он вытащил топор из рассохшейся щели, положил аккуратно в угол, сказав: «наверное, октябрята шалят, надо бы разобраться…»

Прилив воспоминаний закончился, и пришел зыбкий холод.

В это время года цветы на могилах могли быть только искусственные. Алексей, подражая расхитителям древних гробниц, принялся лазить по оградками, спотыкаясь на каждом шагу. Жуткое ощущение, что он просто ворует чужое, не покидало его. В темноте постоянно грезились чьи-то посторонние взгляды. Иногда, срывая очередной цветок, он чувствовал, что тот не поддается, словно из могилы его держала невидимая, возможно — еще и нетленная, рука хозяина. Страх конечно же присутствовал, чего скрывать эту природную слабость?

Насобирав достаточную охапку, Алексей, правоверный атеист по убеждению, с кипящими мыслями «что я делаю? что делаю?» выложил крупно на снегу «БОГИ, Я СОШЕЛ С УМА!»

Гвоздика-запятая, скрюченная и чуть надломленная, напомнила богам о правильной пунктуации. А тюльпановый восклицательный знак слал небу пригоршню некой эмоции.

* * *

На днях Стас пригласил Дашу в кино. Последний раз он так волновался еще в младших классах, когда старшие товарищи ему впервые повязали пионерский галстук. Тогда тоже присутствовало ощущение некого переломного момента жизни, экстремума линии судьбы. Фильм назывался «Через тернии к звездам», Стас уже дважды видел эту увлекательную картину, сейчас же хотел поделиться впечатлениями с подругой. Выйдя из кинотеатра, они еще час восторженно обсуждали вымышленный мир сценаристов. Литарский авторитетно, как знающий профессор, говорил:

— Вот до чего может довести загрязнение окружающей среды! Участь, постигшая Дессу, в будущем, не исключено, угрожает и Земле.

Даша соглашалась, но больше сводила разговор к романтической линии фильма. Ей понравился бегающий по космическому кораблю кот и коллега Пруль, смешной осьминог, вечно чем-то не довольный.

Потом они долго гуляли по аллеям города, держась за руки и фантазируя на тему, как город будет выглядеть лет эдак через десять: небоскребы, не хуже американских, новый огромный аэропорт с лайнерами Ил-86, метро наконец-то построят… Уже вечером у подъезда, прощаясь с Дашей, Стас набрался смелости и чмокнул ее в щеку. Она ничего не сказала, лишь слегка закатила глаза и улыбнулась. Потом молча пошла домой. А Литарский, сияющий и довольный, слепил снежок, запустив его высоко-высоко в космос.

Когда утро брызнуло на город своим солнечным естеством и разлилось по его серым кварталам, по сути, обнажая эту серость, Алексей угрюмо шел в школу. Нежданная двойка по химии, тройка по биологии, еще отец дома скандал очередной закатил — все сразу навалилось, заставив его хмуриться и смотреть только себе под ноги. Но настроение быстро улучшилось, как только он заметил у дверей теневую королеву восьмых классов. Вообще, Парадов считал, что день прожит зря, если он не сделал трех вещей: вкусно не поел, не поиграл в футбол (желательно в команде Дикого), и не поизмывался над Саудовской. Та сейчас приводила в порядок развязавшиеся на кроссовках шнурки, жуя жвачку.

— Саудовская, можно пикантный вопрос?

Молчание. Лишь чавкающий звук жевательной резинки.

— Скажи, почему небо голубое?

— Потому что ты дебил!

— Думаешь, поэтому?

Она сочла, что все великие мысли ей на сегодня сказаны, гордо вскинула голову и прошествовала в школу. А Алексей переключился наконец на учебу. Самый важный урок на сегодня — контрольная по физике. Он еще и самый первый. Преподавателем по этому предмету был молодой учитель, недавно закончивший институт с красным, как он утверждает, дипломом. Зовут Гуц Генрих Александрович. Лицом он чем-то походил на актера Смехова (Атоса из фильма «Дартаньян и три мушкетера»), девчонки старших классов частенько заигрывали с ним двусмысленными взглядами, но его это нисколько не смущало. Он и сам не прочь был иногда немного пофлиртовать, причем — прямо на уроках. Вот случай. Как-то, принеся утром проверенные домашние работы, он взял тетрадь Гусевой и принялся трясти ее перед всем классом, а оттуда выпала сложенная многократно записка. Алена слегка покраснела, но смолчала. Зато заговорил учитель:

— Проверяю я на досуге ваши задачи по электродинамике, и что я вижу? — он принялся медленно разворачивать листок. — Сначала думал шпаргалка. Потом появилась надежда, что это любовная записка в мой адрес. Но, прочитав первые несколько строк, я был разоча…

— Генрих Александрович, как вам не стыдно! — Гусева уже была красная до корней волос.

— С чего ты взяла? Мне стыдно! Еще как стыдно! Я даже глаз к потолку поднять не могу от стыда за вашу успеваемость!

Гусева подняла бумажку и пулей выбежала из класса. Эту историю потом долго обсуждали в школе, но что же было написано (или нарисовано) на том листке осталось для всех загадкой.

Сегодня Генрих Александрович пришел в аккуратном вязаном пуловере, черных брюках с идеально наглаженными стрелками и в новых, чуть затемненных по моде очках. Не говоря ни слова, он принялся писать на доске задания для первого и второго варианта, стараясь к звонку непременно успеть хотя бы половину. Ученики морщились, презрительно фыркали, устало зевали, но открыли тетради и заставили себя думать.

— А я сегодня один на парте, мне какой вариант писать? — спросил Неволин.

— Ты бы какой хотел?

— Тот, что полегче.

— Смотри сам, не знаю.

Класс затих, погрузившись работу: все головы были склонены, лбы наморщены, шариковые ручки, как конькобежцы, виртуозно затанцевали по страницам, оставляя на белой поверхности витиеватые синие следы. Формулы тоже обладали душой, и душа эта полностью состояла из чернил. Хрумичева медленно-медленно принялась доставать из-за рукава приготовленную шпаргалку. Наверное, она сделала уж слишком сосредоточенное лицо, что тут же было замечено Гуцем:

— Хрумичева! Высоко сижу! Далеко гляжу!

Анвольская хихикнула, а шпаргалка-путешественница от неожиданности упала на пол. Галина попыталась подвинуть ее ногой к себе, но суровый взгляд физика уже запеленговал нарушение дисциплины. Где-то к середине урока, когда Гуц отвернулся в окно, Алексей тихонько ткнул в спину впереди сидящую Грельмах и шепотом произнес:

— Танька, во второй задаче ответ 12 или 12,5?

Та показала карманный калькулятор, запрещенное на уроках интеллектуальное оружие. Там стояли цифры: 12, 49999999.

— Офанареть можно.

К слову сказать, Парадов никогда не называл девушек — Таня, Лида, Марина или Света. Зато в его личной вселенной повсюду обитали Таньки, Лидки, Маринки да Светки. Ну, иже им подобные. К людям в целом он обращался либо «приматы», либо «многоклеточные», что с точки зрения биологии вполне справедливо. Тут не поспоришь. Когда же людей было слишком много, и они могли побить, он снисходил и ласково называл их «люди».

Этот день закончился без особых приключений для всех представителей девятого «а». Поздним вечером, когда большая и малая стрелки часов сливались в одну вертикальную линию, Кирилл Танилин записал в своем дневнике:

«Я уже неоднократно пожалел, что родился на земле. Впрочем, родись я на какой-нибудь другой земле, что бы изменилось? Нет здесь ни в чем радости: ни в работе, ни в отдыхе, ни в пустых развлечениях. Кто-то из Библии сказал: все суета и томление духа. Кажется, Соломон — царь такой. Три тысячи лет назад, как и сейчас, некоторые тоже гнили от депрессий.

Кажется, сдохну я скоро… Нет, правда, предчувствие такое, и сны снятся соответствующие. Кладбище — вот самое прекрасное место на планете: там уже никто ни с кем не спорит и не действует никому на нервы. Почему бы сразу не рождаться на кладбище? Младенцы, из года в год растущие в гробах… Вот тема для фильма ужасов.

Контрольную по физике сегодня сделал за полчаса, хотел взяться за второй вариант, потом подумал: оно мне надо? Решил помочь Бомцаеву — он, бедный, является самым неудачным соединением аминокислот в нашем классе. Ни внешности, ни ума, ни спортивных данных. Прости, Боцман, это правда. Физик, кстати, лучше владеет формулами, чем математичка. Это я как специалист говорю.

Земля-матушка, космос-батюшка, простите меня, если нагрешил…

Вот напоследок несколько философских мыслей:

«Безумие — это высшее состояние души» (сказал Конфуций)

«Самый мудрый в мире человек — это Конфуций» (сказал Конфуций)

«Самый мудрый в мире человек — это Конфуций» (сказал Конфуций)

«Мысль, повторенная два раза подряд — это не тавтология, это склероз…» (Догадаетесь? — Конфуций сказал)

Если для кого-то утро вечера мудренее, то у меня утро вечера трезвее…»

Дописав последнюю строчку, Кирилл исполнил ритуал вхождения в ночь. Так красиво он называл принятие внутрь себя волшебной воды, которая грела и успокаивала. Успев привыкнуть к ее вкусу, он каждый раз морщился все меньше, а закусывал обычно свежим помидором. Но сегодня стопки ему показалось уже мало. По-тихому, чтоб родители не услышали предательских бульков, он налил еще и повторил процедуру. Жидкость горчила в горле, но несла сладость измученной душе.

Так прошел день…

Потом еще один…

И еще…

Наступила пятница, а с ней и очередное заседание Великого Триумвирата. Алексей пришел на встречу в черной бабочке, прикрепленной булавкой к воротнику рубашки. И где он ее раздобыл? Члены тайного общества с легким изумлением посмотрели на нее, но словесных комментариев не последовало. Принялись тасовать карты, передавая их по кругу.

— Если мне сегодня третий раз подряд выпадет черный лист, я сожгу эту колоду, — первым подал голос Алексей.

— Ага.

— Не ага, а так точно. — Парадов поправил бабочку и обратился к Литарскому: — А ты че такой хмурый?

— А-а… в этой суете всякой домашнюю работу еще не сделал.

— Нашел из-за чего переживать. Как говорит наша англичанка: «работа не work, в лес не убежит».

В квартире Клетчатого обитал кот Дармоед. Он вдруг задумал помешать совещанию великих особ, запрыгнул на стол и принялся нюхать карты, виляя хвостом. Так как кот был полностью черного цвета, то его определили как представителя темных сил. Клетко посадил его себе на плечо, завершая раскладывать карты:

— Ну что, самый торжественный момент. Вскрываемся!

На этот раз пиковый туз достался Литарскому, он равнодушно посмотрел на черный клин, пробормотал что-то там насчет превратностей судьбы и пожал лапу Дармоеду. Туз червей снова оказался у Клетчатого, его не смываемая с лица улыбка стала еще шире.

— И за что тебя черви так любят? — поинтересовался Алексей.

Клетко написал задание, заклеил его в конверт и отдал Стасу. Квартира его выглядела довольно ухоженной для простых советских тружеников. По стенам — моющиеся обои, слегка позолоченные, с изящным, чуть выпуклым рисунком. На полу модный ныне линолеум, заделанный под паркет. В каждой комнате ковры да паласы, а в зале еще располагалась богатая югославская стенка. И это при том, что его мать работала простой нянечкой в детском саду, а отец…

— Клетчатый, все забываю спросить, кто у тебя отец? — поинтересовался Парадов.

— В бане работает.

— В бане? И кем же он там работает? — Алексей улыбнулся и почесал себе нос. — Умывальников начальник и мочалок командир?

— Ну… что-то типа того.

Когда гости уже собирались уходить, хозяин квартиры, выпустив наконец Дармоеда на волю, неожиданно произнес:

— Здесь и сейчас!

У Литарского брови, одна за другой, полезли на лоб:

— Так быстро? — от распечатал конверт и принялся вслух читать: — «Ты должен завербовать в наш союз еще одного члена из общества людей». Во как!

— Кстати, — легко поддержал Парадов, — эта идея уже давно у меня на уме вертится. В самом деле, чего мы друг над другом только издеваемся, когда есть возможность поиздеваться над сарацинами да неверными? Стас, у тебя имеется кто-нибудь на примете?

Литарский задумался, разглядывая рисунок на обоях: там некоторые подобия растений переплетались в сложном геометрическом узоре. Любовь Михайловна, любительница нелинейных функций, такое бы оценила.

— Ладно, это уже моя проблема. Только как теперь будет называться наш Триумвират? Не Квартет же?

— Триумвират + 1, о какое изящное решение! — Алексей восхитился собственной мысли. — Нет, просто Триумвират +. Вдруг еще другие члены появятся? Вдруг мы станем массовой общесоюзной организацией? Вдруг… — у него перехватило дыхание от грядущих перспектив, — мы власть в мире захватим?

* * *

Один раз в неделю в качестве подарка судьба посылала учащимся воскресное утро: не надо рано вставать, куда-то спешить, суетиться, отсыпайся — хоть до обеда. Кирилл лежал в кровати, потягивался да позевывал, рассматривая побеленный потолок, на котором рельефные неровности создавали абстрактные фигуры вымазанных известкой чудищ. Блаженное ничегонеделанье! Солнечные лучи струились сквозь незашторенное окно, открывая взору, как много в простом воздухе пыли. Стоило чуть тряхнуть одеялом, как пыль серыми снежинками начинала клубиться повсюду. Даже хотелось зажать нос и не дышать. Потом раздался приглушенный звонок в дверь, а через полминуты показалась лохматая голова Костика:

— Там к тебе какой-то друг пришел.

Друг? Кирилл задумался: кстати, сколько у него друзей? Если приблизительно, то ноль. Если же назвать точную цифру… тоже ноль получается. Появился Стас Литарский и, не утруждая себя приветствием, на ходу сказал:

— Бездельничаешь, великий математик?

— Между прочим, безделье — это тяжкий труд, — буркнул Кирилл, нехотя поднимаясь с кровати и одеваясь.

— Кому ты это говоришь? — Стас подошел к стене и посмотрел на плакат с Удо Диркшнайдером. — Ветерану этого труда!

Танилин пребывал в слегка удивленном состоянии: а чего он пришел? Кажется, вообще впервые в жизни посетил его квартиру. Друзьями они, вроде как, никогда не считались. Ну одноклассник, ну и что? Может, в школе что случилось?

— В школе что случилось? — озвученным эхом повторил он последнюю свою мысль.

— Да не, все нормально. Че за музыку слушаешь? — Литарский кивнул в сторону плаката с надписью «AccepT».

Будильник на столе ни с того ни с сего вдруг затрезвонил. Стоял заведенный на полдвенадцатого. Не проспать обед? Кирилл стукнул его ладонью, и тот покорно заткнулся.

— Поверь мне на слово: музыка, которую я слушаю, опасна для человеческой психики.

— Ну-ну, продемонстрируй!

И Стас, не дожидаясь хозяина, сам вставил кассету в какой-то старенький магнитофон, добавил громкость. Заиграла первая песня концерта «Metal Heart». Скрипучий, пропитый и прокуренный голос Удо, перекрикивая ломаные ритмы бас-гитары, воспевал нечто нечленораздельное, тем более для человека плохо владеющего английским. В середине песни возникло жалкое подобие какой-то симфонии, потом снова — вопли да скрежет неугомонных струн. Литарский все время не отрывал взгляда от магнитофона, будто не слушал композицию, а рассматривал ее, потом нажал кнопку «выкл» и в наступившей тишине вынес свой вердикт:

— Да. Такую музыку стоит послушать два раза в жизни. Первый — чтобы с ней познакомиться, а второй перед смертью — чтоб побыстрее сдохнуть.

— Много ты понимаешь, — для Танилина, наоборот, тяжелый рок часто выступал в качестве анестезии, на время заглушающей тоску.

— Тебе к психологу надо сходить.

— Я не верю в существование психологов.

— Это как? — Стас откровенно удивился. Он прошелся беглым взглядом по книжной полке, рассматривая архивы научной литературы.

— Есть люди, которые не верят в инопланетян, я не верю в психологов. Все просто.

Ох, зря он задел тему инопланетян, Стаса даже слегка передернуло:

— Они есть, можешь не сомневаться! Сколь бы заумными не были твои книжки, многочисленные свидетельства очевидцев им не опровергнуть! — Литарский даже повысил голос, но потом успокоился и добавил мягче: — Да сам подумай: миллиарды галактик, триллионы планет… где-нибудь несомненно развита жизнь. Слышал про катастрофу летающей тарелки неподалеку от американского городка Розувел? Говорят, даже есть пленка, на которой сняты мертвые гуманоиды.

Танилин глубоко вздохнул. Он мог бы выдвинуть с десяток аргументов против теории инопланетных цивилизаций, но зачем ввязываться в заведомо бессмысленный спор? Тем не менее, с легкой укоризной он сообщил своему собеседнику:

— Ты бы лучше задумывался о реальных вещах, нам с ними жить как-никак. Вон, на западе уже компьютер изобрели, который на обыкновенный стол умещается. Можешь представить? Чем мечтать о зеленых человечках, лучше подумай, доживем ли мы с тобой до тех эпохальных времен, когда сложные вычислительные машины будут в каждом доме, в каждой советской семье? Хоть я давно не верю в коммунизм, но чувствую, на западе его быстрей построят.

Литарский не выдержал и расхохотался, а может, сделал это нарочито демонстративно:

— В каждом доме на столе стоит по компьютеру? Ха! А столы часом не треснут?! Ты хоть настоящий компьютер видел когда-нибудь? Мой дядька в НИИ работает, поверь, он в этой теме лучше сечет!

Кирилл не стал возражать, бережно поправил покосившиеся книги по математике и еще раз убедился в том, что бездушные цифры обладают большими эмоциями, чем некоторые люди вокруг. Что поделать, если книги и музыка занимали практически весь его миниатюрный мирок существования. Помнится, как-то в город приехала гастролирующая по стране балетная труппа. Цены за билеты заломили невиданные. Танилин, возможно и не узнал бы никогда об этом, если б соседка не предложила ему лишний билет. Он же воспринял это как неосознанное унижение: ему, прожженному хэви-металлисту, предлагают сходить на средневековый балет! Отпрянул от разукрашенного глянцем билета, как черт от святого распятия. Даже когда соседка сказала, что не возьмет денег, извинился и ответил отказом.

Стас взял с полки одну брошюру, на которой было написано: «Как понять квантовую механику и при этом не сойти с ума?»

— И что? Понимаешь?

— В меру сил, в меру сил…

— А ведь Гуц нам однажды говорил, что квантовая механика среди ученых уже не в моде. Сейчас создается какая-то… теория струн, что ли?

— Бредит твой Гуц.

— Ну конечно! У него красный диплом, к слову сказать.

— Да хоть инфракрасный.

— Думаешь, больше его знаешь?

— Не меньше — эт точно, могу даже поклясться именем Пимыча.

И тут Стас заулыбался, повернул лицо и ностальгическим голосом произнес:

— Помнишь еще, да? Веселое время было!

А вспомнить действительно имелось что. Эти события происходили еще до основания Великого Триумвирата. Жил-был в школе учитель труда, звали его Пимыч (в миру Клязинцев Павел Ефимович). Делал он вместе с учениками табуретки да другие бестолковые вещи, многие из которых тут же разваливались. Увы, в своей учительской ипостаси Пимыч не обладал оригинальностью: как и другие преподаватели уроков труда, он был слаб к алкоголю, часто приходил в школу с похмелья, а мощный перегар, постоянно идущий от него, не заглушал даже обильный запах тройного одеколона. Был в школе и другой учитель, Матвей Демидыч. Как-то на уроке истории он рассказывал о культе личности Сталина И. В. и, казалось бы, ни эти люди, ни сами события никак меж собой не связаны. Но Парадову пришла вдруг в голову идея организовать собственный культ личности: уж слишком скучно ему жилось, наверное. Тогда он подумал, а вот Пимыч — чем не идеал для подражания? Разве он недостоин поклонения и народного почитания? Так примерно образовалась организация ТИП: за простенькой аббревиатурой здесь скрывалась чуть ли не пролетарская идея. Товарищество Имени Пимыча росло с каждым днем, включая в свои ряды все новых адептов. Бывало, идет Пимыч по коридору пошатываясь, а тут ученики вдруг становятся в одну шеренгу по сойке смирно и преданно смотрят ему в глаза. Кто-то даже отдает воинскую честь. Павел Ефимович ни с первого и ни со второго раза не сообразил, что вообще происходит, изумленно поглядывая в ответ на своих юных фанатов. Дело пошло еще дальше, возникла мода вскидывать руку вверх, как нацисты, и кричать друг другу приветствие: «Слава Пимычу!» Девчонки, наблюдая за этим неистовством, крутили пальцем у висков. В обиход все чаще входили следующие выражения: «если Пимычу будет угодно», «на все воля великого Пимыча» и так далее… Но и это не все. Где-то в красном уголке рядом с портретом Ленина поставили такой же большой портрет трудовика, изображенного в кепке и спецовке, со строгим наставительным взглядом. Старшеклассники иногда забегали туда, падали на колени перед образом и восклицали: «Пимыч, вразуми нас! Наставь на путь истинный!» Провинившихся в чем-либо младшеклашек они чуть ли не силой тащили в красный уголок, заставляя просить прощения пред ликом Вождя. Портрет, правда, приходилось постоянно прятать от учителей. Те уже заподозрили неладное, но никак не могли разобраться, в чем это неладное заключается. А ученики во главе с Алексеем Парадовым создали вокруг своей секты массу тайн и легенд, по одной из которых Пимыч — жил вечно. И не пьяница он никакой вовсе, а просто время от времени принимает эликсир, продлевающий годы бессмертной жизни. Если кто прогулял хоть один урок труда, ему тут же грозила анафема и изгнание из организации. К любимому учителю разрешено было обращаться только так: сэр. Например, сделает кто-нибудь табуретку и спрашивает: «посмотрите, сэр, я все правильно сделал?» Павел Ефимович был хоть и алкаш, но уж точно не дурак, он быстро смекнул, что над ним просто прикалываются. И его это все больше и больше раздражало. Однажды он крикнул в ярости: «вы у меня не табуретки, вы гробы себе делать будете!» Цитируя Мудреца, данный афоризм разнесли по всей школе. А потом фанатизм сам собой пошел на спад, члены организации ТИП немного поумнели, кривляться надоело. Впрочем, Павел Ефимович еще долго ходил по коридорам и оглядывался: не вскидывает ли кто руки в его честь? Он даже стал немного тосковать по неразумию своих учеников. Все ж какое-никакое, а внимание…

Ладно, теперь в прошлом все.

Стас увидел на одной из книг по физике изображение звездного скопления, закрученного в спираль, и мечтательно произнес:

— Да-а… когда-то люди полетят к другим галактикам!

— Ну ты замахнулся, — Кирилл поправил наконец смятую кровать и застелил на нее покрывало, приторно насыщенное красными цветами. — Еще Марс не освоен. Ты хоть знаешь, что до ближайшей к нам Андромеды два миллиона световых лет?

— Согласен, не скоро это произойдет — году к 2500-му, не раньше. Эх, не доживем…

— Как знать, бросишь пить, курить, начнешь заниматься спортом — авось и доживешь?

Стас даже не сразу понял, что над ним подтрунивают, и его серьезный взгляд сменила горькая ухмылка:

— Прикалываешься? Ты сам хоть во что-нибудь светлое веришь? К примеру, что социализм на всей планете победит.

Танилин, застегивая рубашку, не обнаружил на ней одной пуговицы, самой важной, что пузо прикрывает. Поэтому залез под кровать, шаря там рукой и на ходу озвучивая первые пришедшие в голову мысли:

— Твой конфетно-шоколадный оптимизм меня умиляет, я даже немного завидую. — Вообще-то не в правилах Кирилла с кем-либо о чем-либо спорить, но на всякий аргумент свой контраргумент находился почти молниеносно. Словно все ответы на все в мире вопросы были заранее заготовлены в его голове и каким-то образом активировались в подходящий момент.

Стас резко сменил тему:

— Карабас стал наконец-то в школу ходить, несколько дней ведь отсутствовал. По-моему, он скоро тронется на почве своего кукольного театра. Взрослый мужик вроде, и не глупый.

Танилин не отвечал, он развалился на только что заправленной постели и пристально посмотрел в лицо гостю, все никак не понимая: зачем тот пришел? Не про Карабаса же рассказать. Тут появился Костик, повиснув на дверной ручке:

— Киря, там телик опять плохо кажет! — и принялся раскачиваться на вращающейся двери.

Костик являлся милым карапузом, который в свои шесть лет до сих пор бегал в колготках, но обещал, что как только пойдет в первый класс, сменит девчачьи колготки на настоящие брюки. Проблем с младшим братом никогда не было: в его спокойном незадирчивом характере усматривались черты будущего меланхолика, какими являлись почти все в их семье.

— Идем, глянем.

Телевизор шипел шумами, пародирующими человеческую речь, и гримасничал своим выпуклым стеклянным лицом. По экрану бежали дергающиеся кадры, как бывает в неправильно настроенном кинопроекторе. Изображение бесконечным циклом спускалось откуда-то сверху вниз и постоянно ускользало. Что ж, бытовым электроприборам тоже надо как-то развлекаться.

— У тебя «Горизонт»? — спросил Стас.

— Ага.

— О, я знаю, кажется, какую лампу надо пошевелить.

— Это мы сами знаем, мы с Костиком уже ученые.

Кирилл приоткрыл заднюю крышку, где разгуливало чудовищное напряжение, и дотронулся до нужной лампы. Шумы тотчас прошли, картинка выровнялась, точно невидимый режиссер сказал: «стоп! вот этот ракурс мне зафиксируйте!» По телику показывали какой-то мультипликационный трэш: один мужик пришел к врачу, чтобы вырвать больной зуб, а ему вместе с зубом выдернули весь скелет. Но Костик весело смеялся, хлопал в ладоши и говорил, что это очень здорово.

— Вот интересно, — Стас принялся размышлять вслух, — летит по небу обыкновенная электромагнитная волна, летит себе, летит… без всяких приключений через всю атмосферу, а тут раз — превращается в звук и изображение!

— Чудо! Другого объяснения нет, — согласился Кирилл и плотно заделал крышку назад, от греха подальше.

Когда они вернулись в комнату, Стас немного изменился в лице: стал задумчив, все поглаживал пальцами щеки. И тогда Кирилл понял: вот, наступил момент. Все полчаса болтовни до этого являлись лишь словесной интермедией, нелепым вступлением к основной теме.

— Хочу предложить тебе присоединиться к одной тайной организации…

— О-о-о… опять Пимыча славить?

— Нет-нет, здесь все серьезней, — Литарский попытался изобразить эту серьезность, насколько позволяла мимика его лица. — Это типа масонов, только круче, понимаешь? Мы одновременно везде и нигде. Парадокс сказал, что возможно, мы когда-нибудь захватим власть.

— Ах, сам Парадов сказал! Надо где-нибудь записать.

— Я понимаю, он придуривается, но… у нас круто, вот увидишь! Жизнь наполнится смыслом. Ну согласись, ты сидишь целыми днями здесь, в убогой комнате, читаешь свои заумные книжки. Так и свихнешься вслед за Карабасом, а у нас хоть развеешься.

Этот аргумент оказался убойным. Последней каплей на шатких весах сомнений. И, после того как Литарский поведал ему правила Великой Игры, Танилин на удивление быстро согласился. Потом задумчиво замер, чуть прищурился, сказав:

— Мы сейчас это даже отметим.

Когда же на столе появилась распечатанная бутылка «Пшеничной», Стас растерялся и почти со страхом произнес:

— Ты бухаешь, что ли?

Надыбав на кухне лишнюю стопку и разливая водку по равным порциям, Кирилл изобретательно переиначил некрасивый жаргон «бухать»:

— Считай это обрядом инициации. Слово хоть знакомо? Короче, за орден тамплие… как вы там называетесь?

Литарский подозрительно посмотрел на жидкость ядовитой бесцветной окраски с резким отталкивающим запахом. По-настоящему крепких напитков он еще ни разу не пил, поэтому растерялся вполне искренне. Лишь потом ответил на вопрос:

— Триумвират +.

* * *

В городе было построено всего две девятиэтажки, они стояли нарядные и ухоженные, как символы зарождающегося коммунизма. Получить в них жилье считалось величайшим везением. В основном везло представителям партийной номенклатуры, иногда их родственникам, но бывало, что рулетка фортуны удачно крутанется и для заурядной советской семьи. Остальные здания как правило пятиэтажные, спаянные из серых нагроможденных друг на друга блоков с уродливо замазанными швами. Они выглядели как объемные тени чьих-то недоработанных зодческих замыслов. По центру тянулась улица полностью кирпичных построек, живущие там автоматически считались элитой общества. Вот спрашивает один горожанин другого: «ты откуда?» Если слышит в ответ «с Гагарина», то по обыкновению качает головой и отвечает: «надо же, хорошо устроился!» Целых три дворца культуры, в основном используемых в качестве кинотеатров, являлись весомым архитектурным украшением города. Главный из них — дворец культуры «Орбита» с красочными манящими афишами и трамплинообразной покатой крышей. Сама крыша метафорически изображала взлет целого народа в небеса, касаясь этих самых небес бронзовым макетом советской ракеты. Как правило, возле «Орбиты» часто назначали свидания и было очень людно. Все улицы располагались перпендикулярно друг другу и, если посмотреть на город с высоты полета Ан-2, он чем-то напоминал решетку с неровными краями, наглухо запирающую вход в глубину, к таинственному центру Земли. Кстати о краях… Здесь резко заканчивалась область высотных построек и начиналась самое настоящее село. Деревянные домишки, где-то четырехквартирные, но в основном унылые особняки, лепились друг к другу, стараясь каждый быть поближе к модному центру. Некоторые из них по старости лет уже покосились, провалившись углами в землю как в трясину. Некоторые же вспучились круглыми прогнившими бревнами, словно набрали в себя побольше воздуха, боясь окончательно рухнуть. Автобусы сюда заезжали почти полупустыми, так как большая часть пассажиров вообще считала это захолустье не стоящей внимания провинцией. Но формально это тоже был город, вернее — его древесная оболочка, защищающая от воинственно настроенных дремучих лесов.

Стас жил в пятиэтажке на втором этаже, что не считал ни добром, ни злом. Как-то возвращаясь со школы и сунув по обыкновению руку в почтовый ящик, он вытащил письмо. Прочитал от кого, мотнул головой и быстро забежал в квартиру. Заперся в комнате. Что-то сильно заколотилось сердце, а перед глазами заплясали невидимые мурашки. Еще и еще раз он перечитывал обратный адрес, не веря собственному рассудку: Литарский Иван Никифорович. Это его дед, умерший десять лет назад. И деревня Крянцево — та самая, где он жил. Могло ли письмо столь долго путешествовать почтой, если учесть, что до Крянцево менее ста километров? Бред! А если чей-то идиотский розыгрыш?.. Да ну, найдется ли придурок, кто шутит такими вещами? Стас почувствовал, что вспотел, снял пиджак и расстегнул рубашку. Потом еще раз внимательно, скрупулезно исследуя каждый уголок, посмотрел на конверт. Печать вроде настоящая, дата получения совсем недавняя. Он даже учуял запах свежего клея. Сердце заколотилось еще сильней, когда он нервными движениями вскрывал конверт. Вот листок. Нисколько не пожелтевший. Тетради десятилетней давности не могут выглядеть так белоснежно. Мотнув головой, принялся читать:

«Дорогой внучек!

Долго тебе не писал, вот, решил черкнуть пару строк. Как мать с отцом? Чего последние годы не приезжаешь? Обиделся на что…»

Стас на минуту прервал чтение. Перед мысленным взором поплыли образы прошлого: красный гроб, обитый черной лентой, рыдающая мать, скупо прослезившийся отец, толпа людей, и холодное, точно намазанное воском, лицо его деда с навеки закрытыми глазами. Еще эта музыка… Проклятая траурная музыка. Он ненавидел ее композитора.

«Обиделся на что или как? Я вот нынче урожай хороший с грядок собрал, тыквы вот посадил и вырастил. Ох и большие получились! Приезжай! Буду ждать. Отцу передай, чтобы бросал свою работу да к нам сюда. А природа здесь, загляденье! Березового соку попьете. Вообще, все приезжайте. И Веронику не забудьте…»

Тут Стаса как ошпарило: Ника родилась уже после дедовых похорон. Он метнулся в зал и принялся рыться в одном из чемоданов, в котором мать хранила все старые письма.

— Стасик, ты чего ищешь? — спросила младшая сестра, покачиваясь на кресле-качалке.

— Документы одни, тебе это неинтересно.

— М-м-м…

Вот давнишние дедовы письма, перевязаны веревочкой, уж сколько лет их никто не трогал. Вернувшись в комнату, он дрожащими руками принялся сравнивать почерк. Вроде похоже… И тут уже нахлынул какой-то иррациональный ужас, мысли спутались в клубок, он совершенно потерял способность понимать хоть что-либо.

— Стасик, документы назад положи, а то мама ругается, — Вероника открыла дверь в его комнату, показав распечатанный петушок на палочке.

Красный-красный петушок на бессмысленной деревянной палке…

* * *

Миревич Артем имел свой собственный ключ от кукольного театра, который в шутку называл золотой ключик. Иногда он любил заходить в пустое помещение, когда не было представлений, и подолгу бродил погруженный в разноцветные мысли. Директор театра снисходительно смотрел на это, знал, что Миревичу вполне можно доверять, даже не взыскивал с него за трату электричества. Кстати, девяносто процентов всей электроэнергии брала на себя богатая люстра под потолком похожая на огромное церковное паникадило. Во время спектаклей она озаряла лица смеющихся детей, а в их отсутствие — дугообразные ряды скучающих кресел, пытаясь тусклым светом заполнить их угрюмую пустоту. Шум и смех сюда приходили только по выходным дням, остальные же дни недели, как правило, властвовала ждущая чего-то тишина. Если только день не выпадал на какой-нибудь праздник. Еще два раза в неделю шли репетиции, неприхотливыми зрителями которых являлись те же пустые кресла. Кресла всегда одобрительно молчали, их лакированные деревянные ручки, не способные к аплодисментам, выражали свой восторг переливами отраженного света.

Сегодня Артем находился в особо подавленном состоянии: двойка по поведению за прогулы, мать на него накричала, сказала, что он лоботряс и бездельник. И то, и другое он получил вполне заслуженно, поэтому даже не пытался себя оправдывать. Черная материя, перекрывающая всю сцену, казалась абсолютно беззвездным космосом. Во время представлений он да еще несколько актеров также одевались во все черное, чтобы оставаться наименее заметными на ее фоне, и дергали кукол за привязанные к ним лески. Кривляющимися голосами они пытались изобразить нарисованную жизнь. Ребятам это нравилось.

Артем прошествовал в подсобные помещения, где все полки были заставлены деревянными человечками, их пластмассовыми подругами да плюшевыми зверями. Некоторые из них уже состарились и, возможно, умерли в ожидании своих несбывшихся ролей. Когда куклы остаются одни, они наверняка мечтают о настоящей жизни среди людей. Был уже вечер, и черные игрушечные тени расползались пятнами повсюду. Вот за окном проехал большой грузовик, на пару секунд заслонив собой угасающую картину улицы, стало темно, но потом в мгновение снова просветлело. Артем вздрогнул. На лице одной из кукол игра света и тьмы создала подобие мимического движения, точно кукла ядовито улыбнулась, а затем продолжила разыгрывать обманчивое равнодушие. От рычащего звука грузовика затряслось что-то стеклянное.

— Думаете меня напугать? — обратился он вслух к своим безмолвным подопечным.

Маленькие человечки затаились, никто не хотел казаться живее, чем он есть на самом деле.

Потом люстра в зрительском зале пару раз мигнула и погасла.

Перегорел ее здравый смысл…

{Статус повествования: ГЛАВА НЕЧЕТНАЯ}

Авилекс сидел прямо на траве, схватившись за голову, и никого не хотел слушать. Его мятая шляпа валялась где-то неподалеку, под нее пытался спрятаться кошастый, но она оказалась мала. Да и не до пряток сейчас никому. С горизонтов нарастал тревожный гул, бумажные птицы, истерически хлопая крыльями, кружили над головой и только всех раздражали.

— Ну что-то же можно сделать! — Ингустин всплеснул руками. — Свяжись по ракушке с Ханниолом, пусть переставит эту шестеренку! Что во-о-бще теперь будет?

Звездочет отрешенно покачал головой:

— Сквозь два противоположных потока времени ни один сигнал не пройдет… это конец… нам всем конец…

Винцела вытерла ладонями наворачивающиеся слезы:

— А может, громко позвать Кукловода? Не может же он допустить, чтобы все погибло?!

— Не понимаю, почему нам угрожает опасность? С какой стати? — спросил Исмирал. Дико прозвучит, но он больше сожалел не о чьей-то вероятной гибели, а о своей новой недостроенной ракете. Ее остов, едва получив крепкое деревянное основание, уже возвышался над крышами низкорослых хижин.

Астемида нервно дергала себя за косу и смотрела на север в сторону Желтой свечи. Ее трепыхающийся язычок пламени словно прощался навсегда. Леафани опустила голову, не зная, что сказать. Остальные тоже молчали. Гемма впервые поглядела на свое серое пятно под ногами с абсолютным равнодушием. Кошастый еще некоторое время пытался всем приподнять настроение, кусаясь и царапая одежду, но и он вскоре поддался общей тревоге. Хвост, увенчанный лохматой кисточкой, грустно прижался к траве.

— Туман абстракций разогревается энергетически, скоро начнет рваться ткань пространства. — Звездочет с такой силой ударил себя по лбу, что послышался легкий треск пластмассы. — Один я во всем виноват!

Тут он сорвался с места, забежал в свое жилище и принялся что-то спешно писать на бумаге. Наконечник пера только и успевал окунаться в склянку с чернилами, преобразуя их вязкое естество в небрежные строчки.

— Ты… чего?.. — с опаской спросил подошедший Исмирал, так как со стороны эти странные действия слабо согласовывались со здравым поведением.

— Не мешайте мне!! — неожиданно зло крикнул Авилекс. — Уйдите все!!

Ингустин решил покинуть поляну и спешно направился в сторону юга, через лес прямо к туману абстракций. Да… Авилекс, кажется, прав: такого еще не наблюдалось. Прямо посреди дня туман начал светиться, внутри него что-то искрилось, и какой-то вездесущий гул, не имеющий определенного источника, прессовал слух. Штрихи, коих раньше увидеть было великой редкостью, сейчас возникали чуть ли не ежесекундно. Внутри тумана то там, то здесь появлялось все, что только может взбрести в беспокойную голову: незнакомые лица, кривые и ломаные линии, стулья, ножки от стульев, пятна, кляксы, квадраты, треугольники, облики невиданных зверей, даже целые куклы или их варварски оторванные конечности. Не исключено, в нем возможно когда-то увидеть себя самого. Порой казалось, этот туман воплощает собой хаос неполноценных идей, спонтанно возникающих в чьей-то больной фантазии. В один шальной миг Ингустин заметил, что оттуда выбежало Нечто змееподобное со множеством коротких ножек, покривлялось несколько капля-секунд, а после неведомая сила затянула Нечто обратно. Оно словно растворилось там, чтобы из его естества возникли другие, еще более нелепые абстракции.

Настроение у Ингустина все ухудшалось и ухудшалось. Он медленно двинулся назад к Восемнадцатиугольнику…

Авилекс тем временем исписал уже несколько листов: они, чуть загнутые от чернильной влаги, небрежно складывались в угол стола. Так как дверь в его хижину оставалась открытой, Риатта стояла неподалеку и преданно наблюдала за всеми его действиями. Наверняка звездочет занимается чем-то очень важным. Остальные куклы перешептывались, настороженно смотря в ту же сторону.

— Мы должны прямо сейчас разучить и поставить одну пьесу! — с этими словами Авилекс выбежал на поляну. Его вообще редко видели куда-либо бегущим: степенная неторопливая походка была таким же его свойством, как прилагающиеся к телу аксессуары — шляпа с высокой тульей да изящный кардиган с четырьмя вместительными карманами.

Исмирал непонимающе развел руками:

— А… про грозящую гибель, это все шутка? Настало время веселиться и давать…

— Прошу, не тяните время! Не спрашивайте ни о чем! Так надо! — звездочет принялся спешно перетасовывать листы сценария. — Итак, девять участников. Пьеса рассказывает про великанов, заблудившихся в роще из пяти деревьев. Их имена: Синнол, Оуэрз, Тримм, Хаталис — это мальчики, Раелла, Лисиндра, Хаонэй, Ийя, Хлим — это девочки. Давайте с них и начнем: Раеллу сыграет Астемида, Лисиндру — Леафани, Хаонэй — Гемма, Ийя — Таурья, а Хлим… Риатта, возьмешься?

Та спешно кивнула и захлопала глазами.

— Далее мальчики: вас четверо и ролей четверо, разберетесь сами. Только Эльрамусу, самому забывчивому нашему другу, пусть достанется роль Оуэрза: в ней всего пару реплик. Понятно? И еще: остальные, кто не участвует, вместе со мной займутся приготовлением декораций.

Исмирал все никак не успокаивался, недоуменно мотал головой, делал руками замысловатые пассы, потом осмелился спросить:

— Ави, извини за грубость, ты сейчас вообще в своем уме?

— Умоляю, не спорьте со мной! Поверьте, так надо! Все вопросы потом! Потом!

Девчонки уже принялись зубрить свои реплики, сгруппировавшись над листками. Гул с горизонтов постепенно нарастал, пламя четырех свечей, казалось, стало трепыхаться более нервно, чем обычно. Все это выглядело очень странно. Эмоция тревоги незримо носилась по воздуху, как эхо более сильного чувства, именуемого паническим страхом.

Наконец декорации были приготовлены, а актеры пышно разодеты: словно все великаны носят богатые многослойные юбки да вычурные камзолы. На сцене священной Ротонды началось представление: сначала в нем шла скучнейшая история жизни великанов в каком-то селе. Дома оказались для них столь малы, что они вынуждены были спать в них, вывалив на улицу руки из распахнутых окон, а ноги из открытых дверей. Построить себе нормальные жилища, по их размеру, они не могли, так как никто не умел обращаться с топором, а их плотник, некто Сиоз, когда-то ушел в лес и не вернулся. И вот, всем скопом они решили пойти его поискать, в результате чего сами заблудились. Ближе к концу сюжет пьесы вообще забуксовал…

Пять картонных деревьев выносятся на сцену. Всюду трава и картины лесной рощи. Один за другим появляются девять великанов.

Раелла:

— То свет, то тьма. Меж ветками просветы. Схожу с ума я? Звуки ветра где-то…

Лисиндра (хватаясь за голову):

— О, проклято мгновенье! Ведь мы все в заблуждении!

Хаталис оборачивается и удивленно на нее смотрит:

— Чудна речь ныне ваша: в чем заблужденье наше?

Лисиндра раздраженно:

— Не в заблуждении умственном, глупец! Дороги не найти в обратный нам конец!

Ийя (садясь на траву):

— О ужас! Мы пошли искать того, кто нужен нам, и сами сгинули — таков финал…

Синнол (расправляя плечи):

— Я никогда не сдамся без борьбы. Глядите всюду вы: не видно ли тропы?

Тримм:

— Одни стволы вокруг, все направленья спутаны, а горизонты как бы тьмой окутаны…

Синнол:

— Идем, идем вперед! Случайный путь нас к выходу ведет!

Все девять великанов делают вид, что перемещаются по сцене. Дабы создать иллюзию движения, куклы, не участвующие в постановке, время от времени переставляют деревья с места на место. Ирония пьесы заключалась не только в том, что в роще всего пять деревьев-сталагмитов, но и в том, что они были великанам примерно по пояс. Но те упорно верили в свое отчаянное положение.

Тут на сцене появляются большие фанерные часы (их незаметно выносит и ставит Винцела).

Хлим:

— Смотрите, что нашла я! Настольные часы невиданной красы!

Хаталис (изумленно):

— Настольные? Каков же должен быть тот стол или карман? Неужто есть средь великанов великан?

Хлим (задумчиво улыбаясь):

— А если стрелки мне назад тихонько провернуть?

Хаталис:

— Зачем?

Хлим:

— Хочу я молодость хоть капельку вернуть…

Синнол (сердито):

— О нерадивые, вам лишь бы развлекаться! Уж вечер начинает приближаться! Погаснут свечи скоро, небо затемнив. Вот чем закончится для вас омоложенья миф!

Хлим, никого не слушая, берется за фанерные стрелки и переводит время на пять часов назад…

Едва это случилось, как здание Ротонды чуть качнулось. Все актеры замерли. Риатта, играющая Хлим, испуганно уставилась на Авилекса — единственного зрителя постановки (если взять в скобки личность самого Кукловода). Потом начало твориться невообразимое: нарастающий в воздухе гул перешел в свирепый вой. Небо всколыхнулось какофонией звуков: казалось, все демоны, живущие в придуманных мифах, враз завыли своими голосами. Девчонки заткнули уши ладонями и зажмурились. Эльрамус, оказавшийся самым пугливым из мальчиков, убежал в подсобные помещения Ротонды, надеясь там спрятаться среди гардеробных комнат да вороха сценических костюмов. Но на лице Авилекса отчего-то заиграла блаженная улыбка, он восторженно закатил глаза, впадая в некое трансцендентное забвение…

И тут началось совсем уж невероятное. Винцела, Анфиона и Таурья одновременно закричали в три голоса, взяв фальшивый аккорд. Горизонт принялся вращаться перед глазами, точно все они находились на гигантской карусели. Вот мелькают свечи: Желтая, Фиолетовая, Розовая, Голубая, снова Желтая, снова Фиолетовая… Их пламя вдруг вытянулось и легло набок, как будто некий гигант с силой дул на все четыре свечи. Воздух загустел, очертания принялись размазываться. Единственная паническая мысль, пришедшая в голову оцепеневшему Ингустину, заключалась в том, что туман абстракций скоро поглотит их жизни…

* * *

Голос Авилекса зашипел и, если б не понимание о существующих помехах, он показался бы злобным:

— Посмотрел? Оценил? Теперь за дело. Видишь лежащую внизу шестеренку?

— Ну да, она сама, что ли, выскочила?

— Твоя задача поставить ее на место.

— Всего-то?

— Не торопись с выводами, это только кажется легко.

Мудрый звездочет, как всегда, оказался прав. Сама шестерня в диаметре была с локоть и по сути большой тяжести не представляла, но вот карабкаться с ней почти на вершину механизма… Ханниол подумал, раз у него получился интеллектуальный подвиг, почему бы не попробовать себя в физическом? Всяческих уступов на механизме имелось в изобилии: прикрученные кронштейны, торчащие штифты, горизонтально висящие цепи да хотя бы те же шестерни, оскалившиеся на мир своими заостренными зубьями.

И Хан осторожно принялся совершать восхождение, одной рукой держа ценную деталь, другой хватаясь за все возможное.

— Авилекс, я на месте! Поздравь меня!

— Поздравляю. Теперь просто вставь…

— Подожди, подожди. Тут у шестеренки с одной стороны синий ободок, с другой зеленый. Которой вставлять? Она и так, и так подходит.

Пришла невнятная по своей природе пауза, в течение которой ракушка чуть не выскользнула из уставших пальцев. Вот была б дополнительная миссия ко всем злоключениям!

— Ставь ТОЛЬКО зеленой стороной!! Не вздумай перепутать!

— Да понял я… чего кричать?

* * *

Сидя на уютном камне, Раюл дремал, погрузив голову в сплетение собственных пальцев. Иногда он даже видел короткие сны — вздорные и ничего для него не значащие. Розовое небо прогнулось над его головой уходящим в бесконечность полотном. Поначалу он даже не почувствовал вибрацию в кармане рубашки.

— Настал твой звездный час, — Авилекс говорил с несвойственным ему торжеством, даже тексты древних свитков он читал более будничным тоном. — Запомни: двигаться необходимо против часовой стрелки, это важно!

— Думаешь, сложно понять, что идти надо туда, куда смотрит конец Пружины? У меня бывает много глупых шуток, но это не оттого, что я сам глупый.

— Ага, — после симметричного звука «ага» у ракушки начался очередной приступ кашля, сопровождаемый реликтовыми шумами. — Умный значит, да?

— Я бы сказал так: умеренно-сообразительный. И давай уже закончим с этим побыстрей. Вот еще: хочу, чтобы к моему возвращению на поляну там в мою честь воздвигли мраморный памятник.

Ракушка озадаченно то ли крякнула, то ли квакнула. А далее голос звездочета:

— Конкретно этого обещать не могу, но я с радостью дарю тебе мечту о памятнике. Наслаждайся ей! — последние слова прозвучали с подчеркнутым пафосом.

Раюл схватился двумя руками за рычаг заводного механизма и поволок его по кольцевому монорельсу, к которому тот был прикреплен парой железных колесиков. Гигантская спираль Пружины последовала за рычагом, начиная медленно закручиваться. Сделав оборот на триста шестьдесят градусов, он вновь связался с Авилексом:

— Так! Круг пройден, но по-моему что-то слабовато она затянулась. Скажи, три или четыре оборота еще сделать? Как ска…

— Для полного завода пружины необходимо 99 кругов. Удачи!

— Сколько-сколько??

Вообще-то куклам неведома усталость, но они, разумеется, не всесильны. При излишних нагрузках у них начинает темнеть в глазах, а суставы рук и ног перестают подчиняться приказам из головы. Уже после пятнадцатого круга Раюл понял, что здесь совершенно некому оценить его героический труд, и решил отдохнуть.

Розовая свеча с однокрылым неподвижным пламенем все еще пыталась самостоятельно растормошить своим нежным светом безнадежно мертвое пространство скуки.

* * *

Никому не суждено увидеть этого великого таинства: когда энергия Пружины передается полубесконечным цепям, что скрыты глубоко под землей и тянутся с юга на самый север к механизму Тензора. Как цепи дрогнули. Как заскрипели и проснулись. Как встряхнули заледеневшую тишину. И как на самом механизме покачнулись первые шестеренки. Ханниол даже вскрикнул от неожиданности, когда увидел это. Тензор ворчливо завибрировал, издавая обертоном целый аккорд разносортных шумов. Шестерни закрутились: одни очень медленно, другие быстрее. Далее энергия по тем же подземным путям понеслась на восток и запад. И огромные статуи, казалось, навеки и намертво придавленные самой Вечностью, пришли в движение.

Музыкант со скрипкой (тот, что на западе) дрогнул, его голова чуть повернулась, а рука, которая держала смычок, сделала взмах и потревожила дремлющие струны. При всяком движении его шарнирные суставы слегка поскрипывали, с них осыпалась терракотовая ржавчина, в свете синей свечи похожая на болезненные коросты. Скрипка начала издавать мелодию от которой хотелось завыть: чудовищная дисгармония резала слух, да еще так громко, что находящийся рядом Фалиил поспешил заткнуть уши песком. Потом он сообразил нажать рычаг, после чего механический музыкант перестал играть, покорно опустив скрипку на землю. Его пустой взгляд по-прежнему был направлен в сторону, цилиндр на голове чуть наклонен, а огромные металлические ноги слегка закинуты одна на другую.

Фалиил боязливо потрогал струны, толстые как веревки, подтянул ослабевшие и вновь нажал рычаг.

Музыкант медленно положил скрипку себе на плечо. Коснувшись его стального тела, она отделила целый слой ржавчины, упавший в пески. Композиция вновь заиграла, в ней уже было меньше дисгармонии и даже прослушивалась последовательная нотная партия. Фалиил еще три или четыре раза нажимал рычаг, подтягивая капризные струны. Наконец гармония была восстановлена. И печальная минорная мелодия полетела под самые небеса.

На диаметрально противоположном востоке Хариами с не меньшим усердием трудился над струнами расстроенной арфы. Она то поднималась, то опускалась под действием волшебного рычага. И с каждым разом дух какофонии все более изгонялся из ее изящного фигурного стана. Вскоре и она была полностью исцелена. Показалось даже, что у механического музыканта чуть блеснули глаза, когда его пальцы стали последовательно перебирать струны, а те в ответ запели божественную мажорную композицию.

И Это свершилось!

Две поляризованные звуками волны — одна мажорная, другая минорная — окатили своим естеством все поднебесье. Интерферируя в пространстве, они закручивались солитоновыми вихрями и порождали мириады источников вторичных колебаний, из которых и рождались кванты времени. Вся реальность расслоилась на четное и нечетное, левое и правое, будущее и прошлое, целостное и дробное. Именно этот дуализм разрушил монолит покоя и пошатнул остановленное когда-то мгновение.

И дрогнуло небо…

И что-то покачнулось в самой основе земли…

И подул сильный ветер, сопровождаемый выпущенными из небытия древними шумами…

* * *

Легкий подземный толчок почувствовали и в Сингулярности, в хижинах даже зазвенели хрупкие предметы. Все выбежали на поляну разузнать, что случилось. Авилекс стоял возле мраморной экспоненты, нервно разжимая и сжимая в руках свою шляпу, его застывший взгляд был направлен на один из циферблатов. Всякие вопросы он игнорировал, лишь указывая рукой на памятник Вечности. Похоже, экспонента издавала едва уловимую вибрацию. Высоко над головой нарастали какие-то грохочущие звуки, как будто с безымянного пространства посыпались незримые обломки стеклянного неба.

— Она пошевелилась! Я видела, как она пошевелилась! — закричала Таурья, от волнения прикрывая ладонью рот и указывая на одну из покачивающихся стрелок.

На каждом из четырех циферблатов находилось по три острых фигурных стрелки, которые чем-то походили на отломленные наконечники гномьих копий. Одна — самая тонкая — это секундная, две другие, более толстые и как следствие более неповоротливые, — минутная и часовая. При остановленном времени их монолитный рисунок казался незыблемым, но сейчас…

Волнение звездочета передалось остальным. Ингустин стоял хмурый, поглаживая острую бородку и, не мигая, следя за циферблатом, направленным на восток. Ахтиней даже забыл закрыть удивленный рот и теперь в нелепой позе, с торчащими в разные стороны ушами да глупо разведенными руками, ждал чего-то непонятного. Леафани периодически открывала и закрывала глаза, надеясь, что когда она очередной раз их откроет, пугающий момент уже окажется в прошлом. Лишь один Исмирал казался беспечным или просто хотел им казаться. Даже сейчас, оторвавшись от строительства своей новой ракеты, в одной руке он продолжал держать разводной гаечный ключ, а другую выставил в сторону, наблюдая за тем, как кошастый подпрыгивает и пытается ухватить его за палец.

На всех четырех циферблатах секундные стрелки вдруг пошли, дергаясь и резко меняя положение при отсчитывании каждой секунды. Словно естество времени являлось каким-то неоднородным и бугристым.

— Ой, сейчас что-то начнется! — пугливая Таурья прикрыла рот уже двумя ладонями и, по примеру Леафани, зажмурила глаза.

Но ничего страшного так и не началось. Стрелки довольно тихо, рассудительно принялись перебирать последовательность двузначных чисел: 97… 98… 99… 01… 02… 03… 04… и так по кругу. Их чуть уловимое слухом тиканье являлось отзвуками чего-то таинственного, лежащего в глубоких слоях времени и пространства. Лишь ветер усилился, переходя от шепота в игривый свист. Авилекс снял шляпу и принялся помахивать ею перед собой:

— Все в порядке. Эти ветра насильно были сдерживаемы долгое время, сейчас они перебесятся да успокоятся.

Ахтиней заулыбался, но тут же, вспомнив о своем выбитом зубе, застенчиво опустил голову. Мог бы, впрочем, этого не делать: все уже давно привыкли к тому каков он есть, особенно к его торчащим маленькими лопатками ушам. Некоторым это даже казалось симпатичным. Он робко спросил:

— Все нормально?

— Да, надеюсь, — Авилекс оглядел присутствующих. — Пространство скуки вновь стало обитаемой ойкуменой. Еще раз на это надеюсь.

— А тот нищий из легенды? Нун. Что с ним будет? — вновь спросил Ахтиней.

Звездочет небрежно махнул рукой:

— Да ничего, досидит на троне свой законный час и вернется к нищенской жизни. Для обитателей ойкумены вся эта эпохальная остановка времени длилась менее мгновения, они даже ее и не заметят, просто продолжат жить с того мига, на котором все когда-то закончилось.

— Ой, что там? — Риатта указала рукою в небо.

Кажется, очередная забава прилетевших в гости ветров. Вверху клубился… или клубилась… или клубилось… в общем, что-то совсем невнятное похожее на облако мусора. Едва ветра успокоились, облако осело на траву прямо возле хижины наблюдательной Риатты. Та поморщилась:

— Хм, это что, мне в подарок?

Разочарование пришло в следующую же секунду. Внимательно осмотрев принесенный воздушными массами «подарок», Ри равнодушно вздохнула:

— Просто сухая трава, а я-то надеялась…

То, что упало с неба, оказалось большой охапкой соломы. За пределами Восемнадцатиугольника подобного добра навалом. Риатта хотела было собрать все в кучу да вынести подальше, но вскрикнула:

— Ой!

Солома пошевелилась как живая. Ветер уже успокоился, и это выглядело более чем странно. Вторая и третья попытки сгрести ее в одно место оказались столь же неудачными. Соломинки будто мыслили и действовали самостоятельно — они извивались, подпрыгивали, загибались дугой и откатывались.

— Ой-ей-ей!

Подошел Авилекс и остальные. Звездочет долго рассматривал осязаемое наваждение, потом вынес вердикт:

— В них запуталась чья-то душа…

— А такое возможно? — Ингустин задумчиво потеребил свой заостренный подбородок.

— Получается, что да.

Риатта, пришедшая немного в себя, высказала здравую мысль:

— Послушайте, если душа так странно заблудилась, она ведь кому-то раньше принадлежала? Да?

Авилекс посмотрел на нее, но тут же отпрянул. Дело в том, что с Риаттой было совершенно невозможно состязаться взглядами. Взор ее красных глаз с крупными рубиновыми зрачками, даже самый невинный, долго никто не выдерживал — он буквально прожигал сознание.

— И почему вы думаете, что я должен знать все ответы на ваши вопросы?

Леафани принялась осторожно по одной соломинке собирать ее себе в руку, и странно — ни одна из соломинок не сопротивлялась. Наверное, просто необходимо было проявить нежность.

— Лефа, а дальше что?

— Есть хорошая идея.

Леафани, дотошно собрав целую охапку и не оставив ни единой сухой травинки, направилась к себе в хижину. Внутри ее домика достаточно бегло оглянуться, чтобы понять — здесь живет рукодельница на все руки. Миниатюрный прядильный станок стоял в углу, выпучив свой горб-колесо. Рядом примостился ручной ткацкий станок, множество нитей свисало с него прямо на пол с недоделанного льняного полотна. Четверть всего пространства занимал перекособоченный шкаф: Исмирал делал его явно без настроения, тяп-ляп — наверное, мыслями уже конструируя ракету. Внутри шкаф до отказа был забит разного фасона платьями да костюмами, а некоторые из них висели на вешалке прямо под потолком. Леафани практически никогда не сидела без дела, ей даже в зеркало смотреться было некогда, в отличии от… не хочется говорить — от кого именно. Но, как ни крути, это Астемида.

Вот и сейчас она старательно принялась переплетать соломинки между собой — нежно, заботливо, даже что-то там напевая веселое. Часа через два получился пузатый соломенный лилипут с метелочками-руками, метелочками-ногами, плетеным туловищем и головой. К лицу она прикрепила две пуговицы (это глаза) и булавку вместо носа. Ртом заниматься не стала — все равно маленький чучеленок не умеет разговаривать. Так ей казалось. Ростом лилипут получился чуть выше пояса, в меру приличный, в меру симпатичный. Потом Лефа все же на минутку глянула в зеркало и подмигнула своему отражению. Она была бескомпромиссной шатенкой, в отличие от Винцелы, никогда не красила волосы, а аккуратно заплетала их в косички, уложенные спиралями, ведь это ее особая гордость.

Чучеленок выбежал на улицу, подпрыгивая на своих ногах-метелочках. Девчонки тут же окружили его, принялись гладить, он же едва уворачивался от их навязчивых ласк.

— И как мы его назовем? — спросила Таурья. — Может, Вязаный?

— Или Плетеный, — предложила Клэйнис, но потом разочарованно покачала головой. — Нет, уж как-то незатейливо.

— Соломенное Недоразумение, — подсказал стоящий рядом Ингустин. — А что, затейливо, как вы хотели.

Чучеленок попрыгал на одном месте и начал учиться ходить: спотыкался, падал в траву, но настойчиво поднимался, осваивая мудреную технику движений. Его сиреневые пуговицы-глаза зыркали по сторонам, все внимательно изучали, а горбатый нос-булавка придавал солидность облику. Вот над его головой пропорхала цветастая бабочка, и он долго провожал ее взглядом, не понимая, друг то или враг.

— Он такой милый! — Таурья погладила его по голове и елейно вздохнула, потом со стороны пришел знакомый всем звук:

— Р-рррр…

Появился кошастый, он воинственно настроил хвост трубой, пошевелил усами и приподнял лапу, выпуская когти.

— Лео, не вздумай!

Соломенный лилипут совершил пару прыжков в сторону, а Лео, чувствуя свое полное превосходство, спокойно подошел, приминая лапами траву, и долго обнюхивал не ведомое ранее создание. Чучеленок вдруг сорвался и побежал, кошастый же на рефлексах кинулся за ним…

* * *

Ханниол, Фалиил и Раюл возвращались назад с блаженным чувством выполненного долга. А как преобразился мир после того, как течение времени снова вернулась в эти края! Фалиилу, правда, пришлось повторно миновать Недорисованную крепость, но с ней уже никаких проблем не возникло. Звездочет сообщил по воздушной связи, каким образом убрать все подсказки и вновь сделать крепость неприступной. Это было важно, так как всякие любители приключений могли пробраться к музыканту и набедокурить там, даже без заведомо злых намерений. Вход к механизму Тензора оказался снова заперт, а Карусель зеркал хаотично расстроена: чьи-то шальные отражения, если и вздумают поотражаться в местных зеркалах — вреда от них окажется не более, чем от легкого, озабоченного собственным ничтожеством, ветерка.

На обратном пути всюду уже шумела листва да качались, скрипя от тяжести небес, высокорослые деревья. Звуки вернулись, краски ожили… Время от времени слух будоражило веселое хлопанье крыльев, птицы и здесь были полностью сделаны из бумаги. Они пытались привлечь к себе внимание путников, выделывая в воздухе акробатические чудеса, изящные пируэты, а порой пролетая так низко к земле, точно подразнивали: попробуй-ка, поймай меня! Иногда по дороге встречались небольшие селения, в которых незнакомые куклы, как ни в чем не бывало, занимались своими делами, некоторые из них приветливо махали руками, где-то даже завязывался интересный разговор. Вот в чем странность: Ханниол неоднократно спрашивал у них, знают ли они что-нибудь про нищего Нуна или правителя Раветиля? Все изумленно жали плечами, говоря, что впервые слышат такие имена.

— Ну, а город Хиндамол хотя бы вам знаком, это ж вроде как столица? — обратился Хан к одному коротышке в смешных широких штанах на подтяжках и остроконечной шляпе. — Возможно, я неправильно произношу: Хандамол или Хиндимол… как-то так. Мы о нем в легенде читали.

Коротышка выразил искреннее непонимание сути древних легенд.

— Наверное, он просто очень далеко… — Хан попытался самостоятельно объяснить нелепость ситуации и продолжил путь. Зайдя в очередную чащу леса, он подумал, не повредилась ли у местных жителей память от столь долгого отсутствия времени?

Свидетелем самого грандиозного зрелища вновь оказался Раюл. Тот водопад, по струям которого он так изобретательно спустился вниз, теперь шипел и пенился перед его глазами. Грохот стоял неимоверный. Огромные массы воды, удрученные своим существованием, отчаянно падали с большой высоты вниз, чтобы покончить жизнь самоубийством, но тут же воскресали водами новой реки, которая фыркала очаровательными фонтанами брызг. Поверхность земли здесь давала сильный излом, что тянулся далеко на восток и запад. Взобраться по отвесной каменной стене никак нельзя, так что Раюлу пришлось совершать огромный крюк в своем путешествии, прежде чем высота стены стала сопоставима с его ростом и его физическими возможностями.

Назад возвращались все, кроме Хариами…

Хара очень долго стоял под скалой, обливаясь фиолетовым светом и глядя на головокружительный монолит свечи: она находилась сразу за скалами, пронзая острием пламени мифическое безымянное пространство. Он еще сомневался. Он еще колебался и напряженно о чем-то думал. Механический музыкант не обращал на гостя ни малейшего внимания, виртуозно перебирая струны арфы, суставы его пальцев последовательно сгибались, рождая волны мелодии. В мелодии присутствовали приливы и отливы, вершины нарастающего темпа и внезапные впадины, где ноты становились медленными и тягучими. Казалось, музыкант дышит своей музыкой вместо воздуха. А Хариами достал ракушку:

— Не ждите меня в ближайшее время.

Он даже не захотел выслушать ответ, сказав это не как повод для дискуссии, а в качестве данности, которую надо принять. И совершил первый шаг… Цепляясь руками за трещины да каменные уступы, он начал восхождение в неизвестность. Пугающая громада раскрашенной пятнами черноты нависла над его головой. Что он делает? Разум еще пытался вопить о здравомыслии, заглушая голос отчаянного духа. Но некая сила, облекшись в образ романтических приключений, звала этот дух за собой, тянула вверх, как магнит металлическую соринку. Хара, осторожно переставляя конечности, полз по чуть наклоненной стене, полз и слушал испуганные звуки мелких камушков, что срывались со скалы и кубарем катились вниз…

* * *

Тот-Кто-Из-Соломы беззаботно бегал по поляне, резво махая метелочками. Да, ему так и не придумали подходящего имени. Некоторые звали его просто Плетенкой. Кошастый гонялся за ним, но не как за добычей, а скорее как за подаренной игрушкой, иногда ложился рядом, помахивая хвостом. Плетенка пытался ухватиться за кисточку, венчающую хвост, но это ему ни разу еще не удалось. Вместо пальцев у него были лишь пучки соломы, поэтому все-все-все валилось из рук. Абсолютно все. Леафани, его создательница, научилась кое-как с ним общаться. И отсутствующий рот, как оказалось, для беседы совсем необязателен, на все случаи жизни достаточно нескольких примитивных эмоций. Кивок плетеной головой — значит «да», руки крестиком — «нет», если чучеленок вытянулся по стойке смирно — это восклицательный знак, включающий в себя все положительные эмоции или одобрение сказанного. Далее, если он изогнется вопросительным знаком — тут нечего и думать, это и есть вопросительный знак, какое-то недопонимание. Станет извиваться соломенной волной — сомневается в чем-то. А если три раза подпрыгнет на одном месте — это многоточие, в котором может заключаться любая мысль, даже философски глубокая.

Леафани подошла и погладила своего воспитанника по голове:

— Скажи-ка, Плетенка, тебе интересно с Лео?

— !

— Он тебя не обижает?

Руки крестиком.

— Хочешь прогуляться до тумана абстракций?

- ~.

— Не бойся, в нем еще никто не сгинул. Как-нибудь тебе покажу.

— …

— Да, ты немногословен, но как красноречив!

Появился Авилекс, он был задумчив больше обычного и, обращаясь к Ингустину, как-то излишне буднично произнес страшную фразу:

— Хариами наш с ума сошел.

Ингустин, мигом потеряв интерес ко всему на свете, поспешил переспросить:

— Ты имеешь в виду…

— Я имею в виду, он хочет узнать, что лежит за непреодолимыми скалами.

— Но это же безумие!

— А я как только что сказал?

Наступила пауза, сотканная из прозрачной тишины: кошастый прилег на траву, Тот-Кто-Из-Соломы непонимающе покосил голову набок, Ингустин задумчиво почесал висок. Его невзрачный опаловый взгляд, как всегда, не выражал ничего, умело маскируя все секреты души. Леафани фыркнула:

— Он всегда был чересчур любознательным и неугомонным. Наверняка и руку потерял из-за своей чрезмерной любознательности.

— Лефа! — Ингустин строго посмотрел на ее.

— Чего, «Лефа»? Предлагаешь карабкаться за ним?

— Она права, — звездочет сорвал травинку, покрутил ее меж пальцев, потом воткнул Тому-Кто-Из-Соломы вместо зеленой волосинки, но чучеленок сразу же смахнул неуместный подарок. Ави закончил свою мысль: — Увы, мы ничего не можем сделать.

Первым из скитальцев прибыл Ханниол, его сразу обступили, засыпали вопросами. Тот отвечал механически, не задумываясь, внезапно свалившаяся популярность сразу стала его раздражать. К тому же, в самой Сингулярности никаких серьезных перемен не наблюдалось. Да, на мраморной экспоненте заработали часы, и этому чуду можно было подивиться минут пять от силы. Авилекс скупо пожал ему руку, ничего особенного при этом не сказав. Хану и не нужно было ничего говорить, тем более лезть к нему с глупыми расспросами, он взволнованно выискивал взором Астемиду, а когда понял, что та даже не снизошла выйти его поприветствовать, стал мрачнее ночного неба. Увы, заразная болезнь, придуманная алхимиком в одном из его увеселительных опытов, так и не отступила.

— Хан! Приветик! Как ты?! Цел? Что видел? Расскажи! — Гемма подбежала, сияя своими малахитовыми глазами. Она готова была задать еще тысячу тысяч вопросов, если б Ханниол жестом ее не остановил, подумав: «с чего такой излишне живой интерес?.. ах, ну да… проклятый Гимземин!»

Вслух он коротко сказал совсем другое:

— Извини, я устал. Во всем заслуга Авилекса, мы лишь исполнители, ты же знаешь.

И он прямиком направился к хижине Астемиды, даже не подозревая, какое фатальное воздействие это произведет на шокированную Гемму. Асти в это время сидела возле зеркала, расплетая косу и улыбаясь своим мыслям. Наверняка думала о чем-то химерически несбыточном. В силу сложившегося этикета он редко бывал в гостях у девчонок и, зайдя внутрь, прежде всего посмотрел на часы с ходиками, как на некую диковину. Их мелодичное потикивание сразу разрядило эмоциональное напряжение и, казалось, располагало для задушевных бесед. Астемида мельком глянула в угол зеркала, поняла кто пришел, но так и не обернулась. Ее пальцы расплетали строптивую косу лишь для того, чтобы потом заплести ее вновь, более элегантно.

— А, это ты… — вот наконец подала голос.

Ханниол заговорил не сразу, из десятка бродивших в голове вопросов выбирая самый для него важный. Потом, к собственному удивлению, спросил совершенно не то, что собирался:

— Скажи, я тебя раздражаю?

Асти пожала плечами:

— Нет, все нормально, — ее не совсем естественный голос скрывал определенную недосказанность. — Последнее время ты стал излишне навязчив, это правда. У тебя какая-то неизвестная болезнь, ты все пытался мне это объяснить, я честно пыталась тебя понять… — она вытащила из волос несколько заколок и положила их на фигурный столик, — но единственное, что я поняла, так это то, что во всем виноват Гимземин. Так?

Хан сентиментально вздохнул, потом молча кивнул.

— Так с ним и разбирайся. Справедливо? Что он там изобрел?

Уже открывая дверь и собираясь уходить, Ханниол бесчувственно произнес:

— Яд для души.

Ему не дано было знать, что в это самое время Гемма чуть ли не ревела, стоя у своего осколка зеркала:

— Что со мной не так?! Что не так?! Что не так?! — она кричала на свое отражение, будто ожидая, что сейчас оно изменится в лице, вылезет из стекла и погладит ее по черной как смоль голове, утешительно сказав: «все так, подруга, все так…» — Почему он смотрит на нее, а не на меня? А может… может, мне такую же косу заплести? А?

Увы, это вряд ли осуществимая идея. Просто волосы короткие, две милые косички по бокам — разве этого недостаточно? Гемма тяжело дышала, сжимая и разжимая пластмассовые кулачки. Потом схватила табуретку и со злобой кинула ее в стенку. Испугавшись собственной глупой выходки, она укуталась в одеяло и просидела так целый час. Да, целый час рассматривала волнистые узоры на деревянном лакированном полу: узоры сходились, расходились, кое-где рвались и исчезали. В бессмысленности природного рисунка впервые почувствовалась гармония мертвого покоя…

Вернувшийся Фалиил также оказался немногословен, при всяком вопросе он морщился, как от непривычно яркого света, а все свои скитания подытожил единственной мыслью:

— Я понимаю, зачем это было нужно им, — имея в виду жителей ойкумены, — но до сих пор не возьму в толк, зачем это было нужно нам.

Раюл прибыл на поляну позже всех, веселый и самодовольный. Он собрал возле себя самых доверчивых слушательниц, Клэйнис и Таурью, рассказывая им о том, как отважно дрался по пути с тремя великанами ростом в десять раз выше его. Клэйнис изумленно на него смотрела, ее большие, и без того вечно удивленные глаза, стали еще шире. А Таурья по своей привычке периодически закрывала ладонью рот и шептала: «не может быть! не может быть!»

— Конечно, не может быть! — вразумила их проходящая рядом Леафани. — Ему врать как воздухом дышать. Скажи, во сколько раз великаны были больше ростом?

— Аж в двадцать! — гордо произнес Раюл, приглаживая чуть измятый (в эпических битвах) ворот рубахи.

— А минуту назад говорил, что в десять.

— У-у-у… мы-то думали, — разочарованно протянули подруги, мигом потеряв интерес к импровизированной байке.

— А думать вообще вредно, — бросил вдогонку Раюл и, выдержав паузу, добавил: — Не думать — вот в чем польза для ума.

С этой монументальной мыслью никто не стал спорить.

Если раньше за пределы тумана абстракций выходили очень редко: лишь от крайнего безделья или по нужде (насобирать ценных трав, к примеру), то сейчас прогулки вне Сингулярности превратились в захватывающие приключения. Довольно необычно было наблюдать, как там тоже колышутся деревья и дуют ветра. Раньше вся эта картина казалась словно нарисованной в воздухе. Три подруги — Леафани, Клэйнис и Таурья — в своих путешествиях обнаружили неподалеку от Сингулярности деревню, которую назвали Островом Блаженных. Столь странное название родилось из недопонимания, что там вообще происходит. Впервые забредя туда, они увидели приветливых счастливых кукол, ничем особым не занимающихся, а только праздно болтающих о разных пустяках. Все куклы, проживающие в ойкумене, были чуть ниже ростом, но не в этом суть. Старейшина деревни назвался Махаиром, он постоянно улыбался и, разговаривая о чем-либо, то и дело меж слов вставлял короткие смешки. У них на поляне самым смешливым был Эльрамус, но даже тот большую часть времени все же вел себя серьезно. Впервые заговорив со старейшиной, Леафани спросила:

— Чем вы вообще здесь занимаетесь?

Махаир, не переставая улыбаться, величественно произнес:

— Мы блаженствуем… — и приподнял вверх руки. Остальные обитатели деревни одобрительно закивали в знак подтверждения.

— М-м, понятно, а занимаетесь вы чем?

— Мы блаженствуем…

Клэйнис задумчиво почесала нос, а Таурья нелепо скривила виниловые губы, вопросительно глядя на подруг. Лефа уж не знала, как перефразировать вопрос:

— Хорошо, в перерыве между блаженством вы что делаете?

Махаир не лез в карман за ответом:

— Мы радуемся!

— Чему?

Старейшина развел руками, указав на четыре стороны света:

— Да всему вокруг! Радуемся горящим свечам: фиолетовый — цвет благословения, синий — цвет достоинства, желтый — надежды, а розовый — веселья. Также радуемся друг другу, птицам, что в небе, плюшевым зверям, которые иногда к нам забегают. Ветру. Небу. Деревьям. Разве мало поводов для настоящей радости?

Клэйнис еще раз потерла нос, озабоченно покачала головой и впервые задала собственный вопрос:

— Подождите, подождите… все это прекрасно, наверное. Но ведь необходимо иногда и погрустить, впасть в печаль, к примеру.

Махаир, не опуская рук, обнимающих воздух, задал самый наивный в мире вопрос:

— А зачем?

Клэйнис подумала: «действительно, зачем?» и очередной раз дунула на свою свисающую до глаз челку. Потом в результате беседы все же оказалось, что помимо праздных разговоров о всеобщем счастье, жители деревни выращивают на своих огородах декоративные растения, играют в лесах со зверями и даже иногда ходят к реке, чтобы сквозь прозрачную рябь посмотреть на подводных обитателей — парафиновых рыб. Они воодушевленно, сквозь неизгладимый смех, рассказывали, как рыбы иногда выпрыгивают из реки, делают сальто и вновь окунаются в свою родную стихию.

Так и сдружились. Эта неразлучная троица — Леафани, Клэйнис да Таурья — теперь частенько стали наведываться к Острову Блаженных поболтать о том, о сем. Каждый раз жители встречали их загадочной фразой:

— Ну здравствуйте, Возникшие из пустоты!

Леафани уж несколько раз спрашивала:

— Почему вы нас так странно зовете?

Но жители по своему обыкновению смеялись, уклончиво отвечая:

— А то вы сами не знаете!

Кстати, с того момента, как запустили время, больше никто не видел Незнакомцев. Авилекс заверил всех, что их отсутствие — добрая весть.

* * *

Хариами очередной раз прижался к скале, цепляясь металлической рукой за выступающий камень, а пластмассовой за продольную трещину. Кажется это все. Дальнейший путь невозможен. Страшно было глянуть наверх — там лишь отвесная черно-серая стена без какого-либо намека на растительность. Но еще страшнее было глянуть вниз — там пропасть, созданная его личным безумством, обманчиво похожим на отвагу. Лес превратился в зеленый шерстяной покров с миниатюрными игрушечными деревьями. Где-то далеко-далеко виднелась бледно-матовая полоска тумана абстракций, столь мизерная, что жизнь внутри нее сейчас казалась вздором. Механический музыкант, уменьшенный, наверное, во стократ, продолжал бренчать свою мелодию, равнодушно теребя струны. Ее звук слышался еще довольно отчетливо. Хариами осторожно, на свой риск высвободив одну руку, достал из кармана ракушку.

— Ави! Авилекс! Кто-нибудь!

Ответом были шумы, шумы и еще раз шумы. Субстанция отчаяния. Да, такого жгучего страха он не испытывал никогда в жизни, десятки раз уже покаялся в предпринятой авантюре. Но если бы покаяние способно было чудесным образом вернуть его в исходную точку… Он снова глянул в высоту — там уже не за что зацепиться, лишь голый камень да трухлявые слои скальных пород, готовые вот-вот сорваться в пропасть. «Так, назад!» — приказал он себе, но едва опустив ногу, не нащупал опоры куда ее ставить. Он понимал, что теоретически спуск существует, необходимо только найти прежние точки зацепок. Это был уникальный случай, когда движение вниз оказалось сложнее движения вверх. И одна-единственная ошибка могла оказаться последней в его жизни.

Предпоследнюю он уже совершил…

* * *

Кто-нибудь понимает, для чего на поляне находится каменная книга? Каков от нее толк? Ведь на ней не написано ни строчки, ни слова, ни буквы или хотя б случайного знака препинания. Только пустые страницы, и этих страниц по сути всего две — именно те, на которых она открыта. Авилекс говорил, что когда-то книга отслужила свое, и теперь в ней совершенно нет пользы. Сейчас это монумент исчезнувшего прошлого, не достойный никаких воспоминаний. Тот-Кто-Из-Соломы все утро зачем-то вертелся вокруг нее, прыгал, подскакивал, глядя глазами-пуговицами на Ингустина, потом пару раз пытался стукнуть его руками-метелочками, явно на что-то намекая. Ин был практически равнодушен к их новому постояльцу, поначалу просто отмахивался, потом раздраженно спросил:

— Ну, чего тебе?

Чучеленок вытянулся по стойке смирно:

— !

— Твой язык жестов труден для меня, или к Леафани и с ней разбирайся.

— ?

Ингустин подумал, что наверное соломенному приятелю недостает ласки, небрежно, даже с легким отвращением погладив его по голове:

— Все, теперь отстань!

- ~… ~…

— Согласен, это глубокая мысль, иди внушай ее кому-нибудь другому!

Тот-Кто-Из-Соломы послушно убежал, подпрыгивая на пружинистой траве. Ин в простоте душевной подумал, что наконец-то от него отделался, но не прошло и десяти минут, как Плетенка появился вновь. Он шел медленно, постоянно что-то роняя и с таким же постоянством это самое подбирая. У него в руках вообще ничего не держалось больше двух секунд. Ингустин все шире и шире раскрывал глаза от удивления по мере того, как чучеленок приближался. В его неуклюжих руках… не может быть… находился листок! Последнее время Ин уже потерял надежду отыскать оставшиеся страницы загадочной книги. Она, кстати, как и эта каменная, тоже была абсолютно пуста.

— Ну ты… где ты его нашел?

— ?

— А как догадался, что листок нужен именно мне?

— …

Ингустин осторожно взял чуть помятый подарок, цифры на той и другой стороне замыкали общую последовательность станиц: 79/80. Он забежал в свою хижину, открыл фолиант с перламутровой обложкой и достал клей. Осторожно прикрепив лист на законное для него место, он с наслаждением втянул носом щекочущий запах клея. Увы, и на этот раз чуда не произошло. Кричащая сверх меры обложка «Сказания о Грядущем» оставалась единственной надписью, и сразу даже не поймешь, чего от нее больше — смыла или бессмыслицы. Кстати, насчет замыкания общей последовательности Ин поторопился: не был найден еще один листок (с номерами 9/10). Один-единственный! Ингустин твердо решил отыскать его во что бы то ни стало. Он вышел на поляну, держа под мышкой ценный, как думалось некоторым, фолиант, и громко сказал:

— Послушайте! Осталось найти последнюю страницу! Я понимаю… — тут он понизил голос и застенчиво покачал головой, — что со стороны я иногда выгляжу чересчур помешанным на этой идее. Но даже если книга — чей-то нездоровый розыгрыш, неужели неинтересно это наконец выяснить? Давайте предпримем последние усилия и обыщем все вокруг… Я обещаю извиниться перед каждым лично, если результат вас разочарует.

Тирада получилась слишком многословной. Ингустин, видя, что превратился в центр всеобщего внимания, прикрыл ладонью оплавленную часть шеи. Ему всегда казалось, что остальные смотрят не на него, а постоянно разглядывают дефект его внешности. Хотя, по правде говоря, остальные уже давно не обращали на это ни малейшего внимания. Потом он еще раз показал обложку книги, сам не зная для чего, возможно, яркая надпись из фольги должна была подействовать как-то воодушевляюще. Авилекс подошел ближе:

— Мы и сами рады поставить точку в этом деле, но ведь ты знаешь — обыскана уже вся округа. Я лично чуть ли не по соринке перевернул целую библиотеку. Скажу так: специально заниматься поисками я не стану, но если что обнаружу, дам знать, не сомневайся. — Звездочет опять говорил своим спокойным бархатным голосом с минимумом эмоций и максимумом информации.

Леафани тут же добавила:

— Мы и в лесу неоднократно искали, и возле озера.

— Но ведь Плетенка где-то же… ох, плохо, что он у вас такой неразговорчивый.

Тот-Кто-Из-Соломы два раза подпрыгнул на месте и чуточку искривился, словно обиделся. Его ведь даже и не поблагодарили. Недавно закончился ароматный час и наступил веселый, всецело посвященный играм да раздолью. Никто не хотел отягощать себя излишними думами, поэтому остальные просто промолчали. Только застенчивый Ахтиней едва слышно пробубнил под нос:

— Ну ладно, посмотрим, поглядим…

Все четыре свечи озаряли мир — каждая собственным благословением, на которое способна. Желтый север чем-то походил на отблеск пламени холодного огня. Розовый юг напоминал застывший салют от какого-то праздника. Голубой запад символизировал вечные сумерки, а фиолетовый восток — отражение этих сумерек в потемневшем зеркале. И только в середине неба цвета переставали спорить друг с другом, таяли, рождая белоснежный покой.

— Нас называют Возникшими из пустоты.

— Что? — Авилекс поначалу не понял двух вещей: кто именно говорит, и направлен ли вопрос к нему лично.

Леафани, сложив руки на груди, повторила громче:

— Там, за туманом, нас почему-то называют Возникшими из пустоты.

Звездочет коротко кивнул:

— Правильно.

— По-твоему, это очевидно?

Авилекс посмотрел на нее, потом на стоящую рядом Таурью, на Ингустина, также взглядом ждущего ответа. Все, кроме Эльрамуса, смотрели в сторону звездочета. Последний же опять что-то потерял и шарил глазами в траве неподалеку от своей хижины.

— У вас действительно очень плохая память… Хорошо, объясню еще раз: никто из жителей ойкумены не в состоянии проникнуть в Сингулярность, в отличие от нас, способных путешествовать туда-сюда. Знаете, почему?

— Их не пустит туман абстракций, — предположил Ингустин, в его глазах предположение выглядело вполне здравым. Но правда оказалась намного абсурднее.

— Просто они не видят никакого тумана, ни нас с вами, ни всего того, что здесь находится. Мы для них как бы не существуем. В их глазах Сингулярность по объему равна нулю и тождественна математической точке. Поэтому, когда кто-либо отсюда проникает в ойкумену, там складывается впечатление, что мы появляемся прямо из воздуха. — Глубоко вздохнув, Авилекс добавил: — Странно, когда-то в прошлом я уже несколько раз все это объяснял.

— Лихо! — Ингустин взлохматил свои редкие волосы. — Получается, мы существуем в нигде.

— Лучше и не скажешь.

* * *

Хариами долго не мог поверить, что снова находится на земле. Пластмасса на его теле местами потрескалась, некогда чистая, опрятная одежда превратилась в какие-то рубища. Однажды во время спуска ему пришлось полностью повиснуть на своей металлической руке и, казалось, еще вот-вот и она оторвется от тела, но та выдержала. Хара несколько раз сжал и разжал стальные пальцы, убедившись, что они все еще подчиняются его воле. Впереди опять лежал Сентиментальный лабиринт: пришлось несколько раз поплакать, несколько раз посмеяться, впадать в прострацию и возноситься к апогею блаженства, прежде чем, кое-как сохранив здравый рассудок, оказаться снаружи. Лишь тогда Хариами, отдышавшись и по-настоящему ощутив облегчение, двинулся в сторону Сингулярности. Голубая свеча запада, казавшаяся отсюда далеко-далеко, не позволяла ему надолго сбиться с пути.

Лес вокруг стоял как бы дремлющий, но то же время настороженный: его ветви спали, а верхушки деревьев то и дело слегка наклонялись посмотреть вниз: кто там идет? Ветер, скованный могучими стволами и почти неощутимый внизу, чуть выше, едва почуяв простор, резвился вволю. Открытые пространства полей чередовались с перелесками, которые нередко оборачивались дремучей тайгой. Однажды он набрел на поляну, полностью усыпанную цветами: словно специально кем-то засеянную. В глазах зарябило, но на душе зато явно просветлело. Фольгетки, самые высокие из них торчали надменными стеблями над всеми остальными, их оранжевые лепестки вьющимися водорослями свисали сверху вниз, напоминая распущенные девичьи волосы. Цветки ненавии, приторно-желтые, с воинственными колючками, росли повсюду как охранники. Вот и прекрасные гармадыши, они чем-то походили на маленькие фарфоровые кофейники, наклони их немного — и польется нектар. Кое-где, высунув острые языки, торчала спириталия — это скорее даже не цветок, а красная трава с остроконечной листвой, имитирующей маленький взрыв. Их, таких экзотичных взрывов, наблюдалось совсем немного, десятка два. Сбоку отдельным ассиметричным пятном располагались заросли алюбыса — небольшие лиловые бутончики, казалось бы, совсем безвинные. Ну а дополняла гармонию красок великолепная лехестия — сами ее цветки были крохотными, коричневыми и довольно невзрачными, они росли бутончиками по три-четыре штуки. Но вот огромные широкие листья лехестии с нежно-голубыми переливами пленяли взор. Голубая краска периодически перекатывалась с кончиков листьев до основания и обратно, создавая иллюзию будто цветок дышит как живой.

Сопутствующие увиденному ароматы вскружили голову. Хариами на секунду даже подвергся благородному порыву нарвать букет, но дальняя дорога и настораживающая неизвестность впереди перечеркнули эту идею. Он снова окунулся в лес… Упоминания о неизвестности сразу же оказались верными. Сначала впереди мелькнули соломенные крыши, потом взору открылось небольшое селение — домиков пятнадцать-шестнадцать. Несколько кукол бродили в его окрестностях, что-то бормоча себе под нос, головы их почему-то были перевязаны тонкими белыми повязками. Но не это главное. Посреди хижин возвышалась огромная, по их размерам, гранитная статуя, посвященная некому субъекту. Он стоял, расположив одну ногу на земле, а другой ступив на некий пьедестал. Гранитный субъект был одет в такую же гранитную шляпу с высокой тульей, и поначалу Хариами подумал, что это Авилекс, но присмотревшись к окаменелым чертам лица, отклонил эту очевидную идею. К рукам статуи тянулись натянутые как струны веревки, их было ровно десять, так как они крепились к каждому ее пальцу, а на земле — к вбитым металлическим колышкам. Всем своим видом монумент внушал легкий трепет, по крайней мере, заставлял на время примолкнуть и задуматься.

— Здравствуй путник, куда идешь?

— В Сингулярность.

— Куда-куда?

Хариами только сейчас посмотрел на вопрошавшего. Он был коренастой куклой в сером сюртуке с волосами соломенного цвета и похожими на саму солому, также с добрым веснушчатым лицом, и все в той же повязке — она опоясывала голову неким тряпичным обручем, а на затылке венчалась завязанным узлом.

— Это в сторону запада, я там живу.

— Знаешь, кто это? — житель деревни указал на памятник и лишь потом представился: — Меня, кстати, зовут Ахтиней.

— Ах… но я уже знаком с одним Ахтинеем, он на тебя совсем не похож.

— Тебя удивляет, что по воле Кукловода двое носят одинаковое имя? Ты скептик?

Что-то странное и отчасти даже диковатое скользило в голосе нового знакомого. Хара искоса посмотрел на других кукол: они не обращали на гостя никакого внимания, продолжая ходить кругами и что-то бубнить. Затем он подумал, что пора бы и самому представиться:

— Хариами, — сначала хотел подать для рукопожатия свою металлическую руку, но тут же одернул ее, выставив вперед пластмассовую.

Впрочем, никакого рукопожатия не произошло. Местный Ахтиней назвал несколько скучных имен своих соплеменников, потом указал на статую:

— Это наш благословенный Кукловод: по его воле мы пьем и дышим, также: видим, слышим, ходим, разговариваем… — собеседник перечислил еще штук двадцать глаголов, а в конце добавил: — Ты же не скептик, надеюсь?

— Нет-нет.

— По воле Кукловода сегодня прекрасный день, свечи горят особенно ярко. Скажи, ты тоже это заметил? Мы просто обязаны непрестанно славить его имя, и тогда все будет хорошо…

Хариами посмотрел в сторону горизонта и непонимающе приподнял брови: вроде свечи горят как и всегда, ничего особенного, если не брать во внимание, что Фиолетовая до сих пор находилась ближе всех: ее лучистые краски придавали своеобразные оттенки окружающим предметам. Хижины стояли совершенно беспорядочно, не образуя ни улиц, ни правильных геометрических фигур. В Сингулярности такое безобразие бы не потерпели. Местный Ахтиней еще много чего говорил, а фраза «если на то будет воля Кукловода» встречалась почти в каждом втором его предложении. Хара всерьез призадумался. В Кукловода они тоже все верят… вернее, почти все. Гимземин да Фалиил — исключение. Но здесь что-то другое, что-то не совсем нормальное…

По всей видимости, Ахтиней считался тут за главного, так как остальные куклы упорно продолжали не замечать пришедшего гостя: они ходили кругами и непрестанно шептали себе под нос какие-то слова. Стараясь быть вежливым, Хара намекнул, что ему пора, да и путь еще неблизкий, после чего продолжил движение по лесу. Последняя фраза, прилетевшая уже вдогонку, оказалась вполне ожидаемой:

— Главное, чтобы ты не был скептиком!

Думая над благородным напутствием, он забрел в густозаселенную чащу леса. Деревья здесь выглядели не совсем обычно: все без исключения их стволы росли растроены — то есть разделены у самых корней на три части. Имея общее основание, три параллельных ствола, хаотично переплетаясь друг с другом ветвями, возносились высоко в небо. Свет путался в их неисчислимой листве. И вообще, своим видом они чем-то напоминали переносные канделябры, только очень-очень большие. Хариами от души полюбовался зрелищем, после чего продолжил путь.

Через какое-то время вынырнула еще одна деревня. Никаких статуй в ней не наблюдалось, и это слегка успокаивало. Жители занимались кто чем: большинство возилось в своих огородах, кто-то рубил дрова, кто-то даже возводил новый дом. Куклы-девочки стояли гурьбой и о чем-то шумно беседовали, бросая в его сторону беглые взгляды. Тут он услышал громкий голос над самым ухом:

— Хариами!

От внезапного произнесения своего имени Хара вздрогнул… обернулся.

Тот, кто его позвал, хоть и выглядел дружелюбно, но оказался совсем незнакомым: черные короткие волосы, излишне круглое лицо, излишне пухлый нос, излишняя полнота всей фигуры. Лицом он показался очень отдаленно похожим на Фалиила: такие же густые брови, хмуро нависающие над глазами, а сами глаза добродушные и гостеприимно открытые. Одет он был в длинный брезентовый фартук, местами запачканный каким-то мазутом или дегтем…

— Мы знакомы? — не зная как поступить, Хара осторожничал в словах.

— Вот это да! Вот это новость! Вот это благодарность! Я Хром, неужели забыл?! Или вся вата из головы вылетела? — обладатель брезентового фартука громко рассмеялся.

«Хром… Хром… Хром…» — Хариами в мыслях трижды повторил его имя, словно троекратное его произнесение вдруг сработает как заклинание: произойдет чудо да память восстановится. Но ничего подобного. Да и как было объяснить жителям ойкумены, что их единственное мгновение длилось для него долгие интегралы дней. Они вообще имеют понятие, что такое интеграл дней?

— Извини, в моей жизни много чего произошло, не напомнишь, как мы с тобой познакомились?

Хром разинул рот от удивления:

— Ты что, меня не разыгрываешь? Я кузнец, а вон там — моя кузница. Руку тебе кто делал, после того как ее раздавило вдребезги упавшей стеной?

— …раздавило какой-то упавшей стеной?..

— Ты даже этого не помнишь?! Ну даешь! Болезнь мозгов — опасная вещь, скажу, это называется рассеянным склерозом, знавал я одного такого. Пойдем, покажу свою кузницу.

Хром проводил его в опрятное каменное помещение с полумраком внутри и душным, насыщенным пылью воздухом. В двух растопленных печах трепыхали языки пламени, своими раскаленными эфемерными телами они совершали несуразные движения, красуясь пред взорами посторонних. На столах, обитых металлическими листами, были разбросаны инструменты: длинные щипцы, несколько молотов разных размеров и весовых категорий, а также необработанные заготовки. Наковальня, чуть расплющенная от града нескончаемых ударов, блестела своими многочисленными выбоинами.

— Не подходи близко к печкам, если на теле расплавится пластмасса — станешь уродом на всю жизнь. Не пугаю, а нежно предупреждаю.

Хариами отпрянул от огня. Он вдруг вспомнил Ингустина, его оплавленную шею, заодно и все проблемы, связанные со столь серьезным внешним дефектом.

— Вот на этом самом столе тебе и ковали руку, каждый шарнир я вытачивал лично. Лучше меня нет кузнеца во всей ойкумене, ну… по крайней мере, я сам так думаю. Так что повезло тебе.

Хариами посмотрел на свою стальную кисть, и ему стало крайне неловко. Наверное, со стороны его нелепая забывчивость выглядела чудовищно невежливо.

— Прости, у меня действительно плохо с памятью. Спасибо, конечно, за все.

После непродолжительной беседы Хром взялся за свое дело. А Хара, проявляя крайнюю тактичность, какое-то время еще не уходил, наблюдая за тем, как красные от волнения искры летят во все стороны маленькими салютиками. Эти искры тоже имеют право на жизнь и, хотя их жизнь длится лишь пару капля-секунд, она наполнена волшебным ощущением полета…

* * *

Считается, что зрачки у всех кукол сделаны из драгоценных или полудрагоценных камней. Каждый камень — свой цвет, свое настроение, свой мазок души. Девчонкам больше свойственно наводить красоту, поэтому их взгляд должен быть и более выразительным, дабы привлекать внимание. Астемида обладала янтарными глазами, светло-коричневый оттенок которых, как она сама считала, имел загадочность и глубину. Ее подруга Гемма точно светилась изнутри пресыщено-зеленым светом, а малахитовые зрачки производили порой на окружающих неодолимое колдовское воздействие. Особенно, это уже мнение самой Геммы, они сочетались с ее черными волосами. Какие именно кристаллы производят желтый взгляд у Клэйнис оставалось загадкой, но она утверждала, что это некий аразолит, хотя никто ни разу не слышал о таком камне. Зато жгуче-красные рубины Риатты долго не выдерживал никто, и она этим ловко пользовалась. У Таурьи тоже присутствовал красноватый взгляд, но гораздо более тусклый да замутненный. Причиной тому — невзрачный обсидиан. Из тройки подруг особенно гордилась своим зеленовато-голубым взором рукодельница Леафани. Аквамарин, по ее утверждению, неизменный символ успеха, благополучия и чего-то там еще… Анфиона с Винцелой были практически близнецами по внешности, почти так же походили и их глаза: бледно-зеленоватые кристаллики бирюзы у Анфионы, зеленые, но уже с позолотой, кристаллики хризолита у Винцелы.

Мальчишки как-то не особо следили за своей красотой. У Ингустина глаза вообще бесцветные — в них блеклые камешки опала. Гимземин — субъект с черной душой и такими же черными зрачками, считается, они созданы из застывшей черной смолы. У Авилекса глаза нефритовые, равнодушно-серые. Фалиил же обладает взглядом не совсем соответствующим его обычному настроению, так как оранжевый сердолик воплощает собой нечто более радужное, чем лень да апатия. Аметистовый взор Ханниола отдавал голубизной, несущей затаенную мудрость и рассудительность. Следующие четыре персонажа — Раюл, Исмирал, Ахтиней да Эльрамус — понятия не имели, представителями каких камней являются их зрачки, и никогда об этом не задумывались. У Раюла глаза темно-коричневые, контрастно оттеняющие его белобрысый облик, у Исмирала вообще не поймешь какие — там будто все цвета сразу перемешаны и вкраплены в стеклянные белки. Ахтиней обладал взглядом трусливого мышонка, его зрачки, черные хрупкие камушки со светлыми блестками, застенчиво бегали туда-сюда. Каков цвет глаз у Эльрамуса почему-то никто не помнил, в том числе и он сам. Из вышесказанного делается один фундаментальный вывод: характер глаз никак не влияет на характер их обладателя. И еще: помимо драгоценных и полудрагоценных камней, наверняка существуют мифические. Почему да?

А почему бы и нет?

Миновал обманутый час, пьеса была сыграна, и пришел час забот, где каждый погружался в свое любимое дело. Анфиона, едва взяв кисточку и макнув ее в краску, тут же вздрогнула от стука в дверь. Она не успела сказать «войдите», как ее подруга Винцела уже находилась внутри, изумленно возгласив:

— Что я нашла! Что я нашла! Не поверишь — к нам заблудилось дразнящее эхо!

— Опять?

— А ты что, недовольна? Это же развлечение! Идем.

Анфиона призадумалась: последний раз дразнящее эхо слышали… ох, она уж и не помнила, сколько времени прошло. Тогда Авилекс все прогонял да прогонял его, а оно все передразнивало да передразнивало, никак не хотело уходить. Потом долго блуждало возле хибары Гимземина, действуя ему на нервы.

— Надо спуститься немного к озеру, — уже на бегу говорила Винцела. — Если оно еще там.

— И как мы его увидим?

— Никак, это же простой воздух.

Действительно, глупый вопрос. Анфиона почувствовала легкое головокружение от быстрого бега и наконец остановилась.

— Ну, крикни ему что-нибудь, — подначивала подруга.

— Ау-у!!

— Ау-у… ау-у… ау-у… — пронеслось вдали, точно звуки кто-то переживал и проглотил.

— Обыкновенное эхо, — разочарованно произнесла Анфи.

— Оно лишь прикидывается нормальным, вот слушай. — Винцела набрала побольше воздуха и закричала: — Как дела?!

— Метла цвела… метла цвела… метла цвела…

— Откуда ты?!

— Из высоты… из высоты…

— Вот видишь, — шепотом добавила Вина, — давай, теперь твоя очередь, поговори с ним.

Анфиона немного засмущалась, вдруг ляпнет что-нибудь такое, что эху не понравится или что трудно зарифмовать? Потом прогнала свою робость, сложила ладони рупором и членораздельно прокричала:

— Как тебя звать?!

— Дай поспать… дай поспать…

— Ты кто, говорю?!

— Раз сто повторю… раз сто повторю…

— Споешь мне песни?!

— Сначала тресни… сначала тресни…

Анфиона обратилась тихим голосом к Винцеле:

— Так себе развлечение, нужно просто не обращать на него внимание, оно само и отстанет.

У дразнящего эха был единственный смысл в его существовании: коверкать да искажать всякие фразы, которые оно услышит. Кому-то это нравилось. Кто-то даже считал это искусством. Рядом по случаю проходил Ханниол — хмурый, задумчивый, погруженный в свои мысли. Подруги пытались с ним поговорить, но он только небрежно отмахнулся рукой. Его путь лежал за озеро, к обиталищу алхимика.

— Хан что-то голову повесил! — сказала Винцела.

— Объелся кресел… объелся кресел… — эхо умудрилось расслышать последние слова.

— Вот прилипло… пошли отсюда.

Избушка алхимика была некогда построена самим ее хозяином. Если в ингредиентах различных трав Гимземин, возможно, и являлся нераспознанным гением, то его зодческий талант у всякого критика вызвал бы легкое головокружение: во-первых, от сложного восприятия композиции, а во вторых, от непрестанного покачивания головой. Ни одно бревно не лежало параллельно другому, как это принято в приличных домах, ни одно не было хотя б отпилено по размеру другого. Возникало забавное предположение, что охапку неотесанных бревен просто когда-то скинули сверху вниз, и все они случайно сложились картиной трудновразумимого импрессионизма. Даже растущие поблизости деревья стеснительно стояли как-то поодаль от хибары, дабы случайный прохожий ненароком не подумал, что они собою дополняют всю эту композицию. Трава везде была очень густой, Ханниол то и дело раздраженно пинал ее, чтобы та не цеплялась за ноги, но она слишком навязчиво предлагала свою мнимую заботу, дружелюбно обвивая листьями его ботинки. Изображая вежливость, он пару раз стукнул в дверь и сразу вошел.

— Рад тебя видеть, Гимземин! — соврал Ханниол.

— И не надейся, что я тоже рад, — сказал правду алхимик.

Царство стеклянных колб всегда угнетало своей скрытой, замаскированной под радужные цвета враждебностью. Казалось, в каждой пробирке находится жидкий яд, весело заигрывающий с лучами света.

— Ты должен что-нибудь придумать, — Хан открыл дверцы маленького шкафчика, поморщился и тут же закрыл их.

— Не просветишь меня — что именно? Или это неважно? Главное придумать хоть…

— Ты прекрасно меня понял!

Алхимик закончил переливать какую-то желтую суспензию из одной мензурки в другую, жидкость чудесным образом изменила свой цвет на фиолетовый, а из мензурки вдруг пошел серый извивающийся дымок. Он принялся нюхать его своим длинным носом, закатив от наслаждения глаза. Возможно, этот исчезающий дымок и являлся главным результатом эксперимента. Лишь потом хозяин хибары впервые удостоил своего гостя взглядом. И опять это обманчивое ощущение вечного удивления на его лице! Одна бровь всегда выше другой: интересно, он раньше когда-нибудь был полностью симметричным? Близко посаженные глаза создавали иллюзию, что Гимземин смотрит не на собеседника, а разглядывает кончик своего носа.

— Что, все покоя не находишь? — скрипучий мерзкий голос удачно гармонировал именно с обликом алхимика, и ни с кем другим. Просто невозможно вообразить, чтобы таким голосом разговаривал бы, к примеру, Ингустин или пропавший Хариами. Или Таурья. Последнее — вообще ужас!

— Мне постоянно хочется ее видеть! Я не могу думать ни о чем другом! Я ошибочно полагал, что после прогулки по пространству скуки моя болезнь исчезнет, развеется… Временами даже начало казаться, что так оно и есть. Но лишь вернулся и глянул на нее…

— Слушай, насколько способна моя злодейская душа к сочувствию, я тебе сочувствую. Правда.

— Да никакой ты не злодей, больше изображаешь из себя… Неужели нельзя изобрести эликсир, нейтрализующий действие предыдущего?

— Можно. Теоретически. — Алхимик вытер испачканные руки о края хитона, и последний стал еще чуточку более замызган. — Пойми, я не могу заранее предвидеть, какой именно эффект произведет новое зелье. Если хочешь, на свой страх и риск проводи на себе эксперименты — выпей любую жидкость из любой стекляшки. Разрешаю. Только за результат никакой ответственности не несу.

Ханниол закрыл лицо руками, чтобы не видеть армии мерзких пробирок да не чувствовать их тошнотворного запаха, который они пытаются выдать за своеобразное благоухание. Гимземин, чья психика изредка заигрывает с маразмом, в данный момент был вполне искренен. Даже его голос на время приобрел более мягкий тембр.

В ответ Хан ничего не сказал и покинул обиталище экзотичных запахов…

Тем временем Исмирал, несмотря на все душевные невзгоды, связанные с рядом неудачных запусков, упорно продолжал строить новую ракету. Ее металлический каркас из тонких скрепленных прутьев и деревянное хвостовое оперение были уже готовы. Рядом сушились поструганные, изогнутые доски с конусообразными фигурами, когда они окончательно высохнут и примут нужную форму, то пойдут на обшивку. По правде говоря, многие детали ракеты Исмирал собирал из старой, которая так трагически развалилась. После печального инцидента он целый день находил разбросанные обломки, горюя да размышляя, какие из них еще могут сгодиться, а какие пора выкинуть на свалку истории. После этого он еще неделю корпел над чертежами, выискивая в них недочеты да фатальные ошибки. Исмирал очень ревностно относился к своему изобретению, никому не позволял его трогать руками, а этого словоплета Раюла вообще не подпускал ближе, чем на двадцать шагов. Тому лишь бы поиздеваться.

Иногда он, правда, отвлекался на мелкие поручения: кому-то табуретку починить, у кого-то ножка стола расшаталась. Словом, был мастером на все руки…

* * *

Хариами долго рассматривал великолепный дворец, что возвышался башнями даже над самыми высокорослыми деревьями, вмиг потерявшими свое величие. Здесь они раболепно склоняли пышные кроны перед его стенами. Весь белого цвета, сияющий какой-то первозданной чистотой, дворец манил и отпугивал одновременно. Вдоль периметра его стены располагались остроконечные светильники из плексигласа. Наверняка по ночам, когда они горели, контрастное зрелище огня и тьмы впечатляло еще больше. Вот только Хара отлично помнил, что по пути на восток он ничего подобного не наблюдал. Что же это? Так сильно отклонился от прежнего курса? Зайдя с другой стороны, он обнаружил большую посеребренную дверь, а возможно, и полностью отлитую из чистого серебра. Она была заперта.

Постучал…

Ни ответа, на звука, никакой реакции.

Слегка надавил рукой — и та послушно отворилась. Две створки вежливо разошлись в разные стороны, без лишних слов приглашая войти. Хариами оказался в окружении цветущего сада, где пышные кустарники да карликовые, кривляющиеся стволами, деревья красовались друг перед другом, выставляя напоказ нарядную листву. Ветер полностью удалился из этого места, жадно захватив с собою всякие звуки. На минуту даже показалось, что он снова находится в пространстве скуки, лишенном движения как такового.

И тут Хара вздрогнул…

Все башни дворца и его стены вдруг оказались окрашены в серый цвет. Но ведь только что они были изумительно белыми. Так что это? Обман зрения? Выйти наружу и еще раз посмотреть?

Не тут-то было. Сама собой закрывшаяся серебряная дверь теперь совершенно не поддавалась — хоть толкай, хоть пинай ее с разбегу. Но почему-то пока не возникало ни страха, ни очевидного ощущения красиво оформленной ловушки. Пока превалировало лишь одно любопытство: Хариами все вокруг с интересом разглядывал, где-то восхищаясь природным замыслом, где-то подозревая, что сад все же искусственно кем-то выращен. Он степенно, осмысливая каждый шаг, приблизился к парадному входу и беспрепятственно минул еще одну дверь, также открывшую перед ним гостеприимные створки. Возникла даже нелепая мысль, что дворец не пускает его обратно из чрезмерной сентиментальной привязанности к незваному гостю. Да… хотелось бы верить. Тут Хара впервые подал голос:

— Здесь кто-нибудь живет? Ау!

— Я!

После короткого и острого на слух «я» гость вздрогнул. Обернулся, не поверив своим глазам: перед ним стояла Гемма со своими черными косичками, зелеными глазами и легким румянцем на лице. Вот только проблема — Гемма была не настоящая, а нарисованная в свой естественный рост на плоской картонке. Цвета бутафории так искусно совпадали с оригиналом, что первую капля-секунду Хара принял ее всерьез.

— Н-не понимаю… Ш-шутка, да? А можно я попозже посмеюсь?

— Что, я тебе не нравлюсь в таком облике? — голос фальшивой Геммы совсем не соответствовал настоящему, он был пронизан возникающими периодически хрипами. Во время разговора ее картонный рот открывался и закрывался, двигаясь вверх-вниз, как подбородок у Авилекса.

Потом изображение резко взмыло под потолок, мелькнув привязанными лесками, и куда-то исчезло. Хара даже отдышаться не успел, как снова голос:

— Может, так я выгляжу лучше?

Появилась картонная Астемида, уставившись на него нарисованными глазами. Ее коса, перекинутая через плечо, оказалась выполнена художественно безупречно. Асти была разодета в яркое оранжевое платье с волнистыми нашивками позумента (кстати, такое у нее на самом деле имелось), и также комично открывала свой подвижный рот. Теперь уже не оставалось сомнений, что фигуры поднимаются и опускаются благодаря чуть заметным прозрачным лескам. Пока еще Хариами относился ко всему происходящему, как к увеселительному розыгрышу. Он подошел поближе, желая дотронуться до Астемиды, но та капризно воспарила вверх. «Даже здесь с характером», — мимолетом подумал он и уже наблюдал, как спускается еще одна картонная фигура — Риатта. В жизни она была самой маленькой и хрупкой, здесь — точная ее копия. Рубиновый цвет глаз со жгучим взором прилагается.

— Или такой ты меня примешь? — хриплый голос, доносившийся отовсюду одновременно, все не унимался. Все еще не наигрался.

— Да кто же ты на самом деле?!

Потом последовательно появлялись Леафани, Клэйнис, Таурья. Загадочный голос говорил за всех одинаково, даже не пытаясь подражать их настоящей речи. Отсюда очевидный вывод — у спектакля один постановщик и он, к тому же, единственный актер, который почему-то боится показаться.

— Можно я пройду дальше? — спросил Хара, обращая взор к сводчатому потолку.

— Конечно… конечно… — голос слегка хихикнул.

За следующей дверью произошло то, что резко отрезвило очарованный рассудок и привело к пересмотру всей сложившейся ситуации. Хариами вскрикнул и барахтаясь полетел вниз, сначала показалось — в настоящую темную бездну, но ударившись о каменный пол, он понял, что угодил в глубокую ловушку. Всюду окружали глиняные стены с выпукло точащими серыми камнями. Свет превратился в пугающий сумрак и оставался где-то там, на самом верху. Вокруг — ни веревки, ни лестницы, чтобы подняться обратно. Зато по окружности на дне ямы опять эти нарисованные плоские фигуры. На сей раз их ровно девять: Авилекс, Гимземин, Фалиил, Ханниол, Раюл, Ингустин, Исмирал, Ахтиней, Эльрамус. Все копии присутствуют, кроме его собственной. Все смотрят равнодушным картонным взором, не выражающим ничего, кроме только что упомянутого равнодушия.

— Мне это уже надоело! Кто ты?! Ответь наконец!!

Шорохи во мраке вряд ли звучали как вразумительный ответ. Но загадочный голос недолго испытывал терпение пленника, пару минут спустя появились знакомые хрипы и громкий шепот:

— Скажи, если бы тебе сказали кого-то из них убить, кого бы ты убил первым? — у этого шепота, рождающегося из воздуха, в замкнутом пространстве образовалось легкое эхо — тоже что-то шепчущее, бормочущее, звенящее мелкими камушками.

— Никого! Что за вопрос?!

— Подожди… подожди… — голос не унимался, — я же не предлагаю тебе убить по-настоящему! Перед тобой всего лишь рисунки, об этом никто не узнает, клянусь… Ну! Тебе надо только зажечь спичку и поднести к кому-нибудь из них… Вон коробок.

— Да не собираюсь я никого… что за игры?! Покажись, если не трус! — Хариами начинал уже всерьез злиться.

— Тогда оставайся здесь навсегда.

Тишина, пришедшая следом за этими словами, ощутимо давила на тело. Хара поднял голову вверх и еще раз убедился, что карабкаться бесполезно: стена почти вертикальная. Десяток раз он себя проклял за то, что вообще сунулся в это гиблое место и, если б проклятия реально имели какую-то силу, то хотя бы один из камней благословенно рухнул бы ему сейчас на голову. Но мертвые камни издевались своей неподвижностью. Потом пришла целесообразная мысль: а собственно, чего он теряет? Взял коробок, достал спичку и поджег ее, глядя на светлячок пугливого пламени и размышляя… размышляя… размышляя… Да не все ли равно? Это же просто плотные бумажки! Хариами подошел к образу Гимземина, даруя ему тот нежный трепетный огонек.

Вспыхнувший внезапно огромный факел поначалу ослепил: скорее всего картон был пропитан каким-то воспламеняющимся раствором. С легким ужасом Хара наблюдал, как краски на изображении Гимземина пузырятся и исчезают, рождая траурный пепел. Когда картинка превратилась в обугленный рдеющий остов, сбоку донесся каменный скрежет, и прямо из стены появилось несколько ступенек.

— Видишь, как это легко… — голос хихикнул, — убьешь еще одного, будут тебе еще ступеньки. Так, глядишь, и выкарабкаешься…

Хариами зажег следующую спичку. К своему ужасу и удивлению, он вдруг начал вспоминать какие-то старые обиды, небрежно брошенные слова, косые взгляды, недомолвки. Вот пришло на ум, как Исмирал однажды крикнул на него: «а ну, положи эту деталь! и не лезь к моей ракете!» Поэтому следующим он и вспыхнул. Ступеньки продолжали выдвигаться, образуя короткую лестницу. Затем «умер» Ингустин — этот за то, что недавно отказался подменить его роль в спектакле, ссылаясь просто на плохое настроение. И хотя Хариами убеждал себя, что поджигает их чисто случайно, без задней мысли, — это было не совсем так. Ахтиней сгорел только потому, что по природе являлся самым слабым и беззащитным. Эльрамус — за свою вечную забывчивость, которая всех раздражала. Лестница выдвинулась уже почти наполовину. Хара взбежал по ней, попытался прыгать, но куда там — край ямы пока недосягаем.

Увы, остальным пришлось тоже «умереть». Последовательность оказалась следующей: Авилекс (именно он втянул его в это авантюрное путешествие), Раюл (слишком много болтает глупостей), Фалиил (в его взгляде иногда читались затаенные ехидные мысли). Вот Ханниола «убивать» было ну совсем уж не за что. Он долго думал, чего бы такого вспомнить про него негативного, но на ум приходили лишь добрые слова да приветливая улыбка.

— Ладно, просто извини…

Последняя картонка вспыхнула самозабвенным пламенем и вскоре угасла, оставив легкий дымок воспоминаний.

Лестница вела уже к самому верху. Хариами, ругая себя последними словами, медленно вышел из ловушки. Оказавшись в просторном зале, он прежде всего заметил, что на всех его готических окнах присутствуют решетки. Блестел паркет, играли отсветами серые мраморные стены. Покрашенное лаком уныние царило повсюду. А когда сзади раздались шаги, он впервые по-настоящему испугался…

Взору предстала Страшная кукла — та самая, которую он видел сидящей в колеснице, запряженной карусельными конями. Седые растрепанные волосы, черная повязка, перекрывающая пол-лица, все тело в трещинах, которые сильно уродовали ее облик, беспощадно перечеркивая на нем остатки красоты. Она внимательно-внимательно посмотрела на гостя и попыталась дотронуться до его руки.

Хариами брезгливо отпрянул:

— Ты кто?

— А ты меня не помнишь? — хриплый голос наконец соединился со своим таинственным обладателем. — Авилекс мозги еще не до конца вам отшиб?

— Ты знаешь?.. ах, ну да, выходит — ты нас знаешь… — И уже совсем не ведая, как продолжить разговор, Хара решил сказать незатейливую правду: — Я видел как ты с кем-то воевала.

— Брось. То игра, а не война. Забава всех бездельников.

Страшная кукла обошла его вокруг, дотошно разглядывая, словно измеряя глазами пропорции тела. Ее некогда нарядное платье с пышными юбками, похожее на театральное, было в пыли и грязи. Даже сейчас почерневшие концы платья волочились по полу, собирая на себя еще больше грязи. Ногти на пальцах также потемнели и слегка загнулись. Казалось, все в этом дворце обречено на медленное увядание…

— Ты здесь одна? — спросил Хариами, как только его смелость вернулась из пяток в область груди.

— Как сказать… как сказать…

— Забавляешься тем, что сжигаешь наши изображения?

— Как сказать… как сказать…

Хара бегло осмотрел помещение: залы располагались последовательно один за другим, путая взор. Сколько их всего здесь: десять, двадцать или больше? В соседнем зале виднелась вьющаяся вверх лестница: значит, как минимум имеется второй этаж. Наверняка где-то внизу еще находились подвалы. Просто в таких больших замках в качестве неотъемлемого атрибута обязательно присутствуют запутанные подвалы. Их обычно целая сеть. Вот только кем все это было построено? Несмотря на архитектурную помпезность, дворец находился в неухоженном состоянии. Со сводчатых потолков то и дело свисали солитоновые паутины — проволочные пауки знали свое дело, умея плести чудесные кружева. Пол местами блестел, местами был покрыт матовым налетом пыли.

— А давай поиграем! — неожиданно предложила Страшная кукла. — В прятки! Сейчас я спрячусь, а ты досчитай до 99-ти и иди меня искать, понял?

Не соизволив выслушать ответ, она побежала куда-то по лестнице наверх. Так как делать все равно ничего не оставалось (окна зарешечены, двери блокированы), Хариами вздохнул и медленно поплелся на поиски. В зале на втором этаже располагалось несколько диванов и кресел, еще были красивые бежевые шторы до самого пола, в одной из которых образовалась неестественная выпуклость. Он сделал вид, что ходит да занимается поисками, но на самом деле с неугасающим любопытством разглядывал убранство помещений. Потом подошел к шторе и открыл ее, брезгливо зажмурившись при этом. Страшная кукла заулыбалась, показав свои на удивление чистые хрустальные зубы:

— Теперь ты прячься!

Хара заблудил наугад куда глаза глядят и укрылся за дверцами резного шкафа. Ему долго пришлось выслушивать это противное, пронизанное свистами да хрипом:

— Где же он?.. Куда он подевался?.. Сгорел?.. Исчез в воздухе?.. А… превратился в клопа!

Последняя фраза прозвучала слишком громко, дверца шкафа отворилась, и уродливое потрескавшееся лицо, слабо освещенное извне, заставило очередной раз вздрогнуть.

— Нет, в клопа не превратился! Сейчас моя очередь…

После пряток играли в догонялки, носясь по лестницам и анфиладам. Грязное платье хозяйки дворца то и дело порхало из зала в зал, собирая потревоженную пыль, а ее пронзительный хохот, с налетом какого-то шипения, звенел во всех стеклах одновременно. Она, кстати, неплохо бегала, но от всякого касания ее руки Хара рефлекторно морщился.

— Помнишь, как мы играли раньше?

Хариами, хоть убей, ничего такого не помнил, но старался угождать хозяйке, надеясь, что та подобреет да отпустит его восвояси.

— Так, теперь классики! — распорядилась Страшная кукла.

— Я игры-то такой не знаю.

— Научу, научу! — Она взяла кусочек мела и нарисовала неоднозначную последовательность квадратиков, потом принялась прыгать то на одной ноге, то на двух. Юбки на ее платье сильно вздувались от прыжков. — Теперь ты! Теперь Ты!

Хара удрученно покачал головой, но подчинился. Когда же Страшной кукле наскучили все забавы, она заметно изменилась в лице и стала зевать:

— Есть еще одна игра, пойдем.

Дальше произошло то, что мог ожидать только самый закоренелый пессимист: она подвела его к той самой яме, из которой он так старательно выбирался, и предательски толкнула в спину. Летя вниз, Хара лишь успел сгруппироваться, чтобы не сломать себе что-нибудь. А после вновь очутился на каменном полу. Лестницы уже не было, и сжигать повторно уже сгоревшие картонки хозяйке вряд ли будет интересно.

— Что за дела?

— Ты мой пленник, Хариамчик!

Ну надо же, имя его знает. Страшная кукла нагнулась к краю ямы и совсем по-другому глянула на него одним своим глазом. Второй глаз все время скрывала черная повязка — может, он был поврежден или болел.

— Скажи, что плохого я тебе сделал?

— Конкретно ты — ничего. Ракушка с собой?

Хара хлопнул себя по карману рубахи: он уже успел забыть, что в любой момент мог поговорить с Авилексом. Хозяйка замка нагнулась еще ниже и внушительно произнесла:

— Если хочешь выйти на свободу, приведи сюда двоих: Авилекса и Астемиду. Как ты их в этом убедишь — думай сам. Или прощай.

— Но зачем?

Страшная кукла больше не соизволила произнести ни слова — ушла она, следом ушел ее сиплый противный голос. Затухающие звуки шагов показались падающими в бездну каплями отчаяния. Хариами медленно сел на каменный пол, закрыв одну половину лица металлической, другую — пластмассовой рукой. Наверно думая, что таким образом укрылся от всех проблем.

* * *

Весь ароматный час Анфиона изумленно рассматривала свои картины, перекладывая их с места на место, потом взяла ракушку и связалась с подругой. Винцела пришла не сразу, изображая занятость. Но даже когда дверь открылась и в проеме мелькнула ее пестрая прическа, Анфи не соизволила поднять взора, бормоча себе под нос:

— Ничего не понимаю… ничего…

— Зачем звала? Думаешь, я в твоих художествах лучше разбираюсь?

— На-ка глянь! — Анфиона протянула подруге холст, на котором был нарисован Исмирал, возводящий свою новую ракету. В конце листа виднелась часть мраморной экспоненты, еще пейзаж дополняли четыре хижины Восемнадцатиугольника. — Глянь внимательней.

Вина как-то уже видела эту картину, она вообще здесь негласно считалась главным критиком. Все новое, что выходило из-под кисти художницы, в первую очередь шло на показ именно ей.

— Нормально вроде… ты хочешь, чтоб я тебя еще раз похвалила?

— Какая ты невнимательная! Я рисовала Исмирала чуть склоненного над ящиком с инструментами. Теперь он стоит в полный рост! Хвостовые оперения ракеты были еще непокрашены, а здесь… даже досок лежит больше, чем я изобразила!

Винцела задумчиво почесала макушку, не зная что и ответить. Перевернула картину вверх ногами, потрясла, как будто надеялась столь глупыми действиями собрать краски правильным пазлом.

— Вот еще, — Анфиона протянула другой холст. Это был автопортрет, изображающий ее саму за чашкой чая, которую она пригубила. — Когда я рисовала, то зафиксировала момент, как моя рука только тянется в сторону дымящейся чашки, понимаешь? Мне аж страшно теперь на это глядеть…

— М-м-м… — подруга издала некий задумчивый звук. — Да, я помню.

— А это вообще безумие!

На третьем холсте опять их родная поляна, мраморная экспонента, каменная книга, хижины и… ничего более. Хотя нет. Виднеется часть ноги Ингустина.

— Он что, уходит с полотна?!

— Да! Хотя был изображен полностью со скрещенными на груди руками.

— Ты хочешь сказать, о ужас… все они движутся?

— Нет, не все. Эти странности, как я заметила, происходят только на тех картинах, где изображены часы. Словно там тоже идет время: очень-очень медленно, но идет! На других же, без часов, все остается как было задумано изначально.

— М-м-м…

— Ну чего мычишь? Дельное есть что сказать?

— Это началось после того, как заработала мраморная экспонента?

— Да.

Винцела еще раз критически оглядела полотна и мотнула головой, ее разноцветная прическа на мгновение ожила волнами красок.

— Тут только Авилекс может разобраться, и то… не уверена.

— К тому же его нет, пропал куда-то. Страшно мне, понимаешь?

В это время слоняющегося по периметру Восемнадцатиугольника Фалиила мучила совсем другая проблема. Он все думал над словами звездочета, что их Сингулярность — целый мир, наполненный жизнью, — одновременно для других является простой математической точкой, лишенной даже самого минимального объема. Как такое вообще возможно? Фалиил крутил эту сложную проблему у себя в голове, поворачивал разными гранями, но только еще больше запутывался. Надо бы спросить у самого Авилекса. С этой простой мыслью он постучал в его хижину.

Ответа не последовало. Тогда Фали бесцеремонно вошел внутрь, окунувшись в царство бесконечных книг. Почти все они стояли высокими неряшливыми стопками, некоторые стопки даже поддерживали друг друга своими бумажными вершинами, дабы не рухнуть на пол. Все было предусмотрительно накинуто целлофаном — и это правильно, чернильники не дремлют, могут вновь явиться в любой момент. На одной из полок Фалиила привлекли ряды пухлых тетрадей: они стояли как-то обособленно и наверняка в них находилось что-то очень важное. Вообще-то Авилекс сильно раздражался, когда его личную библиотеку пытались потревожить извне, постоянно говорил, что здесь нет ничего интересного и что все самое ценное он уже давно прочитал да рассказал остальным. Но соблазн оказался велик. Фали взял крайнюю из стоящих в ряд тетрадей (она была заполнена лишь наполовину) и открыл последнюю запись:

996876 — 998 звезд

996877 — 1002 звезды

996878 — 1003 звезды

996879 — 1005 звезд

996880 — 994 звезды

996881 — 996 звезд

Так. Ну это слишком уж очевидно — звездочет считает звезды. Только вот что за длинный номер впереди? Может, счет дней? Взял тетрадь где-то из середины, ее страницы выглядели чуть пожелтевшими:

364112 — 990 звезд

364113 — 997 звезд

364114 — 997 звезд

364115 — 1000 звезд

Ого, кажется, версия подтверждается. Фалиил открыл самую первую тетрадь, желтизна и древний запах страниц которой заставляли испытывать невольное благоговение:

1 (я снова очнулся) — 999 звезд

2 — 994 звезды

3 — 991 звезда

4 — 996 звезд

5 — 1002 звезды

6 — 998 звезд

Фали задумчиво покачал головой, не делая поспешных выводов, потом воткнул тетрадь на прежнее место: даже аккуратно поправил ее, чтоб хозяин не заметил вторжения. Тут он увидел кожаную папку, тщательно спрятанную за полку, и, если б не торчащий маленький кончик, она бы так и оставалась нетронутой. Дальнейшая логика его действий проста: поскольку Авилекс что-то старательно прячет, значит, это надо обязательно посмотреть. Ну, хоть одним глазком да глянуть…

В папке оказалась лишь пара исписанных листков:

«Теперь я уже не сомневаюсь, что в любой музыке имеется три разновидности аккордов для ее аранжировки:

Малый аккорд (2 тона + 3 полутона).

Большой аккорд (4 тона + 5 полутонов)

Идеальный аккорд (9 тонов + 9 полутонов)

Для второстепенных композиций достаточно малых или больших аккордов, но девять Великих симфоний, которые я написал, играются непременно только на идеальных аккордах, иначе просто ничего не получится! Вот их список:

Первая симфония: мелодия расширения мира и образование ойкумены.

Вторая симфония: мелодия рождения красок (великолепная композиция!).

Третья симфония: рождение из пустоты двух механических музыкантов (басовый и скрипичный ключ).

Четвертая симфония: создание механизма Тензора (да потечет по нотам время!).

Пятая симфония: сотворение водных ресурсов — озер и большой Логарифмической реки.

Шестая симфония: сотворение плюшевых зверей.

Седьмая симфония: сотворение бумажных птиц и проволочных насекомых.

Восьмая симфония: создание предметов обихода и всего необходимого для жизни.

Девятая (самая важная!): симфония Возвращения.

Над последней я трудился более тщательно, чем над остальными.

Итак, добавляя к сказанному, замечу, что в природе существуют лишь 18 истинных нот, из них 9 тонов:

Gim, Fal, Han, Rai, Ing, Har, Izm, Aht, Elr

А также 9 полутонов:

Ast, Gem, Vin, Anf, Ria, Lea, Kle, Tau, Ust.

Внимательно комбинируя их, можно добиться изумительного результата…»

Фалиил, дочитав до этого места, внезапно остановился: в голове крутанулась одна шокирующая догадка. Названия непонятных нот каким-то чудесным образом совпадали с первыми буквами их имен. В самом деле:

Gim — Гимземин.

Fal — Фалиил.

Han — Ханниол.

Rai — Раюл.

Ing — Ингустин.

Har — Хариами.

Izm — Исмирал.

Aht — Ахтиней.

Elr — Эльрамус.

Это так называемые «тона», а вот, в качестве окончательного доказательства теоремы, полутона:

Ast — Астемида.

Gem — Гемма.

Vin — Винцела.

Anf — Анфиона.

Ria — Риатта.

Lea — Леафани.

Kle — Клэйнис.

Tau — Таурья.

Ust —?

Последняя нота оставалась загадкой, какой-то ненайденной переменной, но главная странность все же заключалась в другом: почему в списке нет самого Авилекса?

Впрочем, думать было уже некогда: дверь скрипнула, появился хозяин хижины. Мигом оценил обстановку, злобно сверкнул глазами и, подавляя ярость, крикнул:

— Как ты… как ты посмел рыться в моих вещах?!

Ого. Таким раздраженным звездочета редко когда увидишь. Фалиил все продолжал стоять с открытой папкой и виновато опущенными глазами: что тут говорить — пойман на месте преступления. Теперь уже нет смысла отпираться, сочиняя витиеватые оправдания. Поначалу просто хотел извиниться, но потом…

— Скажи, почему нас отождествляют с какими-то нотами? Это ты писал?

На лице Авилекса произошла резкая перемена: брови сошлись у переносицы, только что пылающий взор сразу потух, как будто ему в лицо выплеснули целый ушат прохладной воды и остудили все эмоции.

— Ладно, потом как-нибудь объясню… а теперь будь любезен, положи где взял.

— Почему потом, а не сейчас?

Взгляд звездочета вообще стал болезненно тусклым:

— Хариами попал в беду, я и Астемида идем его выручать…

— Как… Асти-то здесь причем? Что за беда? — Фалиил тотчас забыл о всяких записях.

Вместо объяснения Ави вяло махнул пятерней, потом еле слышно пробурчал в пустоту:

— Таковы ее условия…

— Чьи условия? Короче, я иду с вами. Раюл и Ханниол тоже пойдут, никуда не денутся! Все вместе мы это авантюрное дело начали, все вместе и закончим!

Звездочет устало присел на стул: таким вялым и безынициативным он никогда еще не был. Лишь пожал плечами да угрюмо надвинул шляпу на лоб.

Больше всех сопротивлялась нежданным приключениям строптивая Астемида, она выпалила целый град вопросов: «почему я? зачем это? как далеко идти? можно без меня как-нибудь?», прежде чем звездочет смог вставить свое слово и выдвинул непробиваемый аргумент:

— Пойми, Хариами грозит опасность! Мы должны ему помочь!

Асти раздраженно покрутила косу вокруг запястья и нехотя согласилась:

— Так и быть, победили.

Раюл тоже долго морщился, всем видом выражая недовольство, но не пойти не мог. Со стороны это выглядело бы по меньшей мере легким предательством. Уже перед тем, как покинуть поляну, Авилекс шлепнул себя по лбу, забыв о чем-то важном:

— Хан, будь любезен, возьми у Исмирала лишний топор и крепких веревок побольше.

— Это зачем?

— Скоро все узнаете.

В путь двинулись почти сразу, без посиделок да излишних сантиментов, даже не попрощались ни с кем. Миновав туман абстракций, они окунулись в богатый лес ойкумены, насыщенный палитрой волнующих запахов и пестрыми звуками неизведанной жизни. Авилекс шел впереди: все время молчал, а на всякие вопросы либо отмахивался, либо отвечал односложно — будто у него в карманах осталась лишь пригоршня слов, и он экономно бросает их по одному на ветер. Фалиил двигался весь обмотанный веревками, что со стороны выглядело весьма комично, Раюл всю дорогу бессмысленно размахивал топором, делая едкие замечания по поводу и без повода. Все увиденное подвергалось его циничной критике. Стукнувшись лбом об одно дерево, он вознегодовал:

— Я понял: оно назло здесь выросло! Заранее знало, что когда-то я пойду этой дорогой и долбанусь об него! Всю жизнь росло ради единственного момента торжества! — после импровизированной отповеди топор воспарил в воздух, и пара веток тут же отлетело в разные стороны.

Астемида шла поодаль от остальных, разглядывала птичек да беззаботных бабочек. Воздушные создания, порхая поблизости, иногда заигрывали с ней, понимая, что доставляют этим удовольствие.

Но на самой вершине блаженства находился, вне всякого сомнения, Ханниол. Ему выпала радостная возможность находиться рядом с Асти: смотреть на нее, разговаривать с ней, наблюдать как ее косой забавляется ревнивый ветер. Он готов был долгими часами созерцать эту картину, направляясь хоть через всю ойкумену. Его рыжая голова-вспышка на фоне темно-зеленого массива казалась каким-то кочующим инородным телом. И, если б ему была поставлена задача спрятаться где-то в лесу, то из-за своих излишне ярких волос он не смог бы этого сделать даже в радиусе двух сотен шагов.

Вот появилась река: она излучала глубокомысленную синеву, плескаясь беспокойными волнами. Невообразимые массы воды катились с востока на юг, и это происходило лишь потому, что весь мир был чуточку наклонен. Река говорила с ними языком невнятного рокота, хотела как-то выразить свои шумные мысли, но в итоге оставался один только шум, лишенный самих мыслей. Парафиновые рыбы то и дело выпрыгивали из воды, наслаждались моментом полета и, рождая фонтанчики брызг, опять весело уходили ко дну… во всяком случае, со стороны это выглядело как беззаботное веселье.

— Теперь вы понимаете для чего веревка и топор? — Авилекс впервые за долгое время произнес столь много слов в один раз.

— Делаем плот? — Фалиил наконец скинул с себя надоевшие мотки веревки.

— Если есть другие предложения, я готов выслушать.

Последняя мысль, разумеется, прозвучала не всерьез, а в качестве добродушного издевательства: мол, попробуйте миновать реку другим способом, кто мешает? Потом закипела работа: валились деревья, обрубались их сучья. Раюл, очищая кору с одного из стволов, как бы невзначай спросил звездочета:

— Скажи, Ави, как тебе сделать плот: по высшему качеству или по высочайшему?

Авилекс, не задумываясь, парировал:

— Если хочешь, чтоб я тебя немного поругал, делай по высшему. Если же хочешь, чтоб мы остались друзьями — тогда по высочайшему.

Раюл понял, что ответ вполне достоин поставленного вопроса и больше никого не искушал своими репликами. Часа через три ошкуренные стволы были тщательно связаны между собой, образуя вполне приемлемое транспортное средство, а вместо весел решили использовать простые ветки. Когда отчалили от берега Астемида захлопала в ладоши, остальные же гребли, наблюдая за гипнотизирующим мельканием волн. Огни четырех свечей отражались на воде четырьмя разноцветными кляксами — фиолетовой, желтой, голубой да розовой. Кляксы постоянно извивались, безвольно подчинившись волнующему их течению.

— Как будто Анфиона уронила в реку свою акварель с красками, — разумно подметила Асти.

Другого берега коснулись в полном молчании, дабы вздорными словами на нарушить чувство заслуженного торжества.

На поляне, кстати, большинство поначалу и не заметило пропажи путешественников. Поскольку ни Авилекс, никто другой второпях так и не объяснили, куда же они отправились, то остальные терялись в догадках. Ахтиней с утра помог Винцеле набрать каких-то ценных трав за пределами тумана абстракций, теперь лежал на кровати в своем домике, отдыхая да перебирая влетающие в голову суетные мысли. Одна из них оказалась довольно любопытной: а откуда в голове вообще берутся мысли — извне или изнутри? Рождаются из ватного мозга или их со стороны надувает ветром? Вообще-то Ахти по природе своей не склонен к философским думам, в отличии, к примеру, от Фалиила. Но именно эта его зацепила. Неизвестно, к какому бы выводу он пришел, если б не скрипнула дверь и благочестивые размышления не нарушил его сосед Эльрамус. Он бесцеремонно зашел внутрь, шаря взором по сторонам.

— Опять чего-то потерял?

— Знаешь, — Эл почесал затылок, — вообще-то я искал последний листок. Помнишь, Ин нас об этом просил? А нашел совсем другое…

— Стоп, стоп! — Ахтиней встал с кровати, его глаза весело блеснули. — Я тебя правильно понимаю: впервые ты именно что-то нашел, а не потерял?

— Да, вот только…

— Пойдем, покажешь.

Путь лежал в библиотеку, и через минуту оба уже находились в мрачном подземном помещении с заплесневелым запахом воздуха. Последнее время в библиотеку ходили очень редко. А что толку? Тексты всех без исключения книг испорчены чернильниками, часть книг вообще уже сожжена, а оставшаяся часть стоит унылыми пыльными рядами, ожидая конца мира. Сюда даже брезгуют забредать пауки или другие насекомые. Чернильники — и те сторонятся этого мрачного места, так как портить здесь уже нечего. Эльрамус зажег пару светильников и направился в один из грязных углов, долго там копошился, потом достал маленькую серую шкатулку, некогда тщательно отлакированную, теперь же поцарапанную во многих местах.

— У меня открыть никак не получается, много раз пробовал…

— Дай-ка сюда, — Ахтиней взял инициативу в свои руки, вращая находку с разных сторон. Где-то по бокам виднелись кнопочки, нажимая которые, внутри что-то щелкало. — По моему, это называется секретер. Надо просто немножко поломать голову…

Впрочем, свой драгоценный мозг Ахти напрягать заведомо не собирался: он просто наугад жал разные кнопки — авось, небось да как-нибудь — оно случайно само откроется.

Оно и открылось — правда попытки, наверное, с девяносто девятой.

Внутри лежал чей-то глаз…

О ужас!

Ахтиней поначалу даже мотнул головой и не поверил увиденному. В скупом свете маленьких свечей глаз выглядел особо устрашающе: в шарообразное стекло был впаян кристаллик синего зрачка… дико смотрящий… немигающий… Тьфу, что за мысли лезут в голову! Эльрамус пугливо отпрянул:

— Но ведь у наших все глаза на месте!

— Ты очень наблюдателен, — Ахтиней побоялся даже коснуться находки, он осторожно разглядел ее под разными углами и захлопнул крышку. Внутри опять раздался щелчок. — И Авилекс как назло куда-то запропастился, он-то наверняка должен знать… Ладно, положи на место. Не говори пока никому.

Череда странных происшествий после запуска времени продолжалась. А по-настоящему удалось решить лишь одну проблему — перестали являться Незнакомцы, нервирующие трусливых девчонок да рождающие разные догадки, одна нелепее другой. Кто это были такие — так и осталось непонятым, как неведомо и то, были ли они вообще материальными созданиями?

Ингустин решил прогуляться в сторону запада. Фалиил, уже побывавший в тех краях, рассказывал, что там строится какой-то город. Вот любопытство и взяло свое. Шел довольно долго, ориентируясь на пламя голубой свечи. От ее непрестанного созерцания в глазах уже поселились голубые пятна, и даже если веки закрыть, эти пятна далеко не сразу исчезали. После очередного густонаселенного леса, открылся простор полей, и вот он — во всей своей незавершенной красе! Одни рабочие возводили стены, другие складывали кирпичи, третьи месили раствор из глины и… ну, из чего-то еще. Ин в строительстве не особо разбирался. Несколько недостроенных зданий внутри периметра стены частично выдавали зрителям свои изящные архитектурные замыслы.

— Как будет называться ваш город? — спросил Ингустин одного рабочего.

Тот счистил раствор с мастерка, удивленно на него посмотрел, лишь потом ответил:

— А это так важно? Главное, здесь будет столица всей ойкумены! Вникаешь?

Ин поднял один из кирпичей, испробовав его на вес, и бережно положил на место:

— Думаете красотой завоевать весь мир?

— Не думаем. Мир совершенно необязательно завоевывать, достаточно просто прийти и объявить себя победителем. Вникаешь?

— И на какое количество жителей рассчитана столица?

Рабочий впервые изобразил задумчивость:

— Сотен пять, не меньше. Вникаешь?

Стучаще-дробящие звуки доносились отовсюду: лишенные всякой гармонии, они лишь создавали мелодичных хаос, чем-то даже приятный для слуха. Ингустин, дивясь порыву собственного благородства, решил вдруг засучить рукава да немного помочь строителям.

* * *

Хариами от долгого сидения на дне ямы порой проваливался в сон, лишенный каких-либо сновидений и даже развлекательных кошмаров. Перед взором маячили одни серые стены с монотонной каменной мозаикой. Через некоторое время он, спасаясь от тоски, принялся пересчитывать эти камни, но постоянно сбивался, не дойдя до середины. Хара вздрогнул, когда раздался грохочущий звук и показалось, будто стена качнулась — из нее скрипя выползло несколько ступенек. Звук неоднократно повторялся, тем самым увеличивая количество таких ступенек, дружно образующих лестницу. Сверху пришел знакомый до мрака в глазах голос:

— Время сидеть на камнях, и время подниматься с камней! Вставай!

Страшная кукла с перевязанным лицом смотрела на него сверху вниз, ореол тусклого света над ее головой отсюда выглядел как нимб. Так и подмывало дернуть за свисающие патлы волос, чтобы она с визгом улетела в собственную ловушку… А что? Взять да впрямь решиться на авантюру? Хара начал медленно подниматься, а она, точно чуя его дурные мысли, отошла подальше от края ямы. Мнимая свобода дворца слегка вскружила голову.

— Что, опять в прятки играть?

— Не-е-е-ет, — ответила Страшная кукла, шипящий голос поиздевался над буквой «е», выжав из нее все фонетические соки. — Хочу показать тебе один спектакль. А? Вы ведь до сих пор ставите спектакли, правда?

Когда хозяйка двинулась вперед, Хариами замер в оцепенении… И как он этого раньше-то не увидел?! За ней прямо по паркету ползло черное пятно, уродливо имитирующее движения тела.

— У тебя что, есть… тень?

— Ага, есть. Хочешь себе такую же?

— И ты даже не пыталась от нее избавиться? Огонь, кстати, помогает.

Последний вопрос остался без ответа. Они проследовали к одному из окон, которое на удивление оказалось распахнутым, образуя выход на просторную террасу. Но и тут открывшаяся свобода являлась визуальным обманом. Прямо за террасой в земле был выкопан глубокий ров. К тому же, дальше располагалась высокая стена, венчанная теми самыми светильниками из плексигласа. Днем, правда, в них совсем не было нужды. В ней что-то натужно скрипело, и Хара не сразу сообразил, что это медленно открывающиеся створки двери.

— К нам гости! Как я рада, как я рада… — хозяйка дворца несколько раз хлопнула в ладоши, потом добила ситуацию идиотским вопросом: — А ты рад?

Терраса изобиловала клумбами с искусственными цветами: они совершенно не обладали запахом и по естеству были полностью бумажными. Скрип прекратился, после чего у Хариами замерло сердце: он увидел всех пятерых. Авилекса, хмуро надвинувшего шляпу на лоб, беспечную Астемиду, а также тех, кого он сюда совершенно не звал: Фалиила, Ханниола и Раюла. У последнего в руке был какой-то дерганый топор.

— Вы что же, ха-ха… воевать со мной пришли? — хозяйка дворца рассмеялась, ее потресканные руки с черными ногтями при этом дрожали, соскальзывая с перил. — А где остальные четыре топора? Или думаете одним обойдетесь?

— Юстинда, давай просто поговорим, — Авилекс подал голос, в котором чувствовалось крайнее волнение.

— Не называй меня больше так!! — неожиданно громко крикнула Страшная кукла, словно собственное имя раздражало ее более всего на свете. Потом улыбнулась и уже тихо, почти ласково добавила: — О чем поговорим? Твои безголовые друзья даже ничего не помнят! О, Авилекс великий и могучий! Что же ты им не расскажешь, как приказал Гимземину изготовить эликсир забывчивости? Как потом напоил всех этим эликсиром, включая самого Гимземина? Как вылил его в озеро… Хариамчик, ты хотя бы знал, что все это время вода в вашем озере была отравлена? Сам-то звездочет ее берет совсем из другого места… а?

— Это что, правда? — Астемида сурово глянула в сторону Авилекса.

— Правдивее моих шаркающих ботинок! Но вряд ли такую правду он запишет в свои выдуманные легенды! — Страшная кукла ударила кулаком о перила, вновь повысив интонацию: — Расскажи, зачем ты на самом деле каждую ночь пересчитываешь звезды! А? Мне рассказать?

Авилекс стоял на одном месте, шатаемый из стороны в сторону в абсолютно безветренную погоду. Его шляпа от волнения была уже бесформенным комком смята в руках. Даже его преданные слушатели — Ханниол да Фалиил — и те недобро покосились в его сторону. Раюл для чего-то пару раз подкинул топор в воздух и ловко его поймал. Но лишь один раз. Потом он воткнулся рядом в землю. Сад, окружающий защитный овраг, цвел иррациональными красками, опьяняя взор и пытаясь погасить накал разговора.

— Юстинда, прошу тебя, давай спокойно обо всем поговорим…

— Кончились разговоры! И кончилось мое терпение!

Хозяйка замка вдруг издала оглушительный свист. Следом за этим прилетели крылатые чудовища — да, да, те самые, что Хара видел еще по пути к Сентиментальному лабиринту. Тогда они казались лишь безобидными театральными манекенами, висящими в воздухе. Сейчас же эти создания гневно двигались, и сразу стало ясно, что они, не терзаясь моральным выбором, готовы исполнить любое слово своей госпожи.

Дальше события развивались по худшему из сценариев. Та, которую звездочет упорно называл Юстиндой, сделала знак рукой, и чудовища схватили всех пятерых пришельцев, поняв их высоко в воздух над самой пропастью. Астемида вскрикнула, закрыв ладонями лицо. Ханниол от крайней неожиданности лишь непонимающе моргал. Раюл пытался вырываться, совершал несуразные движения, размахивая руками да ногами. Сам звездочет отчего-то намертво вцепился в свою шляпу и обреченно молчал. Страшная кукла повернулась наконец в сторону Хариами:

— Ну что, мой почтенный гость, говори — кого убьем первым?

Хара стоял передернутый медленным шоком:

— Н-никого… я никого не собираюсь убивать, отпусти их!

— Ты что, Хариамчик, мы же с тобой уже недавно играли в эту игру! Помнишь?

— Нет-нет! Прошу, верни их на место!

— Назови имя, или в обрыв полетят все пятеро!! — хозяйка дворца искривилась злобой, — а так я кого-нибудь да оставлю в живых… Имя!

— Одумайся, все можно решить миром…

— Если ты сейчас же не назовешь имя, я начну считать до трех, и тогда сдохнут все! — Юстинда выставила на него свой единственный глаз, буравя безумным взором. Даже трещины на ее лице, казалось, стали глубже от спонтанного гнева. — Один… два…

Хариами запаниковал. Все чувства и мысли в его голове спутались клубком. Он дергал себя за волосы, словно пытаясь вытащить собственное тело из этой бредовой реальности. Потом, опасаясь, что и капля-секунда промедления может оказаться фатальной, сказал:

— Авилекс, прости… ты как-то в этом замешан… — его голос звучал очень тихо, в надежде, что звездочет ничего не расслышит.

Одно из чудовищ разжало черные пальцы. Авилекс камнем полетел вниз, так и не выпуская из рук свою драгоценную шляпу. Будучи еще в воздухе, он успел произнести:

— Прощаю…

Из глубины рва донесся приглушенный звук удара. И словно молоточками стукнуло по вискам.

— Кто следующий? Говори!

— Раюл, ты тоже меня прости…

Оказывается, второй раз приговорить к смерти психологически легче первого. Хара ужаснулся такому открытию. Раюл летел в пропасть совершенно молча, до последнего мгновения он просто не верил, что все происходящее происходит именно с ним. Третьим из приговоренных был Фалиил, он только успел громко бросить в воздух «за что?!» и, не получив ответа, с силой зажмурил глаза. Испугался лика собственной смерти, хотел обмануть ее своим ложным отсутствием. Но она приняла его там, на каменистом дне, распахнув, как нежные объятия, крутые берега оврага.

— Следующее имя! — Юстинда не унималась.

— Может, достаточно? Остальные и так наказаны страхом! Умоляю тебя…

— Имя!!

Выбор между Ханниолом и Астемидой, казалось, был очевиден. Асти как-никак единственная девчонка в их несчастной компании. Хара же просто последовал этой очевидности:

— Хан, прощай…

Его ярко-рыжая шевелюра падающим факелом пронеслась в воздухе. На лице — лишь отпечаток ужаса с широко распахнутыми глазами. До финального удара он тоже не издал ни звука. Астемида уже ревела. Вытирая слезы с грязного лица, она кричала:

— Я-то что плохого тебе сделала?!

— Что плохого?! — кричала Страшная кукла. — Не помнишь, да? Сейчас треснешься башкой о землю, авось память да вернется!

Последнее чудовище разжало пальцы, и Асти с визгом полетела вниз, навстречу своей угасающей средь бездушных камней судьбе… А чудовища еще какое-то время махали гигантскими крыльями, создавая искусственный ветер.

У Хариами потемнело в глазах, он не чувствовал ни рук, ни ног, когда поворачивался к хозяйке замка:

— Ты… ты…

— Знаю, что я я.

— Ты же обещала кого-то оставить!

— Конечно обещала, вот ты и останешься. Пойдем, я открою двери.

Она зашаркала по паркету, волоча за собой грязное, украшенное налетом пыли платье. Дневной свет стал серым, лишенным оттенков жизни.

— А может, в классики еще поиграем? Тут вот в чем секрет: надо уметь быстро вращаться и вовремя менять ноги, гляди! — Она принялась прыгать по нарисованным мелом фигурам, хлопая в ладоши да восклицая: — Одна нога, две ноги! Снова одна нога, снова две ноги! Умеешь так?

Хариами уже не помнил, как оказался снаружи, как плелся в сторону рва, отчаянно надеясь, что для кого-нибудь падение не оказалось фатальным. Краем уха он расслышал далекий, догоняющий его заторможенный рассудок голос:

— Я буду скучать по тебе, Хариамчик…

Окончательно измарав свою одежду, он скатился на дно оврага, а, находясь уже там, долго боялся открыть глаза. Первым попалось тело Астемиды: она лежала меж камней и как будто спала. Одна рука была неестественно вывернута, коса небрежно отброшена в сторону, в янтарных зрачках не отражалось даже капельки света.

— Асти! Очнись!

Он принялся ее трясти, но ее пластмассовое тело лишь гулко стучало о камни, не проявляя никакого собственного движения. Дыхание полностью отсутствовало.

— Фали!

Рядом лежащий Фалиил уткнулся лицом в землю, широко распластав руки — видать летел, заведомо обнимая свою смерть. Хариами перевернул его на спину и наконец-то прослезился:

— Что я наделал…

Авилекс лежал на боку, до сих пор не выпуская из рук эту никчемную шляпу. Его рот был слегка приоткрыт, глаза глядели на маленький кустарник, бессмысленно растущий у стены рва. Хара аккуратно повернул его, надел шляпу на голову и трепетным движением ладони закрыл ему веки.

— Эх, Ави, что ж за тайны ты с собой унес? Еще неизвестно кто из нас двоих больше виноват — я или ты… Будь проклято мое любопытство! Будь проклят этот дворец! Я убью Юстинду! Не знаю как, но убью!

Раюл и Ханниол лежали почти в обнимку, как друзья-акробаты, только что исполнившие под куполом неудачный номер. Увы, по-настоящему друзьями их вряд ли назовешь: не были они одинаковыми ни по характеру, ни по внешности. Раюл белобрысый весельчак, Хан — рыжий мечтатель. Таких разных смерть почему-то объединила вместе. Пять длинных узоров судьбы здесь, на дне оврага, сходились в общей точке. И надо же: на лице Раюла до сих пор присутствовала улыбка! Иронизировать над собственной кончиной — это, наверное, настоящий вызов фатуму.

* * *

Хариами долго брел по лесу, не обращая никакого внимания на его бесчувственные краски. Время шло. Свечи поочередно гасли, а по утрам дружно загорались. Согласно какой-то глупой легенде, это происходит потому, что некая невидимая рука их вечерами тушит, а потом зажигает вновь. Была ли легенда записана в свитках у Авилекса или ее кто другой сочинил — какая теперь разница?.. Как только наступала ночь, он проваливался в спасительный сон, расположившись на мягкой траве у какого-нибудь дерева, а как только агрессивные лучи света выводили его из забвения, он уныло двигался дальше. Реку переплывал на плоту, по свежим бревнам сразу сообразив, кем он недавно построен. За время надводного путешествия к нему на бревна случайно выбросились две парафиновые рыбы, они беспомощно шевелили плавниками, глотали маленькими ртами воздух и никак не могли надышаться. Для них воздух — что-то типа абсолютной пустоты, как для нас безымянное пространство. Хара небрежным движением скинул их обратно в реку. Одно небрежное движение — и спасение сразу двух жизней.

После бесконечных скитаний, когда он оказался снова на своей поляне, то долгое время на знал как начать разговор. Слово «смерть» даже не хотелось произносить. Анфиона с ее подругой Винцелой первыми подбежали к нему и радостными голосами принялись расспрашивать что да как.

— Представляешь, мы тебя уже погибшим считали, — скороговоркой произнесла Вина, — Авилекс говорил, что ты свихнулся и решил перелезть через непреодолимые скалы. Представляешь?

— Авилекс оказался прав… я полностью свихнулся… я совершил чудовищную ошибку… — Хариами опустил взор в траву и обхватил руками голову. Сквозь пальцы торчали его малиновые пучки волос, а он все думал: «как сказать? как сказать?»

По поляне беззаботно прыгал Тот-Кто-Из-Соломы, его ноги-метелочки с легкостью пружинили от любой поверхности. Кошастый, важно поднимая мохнатые лапы, вышагивал следом.

— Часы на экспоненте без перебоев теперь работают? — спросил Хара лишь для того, чтобы этим бессмысленным вопросом как-то оттянуть трагический миг.

— Без проблем! — весело пролепетала Анфиона, — ты сам-то как? Кстати, не видел наших пропавших приятелей? Ушли куда-то и несколько дней не возвращаются. Не заблудились ли случаем?

Вот подошли еще три подруги: Леафани, Клэйнис и Таурья. Далее приблизился Исмирал в своем бессменном коричневом комбинезоне да перчатках с широкими раструбами. Его недовершенная ракета гордо возвышалась над всеми постройками внутри Восемнадцатиугольника. Потом появился Ингустин, он только что прибыл с запада, целыми часами рассказывая о будущей красоте возводимого там города, а в конце любого рассказа не забывал добавить: «я тоже в этом поучаствовал» Когда же подошел Ахтиней и спросил:

— Авилекса не встречал? Он нам очень нужен!

Хариами дальше не выдержал, из его глаз покатились слезы:

— Авилекс, Астемида, Ханниол, Фалиил, Раюл… их больше нет. Они мертвы.

— Как это? — Ингустин поначалу не смог испытать ожидаемый шок или хотя бы огорчиться. Вопрос был задан небрежно, с некой иронией, так как Ин был уверен, что это бред. Хара, кажется, на самом деле свихнулся.

Хариами решил как можно скорей поведать о всех последних событиях, да снять наконец камень с души — вернее, переложить часть его тяжести на остальных. Он скрипя сердцем коротко описал, что произошло, при этом даже не стараясь выставить Страшную куклу в качестве злодейки. В его повествовании она выглядела как тронувшаяся умом жертва обстоятельств. Весь удар он взял на себя, несколько раз повторив:

— Это я во всем виноват, я во всем виноват…

Тишина беззвучным грохотом опустилась на поляну… Даже кошастый с Плетенкой перестали играть, задумчиво посмотрев в сторону собравшихся.

— Мы раньше никогда не видели, как куклы умирают… — тихо прошептала Анфиона.

Массовых слез и рыданий не последовало, но все отрешенно посмотрели друг на друга, боясь задавать какие-то наводящие вопросы, боясь, что неаккуратный вопрос может всколыхнуть новые затаенные ужасы. Винцела лишь непонимающе хлопала глазами, несколько раз открывала рот, но не издала ни звука. Ингустин закрыл лицо руками и полностью ушел внутрь себя. Три подруги — Леафани, Клэйнис и Таурья — принялись тихо перешептываться.

— Что же теперь делать? — Ахтиней вмиг забыл о недавней находке. Шкатулка с загадочным глазом теперь оказалась не важнее пустого места.

Хариами присел на один из пней:

— Послушай, Исмир, у тебя же на ходу та телега, что ты делал?

Исмирал кивнул головой, механически отвечая:

— Там нечему ломаться, два колеса да простой ящик.

— Я возьму с собой… да вот хотя бы Ахтинея, мы вдвоем перевезем их тела сюда, на поляну. А вы просто ждите, что еще остается? И займемся мы этим прямо сейчас. Ахтиней, пошли…

Оба удалились, прихватив с собой неуклюжую деревянную конструкцию.

Те, кто остались, долгое время разговаривали шепотом, любой громкий голос теперь почему-то пугал. Винцела медленно произнесла:

— Надо бы сообщить Гимземину.

Ингустин скривил неприятную гримасу:

— Кому?.. Вы же знаете, что ему на всех нас плевать!

— И тем не менее.

Вина, ни кого больше ни о чем не спрашивая, быстро зашагала в сторону севера.

Возвращались уже вдвоем: рядом с ней нервно вышагивал алхимик в своем длинном хитоне, болотный цвет которого с каждым интегралом дней становился все ближе к простой грязи, а не к зелени водоема. Гимземин нервно потеребил нос и сверкнул черными зрачками:

— Что, доигрались, запускатели времени?

Ему не ответили. Если сейчас копаться в прошлом, то эта авантюрная идея все-таки принадлежала звездочету. Никто другой попросту не смог бы ее осуществить. Никто не знал, что пространство скуки окажется куда более враждебным, чем прежние романтические мысли о нем.

— Как нам теперь дальше жить? Мы все тоже умрем? — спросила Таурья и сразу же закрыла ладонью рот. — Ой, я опять что-то не так сказала!

— Будете жить как обычно, — устало произнес алхимик. — Надеюсь, теперь свой любопытный нос поменьше высовывать станете куда не следует. Мне однажды уже доводилось видеть смерть… там, в ойкумене. Давно-давно.

Ингустин нахмурил брови, присев на пенек от странного недомогания:

— Разве ты помнишь что-то из ойкумены еще до остановки времени? Это ж было бесконечно давно…

Гимземин тоже решил присесть:

— Нет. У меня почти полностью пропала память, как и у вас всех, но иногда… — он на несколько секунд задумался, выставив свой длинный нос куда-то в сторону запада. Его свисающие до плеч черные волосы с цветными кончиками чуть трепыхались от случайного ветра. — Иногда, словно вспышки, мелькают фрагменты прошлого. Почему — не знаю. Может, пары в моей лаборатории так действуют?

— Скажи, что теперь делать? — робко спросила Риатта.

— Ничего. Насколько мне ведома ситуация, после смерти куклы попадают в замок последнего Покоя… это нечто вреде музея. И остаются там навсегда.

— Интересно, где его искать? — подал голос молчавший все время Эльрамус.

— Неинтересно, нигде не искать. Он сам отыщет. Он постоянно парит в воздухе и как-то чувствует наступившую смерть. Нам просто нужно устроить церемонию прощания, а для этого тебе, Исмирал, придется кое-что изготовить. Дай-ка мне листок да карандаш, я нарисую.

Главный конструктор поляны послушно сходил за названными предметами, после чего Гимземин что-то старательно выводил на листке бумаги. Стояла напряженная тишина. Небо, обманывая всех вокруг, пыталось изображать беззаботную ясность. Порхали птицы да неугомонные бабочки, но кошастый вдруг потерял к ним всякий интерес. Своим звериным умом он понимал — случилось нечто важное, а звериная интуиция явно чуяла запах беды.

Исмирал даже в самом мрачном кошмаре не мог предположить, что ему когда-то придется делать гробы. Таким странным словом алхимик назвал вечные лежанки для кукол, закончивших жизненный путь. По его чертежам он изготовил пять одинаковых продольных ящиков, чуть конических, отдав их в руки Леафани. Та уже вместе с подругами обшила их богатой пурпурной тканью, а по краям наложила траурную белую тесьму, вьющуюся ажурными кружевами. К изголовьям гробов она изготовила аккуратные атласные подушечки. Все взбивала их да приглаживала, чтобы ее друзьям было на них удобней лежать.

Кое-кто в Сингулярности еще пытался относиться к смерти как к чему-то не совсем серьезному, нефатальному. Словно куклы просто лягут надолго поспать — всего лишь на вечность. Ведь настоящих смертей, кроме Гимземина, воочию никто еще не видел. Ну, если не считать растерзанных когтями Лео неуклюжих бабочек.

А ветер шумел над поляной, тормоша траурный покой, пытаясь внести каплю личного оптимизма в океан печали…

* * *

Через несколько дней вернулись Ахтиней и Хариами, они тянули за собой деревянную телегу, из которой торчали безжизненно свисающие пластмассовые руки. Анфиона подбежала первой, увидела бледное лицо Астемиды и разрыдалась. Первая слеза оказалась катализатором настоящего эмоционального взрыва. Дальше хором заплакали остальные девчонки: Гемма, Винцела, Леафани, Клэйнис, Таурья. Только Риатта угрюмо стояла в стороне, не желая подходить ближе. Подсознательно она ощутила панический страх перед мертвыми. Ингустин с Исмиралом также не переставал вытирать глаза. Гимземин — и тот выпустил на волю несколько капелек влаги. Они скатились по его щеке и быстро засохли. Крайне дико было наблюдать тела своих друзей совсем без дыхания: с небрежно раскинутыми руками да как-то неестественно повернутыми головами. Глаза у всех были закрыты.

Когда волна отчаяния миновала, всех пятерых аккуратно положили в те красивые ящики, скрестив им руки на груди. Леафани каждого укрыла дорогим саваном, бережно расправив на нем все складки. Они как будто спали, придавленные мягким небом. Казалось, вот-вот пошевелится чье-то веко или дрогнет губа… но нет. Печать полной недвижимости надежно скрепляла тело каждого умершего. Вскоре слезы закончились. У всех, кроме одной Геммы. Она не отходила от гроба Ханниола, почти не обращала внимание на остальных, и постоянно всхлипывала да всхлипывала, совсем не вытирая мокрое лицо. Ханниол лежал, чуть запрокинув голову в посмертной гордости. Его рыжие волосы даже сейчас светились ярче остальных.

— Прощай, голова-вспышка… — в последний раз произнесла Винцела.

У Астемиды смерть не украла даже капли ее красоты: та же коса, плетеной змейкой расползшаяся по савану, то же чистое безупречное лицо, вздернутый бодро кончик носа. Фалиил и Раюл лежали, точно о чем-то думая, но по-разному. Раюл улыбался собственным мыслям, Фалиил же чуть нахмурил лоб. Полуулыбка Раюла так не увязывалась с обликом вечного покоя, что приходило будоражащее душу, дикое чувство, что он вот-вот улыбнется шире, потом резко встанет из гроба и скажет: «Да ладно, это ж шутка! А чего такие грустные? Смеяться надо».

Авилекс лежал с мимикой полного равнодушия, его губы были слегка раздвинуты, а маленькие хрусталики зубов поблескивали на свету.

Никто пока не верил в правду смерти, всем хотелось, чтобы она оказалась обманщицей.

Где-то в стороне юга на горизонте образовалась черная точка. На нее не обратили должного внимания, пока она не стала увеличиваться в размерах, и тогда стало понятно — сюда что-то движется. Полчаса спустя самые зоркие уже могли разобрать очертание небесного объекта: то ли памятник, то ли крепость какая. Лишь приблизившись к границам Сингулярности, он наконец скинул таинственность и предстал огромным черным замком с возвышающимися башнями, монолитной стеной да наглухо запертыми воротами.

— Он ведь не может сюда проникнуть, — тревожно сказал Ингустин, — мы же для них математическая точка!

Увы, но на замок последнего Покоя данное правило явно не распространялось. Перелетев по воздуху через туман абстракций, черная громада приблизилась почти вплотную к поляне и опустилась вниз, зависнув в воздухе примерно по колено до земли. Половина неба была тут же затемнена его наводящими ужас стенами. Башни, казавшиеся издали игрушечными, теперь превратились в грандиозные сооружения, готовые уничтожить робкий взор. Его кирпичная стена была окутана легкой дымкой воздушного марева, размывающего всякие очертания. Из-за этого замок выглядел не совсем отчетливо, как бы купаясь в некой неопределенности своих контуров.

— Подумать только! — воскликнул Хариами. — У него тоже есть тень!

Другие куклы только сейчас заметили, что большую часть поляны накрыло огромное, с заостренными краями, черное пятно. Трава посерела, все птицы куда-то предательски разлетелись. Дверь замка заскрипела и пандусом откинулась на землю, издав грохот.

Риатта пугливо отбежала назад:

— Там кто-нибудь есть?

— Почти уверен, — произнес Гимземин, — из живых — никого.

Или это показалось, или алхимик на самом деле стал чуточку добрее…

— Будь проклят этот Кукловод, если он существует! — зло крикнул Исмирал. — Я больше не участвую ни в одной пьесе!

— Не говори так! — одернула его Риатта. — Страшно…

Алхимик стал медленно взбираться по пандусу в зияющий проем стены, оттуда пока лишь веяло пустотой.

— А это неопасно? — спросила все та же пугливая Риатта.

Алхимик остановился, обернулся, потом еще долго молчал: может, сам испугался, а может, обдумывал ответ. Его несимметричные брови впервые идеально вписывались в сложившуюся ситуацию. Всему происходящему только и оставалось удивляться. Он хрипло ответил:

— Что мертвые могут сделать? К тому же, гробы нам как-то надо будет сюда заносить. Замок не вернется в свое небо, пока не поглотит мертвых… И откуда я это знаю? Ах, да! Авилекс как-то рассказывал.

Утверждать, что Гимземин оказался самым смелым, наверное, пока преждевременно. По натуре он был экспериментатором: его манило все новое и неизведанное. Теперь, оказавшись внутри, он уже не играл на публику, а расслабился, поддавшись инородному для его сознания страху. Каждый шаг делал осторожно, опасаясь собственными движениями нарушить гармонию мрачного царства.

Замок состоял из множества просторных залов, соединенных друг с другом арочными проходами. Наружная чернота отсутствовала, его стены были выкрашены чем-то темно-синим, с высотой синева постепенно теряла свою жесткость, плавно переходя в ультрамарин, а потолки вообще выглядели ярко-голубыми. Как будто смерть там, наверху, дает здешним обитателям какую-то надежду. Основное пространство занимала пустота, кое-где стояли гробы разного фасона и расцветки, значит — сделанные разными мастерами. В них тоже лежали мертвые куклы, совсем незнакомые. Все они — бывшие жители ойкумены, погибшие кто при нелепых обстоятельствах, кто в воинственных стычках со зверями или себе подобными. Да, такое тоже иногда бывало. Не все лежали в гробах. Несколько кукол в бедных одеждах валялись прямо на полу, кем-то небрежно сюда брошенные. Гимземин хотел сначала подойти да положить их поаккуратней, но не решился.

Вот он встретил богато украшенный саркофаг. Наверняка в нем находилось тело какого-нибудь правителя: шитые золотом да серебром одежды, красивые перстни. Он почему-то лежал с широко открытыми глазами. Кто знает, может, при жизни боялся темноты? Или хоронившие его слуги решили, что так их правитель сможет наблюдать за ними и после своего ухода?

В следующем зале оказался еще один аристократ, но тот уже сидел на троне — почти как живой. Алхимик впервые на него глянув, невольно вздрогнул. Мертвые руки обнимали скипетр, голова была чуть наклонена, ее венчала сияющая бриллиантами тиара. Этот грозный повелитель словно присматривал за лежащими в гробах остальными куклами, не позволяя им своевольничать. Да… в царстве смерти, оказывается, тоже имелись свои социальные различия.

Уютно тут.

Спокойно.

И по-своему прекрасно!

С этими мыслями Гимземин направился к выходу…

{Статус повествования: ГЛАВА ЧЕТНАЯ}

Благо, люстра поднималась и опускалась с помощью незатейливого механизма. Миревич быстро починил перегоревший контакт да вновь закрепил театральное светило под потолком. Вспыхнувшая галактика огоньков озарила все вокруг. Даже пустующие кресла ожили и теснились друг к другу уже не так пугливо как раньше. Артем, озираясь, вернулся в подсобные помещения.

— Вы боитесь темноты? — обратился он к куклам.

Молчание. Деревянные мальчики и девочки сидели по разным полкам, отвернув от него головы и полностью погруженные в свои думы. Он вдруг резкими движениями задернул штору, впуская в комнату черные лучи сумрака. Все погасло, очертания кукол почти сливались с тьмой. Сейчас они походили на серые миражи его личного воображариума, а некоторые так и вовсе исчезли. Но он знал, что все они здесь: спрятались за невидимые ширмы искусственной ночи.

— А так? Боитесь? Чего молчите?

Пару раз споткнувшись о полное небытие, Миревич нащупал пальцами включатель. Электрический свет вновь ударил в глаза. Лампочка показалась фантастическим порталом, мгновенно переносящим человека из некой мрачной бездны в обыденную реальность. Щелчок вверх — и ты в комнате, щелчок вниз — и ты за горизонтом событий какой-нибудь космической черной дыры в триллионах километрах отсюда. Щелчок верх — снова комната. Забавно.

— А хотите, потанцуем? — неожиданно весело спросил Артем. Разговаривать со своими немногословными подопечными для него было обычным делом. Ну… если только он находился один, при людях же стеснялся своей странной привычки. Конечно, есть многие, кто разговаривает с собаками, с кошками, даже с домашним скотом, но с неодушевленными предметами… это уже перебор.

Он включил старинный магнитофон «Романтик» с огромными бобинами, его лента поползла по магнитной головке, скрипя об нее и рождая чудесную мелодию. Какой-то древний вальс, возможно — еще довоенный. Нежная музыка пьянила душу, а огромные бобины-мельницы вращались, перемалывая ее звуки.

— Я вас ангажирую! — галантно произнес Артем и поклонился одной из кукол. Его избранница была пластмассовой расы с розоватым оттенком тела, в коралловом платьице и огромным гофрированным бантом, перевязывающим волнистые пряди волос. Ее правая рука торчала строго вверх, точно пытаясь коснуться бесконечно далекого потолка. — Вы ведь мне не откажите?

Артем приблизил куклу к груди, нежно обхватив одной рукой за талию, другой сжав ее крохотную ладонь. Они вместе закружились неспешным танцем. Музыка, этот нотный контраст тишины и звука, сопровождала их обоюдное безумие. Стеклянный взор куклы был постоянно направлен куда-то за его плечо, губы вечно сомкнуты, белый бант выглядел наваждением из прекрасного райского сна. Потом они протанцевали в зрительный зал и там еще долго кружили меж пустующих кресел с невидимыми зрителями. Магнитофон из подсобки здесь звучал тихо, но фантазия дорисовывала чуть слышную мелодию, усиливая в голове все ее звуки. Люстра в тысячу огней теперь казалась мерцанием счастливого элизиума, куда воспарял дух человека, а также дух взволнованной куклы…

Потом Миревич покинул театр, закрыл свои грезы на замок и нехотя окунулся в рутинный пейзаж заснеженного города…

* * *

Трехэтажное здание школы шумело как пчелиный улей. Стекла его окон поочередно сверкали, когда отраженное солнце медленно переплывало из одного в другое. Солнце, словно агентов, посылало на землю миллионы собственных отражений, проповедуя культ небесного огня по всему миру. Стас шел на занятия и ничего этого не видел, его взгляд задумчиво шарил по снежному настилу. Сегодня скорее всего его будут спрашивать по географии, а в голове — полнейшая каша из несваренных мыслей. Когда он уже выходил из раздевалки, кто-то подергал его за рукав:

— Эй, Светка Лепнина твоя сестра? — спросил долговязый парень из седьмого «в».

— Ну да, двоюродная.

— Иди, разберись, она ревет все утро.

Стас, насколько мог, вежливо выругался и проследовал в аудиторию к семиклашкам. Сейчас все они казались недоразвитой шпаной, а вот когда он сам только-только переступил порог школы, дембельнувшись из детского сада, представители седьмых классов выглядели не иначе как почтенными стариками. Светка сидела за партой и вытирала красные глаза, остальные настороженно наблюдали за этой сценой.

— Чего случилось? Обидел кто?

— Не-е-ет! — она в голос расплакалась и достала из ранца распечатанный конверт с каким-то письмом.

Литарский посмотрел обратный адрес и слегка обомлел. Отправителем значилась Лепнина Маргарита Павловна, мать Светки, которая умерла два года назад от инфаркта. Он даже не стал читать, злобно сжал конверт в кулаке и прошипел:

— Узнаю, чьи это проделки, задушу! — да громко, чтоб все слышали. Обычно добродушный Стас сейчас совсем не походил на себя.

Светку эта угроза ободрила, она гордо расправила плечи, вытерла лицо, добавив:

— Правильно!

В целом же, учебный день, как и другие серые дни, ничем особым не выделялся. На уроках труда Пимыча потянуло на изощренную романтику, и он заставил девятые классы изготавливать новые вешалки для гардероба, выпиливая их лобзиками по металлу. Это было одно из скучнейших занятий во всей Солнечной системе. После шестого урока Алексей уже собрался до дому, как к нему подошел Марианов Олег. Было видно: он хочет о чем-то сказать, но то ли стесняется, то ли не знает как начать. Вообще, ситуация немного парадоксальная: ведь когда-то они являлись друзьями не разлей вода — примерно до пятого класса включительно. Тогда Марианов был еще не таким толстым, а Парадов не таким заносчивым. Вместе ходили в школу да играли в популярные по тем временам пластилиновые войны, никто особо не выделялся, даже мечтали оба в мореходное училище поступать. Но увы! Время меняет людские ориентиры так, что они сами себя порой не узнают. С годами Олег стал сильно толстеть, замыкаясь в вынужденном одиночестве и превращаясь в неуклюжего пончика. Отсюда пошли дразнилки, подтрунивания, иногда и жесткие насмешки. Горыныч на очередном уроке физкультуры изредка выдавал команду: «так, класс, еще пару кругов по спортзалу за Марианова, он у нас готовится стать начальником, а им бегать не по статусу!» И, хоть говорил он это не со зла, вроде как с безобидной иронией, все равно, для учителя звучало слишком цинично. Алексей же понимал, что такой друг под боком плохо влияет на его имидж, и их пути постепенно разошлись. Не было, впрочем, ни ссоры, ни официального разрыва отношений, они и сейчас иногда общались. Но все это уже не то, не то…

— Ну, чего?

— К мамаше на работу новый агрегат завезли. Интересная вещь. Хочешь глянуть?

Парадов изумленно приподнял брови вверх, он вообще ничего не понял: что еще за аппарат? Зачем? Может, Марианов каким-то хитрым способом думает вернуть прежние времена? Олег немного помялся, но поспешил пояснить:

— Он один на весь город, это самое передовое. Из наших точно такого никто не видел.

Короче, навел тень на плетень, так и не произнеся ни одного вразумительного слова. Парадов не стал вникать в подробности, что-то от старых привязанностей еще хранилось по полочкам его сознания. Он коротко сказал:

— Ладно, идем.

И они пошли по улице. Вдвоем. Как в старые добрые дни, будто и не разлучались никогда. Контора, где работала мать Марианова находилась совсем рядом, в пяти минутах ходьбы. Работала она на администрацию города вроде как простым бухгалтером. И чего там может быть передового? Алексей несколько затушевался, когда очутился среди представителей бумажно-чернильного труда. Все суетились, все говорили ни о чем, все их не замечали.

— Мам, мы в печатный зал пройдем?

Агнесса Григорьевна приподняла голову, поправила очки, слегка удивившись, увидев двух бывших друзей снова рядом, и кивнула:

— Конечно, конечно.

То, что торжественно звалось «печатным залом», было простой комнатой, пропахшей типографскими красками. Повсюду стояли рулоны газетной бумаги — надо полагать, будущие выпуски «Огней севера», еще всякого барахла валялось по углам видимо-невидимо, на столах небрежно разбросаны измазанные глянцевой чернотой литеры букв.

— Тебе что, позволяют здесь хозяйничать?

— Я тоже им кое в чем помогаю, не беспокойся, никто ругаться не будет. Кстати, нам сюда, — Марианов указал на угол, где громоздился большой железный аппарат, покрашенный чем-то серебристым. — Что думаешь?

— Металлический ящик похожий на металлический ящик. Вот мои мысли как на духу.

— Это называется ксерокс.

Парадов повернулся и произнес самую глупую букву в русском алфавите:

— А?

— Чудо техники.

— И что это чудо стряпает? Пирожные? Мороженое? Или газировку доить можно?

Олег взял лежащий неподалеку плакат с изображением волка из «Ну, погоди», отворил крышку волшебного ящика и положил плакат внутрь, нажав квадратную кнопку. Внутри что-то забурчало, как в больном желудке, а сбоку из аппарата стал медленно выползать листок с изображением точно такого же волка, только полностью черно-белого. Волк был в порванной тельняшке, в брюках-клеш и почему-то с надкусанной морковкой в руках. Вот здесь удивление Алексея оказалось уже вполне искренним:

— Ух ты! Он что, так быстро фотографирует? Или сам рисует? Касераск — я и слова такого раньше не слышал, во до чего прогресс дошел!

— Ну, там сложные технологии наложения красок…

— А деньги так можно?

Марианов аж заулыбался от неведомой внутренней радости, его пухлое лицо еще больше округлилось:

— Ведь именно для этого я тебя и позвал! Созерцай! — Он достал из кармана пятирублевую банкноту, тщательно ее разгладил, положив под крышку всеядного аппарата. Тот снова забурлил механическими эмоциями, даже немного задрожал. На следующем листке отпечаталась идеальная копия пятирублевки, но… увы, тоже черно-белая. — К сожалению, цвета наши ученые пока еще не изобрели, но я вот что подумал…

Скрипнула дверь, в комнату заглянул кто-то из работников и, посмотрев на них, как на пустое место, скрылся в своем канцелярском лабиринте.

— …вот что подумал: если бумажку слегка подкрасить зеленой или синей краской, то в темноте да издали…

— Нет-нет! Есть идея получше! — Алексей постукал себя указательным пальцем по лбу, на время закрыв глаза и о чем-то глубоко задумавшись. В течение одной секунды он напоминал какого-нибудь рядового Будду, впавшего в медитацию. Потом очнулся, улыбнулся и утвердительно произнес: — У нас будут свои деньги!

Как знать, возможно, эта мысль в его голове имела непорочное зачатие…

* * *

То, что происходило на следующее утро, просто не могло происходить в мире реальных вещей.

Вот не могло, и все тут!

Трехэтажный пчелиный улей школы уже потихоньку начинал гудеть. К его парадным дверям ручейком из человеческих тел стекались учащиеся, большие да малые. Вдруг среди них появился Некто. И, по всей видимости, он был не совсем человек. Руки, ноги, туловище — здесь все как у людей, а вот вместо головы у него тыква… Да-да, самая настоящая. В ней проделаны треугольные дырочки глаз, а также кривая пародия на зубастый рот. Некто гордо выхаживал с зеленым портфелем в желтую полоску. Остальные ученики шарахались от него, девчонки смеялись, визжали и подальше отскакивали от незваного чудища. Кое-кто крутил пальцем у виска. Старшеклассники бросили несколько циничных шуток, но вмешиваться не стали. Впрочем, Некто это нисколько не смущало: он продолжал степенно двигаться, вращая своей тыквой, в глубине которой все же просматривались чьи-то знакомые глаза.

Тарабанько Инесса Павловна, учительница литературы, проходя мимо и раскрывая рот от удивления, стала вспоминать цитаты из классиков, чтобы выразить свой эстетический шок, но даже Гоголь со своими «Вечерами на хуторе» не помогал. Инесса Павловна не нашла ничего лучшего, как ляпнуть:

— О, Господи, в церковь завтра схожу!

Некто не обратил и на эту реплику никакого внимания, он открыл дверь школы и, сквозь визг двух девчонок из первого «а», дико разбежавшихся по сторонам, зашел внутрь, придерживая болтающуюся на шее тыкву. Окружающие заметили одну закономерность: куртка у Некто была точной копией куртки шестиклассника Казанина, портфель вроде тоже отобран у него, далее — фигура Казанина, походка Казанина и рост как у Казанина. Какой из этого наблюдения сделать вывод никто еще не знал. Но пришедшее в стены школы чучело сразу превратилось в центр внимания, вокруг него уже толпились орды спонтанно сформировавшихся поклонников, смеясь и перешептываясь между собою. Некто прошел в аудиторию шестого «б» класса и сел на парту, придерживая неустойчивую на шее тыкву. Надо же какое совпадение! Парта по ко всеобщему удивлению оказалась партой того же Казанина.

— Он тро-нул-ся… — восхищенно говорила Лолита Синькина, которая сидела с ним в одном ряду. Она закрывала рот ладонью, чтобы не заржать во весь голос.

— Казанова рехнулся… — сарафанной почтой неслось по всем углам школы.

Вот в классе появилась директриса Кобаева Маргарита Павловна. Полминуты она еще ждала, что чучело с ней само заговорит, учтиво кашляла, поправляла и без того идеально приглаженную прическу, но Некто смотрел на нее треугольными тыквенными глазами и глубокомысленно молчал.

— Казанин, может, просветишь нас наконец, с какого подземелья ты пришел? — пока еще голос директрисы звучал спокойно, но в нем уже чувствовались взрывные нотки грядущего скандала.

Некто снял с себя тыкву, положил ее рядом на парту, а на его плечах осталась только скучная голова Витьки Казановы, как его многие звали: кучерявые, словно мотки медной проволоки, волосы, глупое выражение лица — все как обычно. Витька осмотрел собравшихся, выразил искреннее недоумение возникшему ажиотажу, сверкнув своими голубыми, озорно бегающими глазами, и сказал:

— Да вы что, сегодня же конец октября!

— И-и… — нагнетала голос Маргарита Павловна.

— Сегодня Хэлловин, великий праздник! На западе все наряжаются в нечисть! Это нормально! По легенде считается…

— Так! Стоп!! — директриса не выдержала и взорвалась. — Скажи спасибо, Казанин, что я сейчас отношусь к тебе как к больному на всю голову! Если ты еще здесь вздумаешь проповедовать нам буржуазные праздники, знаешь чем все может кончиться?!

— Да понял я, понял… — Витька виновато опустил голову и спрятал своего тыквенного друга под парту, тяжело вздохнув.

Инцидент еще целый день обсуждали в школе, шушукаясь по разным углам да приписывая ему все новые и новые вымышленные подробности. Когда весть дошла до Стаса, он недоуменно покачал головой: неужели черти могут являться объектом какого-то праздника? Но вдруг неприятная догадка заставила его на миг забыть о чертях и сконцентрироваться на личности самого Казанина: ведь он, кажется, являлся их семье отдаленным родственником… а Света Лепнина вообще ему законнорожденная кузина. Так неужели…

Стас сорвался с места, лихо миновав два этажа, и подбежал к аудитории шестого «б». Отдышался, собрал мысли в порядок, а нарождающийся гнев в кулаки, потом громко крикнул:

— Витька, сюда быстро подошел!

Его родственник непонимающе вытаращился, но не смел ослушаться. Медленно приблизился, носом чуя беду. Литарский рывком взял его за грудки, прижав к стене:

— Признавайся, письма — твоя работа?

Тут Казанин неожиданно и совершенно нелогично растянул рот до ушей, торжествующе улыбаясь:

— Вам тоже понравилось, да?

Литарский долбанул его об стенку так, что с потолка посыпались сухие молекулы штукатурки. Улыбка мигом исчезла с испуганного Витькиного лица:

— Ты чего?! На Хэлловин все друг друга пугают! Это нормально! На западе все так делают! Цивилизация, понимаешь?..

Стас долго подбирал слова, достойно выражающие его бешенство, но кроме известных всем межнациональных ругательств на ум ничего не шло. Он даже пожевал губы от гнева:

— Был бы ты постарше, я б тебя в нокаут сейчас отправил!

Витьку пришлось отпустить: вокруг уже собиралась толпа нежелательных свидетелей того, как старший товарищ издевается над пионером. Как потом себя ни оправдывай, а в глазах учителей старший по любому окажется главным виновником.

— В общем, ты меня понял, — произнес Стас более спокойно и почти дружелюбно потрепал Казанина по голове.

Витька приуныл — он хотел для всех праздника, хотел всех развеселить достижениями западной цивилизации, а вышло все шиворот навыворот.

— Понял, понял… Но тыкву я оставлю! Я в ней еще на Новый год заявлюсь, вот пусть попробует кто-нибудь что-нибудь против сказать!

Несколько секунд спустя по ушам проехался теребящий нервы звонок на очередной урок.

* * *

Кирилл Танилин был погружен в деформированные пространства неевклидовой геометрии, завораживающие своей математической красотой. Формулы проективных преобразований были не так уж и абстрактны, как показалось вначале. Линейные отношения координат неплохо укладывались по полочкам в голове. Кирилл никогда не зубрил формулы — он пытался понять их философскую суть, ведь за всяким нагромождением цифр стоял внутренний механизм со своими вращающимися шестеренками. Если поймешь закон вращения шестеренок — все, считай, ты освоил тему.

Танилин принялся рисовать на листке сферу и проектировать ее точки на касательную плоскость, думая о них как о сверкающих космических объектах.

— Киря, к тебе снова друг пришел, — сказал из-за спины Костик. Старший брат от неожиданности вздрогнул: как это Костику удалось так бесшумно подкрасться, словно вынырнув из коллинеарного пространства соседней комнаты?

— Тот же самый?

— Не-е, другой, тот был серьезный, а этот лыбится как дурачок. Может, он правда дурачок?

Танилин честно хотел догадаться о ком речь, но не смог. Интрига нарастала, однако.

Едва Костик ретировался, в его комнате появился Парадов. Он действительно чего-то улыбался и был укутан во все шерстяное: теплые шерстяные трико с молнией, шерстяной свитер, в котором воротник комично напоминал собачий ошейник.

— Привет, зубрила!

— Давно уже с приветом, а с чего такая честь? — Кирилл недоумевал вполне искренне. Алексей находился у него в гостях второй раз в жизни, хотя учатся они вместе с самого первого класса.

— Ну, во-первых, с недавнего времени мы вроде как нечужие люди. Соображаешь, о чем я?

— А… Триумвират +, который скоро захватит власть над миром.

— Напрасно иронизируешь, в нашей организации, в отличие от комсомола или той же КПСС, каждый член может смело назвать себя царем. Соображаешь? Я царь, ты царь, Клетчатый тоже царь, и Литарский царь. Все цари. Скажи, где еще удостоишься такой чести?

— Я не верю в свое чудесное везение… ущипнуть себя, что ли?

Парадов бегло осмотрел небогатое убранство комнаты, подошел к плакату группы «AccepT» и полминуты его разглядывал. Потом прокомментировал:

— Эти тоже на Хэлловин собрались?

— Рок-группа немецкая, у них вся жизнь как праздник, не сомневайся.

Во внешнем мире солнце медленно зашло за тучу, в комнате это отразилось преждевременными сумерками. Алексей бесцеремонно сел на ближайший стул:

— Наверняка сейчас голову ломаешь, зачем я приперся.

Кирилл из вежливости ничего не ответил, взял ручку и крутанул ее по столу. Совершив два оборота по лакированной поверхности, ручка указала своим металлическим чернильным наконечником гостю прямо в сердце. А тот беззаботно продолжал:

— Ты ведь хорошо рисуешь, правда?

— Ну…

— Не прибедняйся, Кикимора тебе постоянно пятерки по художке ставила. Да я и сам твои картины видел. Воочию, представляешь?

— Парадокс, скажи правду, к чему этот разговор?

Алексей наморщился, в результате чего фальшивая улыбка наконец-то спала с его лица.

— Вообще-то, правду я говорю только по великим праздникам, но для тебя, так и быть, сделаю исключение. Короче, деньги нарисовать сможешь?

— Нет, нет и нет.

— Да не гони ты так, ничего криминального. Не настоящие банкноты, а сказочные. Вот представь, что все мы живем в какой-нибудь магической стране Вихряндия, что там может быть за валюта? Фаригейны, к примеру. Нарисуешь купюру с изображением драконов, замков, красиво оформишь… по-моему, этой дурью у нас кто-то года два назад занимался. Играли в карты на вымышленные деньги.

— Тебе-то это зачем, тоже в карты?

Алексей пересел с одного стула на другой, будто иная позиция в пространстве окажется более убедительной для его слов:

— Не тебе, а нам! Для дела! Короче… — он расстегнул молнию на принесенной с собой сумке и, как будто вопрос уже решен, выложил на стол пачку альбомных листов. — Нужно нарисовать несколько купюр в один фаригейн, чтоб замостить ими полный лист. Только гляди — на обратной стороне все должно совпадать, мы их потом ножницами будем резать. Купюры в пять фаригейнов сделаешь покрупнее, а в десять — вообще крупно. Понимаешь?

Кирилл недоуменно посмотрел на пустые альбомные листы, потом засмеялся. Вообще-то, смех — редкое свойство меланхолика, он им не наслаждается а, как щитом, отражает издевательства реальности.

— Парадокс, ты гипнозом, что ли, обладаешь? Любого другого я б послал по неустойчивому адресу, но тебе говорю — согласен. И даже не хочу сейчас знать, что ты задумал: пусть потом это будет для меня сюрпризом. Нарисую я твоих драконов, не переживай…

Алексей просиял лицом — причем, и в буквальном смысле тоже. Солнце выглянуло из-за тучи, шаловливо простирая лучи на все, что лежит по эту сторону окна. Он даже обнял своего сговорчивого одноклассника, сказав:

— Отлично! Ведь мы, многоклеточные, должны держаться вместе! Должны помогать друг другу, правда?

Последний перл просто вышибал сознание, не дав ему выдвинуть ни единого контраргумента.

На этой торжественной ноте Парадов по-джентельменски ушел, а Кирилл еще долго сидел, уткнув взор в пустые, ничего не выражающие листы, и думая: приходил ли он вообще? Танилин, как правило, приветствовал всякое явление, что вносило какое-то разнообразие в его скучную жизнь. К тому же, он давно ничего не рисовал, так почему бы не освежить свои художественные навыки?

Сопровождаемая примерно такими мыслями, была создана первая купюра достоинством в один фаригейн. Ее готический шрифт, похожий на множество заостренных копий, получился особенно удачно. Кирилл не удержался от искушения подписать меленькими буквами текст: «подделка данного казначейского билета карается по закону». На обратной стороне он изобразил заказанного дракона, поджигающего ветряную мельницу. Плетеная вязь по краям банкноты была почти копией арабского письма. Танилин полюбовался собственным творением. Кто знает, в сказочном мире, экспромтом придуманном Парадовым, за эту бумажку возможно бы убили.

Так и скоротал унылый выходной день…

Вечером, перед тем как лечь на покой, он открыл дневник и выдал следующий комплекс мыслей:

«Тройка по трудам! Моя табуретка развалилась прям у Пимыча на глазах. Хотя, с инженерной точки зрения… Да, впрочем, чего я оправдываюсь? Ну, тройка. Ну и что? Через двадцать лет я об этом буду вспоминать как о вздорном событии, если вообще буду вспоминать…

Тоска беспросветная эта учеба. Все мечтают поступить в техникум или институт, создать семью, вырастить детей. А зачем? Для природы все их старания — лишь бесконечный круговорот суеты, как циклические потоки воздуха в каком-нибудь торнадо.

Плохо, плохо, плохо рождаться в мир с депрессионной шизой в голове, как у меня. Жизнь похожа на бессрочное тюремное заключение. И решетки имеются: просто они удачно замаскированы под оконные рамы. Здесь дни бессмысленно капают в пропасть. Одна капля — день прошел… другая капля — еще день прошел… третья… Дни, кстати, уныло похожи друг на друга, как эти капли. Серая рутина. И ни в чем нет радости.

Ловлю себя на мысли, что последнее время смотрю на смерть как на избавление. Да, да — как на окончание моего пожизненного срока. А некоторым смертям можно только позавидовать. Вон, дядя Вова наш просто лег как-то спать и утром не встал. Не пил. Не болел. Ни на что не жаловался. Чудовищно прозвучит: но он, наверное, и сейчас думает, что все еще спит, даже не понимает, что его уже просто нет.

Человек рождается: и каждый год принято отмечать этот день, который метит точки его судьбы. Потом человек умирает — казалось бы все, стоп. Но вот тризна девяти дней, потом законные сорок дней, затем годовщина… Зачем придумывать ему продолжение судьбы после смерти? А церковных святых вообще столетиями поминают: пьют вместе с ними, едят. Вот что я подумал: если вдруг окажется, что существует Страшный Суд, и мне на этом Суде дадут последнее слово, я скажу так:

— Меня родили в этот мир без моего на то согласия. Все претензии к родителям.

Как считаете, прокатит такая отмазка от горящих котлов? Не думаю, что заслуживаю рая. В церковь не хожу, постов не соблюдаю, ближних ненавижу. Да и математиков опасно пускать в рай: они его полностью проанализируют, станут интегрировать, дифференцировать, признают научно ошибочным местом.

А ангелам это надо?

Кстати, я недавно стал членом секты Триумвират +, сам от себя не ожидал, как так вляпался!

Ладно, хуже моей личной тюрьмы всяко не будет.

Тут еще Парадокс втянул меня в сомнительную финансовую авантюру. Думаю, на днях сказочная страна Вихряндия разорится. Их ожидает невиданная инфляция.

Ладно, приму лекарство и спать.

Спать… спать… как много в этом звуке. Жаль, что не вечным сном».

* * *

Когда раздался дверной звонок, Стас нехотя поднялся с кресла, подумав, что это скорей всего надоевшие соседи из-за лампочки в подъезде. Споры, чья очередь вкручивать перегоревшую лампочку, последнее время приобретают характер остросюжетной мелодрамы. А они все горят и горят, по два-три раза в месяц, словно их кто-то подстреливает из электромагнитной пушки. Стас твердо был уверен, что новую лампочку не даст, а все стрелки вежливо переведет на родителей.

Открылась дверь и появилась Даша.

— Ты?.. А я ждал телефонного звонка.

Она была в демисезонном пальто с плетеным рисунком и небрежно откинутым капюшоном. Снежинки еще не успели все растаять, припорошив ее плечи. Мокрые прозрачные кляксы на лице и волосах — тоже их работа.

— Мне спуститься да позвонить?

— Нет-нет-нет! — Стас только сейчас вышел из оцепенения. — Вон тапки, вон вешалка для верхней одежды, проходи.

И он пулей дернул в свою комнату, наспех заправляя постель и пиная все плохо лежащие вещи далеко под кровать. Из коридора донеслось:

— А ты кто? — Никин голос. Странно, казалось, она спит.

— Меня зовут Даша.

— А я Вероника, я в этой семье самая красивая.

— Не сомневаюсь.

— Скажи, а ты женишься на нашем Стасике? Он ничего себе женишок, правда ленивый: никогда за собой не убирает, с мамой огрызается, меня не слушает. Кашу один раз пересолил, есть невозможно! Но в мужья пойдет, я думаю.

Литарский замер от волнения, потом гневно сжал кулаки: кто ее просил вмешиваться?! Дарья выдержала паузу перед ответом — знала, что ее слова прекрасно слышны всем в квартире:

— Нет, не женюсь. Ты меня разубедила. Муж, который не убирает за собой вещи и пересаливает каши, мне не нужен.

— Правильно-правильно! — поддержала Вероника, включая женскую солидарность. — Вот я когда вырасту, выйду замуж за Ивана-царевича, ну… или за Илью-Мурафца.

Вся эта словесная передряга позволила Стасу навести наконец марафет в комнате, даже осталось время причесаться и брызнуть на себя одеколоном. Хотел сказать гостье, чтобы та чувствовала себя как дома, но она и так чувствовала себя как дома. Уверенно зашла, внимательно посмотрев на стены. Первый вопрос оказался неожиданным:

— Вы обои в нашем универмаге покупали?

— А? Не помню, если честно. Мама как-то принесла и сказала: поклей или умри. И еще: ты Нику особо не слушай, несет всякую белиберду.

Литарский не смог скрыть излишнюю взволнованность своего голоса, любые его действия были невпопад: то о стул вдруг споткнется, то карандаш со стола уронит. В ее присутствии он весь терялся, трепетал как на выпускном экзамене, постоянно боялся ляпнуть что-то нескладное. Но еще больше он боялся показаться скучным, поэтому на ходу выдумывал какие-нибудь нелепые шутки или вспоминал чьи-то чужие. Реплики Парадова иногда неплохо спасали ситуацию. Даша села на диван и пригладила волосы:

— Какая у нас развлекательная программа на сегодня? В кино идем? — ее голос звучал куда более уверенно. Она посмотрела на него, прищурив глаза, и совершенно было не понять, что скрывается за этим прищуром. Простое кокетство? Баловство? Или того хуже — слабое зрение?

— До фильма еще больше двух часов… Но сходить обязательно надо! Французская кинокомедия, Пьер Ришард в главной роли. Все кто смотрели, говорят умора. Они там весь фильм за какими-то документами из банка гоняются, а в конце — представляешь? — Пьер Ришард просто ставит свою подпись под документами и объявляет себя директором банка! Во как! Ой… я, наверное, зря концовку рассказал.

— Ничего-ничего, сходим. Тем более, с тебя все финансовые расходы.

— Разумеется, — для Литарского последнее утверждение было очевидно, — мороженое и кафе также включено в программу.

Над кроватью висел плакат, где фотонная ракета летит в пустоте между звезд. Ее движение обеспечивают обыкновенные струи света, только очень мощные, вызванные аннигиляцией. В углу плаката еще изображена спиральная галактика, раскрашенная неестественным зеленоватым оттенком. Даша приблизилась и внимательно посмотрела картинку:

— Так вот, значит, о чем ты мечтаешь… Права была Лена Анвольская, когда про тебя рассказывала.

Стас с какой-то детской наивностью посмотрел на свой любимый рисунок:

— Ты только представь, вот закрой глаза и представь…

Он и не думал, что Даша на самом деле закроет глаза, подошел к ней ближе, затем продолжил грезить наяву:

— Летит огромный космический корабль в черноте космоса. Летит не месяц и не год, а целые десятилетия, даже не исключено — столетия. На его борту уже сменилось несколько поколений. Они не знают, что такое жить на просторах планеты. Землю никто из них не видел, ее они изучают только по фильмам да книгам. Им кажется, что звезды за бортом стоят на месте, но на самом деле они очень-очень медленно движутся, меняя рисунок созвездий. Корабль летит к своей конечной цели — допустим, к Гамме Ориона, откуда ученые зафиксировали сигналы иного разума. Представляешь, вся их жизнь — ожидание этой триумфальной встречи. Многие на корабле вообще не доживут до нее, они здесь, на его борту, родятся и умрут, но умрут с осознанием своей великой миссии… Если б мне предложили оказаться на месте любого из них, я б ни секунды не колебался!

Стас закончил грезить и испытал завораживающее чувство облегчения. Не исключено, подобные чувства приходят верующим после исповеди, когда они обнажают перед священником душу да самые сокровенные помыслы. Он посмотрел на Дашу: она еще стояла с закрытыми глазами, созерцая свой личный космос. У Стаса слегка закружилась голова, он бережно взял ее за плечи и прижал свои губы к ее губам…

Так они простояли неисчислимое количество секунд — среди придуманных звезд и галактик, возносясь духом в эмпирей космической пустоты…

Потом Даша легонько отстранила его, оба открыли глаза и вернулись из межзвездного путешествия в стены обычной квартиры. Настойчивое тиканье круглого будильника окончательно развеяло всякие мечтания.

— Последняя сцена, это что было? — улыбаясь, спросила Дарья. — Контакт с иным миром?

Стас снова потянулся к ней, чтобы обнять, но та аккуратно отстранилась:

— Пока достаточно.

— Достаточно… — Литарский механически повторил это строгое слово и глубоко вздохнул. На миг он почувствовал себя нашкодившим подростком, как-то виновато уставившись на стрелки будильника: похожие на чьи-то тонкие пальцы они ему словно грозили: «ай-яй, с дамами надо быть поосторожней!» Даша тоже заметила чудаковатые часы и быстро сменила тему, заодно развеяв неловкость ситуации:

— Что за будильник такой странный? Не нашего производства — точно.

— Немецкий, отцу на работе подарили, у него недавно юбилей был. На циферблат с двигающимися пальцами поначалу все в семье смотрели как на диковину, сейчас привыкли.

— Красиво нарисовано.

— Он еще звонит мелодично, трелью соловья. Хотя чистая механика, никакой электроники.

Стас нежно взял ее за руку и очередной раз ощутил эти волнующие, даже чуть пьянящие токи от ее кожи. Будто они были двумя разноименными полюсами аккумулятора, и всякий раз, прикасаясь друг к другу, электричество перетекало от одного к другому.

За окном осень сменила гнев на милость и решила подарить небольшую оттепель: прямо последи мокрого снега образовывались лужи, обманчиво окрашенные под весну. Машины иногда буксовали по ним, извергая неестественный рев своих моторов. И это было прекрасно.

* * *

В самом углу так называемого печатного цеха висело маленькое запыленное зеркальце: причем, запыленное настолько, что его, казалось, не протирали еще со времен церковного раскола при патриархе Никоне. Подумав об этом, Алексей посмотрелся в него, но вместо ожидаемого отражения увидел лишь маячащее серое пятно. Впрочем, он быстро нашел оправдание происходящему, сказав:

— Все правильно. Гении, как вампиры, в зеркалах не должны отражаться. — Потом обратился к Марианову: — Запускай агрегат!

Ксерокс загудел да недовольно завибрировал, его единственная рука-шнур с двумя металлическими пальцами оказалась воткнутой в розетку. Танилинские художества поместили под крышку, нажав ту самую волшебную кнопку. Алексей не переставал удивляться, с какой легкостью копия за копией денежные листы выползают из-под щедрого днища ксерокса. Не надо ничего фотографировать, не надо целыми часами возиться с проявителями да закрепителями и кричать на домашних, чтобы те не вздумали открывать дверь в затемненную комнату. Чудеса техники!

— Обратная сторона точно совпадет с лицевой?

Олег Марианов утвердительно кивнул:

— Сделаем с максимальной точностью. — Он был польщен, что вновь пригодился бывшему другу, что они сейчас разговаривают так же непринужденно, как несколько лет назад. А пропасти, выросшей между ними за эти годы, теперь вроде бы и не существовало. Нет, Олег не тешил себя наивными иллюзиями о возвращении закадычной дружбы. Он понимал, что их двоих, когда-то мечтавших вместе поступать в мореходку, лишь на время объединила эта бездушная машина. Понимал, но тем не менее был доволен даже такой малости.

— Ничего, что мы казенную бумагу тратим? — произнес Алексей, заполняя вопросами неловкую пустоту разговора. — Да и краски чего-то стоят.

Марианов ответил философски:

— Станет ли сожалеть океан о потере капли воды?

— М-м-м… во как загнул. Это ты о нашем всемогущем социалистическом государстве?

— О нем горемычном. Мой дядька еще пять лет назад уехал в Италию и загнивает там вполне зажиточно, каких только вещей оттуда не привозил. Матвей Демидыч всякую ахинею про капитализм несет, порой слушать тошно.

Парадов равнодушно промолчал. Он посчитал свое неотесанное топорное мировоззрение слишком грубым инструментом для тонких геополитических дискуссий. Ксерокс тем временем выплюнул последний листок, перестав вибрировать.

— Слушай, а чего тянуть? Давай здесь их и разрежем. Надеюсь, в конторе пара ножниц найдется?

— Пойду украду.

Через два часа банкноты уже были отделены одна от другой и разложены аккуратными стопками: по одному фаригейну, по пять фаригейнов и по десять. Все финансы заняли объемом больше половины школьного дипломата. Купюры более высокого достоинства (к примеру — в тысячу фаригейнов) решили пока не изготовлять, чтобы не тронуться на почве несметного богатства.

— Мы Рокфеллеры! — громогласно изрек Парадов, вдыхая запах свежей краски. — И какой идиот сказал, что деньги не пахнут? Скоро фаригейны станут мировой валютой, потеснят как крепкий рубль, так и шаткий доллар. Запомни мои слова!

— Если только в чьем-то личном бреду, — робко возразил Олег и шмыгнул носом.

— Не спорь со мной, я все равно окажусь прав. Не в этом столетии, так в одном из грядущих.

На следующий день Алексей принес в школу почти полный дипломат фэнтезийных денег, даже некоторые учебники пришлось выложить. Теперь перед ним стояла сложная задача: каким образом преподать эту тему, чтобы она зацепила. Парадов понимал, что, как не напрягай он свое красноречие, на старшеклассников это вряд ли подействует: их головы отравлены излишним умом. А вот со средними классами (с пятого по седьмой включительно) поработать можно: только чтоб учителя не видели. Желательно. Нет, обязательно!

Дождавшись, когда Горыныч закончит судить баскетбольный матч, затянувшийся после уроков, Парадов зашел в актовый зал, полный устало двигающихся баскетболистов. Кто-то пытался с очень далекого расстояния забросить мяч в корзину, чтоб остальные ахнули, но мяч, проявляя настырный характер, постоянно летел мимо. Наверное, магнитные бури отклоняли его траекторию. Поначалу ученики не обратили на вошедшего никакого внимания — мало ли кто в спортзале любит околачиваться…

— Многоклеточные, возрадуйтесь и возвеселитесь, благая весть для вас!

Все дико на него посмотрели, один из ребят постарше показал неприличный знак. Алексей понял, что не с того начал речь:

— Уважаемые пионеры и комсомольцы, прошу внимания! Немного политинформации. Совсем немного.

Слово «политинформация», кажется, тоже прозвучало невпопад, многие недовольно наморщились, но это совсем не смутило оратора:

— Мы знаем, что скоро социализм победит на всей земле. Будет одно правительство. Будет одна страна. И будет одна валюта на всех. Согласны?

— Ты здесь на общественных началах? — спросил Гаврилин из шестого «в», он являлся старостой в своем классе и просто обязан был вникать во все культмассовые дела.

— Ага, на общественных, на общественных… — не мудрствуя лукаво, подтвердил Алексей и продолжил: — Так вот, секретные службы нашей страны решили провести эксперимент: готово ли наше поколение к такому повороту событий? Они выпустили экспериментальную партию ценных облигаций, пока они стоят очень дешево, но потом… впрочем, сейчас сами все увидите.

Парадов открыл дипломат и продемонстрировал молодому поколению новенькие, только что из-под печатного станка, футуристические купюры. Вокруг него уже образовалась толпа любопытных. Олег Марианов стоял рядом на подхвате и кивками головы подтверждал каждое слово своего компаньона. Танилин же решил не участвовать в авантюре, главную часть работы он и так выполнил, а теперь мудро ушел в тень.

— А чего они черно-белые-то все? — спросил тот же Гаврилин.

— Во-первых, краски легко подделать, они у всех есть. Во-вторых, еще раз поясняю: первая партия пока пробная. Покупайте, не стесняйтесь. Цена смехотворная: один фаригейн — пять копеек, пять фаригейнов — соответственно, двадцать пять копеек. А десять — полрубля. Представляете, если эксперимент удастся и вы доживете до счастливого будущего, во сколько вырастут ваши доходы! Не исключено — в сотни раз!

— Парадокс, ты чего несешь? — возмутился Харинко из восьмого, разгильдяй и лодырь мировой величины. — Это называется лохотрон.

— Так, Харинко, ты вообще не комсомолец, проходи мимо.

Ученики принялись ощупывать купюры, нюхать их, сравнивать между собою. Те, кто постарше, улыбаясь покидали актовый зал.

— Красиво нарисовано! — восхитилась Лукошкина из седьмого «б». — Я, пожалуй, куплю парочку — тех, что по двадцать пять копеек. Маме покажу.

Дурной пример оказался заразительным, началась бойкая торговля, как на рынке. Школьники без особого сожаления расставались с карманными деньгами, приготовленными для буфета, к тому же, рисковали они мизерными суммами и прекрасно это понимали. Ну, а вдруг правда? А вдруг правительство вскоре и на самом деле введет валюту для всей земли? Как знать, как знать… Отходя, учащиеся хвастали друг перед другом своим стартовым капиталом, показывая изящных драконов да готические замки с остроконечными башнями.

— Да ладно, я могу точно такую же сделать! — произнес кто-то из младших, рассматривая монументальные художества Танилина. — У меня пятерка по рисованию.

— Ты что! Ты что! — возмутилась его рыжеволосая одноклассница. — Гляди, тут мелким шрифтом написано: подделка казначейского билета карается по закону! В тюрьмы захотел?!

Парадов величайшим усилием воли сдержал серьезную мимику на своем лице, Марианов же не выдержал и отвернулся. Когда дипломат опустел наполовину, сзади послышался знакомый голос теневой королевы:

— Привет, разводилово! Я гляжу, ты ни Бога, ни Политбюро не боишься.

Здесь радость Алексея оказалась неподдельной:

— Саудовская! Я всегда знал, что ты меня любишь! Что жить без меня не можешь! О, если б ты только была меня достойна, мы бы жили одной семьей. Но увы, социальная пропасть между нами…

— Хватит трепаться, дай ту, что по пятьдесят копеек, — Саудовская бесцеремонно протянула полтинник, жуя свою нескончаемую жвачку.

— З-зачем? — вот тут Алексей был искренне удивлен. Даже его изворотливый ум оказался не в состоянии уразуметь парадокс ситуации.

— Память о тебе, дурачке, хочу оставить! В старости внукам буду рассказывать сказки: жил-был в нашей школе дурачок… ну и так далее.

— На, купишь себе золотые сережки, — с этими словами купюра достоинством в десять фаригейнов перешла из рук в руки.

Короче, в течение ближайших трех дней все, что нагудел ксерокс, благополучно ушло в массы. Пролетариат остался доволен. Кто-то даже начал коллекционировать банкноты, перекупая их у других учеников. Так что на «черном рынке» они даже подросли в цене. Благо, ксерокс, по утверждению Марианова, был пока единственным в городе, с крайне ограниченным доступом, поэтому тайна еще какое-то время останется тайной. Гнева учителей Парадов не боялся: в крайнем случае все можно представить как невинную игру в фантики. Да этим и другие, кстати, раньше занимались. Правда, без привлечения достижений научно-технического прогресса. Вон, седьмые и восьмые все перемены в «дуньку» на деньги играют. И ничего. Даже директриса на это сквозь пальцы смотрит.

Успокоив себя подобными гносеологическими рассуждениями, Парадов лишний раз убедился, что рожден в лучшем из всех худших миров.

* * *

Однажды Алексею приснился странный сон: вот идет он по улице в школу, а все люди вокруг ему улыбаются и приветливо кивают головой. Даже неразговорчивый, хмурый, вечно замкнутый в себе сосед Гадырин — и тот улыбнулся. Вот подходит он к школе, почему-то украшенной воздушными шариками, а там директриса Маргарита Павловна уже поджидает его, любезно открывая дверь, и говорит: «Не угодно ли вам, Алексей Геннадьевич, посетить сегодня наши уроки? Впрочем, если вы заняты…» Парадов небрежно отвечает: «Да, у меня есть пара свободных часов», — и заходит внутрь здания. Не успел он раздеться, как их классная руководительница кричит издалека: «Алексей Геннадьевич, вам пятерка по литературе». Тот дивится: «За что? Урока ведь еще не было». — «А я никогда не сомневаюсь в ваших знаниях!» Потом подходит историк Матвей Демидыч и сухо так, по-мужски, сообщает: «Пять в четверти и пять в полугодии». Далее во сне образуется чуть подвыпивший Пимыч с табуреткой в руках: «Вот, Алексей Геннадьевич, сделал за вас вашу работу и оценил ее на пять! Доставайте дневник». Затем, постукивая каблуками, важно шествует мимо Королева Синусов, но почему-то молчит. Парадов возмущается: «Любовь Михайловна, а где ваши пятерки?» Математичка, поправляя очки, отвечает: «Как, Алексей Геннадьевич, вы не знали? С этого дня можете самостоятельно брать дневник и выставлять себе столько пятерок, сколько вам угодно». Парадов довольный идет по коридору, а с потолка вдруг начинает сыпаться дождь из денег: купюры в сто, двести, тысячу фаригейнов! Аж дух захватывает!

Кошмар закончился, и Геннадьевич проснулся… Оказывается, это даже не была ночь, а лишь вечер — он задремал в мягком кресле за уроками. Зевнул. Мотнул головой. Потом резко вскочил, вспомнив о самом важном: сегодня же пятница! Заседание Совета! Нет, такое событие пропустить он никак не мог.

Сегодня Триумвират, переименованный в Триумвират +, впервые за историю собрался в составе четырех человек. Танилин робко зашел в квартиру к Клетчатому, постоянно оглядываясь на необычно богатую обстановку и не совсем понимая, как себя вести.

— Просто расслабься! — Клетко хлопнул его по плечу, — ты теперь член семьи, — повторил он фразу из какого-то мафиозного фильма.

Антураж, в котором заседал Совет, оставался неизменным: загадочный полумрак, горящая свеча, стол, накрытый дорогой скатертью, и колода карт, через которую судьба небрежно изрекает свою волю. Танилин раз десять задал себе вопрос: и чего ради он согласился? чего он сюда вообще приперся? Кот Дармоед пытался тереться головой о его штанину, но тот настойчиво отодвинул глупое животное в сторону.

— Садимся, господа!

Карты тасовали долго, передавая из рук в руки: наверное думали, что чем больше они окажутся перемешаны, тем вероятней, что всем четверым неожиданно повезет, а пиковый туз вообще возьмет да исчезнет из колоды.

— Что вы там за финансовую аферу замутили? — спросил Клетчатый, обращаясь к Парадову.

— Да-да, — подтвердил Литарский, — так замутили, что сейчас размутить никто не может. Вон, даже моя Вероника сегодня бумажку какую-то с драконами принесла и решила у меня купить на нее конфет.

Танилин, качая головой, равнодушно промолчал, а Алексей лишь небрежно махнул рукой:

— Да так… учим шпану экономической грамотности, чтоб дебилами не выросли. Раздавайте карты, сколько можно мусолить эту колоду!

На сей раз пиковый туз выпал хозяину подпольного заведения Клетчатому, тот угрюмо на него посмотрел и по-своему прокомментировал ситуацию:

— Это потому, что я мусор с утра не вынес. Карма.

Парадов весь просиял, даже сжал кулаки от прилива позитивных чувств. В его зрачках весело заискрилось пламя свечи:

— Не зря мне только что сон счастливый приснился!

Когда же, вскрывая очередную карту, он увидел туз червей, то уже не усидел на месте и подпрыгнул со стула:

— Надо обязательно запомнить эту дату! Теперь буду знать, по каким числам лотерейные билеты покупать!

Ему поднесли пустой конверт и листок с ручкой. Воодушевленный таким поворотом, он принялся крупным почерком писать задание, искоса поглядывая на задумчивых компаньонов. Клетчатый потом несколько дней носил этот конверт в своем кармане, как бомбу замедленного действия. Хотел даже вскрыть и заранее подсмотреть коварные замыслы Парадова. Но им же придуманные правила нарушать не стал.

А Стас, вернувшись домой, решил навести порядок в тумбочках, перебирая старые вещи с места на место. Этим периодически приходилось заниматься, чтобы избавиться от накопившегося хлама. Отец смотрел по телевизору «Международную панораму», Вероника гладила платья для своих нерях-кукол, мать колдовала на кухне. Тут Стас наткнулся на несколько листков машинописного текста.

Воспоминания… воспоминания… воспоминания…

Даже горько вздохнул. Это было еще год назад, он сочинил научно-фантастический рассказ и отослал его в редакцию любимого журнала «Юный техник». В то время он еще грезил какими-то литераторскими надеждами, теперь же снисходительно посмотрел на бегущие пунктиром серые строчки и подумал: «Перечитать, что ли? А зачем? Что теперь это изменит?» Был порыв даже смять свое неудачное творчество бумажным комком да выкинуть в ведро. Кроме него самого и далекого московского редактора, данный печатный манускрипт как-то раз просматривал его отец. Пожал плечами и вернул, ничего не сказав. Значит, не понравилось.

«Уважаемая редакция «Юного техника»! Меня зовут Станислав Литарский, я уже очень долго читаю ваш журнал, особенно все, что про космос. Вот, сочинил рассказ. Как знать, может, он вам подойдет.

ОЦЕПЕНЕНИЕ ЗВЕЗДжанр: научная фантастика.

Эта галактика была странной галактикой. Цивилизации здесь не летали в космос, даже к своим ближайшим планетам. Потому что до сложных технологий полетов еще никто не додумался. Но тем не менее, цивилизации общались друг с другом. Вы спросите, как? Вы очень удивитесь, узнав ответ. С помощью поезда! Да, ученые с планеты Хиона (это в местном созвездии Кентавра) придумали проложить рельсы прямо по космосу, от одной звезды до другой. Этой работой занимались многие тысячи лет, поколения рождались и умирали, но космическая железная дорога была построена!

Пути, по которым должны были пойти поезда, опоясывали всю галактику. А в центре галактики построили Центральный Вокзал, который висел прямо в космосе и поддерживал свою устойчивость с помощью примитивных ракетных двигателей. И поезда стали путешествовать от одной цивилизации к другой. Пассажиров, честно заплативших за билеты, одевали в скафандры, давали тюбики с едой и отправляли в путь. Они еще могли общаться между собой по радиосвязи…»

Дальше Стас уже бегло проглядывал строки, улавливая лишь суть. Если коротко, то однажды на железной дороге произошла авария, и ее долго устраняли всем миром. Потом по цивилизациям прошел тревожный слух, что часть пути внезапно исчезла. Куда-то подевался и целый состав с пассажирами. Оказалось, что их пожрала невидимая черная дыра. Последние строчки, подытоживающие всю задуманную фабулу, он снова читал внимательно:

«Этот поезд попал в так называемую Ловушку Кольца, ее изобрели злые крахтеры с планеты Туамах. Железная дорога, огибая несколько необитаемых созвездий, была замкнута сама на себя. Пассажиры, а их было несколько сотен, думали, что движутся куда-то по прямой, но на самом деле они обречены были совершать оборот за оборотом по Ловушке Кольца. Вскоре в поезде уже все умерли. Это было страшно. Мертвый состав с мертвыми обитателями, безжизненно глядящими из иллюминаторов-окон, наводил трепетный ужас на всех, кто случайно его увидит.

Как знать, может, он и до сих пор ездит по черноте космоса, скрипя нигде не закрепленными рельсами? Его пассажиры уже стали призраками.

Кому-то покажется, что я все выдумываю. И что во вселенной такие события невозможны. Но недавно наши советские ученые открыли галактику в туманности Волосы Вероники по описанию сильно похожую на ту, о которой здесь рассказывается. С центра галактики даже зафиксировали странные сигналы, напоминающие гудки паровозов.

Как знать, ведь нам остаются только догадки и гипотезы…»

Все. Финальная фраза. Он бережно свернул листки, положив их в самое укромное место. Потом, почесав макушку, произнес вслух:

— И чего им не подошло? Нормальный рассказ… — но, повзрослев на целый год и став более суровым критиком, он все же рассудительно добавил: — От детских фраз только местами надо избавиться.

С горькими сентиментальными воздыханиями Стас принялся вспоминать, как он каждый месяц, получая по почте очередной номер журнала «Юный техник», с трепетом в сердце открывал его страницы на том месте, где публикуют фантастику, и смотрел — нет ли крупной надписи «ОЦЕПЕНЕНИЕ ЗВЕЗД»? Не стоит ли в имени автора Станислав Литарский? Какую картинку придумали для его фантазий художники? Но увы. Публиковали всех в мире, только не его. А через полгода пришло письмо от литературного критика, некого Вистафьева А.А., где он в мягкой наставительной форме говорит, что, к сожалению, рассказ не может быть напечатан из-за его сырости и не доведенности до ума. К тому же, отсылку к липовым открытиям советских ученых он счел некорректной. В конце пожелал удачи и поставил жирную точку.

Для Стаса этот день оказался днем великой катастрофы и крушения так долго лелеемых надежд.

Э-эх… давно это было: целый световой год назад!

Сейчас Литарский сидел на кровати и задумчиво смотрел на свой немецкий двупалый будильник с медленно шевелящимися стрелками-пальцами. Без десяти двенадцать. Ночь за окном потушила суету города, оставив лишь несколько огней, чтобы самой не заблудиться в навеянном ею мраке. Где-то далеко, с другой улицы, молитвенно лаяла чья-то собака, наверное, прося у своих собачьих богов вернуть на небо хотя бы луну. Нависшее высоко над зданиями облако зимы опять бомбардировало снежными хлопьями последние оплоты осени. Сплав зимы и ночи казался непробиваемой стеной, враждебно окружившей сонный город.

* * *

— Шестьдесят четыре рубля восемьдесят копеек! Мы богаты! — Алексей взял со стола охапку денег, в которой помимо звенящей мелочи встречались мятые рублевки, и победоносно вознес ее над головами собравшихся. Медяки громко посыпались сквозь его пальцы. И пожалуй, звук падающих на деревянную поверхность стола монет являлся сейчас самым приятным для слуха. — Не думал раньше, что простые бумажки так легко могут превратиться в настоящие деньги.

Рядом сидел довольный Марианов, улыбался во всю широту своего лица, затем взял пять копеек и метким щелчком крутанул монету вокруг своей оси. Та завращалась некой призрачной сферой, потом потеряла равновесие и плашмя упала на поверхность, восторженно зазвенев при этом. Олег прижал ее пальцем и произнес:

— Мы богаты, наши клиенты счастливы, каждый получил свое. Главное — нет проигравших.

Танилин, третий член финансовой компании, изначально скептически смотрел на всю эту махинацию. Он сидел, задумчиво поглаживая подбородок, и по большей части отстраненно глядел на придуманный ветром снежный пейзаж за окном. Впрочем, в его личной жизни появилась одна проблема: он все больше нуждался в волшебном напитке, чувствуя возрастающую к нему тягу. И причина этому очевидна — волшебство, других даже искать не надо. Когда он долго не употреблял прозрачную жидкость из граненой стопки, беспокойство на душе возрастало многократно, а на ее приобретение нужны были деньги, деньги, деньги… Незаметно воровать у родителей так долго не получится, а личные сбережения, оставшиеся после летней практики, кончились еще две недели назад. Поэтому…

— Может, стоить нарисовать купюру достоинством в сто фаригейнов? Огромную такую. Я постараюсь.

Парадов, ни секунды не размышляя, отрицательно покачал головой:

— Нет, пять рублей сразу нам даже самый сумасшедший в этом городе не заплатит.

— Скинем цену…

— Удивляюсь, что это мне говорит именно математик, — Алексей недоверчиво посмотрел на компаньона. — Если мы для новой банкноты скинем цену, то все остальные автоматически обесценятся, их просто не будет стимула покупать. Все должно быть пропорционально.

— Ну да, я ошибся, — нехотя признался Кирилл.

— Это симулятор мозгов в твоей голове дал очередной сбой, не переживай — такое бывает.

Танилин вяло махнул рукой: Парадова все равно не переспоришь. А тот продолжал говорить, делая в воздухе пассы руками, как некий религиозный проповедник:

— Ты бы лучше помогал нам со сбытом бумаги. Один раз проявить художественный талант, а потом все остальное время отсиживаться дома не получится. Если претендуешь на равноценную долю, конечно.

Олег, о чем-то вспомнив, подал свой голос:

— Есть идея в седьмую школу сходить, там бестолочь на бестолочи учатся.

— Ну вот, это уже деловой разговор…

Шестьдесят четыре рубля восемьдесят копеек честно поделили на троих, набив карманы и даже пожав на прощанье друг другу руки, как это делают криминальные дилеры в зарубежных фильмах. Все трое прекрасно понимали: долго эта афера продолжаться не может, но вслух свой пессимизм никто не высказывал, надеясь хотя бы на благополучный финал. Каждый, кроме Кирилла, мечтал купить какую-нибудь ценную вещь и уже мысленно подсчитывал, сколько фаригейнов придется сбыть в неразумные массы для осуществления своей светлой мечты…

На следующий день в школе произошло событие, о котором потом даже написали в местной газете. Ранним утром, когда все шли на занятия, ученик десятого класса Максим Клетко каким-то образом забрался на самую крышу трехэтажного здания и, размахивая флагом государства Куба, выкрикивал на всю округу популярные в стране лозунги:

— Свободу острову свободы! Я требую!

Флаг гордо развевался на ветру, а внизу уже собралась приличная толпа зрителей, в том числе и учителя. В принципе, лозунг политически грамотен — здесь не подкопаешься. Культмассовой активности Клетчатый никогда раньше не проявлял — об этом тоже прекрасно знали. А вот зачем нужно было карабкаться на крышу — здесь все, кроме тайных членов Триумвирата, терялись в догадках. Директриса, минуту наблюдавшая за политическим шабашем, поежилась, потеплее укуталась в пальто и сказала:

— Может, у этого тоже Хэлловин в голове? — а потом громче добавила: — Клетко! Слезай немедленно, и тебе ничего не будет!

Парадов, теневой режиссер спектакля, просто ликовал от счастья, наблюдая эту сцену. Зайдя уже внутрь теплого здания, он стал свидетелем еще одного отрадного события: двое первоклашек стояли рядом с раздевалкой и торговались жвачкой.

— Пять пластинок за один фаригейн, нормальная цена, чего ты? Вчера за столько же взял! — реплика первого.

— Не гони, десять пластинок и фаригейн твой, я знаю цену, — реплика второго.

Алексей озадаченно покачал головой: надо же, копейками уже не расплачиваются! Сегодня явно удачное утро, вот если бы еще не нудная литература…

После звонка на урок класс в течение пяти минут был предоставлен в собственное распоряжение, Инесса Павловна чего-то опаздывала, и этот факт вызвал пару язвительных фраз, одна из которых принадлежала Парадову:

— Кажется, она на всех нас обиделась. Боцман, все из-за твоей двойки!

Бомцаев печально пожал плечами, как будто и впрямь считал себя виноватым.

— Наш Боцман за всю жизнь кроме Букваря так, наверное, ничего больше не прочитал, — ляпнул мысль Ватрушев, зевая между словами.

— А больше ничего и не надо, — сказал Алексей, — во всех остальных книгах те же самые буквы написаны. Ты не знал, что ли?

Неволин сидел молча, тарабаня пальцами по крышке парты, точно сочиняя не осязаемую ухом мелодию. Анвольская накручивала на карандаш кончик своих волос, потом раскручивала их, чтобы снова накрутить. И это бессмысленное действо она повторила раз пятнадцать. Хрумичева, сидевшая у окна, семафорила руками что-то кому-то на улице, но тот, бестолковый, совсем не понимал ее посланий. В конце она покрутила пальцем у виска и разочарованно отвернулась.

Наконец зашла Инесса Павловна, держа стопку тетрадей.

— Так, класс, извините за опоздание, вчера допоздна изучала ваши нетленные творения, — стопка грохнулась на учительский стол. — Крайне недовольна результатами, должна сказать.

Литераторша уже больше недели ходила в новом розовом костюме из какой-то плотной узорчатой ткани. Хитроумно повязанный вокруг шеи платок гордо выпирал вперед, создавая иллюзию элегантного дамского галстука. Уши, как всегда, украшали дорогие свисающие кулоны. Она строго оглядела аудиторию и продолжила разнос:

— Вы по какому произведению вообще сочинения писали? — ее пронзительный взгляд скользнул по последним партам. — Нет, класс, вы объясните мне, как можно смотреть в одну книгу и видеть совершенно разные фиги? Половина из вас вообще не поняла замыслов Достоевского! Неволин!

— А.

— Чего ты понаписал? — она открыла его тетрадь и громко процитировала: — «а хобби у чиновников были самые разные, они играли в рулетку при свете электрических ламп…» Мало того, что ты не знаешь, когда в Россию пришло электричество, так еще и неологизм «хобби» использован не к месту.

Неволин пожал плечами: в его глазах огрехи показались столь незначительны, что он внутренне возмутился — в остальном ведь все гениально изложено! Литераторша пролистала несколько тетрадей и выбрала самую замызганную из них, брезгливо открыв ее посередине:

— Ватрушев! Что за фраза такая: «Раскольников обломился»? Объясни!

— Инесса Павловна, ну я честно пытался подобрать синоним, ни один не подходит!

Литераторша на миг замолчала, призадумавшись: а и правда, какой синоним? Разочаровался? — слишком мягко звучит. Отчаялся? — не совсем вписывается в контекст.

— Надо было как-нибудь по-другому предложение построить. За девять лет учебы ума пора уже набраться… кстати, а где Танилин?

Все обернулись и только сейчас заметили его отсутствие. Его сосед по парте Хворостов лишь недоумевающе развел руками, потом высказал самое очевидное:

— Может, заболел?

В каком-то смысле он оказался прав, Кирилл заявился лишь в начале второго урока к своей любимой математике. Он без стука открыл дверь и, устало пошатываясь, медленно доплелся до задней парты, с легким грохотом приземлившись на стул и уткнув голову в импровизированную подушку из рук. Любовь Михайловна лишь сумрачно повела глазами, но ничего не сказала. А классу показалось, что человек просто не выспался — с кем не бывает? И первую минуту ни у кого и мысли не возникло, что Танилин заявился в школу в мясо пьяный. Он что-то пробурчал себе под нос. Лишь когда Хворостов учуял разящий запах спиртного, сделал круглые от удивления глаза. Тем не менее, не сдал товарища.

Теоретически, все могло пройти тихо-мирно, если б ситуацию не усугубил сам виновник трагедии. Он приподнял свое раскрасневшее и непривычно оплывшее лицо, громко сказав:

— Ну, чо-чо? — потом снова уткнулся в парту, пока строгий голос математички не вернул его в реальность.

— Танилин! Что с тобой?!

Кирилл посмотрел на нее мутным взором, икнул и заплетающимся языком заговорил:

— Да ладно, чо? Не важно, трезвый я или пьяный! Я решу любую задачу! Любой сложности! — пошатываясь, он встал из-за парты, громыхая стулом. — Вот задайте мне уравнение третьей степени… Щас я вам! Щас! Я докажу…

— Танилин, ты с ума сошел!! — испугалась математичка.

Анвольская зажала рот ладонью, чтобы не закричать от восторга. Парадов и Литарский шокировано переглянулись, язык у обоих онемел для каких-либо комментариев. Любовь Михайловна подбежала к нему, ее голос стал крайне озабоченным:

— Кирилл, срочно иди домой проспись!

— Да я соображаю лучше любого трез… вого!

— Иди, если Кобаева тебя таким увидит, это катастрофа!

— А чо мне эта Кобра сделает! У-ух я ее…

Тем не менее Танилин, сохраняя остатки рассудительности, решил все же покинуть аудиторию. Шатаясь от парты к парте, он проковылял до двери. Там остановился и оглянулся на остальных нахальным взглядом:

— Диф-ф-ференциалы в частных производных хоть кто-нибудь из вас… хоть кто-нибудь…

— Иди уже!!

* * *

Следующая пятница преподнесла неожиданный сюрприз. Заседание Триумвирата + проходило, как обычно, в квартире Клетчатого. Танилин в целом неплохо вписался в их компанию, а его пожизненная хандра серым мазком вносила легкое разнообразие в общий орнамент ситуации. Члены Триумвирата иногда стали разговаривать на темы, о которых раньше даже не задумывались: о смертности души, о поганости человечьей жизни и о величайшей бессмысленности всего вокруг. Литарский все никак не мог отойти от последних событий на математике:

— Ну ты учудил, так учудил! До сих пор вся школа гудит, ты там сейчас вроде национального героя. Вот только одного не пойму: как можно явиться бухим на занятия и при этом умудриться не схлопотать даже двойки по поведению! Ты заговоренный, что ли?

Кирилл махнул рукой и искривил свое постническое лицо в неком подобии улыбки, его чуть пухловатые пальцы время от времени трепали собственные волосы, вечно нерасчесанные и торчащие с головы как инородные образования.

— У меня другая проблема: как со всем этим завязать?

Клетчатый, нежно перебирая колоду, заметил мимоходом:

— Если ты о зарождающемся юном алкоголизме, то он лечится, не переживай. Мой дядька еще лет пять назад не просыхал, потом вшил под кожу чудо-ампулу, и перед ним открылись две широкие дороги: либо трезвым на этом свете, либо пьяным на том. С тех пор капли в рот не берет, работает лучше всех, и жизнь прекрасна!

Танилин поглядел на него недоуменно, да еще такой мятой физиономией, будто он только что переел кислых лимонов:

— Вот скажи: человек, находясь в здравом уме, может ляпнуть такую глупость: «жизнь прекрасна»?

Клетчатый почему-то расхохотался, прищелкнув пальцами:

— С тобой не соскучишься!

Одиноко горящая свеча, как неизменный атрибут их посиделок, робко пыталась рассеять мрак комнаты, отражаясь в оконной раме двойным, словно пьяным, отражением. Электрический свет во время заседания Триумвирата зажигать было категорически запрещено его неписанными канонами. Когда карты уже начали летать по воздуху и приземляться на стол именно туда, куда указывал им перст судьбы, раздался неожиданный звонок в дверь. Потом доносилась никому не интересная возня в коридоре, после чего мать Клетчатого громко сказала:

— Максим, это к тебе!

Тот удивился, посмотрев на часы: вроде никого не ждал.

— Ладно, я мигом.

Его удивление возросло троекратно, когда на пороге он увидел Артема Миревича. Тот был в серой невзрачной кепке, изломанной тенью скрывающей половину лица, и в таком же сером осеннем пальто. Все серое, даже занесенное на порог настроение. Недоумение хозяина было вызвано прежде всего неожиданностью: дело в том, что они с Артемом не то, что никогда не являлись друзьями, а за всю жизнь, пожалуй, разговаривали лишь пару раз — случайно в какой-то компании.

— Можно к тебе?

Клетко почесал за ухом, хотя там в данный момент совершенно не чесалось:

— Ну проходи.

Миревич как-то уж слишком бесцеремонно снял обувь и прямым ходом направился в комнату заседания Совета, словно бывал здесь неоднократно, затем вяло поднял руку, приветствуя всех традиционным жестом. Наступила интригующая тишина, Клетчатый пришел следом, виновато пожимая плечами: не прогонять же его теперь? Нужно сказать больше: Миревич не был другом никому из присутствующих, в классе он вел довольно замкнутый образ жизни и нередко прогуливал уроки. Но Алексей почему-то вдруг обрадовался, воссияв лицом:

— Карабас! Ты ли это?! — даже хлопнул в ладоши. — Никак заблудился? Забыл дорогу в свой кукольный театр? Ух, и намело наверное на улице!

Ритуальная свеча, казалась, замерцала ярче и затрепыхала психологически неустойчивым пламенем. Артем снял промокшую кепку:

— Да нет, парни, я специально пришел, хочу вступить в вашу организацию.

Сильно сказано. Даже Парадов поначалу не знал как отреагировать, потом, обращаясь к сидящему у него на коленях коту Дармоеду, спросил:

— Как, босс, ты разрешаешь нам принять в мусонскую ложу нового члена? — и наклонился к его усатой морде, якобы внимая мудрости. Далее громко продолжил: — Слушай, что сказал босс! За вход в тайное общество взнос пять рублей!

А дальше произошла еще одна неожиданность. Миревич совершенно спокойно достал из внутреннего кармана мятую пятирублевку и положил ее на стол. Тут в диалог вступил хозяин квартиры:

— Убери, нет у нас никакого денежного взноса. И вообще, ты сегодня мой гость, никого из них не слушай. — Затем он с легким недоумением обратился к остальным: — В чем дело? Вы же сами хотели, чтобы нас стало больше! И игра интересней будет.

— К тому же, вероятность проигрыша уменьшается, — добавил математический аргумент Танилин.

Даже босс мурлыканьем подтвердил высказанные мысли. Очередную ноту сомнения внес Литарский:

— Но ведь колода из тридцати шести карт на пять не делится.

Клетчатый не долго задумывался над ответом:

— Среди нас великий математик, если не забыли, да еще по случаю трезвый! Он что хочешь на что хочешь разделит, — и направился в кухню за лишней табуреткой.

За столом пришлось немного потесниться, а колоду снова перетасовать. Когда пять коротеньких стопочек были аккуратно разложены, все подозрительно посмотрели друг другу в глаза, потом начали вскрываться. Уже на первом круге у Миревича оказался туз червей, и тот впервые за все время улыбнулся, а нарисованное на карте сердечко, казалось, екнуло от неожиданности. Парадов не мог оставить это без пояснительных комментариев:

— Карабас, тебе везет! Наверняка твои кукольные боги чего-то наколдовали, признавайся.

Стас совершенно не верил в богов, даже в игрушечных:

— По мнению астрологов, нами звезды управляют, а не слепой случай. — И как только он это сказал, сразу собственной же рукой вытащил пиковый туз, черной каплей свисающий из какой-то инфернальной бездны.

Парадов радостно потер руки:

— И я, и я, и я того же мнения! — подтвердил он высказанную мысль цитатой из известного советского мультика.

В душе Литарского чувства не колыхнулись ни на долю ампера: в первый раз, что ли? Он даже подыграл остальным:

— Я счастлив, господа! А вы, неудачники, остались сегодня ни с чем.

Миревич молча написал задание, протянул конверт Стасу, а потом долго смотрел на горящую свечу, в которой медленно тлела слепленная из воска душа…

Несколько дальнейших дней происходило то, что ничего особенного не происходило. Вместе с опавшими листьями ежедневно падали листки календарей. После ноябрьских праздников всякие надежды на возвращение оттепели исчезли до далекой весны. Снег уже лежал всюду, укутывая землю в своеобразное белое полотно, местами порванное пятнами грязи. Серые пятиэтажки, как в той пословице, зимой и летом выглядели одним цветом. Появлялись снеговые шапки на козырьках подъездов, внося в дизайн унылых зданий больше художественного стиля, чем все прямоугольные замыслы их архитекторов. К весне на крышах опять вырастут ледяные бомбы, чем-то похожие на простые сосульки. И тогда крыши станут выглядеть как верхние челюсти неких мифических чудовищ. Но это все потом… когда планета Земля совершит минимум пол-оборота по своей орбите, а Солнце перестанет быть таким равнодушно холодным да вновь забурлит веселыми термоядерными реакциями.

Сейчас же Стас и Даша, взявшись за руки, медленно брели по аллее, разглядывая сквозь тучи голубые трещины неба. Маленькие сосенки, посаженные когда-то пионерами-энтузиастами, ровными шеренгами стояли по обе стороны аллеи. Их зеленые иголки воинственно торчали, как вызов всевластной зиме, даже не думая окрашиваться цветами холода. Хвойные деревья всегда в суровые месяцы казались живыми памятниками лета. Кое-где их ветви нагнулись под тяжестью снеговых шапок, но лишь до тех пор, пока помощники-ветра не сдуют хрупкие осколки стужи с их иголок. И тогда ветви вновь гордо распрямятся, показывая зиме свой несломленный дух.

— Ты на кого после школы поступать будешь? — спросила Дарья, она нырнула в теплый капюшон, откуда лишь изредка выглядывала, чтобы задать очередной вопрос.

— Не знаю, — Стас слепил снежок, запустив его в ствол ближайшего дерева. — Вообще-то, хочу астрономом стать, раз уж космонавтом не судьба. Но родители против.

— Всю оставшуюся жизнь глядеть на звезды? О-очень глобальная перспектива, — в ее голосе сквозил сарказм.

— Ты так говоришь, как будто астрономы только и делают, что лежат на диванах, лениво разглядывая небо. Они его изучают: светимость звезд, их рождение, смерть, взрывы сверхновых. Да хотя бы в нашей Солнечной системе для них работы непочатый край: составить подробную карту планет, исследовать их климат, ну а если где обнаружат жидкую воду — там и до открытия жизни недалеко. Уверен: тот, кто обнаружит даже самые примитивные организмы, сразу удостоится нобелевки!

— Через телескоп? — усомнилась Даша.

— Телескоп лишь первый шаг, не исключено — самый ответственный. Потом идет запуск автоматической станции, взятие проб грунта, далее обратный путь к Земле… короче, в этой последовательности нобелевская премия значится последним пунктом.

Немного помолчали, слушая хрустящий снег: как будто снизу кто-то его постоянно жевал.

— А космонавтом отчего ж не судьба? Сначала в летное, потом…

Стас угрюмо почесал лоб, повернувшись к ней лицом. Она лукава на него смотрела, спрятав голову в капюшон, как в скафандр с открытым забралом. Ее глаза поблескивали игривыми огоньками. Стас нехотя выдавил из себя:

— Не знаю, как сказать… а, ладно, с тобой буду честным. Короче, с некоторых пор я вдруг понял, что боюсь высоты.

После этих слов он попытался исчезнуть, стыдливо натянув шапку на глаза. В таких слабостях обычно не признаются противоположному полу, ведь после подобных откровений мужчины становятся как бы чуть менее мужественны. Хотя наверняка у каждого присутствуют свои фобии: кто-то темноты до сих пор боится, кто-то черной кошки, перебежавшей дорогу, есть среди парней и такие, кто испытывает панический страх перед бегающими тараканами. Но в присутствии девчонок они обычно все герои. Даша лишь пожала плечами:

— Главная твоя проблема, что ты девушек боишься.

— Ч-чего?

— За все время, которое мы знакомы, лишь один раз меня по-настоящему поцеловал.

Стас, пристыженный сильнее чем раньше, даже немножко покраснел:

— Ну вот еще! В этой области я д-довольно смел! Ты меня просто не знаешь!

— Тогда докажи, поцелуй прямо сейчас.

— Как? Люди ведь вокруг смотрят!

— О-о-о… Дон Кихоту нужно удобное время для подвигов, а еще удобный щит и удобный позолоченный шлем по размеру. Иначе никаких подвигов не будет.

Стас сам дивился своей робости, иногда излишняя застенчивость его просто бесила, как бы ни противоречивы были эти два чувства. Он остановился, сдернул капюшон с ее головы и быстро чмокнул в щеку:

— Довольна?

Она лишь сострадательно вздохнула:

— На тройку с минусом, Ромео, — и вновь надела капюшон, скрывающий ее истинные коварные помыслы.

Солнце застряло в щели между двумя тучами: наверное, поэтому вечер так долго не наступал. Потом оно желтой каплей все же медленно скатилось к далекому горизонту: туда, где находился отрезанный край земли, где все реки грохочущим водопадом исчезали в бездне космоса. Ну, скорее всего…

Вернувшись домой, Литарский еще около часа сумрачно размышлял: неужели его робость к другому полу так заметна со стороны? Ужас! Впрочем, как ни крути, оно недалеко от истины: многие его одногодки уже по нескольку раз заводили романы да расходились. Саудовская, вон, учится на класс младше, а уже пять парней поменяла. Парадокс вроде над ней постоянно подкалывается, но похоже, сам в ее сторону неровно дышит.

Тут произошла еще одна локальная катастрофа — время остановилось. Нет, с самим временем, конечно, все в порядке: встал казалось бы безотказный немецкий будильник. Стас его настойчиво тряс, переворачивал вверх ногами, стучал по корпусу — что в лоб, что по лбу. Сломалась заграничная техника, так что пришлось лезть за отверткой да разбирать его на запчасти, выворачивая наружу блестящие металлические кишки.

Потом прозвучал неуместный на данный момент звонок в дверь, открывать пошла Вероника.

— Дома твой надсмотрщик? — прозвучал голос всуе упомянутого Парадова.

— Стасик, это к тебе! — крикнула Ника и скрылась у себя в детской.

— Стасик… — с идиотской улыбкой на лице спародировал ее Алексей, когда открывал дверь комнаты. — А чего сам дорогих гостей не встречаешь?

— Вот, ремонтирую буржуйский подарок.

Алексей подошел ближе, покачивая вспотевшей головой:

— Ты же говорил, они вечные.

— Ошибался, значит. Намудрят эти капиталисты проклятые, чтобы пролетарский рабочий потом себе голову ломал. — Стас аккуратно прижал пальцами все детали, с ювелирной точностью подогнанные друг к другу. — Все! Наступает момент истины, осталось последнюю шестеренку вставить… только вот какой стороной — она вроде и так, и так подходит.

С легким щелчком шестеренка была успешно вставлена, а Литарский принялся тщательно привинчивать крышку.

— Дай-ка мне, у меня рука легкая, — Алексей взял будильник и завел пружину на несколько оборотов. Внутри пошло умилительное тиканье, секундная стрелка двинулась по разным секторам циферблата, а две другие стрелки чуть заметно дернулись. — Победа! Завтра школу не проспишь. А я вот шел мимо, думаю — дай загляну на огонек. Кстати, что скажешь насчет Карабаса? Он тебе странным не показался?

Стас перевел дух, когда увидел свои любимые часы снова в боевом строю, сел в кресло и смачно потянулся, зевнув при этом:

— Он и был всегда странным, не замечал? Детинушке уже пятнадцать, скоро паспорт получать, а он все в куклы играет.

Парадов приземлился в другое кресло с изрядно продавленным днищем, уютно в нем устроился, как в гнезде, да огляделся по сторонам. Плакат с фотонной ракетой, годами летящей по нарисованному космосу, висел чуточку криво. Неужели хозяин этого не замечает? Или, по его мнению, весь космос реально наклонен к земле?

— Не просто играет, ему там копейка капает… скажешь, плохая подработка?

— Уж лучше на стройку, чем так унижаться.

— Приколись, сегодня спрашиваю Саудовскую: Саудовская, почему когда самолеты по небу летают, крыльями не машут? Знаешь, что ответила?

— Ну-ну?

— Сказала: по той же причине, что и ты, когда думаешь, не шевелишь своими извилинами. Во завернула, да? — Алексей мечтательно закатил глаза, сомкнув руки на затылке. — Взять после школы жениться на ней, что ли? Годика два поживем вместе да разбежимся, какая проблема?

— Она тебе весь мозг съест, и бросит тебя прежде, чем в твою голову придет та же самая мысль.

— Согласен.

Вечер уже настойчиво стучался в окно невидимыми руками, сотканными из ветров, а приближающаяся ночь черным рыхлым телом легла на окраины города, вальяжно там развалилась, сверкая далекими электрическими огнями. Еще один день вот-вот окажется в прошлом, поглощенный циклоном времени. Его уже ни при каких обстоятельствах будет не вернуть и не пережить заново. Если что-то хочешь изменить, тогда надо менять прямо сейчас…

* * *

— Приготовься, я познакомлю тебя с одним чудаковатым человеком, но ты не переживай, он свихнулся на почве самого благородного занятия.

Стас с Дашей стояли возле кукольного театра, разглядывая приторно размалеванные афиши. На одной из них был изображен Буратино, гордо показывающий всем золотой ключик. За ним находилась веселая Мальвина, которая улыбкой до ушей олицетворяла всю существующую на свете радость, а также унылый Пьеро, как антипод, воплощающий собой всю сущую печаль. Рядом прыгал в сторону другой афиши каракулевый Артемон, почему-то нарисованный с высунутым из пасти длинным языком. Пространство возле театра обладало потенциальным волшебством. Здесь всегда пробуждались ностальгические детские воспоминания, так долго дремлющие и для кого-то почти мертвые, — если, конечно, ваша душа еще не совсем очерствела среди плесени реальной жизни. Стас поежился и потер озябшие руки.

— А ты знаешь, — произнесла Даша, оборачиваясь, — что к сказке «Приключение Буратино» написано целых два продолжения?

— Увы, для меня это запоздалая информация. Лет семь назад не могла об этом сообщить?

Она заботливо поправила ему спортивную шапку, чуть коснувшись пальцами лица, и сказала:

— Идем.

Ностальгия по детству подскочила, словно повышенное артериальное давление, как только они оказались внутри. Знакомые ряды кресел, чуть загнутые дугой. Сцена, почти не изменившаяся за последние несколько лет. Та же люстра в тысячу огней… впрочем, на самом деле огней у нее было на целый порядок меньше, но ее почему-то всегда так называли. Миревич вышел к гостям с приветливой улыбкой:

— Проходите в ту комнату, остальные уже там.

Стас, очутившись в одной из подсобок, поднял кулак вверх в знак всеобщего приветствия:

— Здорово, пролетариат!

За столом с цветастой скатертью уже сидели двое: Парадов да Танилин. Первый цинично озирался вокруг, второй зевал, балансируя между сном и апатией. На полках были расставлены куклы с бессмысленно повернутыми головами, еще эти огни…

Странно, Миревич для чего-то поставил по разным углам комнаты четыре свечи. Но основная странность, конечно же, заключалось не в них, а в самом их излучении — оно было каким-то разноцветным. Одна свеча горела фиолетовым пламенем, другая голубым, третья желтым, а четвертая — вообще розовым. Чудеса!

— Где такие достал?

— Смотрите на них, как на ловкий обман зрения, — пояснил Артем. — Мы же по физике учили, что белый свет можно разложить по спектрам… здесь что-то типа того.

— Да просто в парафин химию добавили, — недовольно буркнул Кирилл, — оно хоть для дыхания не вредно?

Даша со Стасом присели на любезно приготовленные для них стулья. Каждый через недоуменный взор задавал немой вопрос: «а дальше что?» Алексей не выдержал первым:

— Карабас, в твоем глупом задании было написано, чтобы мы здесь все собрались. Может, пояснишь наконец, в чем твой очередной заклин?

— О! — Артем шлепнул себя ладонью по лбу. — Я ж вам чай согрел с тортом, сейчас принесу.

Суматошными движениями Миревич расставил чашки, разлил в них горячий душистый напиток и вынес слоеный пирог, вдоволь заштукатуренный кремом, где между слоями вдобавок еще свисали капли вареной сгущенки. Литарский, сладкоежка номер один во всей этой компании, явно повеселел.

— А кукольное представление сегодня будет? — не унимался Парадов.

— Даже не сомневайтесь.

— Вы не улавливаете какой-то своеобразный запах в воздухе? — Даша нахмурилась. — То ли жженый воск…

— Это фимиам, — поспешил внести ясность Артем, — церковный, настоящий.

Потом он присел с стальными за стол и отрезал себе маленький кусок пирога. Литарский первым заметил, как его взгляд резко изменился — стал пронзительным, даже чуточку надменным. Он взялся внимательно рассматривать гостей, да так бесцеремонно, что Стас поежился.

— Ты нас первый раз видишь, что ли?

— Вы пейте до дна, не стесняйтесь. Надо будет, еще подолью.

Куклы, расставленные по полкам, смотрели кто куда: в потолок, на стены, в окно. У всех глаза были широко распахнуты, и в них отражался лишь бесчувственный сумрак.

— Скажите, — Миревич намеренно громко стукнул ложкой по блюдцу, от внезапного звона все по очереди вздрогнули. — Вы на самом деле совсем ничего не помните?

За окном проехал КамАЗ и грохотом изжевал последнюю часть вопроса. Вслух никто не ответил, так как все были увлечены пирогом, приготовленным из странного колдовского теста — просто оторваться невозможно.

— Я помню чудное мгновенье… — с интонацией произнес Алексей, — больше ничего.

— А ведь я вам когда-то читал такие красивые легенды…

— Карабас, ты гонишь. Давай, коротко излагай суть дела, да мы пойдем. Ночь грядет, наше детское время на исходе.

— Ладно, буду краток, — Миревич глубоко вздохнул, прилизал ладонью коротко стриженые волосы и, откинувшись на спинку стула, как бы невзначай бросил: — У меня плохая новость: мы все мертвы.

Еще одна машина прогудела по ту сторону окна, было слышно, как ее шофер ругается на некого прохожего.

— Да, да, — равнодушно подтвердил Парадов. — Вселенная лишь наваждение моего рассудка, а жизнь и смерть есть зеркальные отражения друг друга. Все это мы знаем. Дальше что?

— Раюл, ты и там был балаболом несносным, и здесь… ты неисправим в любом пространстве!

— Как-как ты его обозвал? — Стас вдруг подумал, что началась веселая игра, интригующе подмигнув Даше.

Миревич сильно изменился. Под воодушевлением собственных идей, сидящих в неправильной голове, он стал похож на какого-то одержимого проповедника: размахивал руками, стрелял горящим взором, и все это уже совсем не нравилось его гостям.

— Скоро наши тела перенесут в замок последнего Покоя, вот тогда будет поздно! Мы останемся здесь навсегда!

Парадов разочарованно покачал головой:

— Я понимаю, если человек двинулся на религии или на почве беспробудной пьянки, или по голове его долго били… но свихнуться, играя в куклы…

— Да вы и есть эти самые куклы! Вспомните!! Сингулярность! Мы еще запускали механизм времени! Нужно только промотать ленту памяти еще до нашего рождения. Все это, — Артем указал вытянутым пальцем на темнеющие стены, — чужое для нас.

Даша, следя за его рукой, внимательно оглянулась вокруг. Лица всех кукол были встревожены от приближающегося сумрака, или им тоже не понравился тон беседы их одушевленного хозяина. Деревянные марионетки, которые бесформенными рядами занимали целых четыре полки, уныло свесили свои головы. Ниточки, что ими управляли, сейчас хаотично опутывали обездвиженные мертвые тела, будто все они взяты в плен законами физики, а тот обман жизни, лихо проявляемый на сцене, теперь оказался раскрыт. Нарисованные на дереве лица, как правило комичные да чуточку кривые, недоверчиво смотрели по сторонам. По мере того как воздух густел примесью темноты, лица марионеток все больше хмурились, с тревогой встречая кошмары грядущей ночи.

Кирилл равнодушно дожевал кусок торта и отодвинул пустую чашку:

— Даю топологическое определение сингулярности: это точка n-мерного многообразия, где параллельные линии могут пересекаться, в ней производная не определена, а пространство перестает быть гладким. — Потом он несколько высокомерно глянул на Миревича. — Прежде чем бросаться терминами, которых не понимаешь, загляни хотя бы в толковый словарь.

Артем почему-то улыбнулся:

— Узнаю тебя… ведь ты и раньше все допытывался, как да из чего устроен мир. Морочил себе и другим головы своими философскими теориями. Вот одно из твоих изречений: «ветра дуют потому, что вся поверхность земли стоит на кончике иглы, а когда ее равновесие нарушается, возникает ветер, чтобы она не отклонилась еще сильней, и после этого равновесие восстанавливается».

— Так я сказал еще до моего рождения?

— Да, отлично помню.

— Здорово! Запишу себе в тетрадь. Наверняка у нас ветра дуют по той же причине: чтобы планета вращалась. Слушай чо-о-о-о… — Танилин до неприличия растянул букву «о», рожая очередную мысль: — Если ты позвал нас проповедовать буддизм, то вынужден тебя огорчить — это уже не новость, и это уже всем скучно.

— Выкинь Будду из головы! — Артем опять излишне эмоционально замахал руками. — Выкинь заодно все религии, о которых слышал. Если бы тебе сейчас показали, по какой причине на самом деле возникла эта вселенная, ты бы упал на пол вместе со стулом, а свои заумные книжки выкинул бы в форточку. Понятно, Фалиил?

Кирилл мотнул головой и почесал ладонью нос:

— Последнее слово — вот вообще не понял.

— Это тебя так зовут, по-настоящему. Все мы умерли по нелепейшей причине, о которой сейчас нет смысла говорить. К вам должна вернуться память, как только вы снова обретете свои настоящие тела. Я долго искал способ…

— А тебя-то как звали? Карабас? Барабас? — встрял Парадов, не спеша пережевывая свою долю пирога. Он откровенно лыбился во всю широту лица, ведь происходящая сцена пока еще его неплохо забавляла.

Миревич устало вздохнул, сцепив руки замком сплетенных пальцев. Его временная одержимость прошла, и теперь он говорил спокойно, размеренно, как всегда до этого:

— Бесполезно сейчас вам что-либо доказывать, к тому же знаю, вы все смотрите на меня как на идиота. Но я должен был хотя бы попытаться… — Артем на время замолчал, глядя в окно. Там люди и машины, огрызаясь друг на друга гудками да криками, создавали бесконечные потоки движения. И если верить, что Земля на самом деле круглая, то в глобальных масштабах все это движение полностью обнуляется, являясь априори бессмысленным. Он разочарованно глянул на каждого из присутствующих — именно тем взглядом, каким преподаватели смотрят на неразумных двоечников, потом продолжил: — Авилекс меня зовут и всегда звали.

— Ах, ну да! Вспомнил! Анвилекс! — Алексей внезапно просиял, протягивая руки. — Дай обниму тебя, дружище!

— Парадокс, хватит ломать из себя дурачка! Я говорю серьезно. Вон те двое, — он как-то небрежно указал в сторону Стаса с Дашей, — Ханниол и Астемида.

Стас Литарский во время этого разговора лишь иронично покачивал головой, изредка приподнимая изумленные брови. По лицу Даши сложно было сказать, о чем она теперь думает. Вообще-то она оказалась слегка обманутой: ожидала красочного кукольного представления, а вышло то что вышло. Прямиком из больной головы Миревича. К нему и раньше относились минимум как к весьма чудаковатому субъекту, теперь же все благородные маски слетели, обнажая некоего интеллектуального монстра, так тщательно скрываемого от человеческих взоров. Алексей, импровизируя на ходу, всякую его реплику пытался обратить в шутку, но ровно до того момента, когда Артем произнес следующее:

— Мы должны вернуться назад в Сингулярность. И это не предмет обсуждений, а мною принятое решение. Я делаю это не столько ради вас, сколько для тех, кто вас там ждет, проливая слезы. Во всяком случае, по моей вине все мы оказались здесь. Считайте, что я исправляю собственную ошибку.

— Ага, — Алексей последний раз весело кивнул, — давай, Карабас, наколдуй портал между двумя вселенными! Или мы на звездолете туда полетим? Чур я за штурвалом…

— Для того, чтобы попасть туда, нам необходимо умереть здесь…

Гробовая тишина длилась ровно одну секунду — нервную, тягучую и болезненно долгую. Потом Даша резко встала со стула:

— Ладно, я пошла.

Парадов кинул ложку внутрь пустой чашки, и та с диким звоном стукнулась о ее фарфоровое естество:

— Все, хватит! Карабас, игры окончены, ты вправду рехнулся… Говорят, в ближайшем дурдоме есть специальная комната с Сингулярностью, так что лететь тебе никуда не надо. Мы откланиваемся. Твое представление почти удалось, впрочем, аплодисментов не жди… — Он резко встал со стула, но тут же почувствовал головокружение, в глазах потемнело и будто бы по телу побежали миллиарды мурашей, лишая его жизненных сил. Потом наступила преждевременная ночь…

…Когда Алексей очнулся, вмиг понял — его руки и ноги привязаны к стулу. Пару раз дернулся — бесполезно. Остальные находились в таком же положении. Паника начиналась медленно, капля за каплей отравляя спокойствие души. Дарья уже ревела во весь голос, Стас орал в сторону Миревича:

— Свихнувшийся ублюдок!! Что за гадость ты нам подсыпал?! Быстро взял да развязал!

Четыре свечи по углам комнаты цветным калейдоскопом озаряли бредовую реальность, а за окном почти стемнело. Артем стоял, закрывая руками лицо и долгое время никак не реагируя на крики Литарского. Алексей быстро понял, что угрозами вряд ли получится вразумить умалишенного, поэтому он попробовал свой способ спасения из ситуации:

— Давайте для начала все успокоимся! Ладно, я готов поверить в существование Сингулярности, но наверняка есть другой способ туда попасть. Пожалуйста, развяжи нас, мы это вместе обсудим.

Миревич наконец открыл лицо, его глаза были мокрыми и сильно покрасневшими, руки дрожали как при старческом треморе, зрачки совсем потухли:

— Я знаю, что совершаю чудовищную вещь, но другого способа нет… нет…

— Мы ведь все равно когда-то умрем, — на удивление спокойно произнес Кирилл. Всю свою меланхолическую жизнь мечтающий о смерти и неоднократно сообщающий об этом в своем дневнике, он был лишь слегка удивлен, что она явилась так неожиданно да еще при таких нелепых обстоятельствах.

— Потом будет поздно, наши тела перенесут в замок последнего Покоя. Не смотря на то, что время в двух мирах течет по-разному — здесь годы, там часы — я и так откладывал обряд до последнего момента.

— Обряд? — Алексей еще раз со всей дури дернул связанные руки. — Какой обряд?

Миревич достал нож и положил его на стол, другой рукой схватившись за голову.

— Он с ума сошел! Он свихнулся… — Стас тоже не оставлял попытки выскользнуть из плена, но веревки, как по колдовству обредшие демоническую силу, приковали его к стулу. — Слушай, идиот, отпусти хотя бы ее! Разбирайся только с нами!

Дарья вся в слезах только беспомощно мотала головой, время от времени всхлипывая. Она раньше думала, что такое бывает только в книжках да в фильмах про ненормальных сектантов. Она даже не пыталась что-либо говорить, видя что на одержимого Миревича не действуют никакие доводы. Опустевшие чашки из-под ядовитого напитка теперь небрежно были расставлены по столу, а остатки торта источали смрадный запах. Еще эти проклятые свечи! Голубая! Фиолетовая! Желтая! Розовая!

— Если ты планировал нас убить, почему бы не подсыпать сразу яду в чай? — спросил Алексей, его пальцы постоянно сжимались да разжимались, надеясь ослабить веревку.

— Увы, так ничего не получится. Нужен выброс особых эмоций, нужно ваше ясное сознание, иначе перехода не будет. Простите меня…

Артем взял нож и стал приближаться, непрестанно бормоча о прощении.

— Остановись, урод!! — это был последний возглас Стаса. Нож тихим движением вошел в его горло и поток крови, перемешанный с пугающей чернотой, залил всю рубашку. Сквозь хрипы он пытался еще что-то произнести, хватая губами вмиг опустевший воздух, но его лицо стремительно бледнело. Точно смерть незримыми мазками накладывала на его кожу грим.

Даша завизжала во весь голос, Парадов был вне себя от ярости:

— Карабас, я убью тебя!! В любой из вселенных!

Не прошло минуты, как Литарский был уже мертв: голова безвольно склонилась в сторону, а кровь, словно красная лава, все еще стекала по проторенным ручейкам. Даша умерла следом, она предварительно закрыла глаза и постаралась не дышать, пытаясь обмануть неизбежную агонию. Плачущий и ненавидящий себя Миревич совершал быстрые суматошные движения, он поскорее хотел покончить с ролью палача, пока его рассудок не успел одуматься и запротестовать. Когда очередь дошла до Кирилла, тот продолжал выглядеть на удивление спокойным: лишь чуточку расширены зрачки — да и то скорее от удивления, а не от страха. Он произнес лишь одну фразу:

— Не думал, что смерть окажется такой дружелюбной…

Артем дрожащими руками глубоко вогнал нож и резким движением увеличил рану на шее, надеясь тем самым сократить время мук. С его уст не переставали срываться нелепые оправдания, а его лицо выглядело таким страдальческим, будто он каждый раз умирает вместе со своей жертвой. Танилин пару раз глотнул вкус собственной крови, после чего его глаза стали постепенно закатываться. Умирая, он продолжал молчать. Только видел, как мир со светящимися галактиками падает в бездну под ногами, а в ушах проносится свист их рентгеновского излучения.

— Тварь! Чудовище! Урод!

Алексей истерически принялся раскачиваться на стуле и, как только центр тяжести сместился на критический угол, то он вместе с ним грохнулся на пол. Одна его ножка сломалась, ослабив веревочные путы. Резкое движение ногой — и она свободна! Вторая тоже! Парадов, не веря еще в свою избранность фортуной, мигом понял что надо делать дальше. Он разбежался и со всей дикостью, на какую способен, долбанулся о ближайшую стену. Стул разлетелся в щепки, а веревка безвольно пала к его ногам, прося прощения. То, что произошло дальше, он сам от себя не ожидал: совершенно не обращая внимания на Миревича, он вдруг кинулся к полкам и стал скидывать оттуда кукол, неистово пинал их, топтал ногами, отрывал им головы. Артем с окровавленным ножом в руке спокойно на это смотрел: не мешал и ничего не говорил. Затем Алексей выдернул какую-то жердь, вооружившись ей в качестве дробящего оружия.

— Ну что, Карабас! Сдохнешь сейчас и закопают тебя в твоей гнилой Сингулярности!

Миревич и не это не ответил, он лишь вытер слезы с собственных глаз, ожидая дальнейшего развития событий. Мертвые тела Даши, Стаса и Кирилла несколько охладили кипящую ярость. К тому же Парадов подумал: палка против ножа, гнев против сумасшествия, каковы шансы? Ребят уже не вернуть, да и в тюрьму неохота. Далее он совершил еще один неожиданный для себя поступок — взял уцелевший стул и с силой швырнул им в окно. Звон разлетающегося вдребезги окошка звучал как стеклянные аплодисменты отыгранному спектаклю абсурда. Спешно вылезая из театра, Алексей поранился в нескольких местах, но практически не почуял боли. Оказавшись снаружи, он испытал чувство как будто выкарабкался из верной могилы. Совершил глубокий вдох-выдох и понял: как чертовски приятен этот запах вечернего, пропахшего выхлопной гарью городского воздуха! Голоса проходящих мимо людей, удивленно на него поглядывающих, медленно возвращали к жизни. Рядом стоял черный мотоцикл «Восход» с разгильдяйски оставленным ключом зажигания. Алексей, раздумывая меньше секунды, сел на него и, не обращая внимания на крики хозяина, одним движением ноги завел стальное чудовище.

Он ехал по центральной улице мимо памятника Ленина прямиком к отделению милиции, не чувствуя ни морозного ветра, ни сочащейся из ран крови. Его губы, как индусскую мантру, по циклу перебирали одни и те же слова:

— Это происходит не со мной… не со мной… не со мной…

Не доезжая до отделения метров пятьдесят, Парадов вдруг притормозил и впервые за последний час глубоко задумался, по-старчески наморщив лоб. Четыре свечи — голубая, фиолетовая, розовая и желтая — а ведь где-то он уже их видел… Да, в памяти навязчиво что-то вертится: неопределенное, неясное, связанное с какой-то суетой на поляне. Ему на миг почудилась картина, как зажжение огромных свечей сопутствует наступлению дня, а когда их гасят, то приходит звездная ночь… Кто гасит? Может, он раньше фантастику про это читал?

Мотоцикл последний раз газанул и, попрыгав по заснеженным камням несколько десятков метров, остановился возле улыбающегося милиционера.

* * *

Артем не стал преследовать беглеца, только уныло посмотрел в сторону разбитого окна и произнес совсем уж непонятную фразу:

— Минус один для аккорда, остался джокер. Остался последний шанс.

Он глянул на окровавленный нож и выругался в пустоту. С окна дул сквозняк, от которого длинная коса Даши чуточку колыхалась, делая ее как бы чуточку живой. Все трое лежали на полу обильно залитые кровью. Он закрыл им глаза, оставив на память от вселенной лишь пустоту под веками. Смерть, самая правдивая в мире художница, напоследок рисует человека таким каков он есть: без прикрас, бес скорлупы лицемерия и без лишнего груза эмоций. Лицо при смерти как бы обнуляется до изначального природного замысла. Стас Литарский выглядел ярче всех — его рыжая шевелюра ни капельки не пострадала. Обманчиво казалось будто его волосы живут своей жизнью, совсем не собираясь умирать. Кирилл Танилин никогда не любил этот мир: его густые брови, словно нахмуренные, являлись подтверждением сказанному. Сейчас он лежал и якобы с легким негодованием разглядывал посмертное бытие, разочаровываясь даже в нем.

Артем подошел к большому зеркалу и глянул на собственное отражение — бледное, дрожащее, пугающееся всего живого… пока живого. Ужас от совершенного поступка еще пару минут назад ледяным циклоном кружил по нейронам мозга, но теперь пришло унылое безразличие. Дело сделано. Он до последнего не верил, что решится на такое. А самое страшное — он не был уверен в абсолютной правильности своих действий. Хуже неизвестности может быть только предвкушение этой неизвестности. Пора с ней покончить. Жажда определенности в вероятных пространствах никогда еще не влекла так сильно.

Артем покрепче сжал нож и резким движением направил лезвие на себя. Лицо исказилось острой болью, но появившаяся кровь охладила горящую рану. В глазах стало темнеть, пол внизу потерял свою устойчивость. Казалось, планета сошла со своей орбиты и стремительно несется в ночь — туда, где нет ни звезд, ни какого-либо света вообще… В наступающем мраке он еще попытался улыбнуться своему отражению, но оно не ответило взаимностью.

Дикий шум в ушах являлся последним проявлением угасающих чувств.

Пол под ногами исчез, оставив ощущение блаженного полета в никуда…

{Статус повествования: ГЛАВА НЕЧЕТНАЯ}

Когда пришла полная темнота, в ее черный монолит вкраплялись лишь четыре маленьких цветных огонька. Это были почему-то не угасшие в сознании пламени свечей. Даша уже не чувствовала боли, не чувствовала собственного тела — только обостренный покой духа. Она раньше и не думала, что возможно испытать состояние катарсиса от созерцания абсолютной пустоты.

Потом направления в пространстве дополнились свойственной им ориентацией — верх, низ, право, лево. Пришло ощущение тяжести и чего-то жесткого под спиной… Да, кажется, она вновь начинала обретать утраченное после смерти тело.

И еще…

Осознание того, что она лежит горизонтально с закрытыми глазами и руками, сложенными на груди.

Затем слух потревожило множество иррациональных шумов: пришли непонятные голоса, свист то ли ветра, то ли мелькающих с огромной скоростью галлюцинаций.

Даша вдруг поняла, что уже в состоянии открыть глаза…

Над головой свисал побеленный купол неба — без единого облачка, без луны или звезд. Ближе к горизонтам небо почему-то делалось цветным. Легкий ветерок воздушными волнами создавал невидимые приливы и отливы, одна из прядей ее волос упала на лицо. Когда Даша приподнялась, она прежде всего посмотрела на свои пластмассовые руки, не понимая, что с ней происходит. Вокруг какие-то хижины и… о, ужас! Ходят в человеческий рост куклы с такими же пластмассовыми телами! Все изумленно смотрят на нее да чему-то радуются… Лишь потом она заметила, что третья часть неба была поглощена громадой черного замка. Казалось, он висел прямо в воздухе.

Даша закричала только в тот момент, когда увидела себя находящейся в гробу с красиво обрамленной ленточкой. Одна из кукол поспешила к ней подойти и потрясти за плечи, она была брюнеткой с двумя маленькими угольного цвета косичками и жгуче-зелеными глазами.

— Слава Кукловоду!! — странная фраза вырвалась из ее нелепо двигающихся губ. — Подруга! Как ты?!

Подруга?

Новость за новостью.

По поляне с хижинами бегало некое подобие кота вместе с прыгающим… чучелом, что ли? Рядом стояло еще несколько гробов, в них тоже лежали куклы. Вдруг одна из них пошевелила руками, открывая веки.

— Хан! Хан возвращается! — крикнул кто-то писклявым девичьим голосом.

Та, что с черными косичками, взяла Дашу за руку, дергая да приговаривая:

— Асти, ну что молчишь?! Вы ведь просто на время уснули, да? Смерть была ненастоящей, да?

— Где я?

— Как где?! Как это где?!

К ее гробу подошел пластмассовый мальчик с дико торчащими в разные стороны ушами и искренней улыбкой, которая вносила еще больше непонимания в суть происходящего. Они все ее знают! Брюнетка с косичками обратилась к нему:

— Ахтиней, чего робеешь? Обними ее, что ли.

Названный Ахтинеем сначала пожал Даше руку, потом на секунду заключил в крепкие объятия, сказав:

— Мы все очень рады!

И в тот момент…

Да, именно в тот момент, когда она увидела голубую свечу на горизонте, в ее сознании завертелся настоящий вихрь. Воспоминание за воспоминанием не отдельными каплями, а целым ливнем хлынули в голову. Конечно же, Ахтиней! Гемма! Сингулярность! А ее зовут — Астемида! Потом обрывочными кадрами принялись мелькать последние события: спасение плененного Хариами, Страшная кукла, крылатые чудовища, полет в пропасть и…

— Гемма, я так рада тебя снова видеть!

— Ну рассказывай, рассказывай, рассказывай! Что там? Тьма? Ты хотя бы сны видела?

Астемида тревожно задумалась: школа, уроки, ее квартира, родители, детство, глупые мечты и дикое слово — ЧЕЛОВЕЧЕСТВО. Все это вмиг показалось таким чужим… Прошлая жизнь летела в бездну, становясь все менее да менее реальной. Даже память о ней, наспех вытесненная вновь пришедшими впечатлениями, стремительно таяла, как летом иней. Лето? Иней? Здесь и слов-то таких нет. Подошел Хариами, протянув ей свою металлическую руку. Его густо-малиновые волосы, вечно торчащие пучками, казались сейчас самым милым на свете зрелищем. Внешностью Хариами чем-то напоминал персонажей японских мультиков жанра анимэ. Вот, опять слова-паразиты их прошлой жизни! Япония. Мультфильмы. Анимэ. Пора от этого срочно избавляться.

Астемида величественно покинула свой гроб, перекинув через плечо трепыхающуюся по ветру косу. Вдруг нежданным диссонансом к происходящему раздался злобный возглас:

— Карабас! Я тебя задушу!

Ханниол вскочил так резко, что его гроб с грохотом перевернулся, соскользнув с двух передвижных пней.

— Так иди и задуши, — спокойно молвил Авилекс, для чего-то поправляя смятый после себя саван, словно он заправлял обыкновенную постель.

— Что с ним?.. — испугалась Риатта и схватилась за голову.

Хан, еще неумело двигаясь на пластмассовых ногах, направился в сторону звездочета со сверкающими гневом глазами да выставленными вперед руками. Он и впрямь желал исполнить задуманное, но пройдя несколько шагов, остановился. Потряс рыжей шевелюрой. К нему тоже пришли воспоминания… Создалось ощущение, будто в голову мигом вылили целое ведро информации. Одно информационное поле с шокирующей быстротой вытеснило другое, после чего вся жизнь на той, круглой Земле показалась мимолетным вздором. Даже не продолжительным сном, а эфирным наваждением играющего не по правилам разума…

Ханниол долго смотрел на куклу, чем-то сильно похожую на Артема Миревича, а в его душе происходило полнейшее замешательство. Руки безвольно опустились.

— Оставь его! Он все правильно сделал! — вот голос Астемиды. Строгий. Немного раздраженный.

Хан на всякий случай ощупал свою шею, не найдя там ожидаемой раны, потом успокоился. Его рубашка, только что залитая кровью, стала чистой и совсем другой. Как будто в полете через темноту его успели переодеть.

— С возвращением тебя, Хан!

Рядом стоял Ингустин, его лучший друг. Настоящий друг. Оцепенение быстро прошло и они радостно обнялись. Перед открытыми глазами Стаса Литарского черно-белыми картинками, сотканными из траурной пустоты, на мгновения явились его отец, мать, сестра Вероника, детские мечты о космосе и других мирах… О земные боги! А ведь мечты-то вроде как сбываются.

Но увы. Стас Литарский скоропостижно умирал в душе. Ни по дням, ни по часам, а по торопливым секундам. Столь же скоропостижно умирало все с ним связанное. Последней мыслью о промелькнувшей в полтора десятка лет жизни была фраза Вероники: «Стасик, а ты купишь мне сладостей?»

Фалиил еще долго находился в гробу, осматривая свое новое старое тело и не зная, что на это сказать. По его лицу сложно было судить о внутренних чувствах — оно скорее находилось в зависшем, растерянном состоянии. Первое, что он произнес, достойно записи в чью-нибудь философскую тетрадь:

— Смерть вообще существует или нет?

Он медленно выкарабкался из деревянного ящика и брезгливо отодвинул его в сторону. Исмирал, желая приподнять всем настроение, громко изрек:

— Хоть бы поблагодарили меня, какие я вам гробы удобные сделал!

Подавалось это в качестве шутки, но она не удалась. Ни улыбки, ни единой реплики в ответ. Раюл почему-то долго не поднимался, он все лежал без малейшего намека на движение. Его абсолютно белые волосы и белые брови, без примеси вздорных цветов, если изредка и шевелились, то только от неугомонного ветра. Глаза закрыты. Мимика легкой ухмылки даже сейчас была отпечатана на лице. Раюл с иронией относился ко всему вокруг, в том числе к собственной смерти.

— Э-эй, дружище… подъем! — крайне неуверенно сказал Ингустин, вопросительно посмотрев на звездочета.

Авилекс задал неожиданный, к тому же совершенно неуместный вопрос:

— А где моя шляпа?

Леафани вытащила из-под погребальной подушки сплющенный неправильным блином головной убор и подала его звездочету. Как бы виновато произнесла:

— Думали, уже не понадобится…

Тот встряхнул ее, придавая объем и прежнюю форму, затем надел на себя, нахлобучив со всех сторон:

— Он уже никогда не встанет. Раюл ушел от нас навсегда. Поверьте, я сделал все, что смог…

Всеобщее веселое настроение улетучилось с очередным порывом воздуха, а в периметре Восемнадцатиугольника повисла рожденная тревогой тишина. Устремленные на мертвое тело взгляды жаждали очередное чудо, но на сегодняшний день лимит на чудеса оказался исчерпан. Таурья хотела что-то сказать, но прикрыла себе ладонью рот, опасаясь ляпнуть очередную глупость. Последнюю попытку поправить в принципе безнадежную ситуацию совершил Фалиил:

— Послушай, ведь Алексей когда-то все равно умрет…

Незнакомое слово пропустили мимо ушей. Донесся приближающийся шорох травы, и Тот-Кто-Из-Соломы пружинистыми шагами прискакал к стоящему на пнях гробу, трижды прыгнув на одном месте:

— …

Авилекс отрицательно покачал головой:

— Не стоит тешить себя обманчивыми надеждами, Раюл уже ни при каких обстоятельствах не вернется.

Замок последнего Покоя создавал впечатление, что часть ясного дня просто украли. Заодно украли огромный кусок неба да Розовую свечу вместе с чьим-то душевным спокойствием. Приблизился молчавший до этого момента Гимземин, на ходу обращаясь к звездочету:

— И тянуть время тоже не стоит. Чем раньше мы сделаем дело, тем быстрее это черное чудовище перестанет нависать над нашими головами.

— Да, да, конечно…

Так дружелюбно алхимик и звездочет не разговаривали уже давно. Более того, они вместе взяли гроб с телом и осторожно принялись восходить по пандусу, направляясь в открытые ворота замка. Раюла поместили в одном из множества залов — там где просторней, там где царит полнейшее отсутствие звуков. Даже тихо шаркающие шаги казались дикостью для идеальной тишины. Величественные стены и куполообразные потолки теперь станут его вечным домом. Замок не любил вторженцев извне, особенно тот шум, который они с собой приносят. Он никого не прогонял, но всем своим окаменелым видом давал понять, что живым здесь не место. Живые — инородные тела во вместилище смерти.

— Пойдем быстрей отсюда, — шепотом произнес алхимик.

Пандус со скрипом начал подниматься, едва Авилекс ступил на траву. Замок последнего Покоя бесшумно поплыл вверх и направился в сторону юга. Одна за другой куклы, переглядываясь, облегченно вздыхали.

— Все там будем… — эта фраза впервые прозвучала на поляне из уст Ингустина.

Лео соскучился по Астемиде, он принялся тереться мохнатой головой о ее ногу, но она еще долго смотрела на удаляющуюся черную точку, переосмысливая целый ком событий, едва вмещающийся в голове.

— Грустно как-то без Раюла, — произнесла Таурья, ее мутновато-красные обсидиановые глаза покрылись влагой.

— И не говори, подруга, — Клэйнис печально пожала плечами. — До сих пор не могу поверить… даже страшно будет теперь в его хижину заходить — там все только о нем и напоминает.

Первые несколько часов на поляне присутствовало тотальное уныние, так резко перечеркнувшее радость чудесного возвращения. Единственный, кто быстро нашел себе дело, так это Исмирал. Он спешно принялся разрубать гробы в мелкие щепки, чтобы уничтожить даже малейшие воспоминания о смерти. Мало того, Ингустин предложил вообще запретить использовать в лексиконе слово «смерть», дабы не привлекать ее внимание. Фалиил ответил, что это глупость, так как предмет неодушевленный, а звездочет лишь небрежно поморщился да махнул рукой. Он сейчас думал совсем-совсем о другом.

Да, Авилекс стал излишне задумчив: разговаривал нехотя, на вопросы отвечал порою невпопад. Большинство списало этот факт на тоску по умершему, но на самом деле никакой тоски в его душе и в помине не было. Тревога — вот правильное описание его истинных беспокойств. Подбежал Тот-Кто-Из-Соломы, изогнувшись вопросительным знаком:

— ?

Но звездочет посмотрел сквозь него как сквозь пустое место. Потом приблизился Фалиил, единственным правильным вопросом угадав его настроение:

— Расскажешь о крылатых чудовищах, бросивших нас в овраг?

Авилекс вздрогнул, обернулся. Мизерные фиолетовые огоньки в его серых глазах, эти два отраженных осколка Фиолетовой свечи, трепетно замерцали.

— Не знаю о них. Честное слово — не знаю. Сам впервые их увидел.

— А Страшная кукла, Юс… как ты ее назвал?

— Юстинда. Да, она представляет опасность.

— Что за бред, который она несла про отравленную воду и еще много чего…

— Бред — состояние ее поврежденного сознания. Не бери в голову.

Фалиил сорвал травинку и принялся ее тщательно жевать, потом вдруг одумался да выплюнул, не понимая мотивацию своих бессмысленных действий. Он только что разговаривал с Хариами, пытаясь как можно больше выведать у того деталей всей этой запутанной истории, но Хара оказался плохим рассказчиком: неудачно слазил на скалы, по дороге назад глупо попал в плен, вынужден был позвать на помощь… Все. Впрочем, да: еще через каждое второе слово извинялся, бил металлической рукой в грудь, говорил, что только он виноват во всех бедах. Но что-то в голове у Фалиила не стыковались одни логические концы с другими логическими концами. В минувших бедах он подозревал совсем другого виновника, у которого прямо спросил:

— Скажи, зачем нужно было запускать время? Не прибавило ли это нам проблем?

Авилекс погладил пятерней свой подвижный подбородок. Ответил не сразу:

— Поверь, если б мы этого не сделали, проблем было бы еще больше. Туман абстракций энергетически разогревался.

— Почему?

— Кирилл Танилин не стал бы задавать такие очевидные вопросы. Он находился на границе резкого перепада скорости потоков времени, учитывая, что один из потоков равнялся нулю. Ты еще помнишь про математические функции и графики? Так вот, вдоль тумана абстракций пространство порвано, все его координаты топологически сходятся в одной точке, производная в которой не определена. Цитата из твоих недавних слов, кстати. А все, что находится внутри него, существует как бы в нулевой размерности этой точки. Именно поэтому мы называем свой маленький мир Сингулярностью. Он есть, но для окружающих его вроде как не существует.

— Хорошо. Если никто, кроме нас, не в состоянии проникнуть за пределы тумана, то чего же бояться?

— Чего бояться… чего бояться… — грубо передразнил собеседник. По выражению лица звездочета легко читалось недовольство сложившейся ситуацией. Даже на вопросы Фали он отвечал нехотя, каждый раз задумываясь, стоит ли вообще говорить с ним на излишне сокровенные темы. Он долго тянул с очередным ответом, потом устало произнес: — Юстинда раньше жила здесь, на поляне.

— Она одна из… ого! вот так новость! — Фалиил усиленно почесал лоб. — А я все думаю: мальчиков десять, девочек восемь. Где симметрия?

— Странные у тебя понятия о симметрии, но ход мыслей верный.

— Постой, если Юстинда способна беспрепятственно проникнуть сюда, возникает вопрос: сможет ли она привести с собой тех чудовищ?

Авилекс даже схватился за грудь, закрыв при этом глаза. Ага! Вопрос попал с больную точку! Вот, оказывается, что его больше всего мучает… Когда звездочет волновался, уж тем более нервничал, он всегда мял в руках свою ни в чем не повинную шляпу. Так было и на сей раз, головной убор незаметным образом находился уже в беспокойных пальцах. Зачем он его вообще носит? Волосы вроде красивого дымчатого цвета. Может, как знак отличия от остальных?

— Есть выход, и он единственный.

— Ну?

— Надо писать сценарий к новой пьесе, не беспокойте меня ближайшие пару дней.

Звездочет удалился в свою хижину. Фалиил, усердно размышляя над услышанными откровениями, провожал его до порога задумчивым взором. В Кукловода, сколько себя помнит, он никогда не верил, поэтому в спектаклях не участвовал. А сейчас он уже все больше и больше сомневался в самой причине постановки пьес. Все дружным хором утверждали, что они ставятся в честь того самого Кукловода в качестве некой благодарности за счастливую и беззаботную жизнь. Но так ли это? Эх, Авилекс-Авилекс, ты явно что-то недоговариваешь…

Фиолетовая свеча погасла, и четверть небосвода мгновенно затемнилась. Желтая, Розовая и Голубая потухли следом с небольшим интервалом времени. Ночь приходила, словно спускаясь по четырем ступенькам.

— Ого, как быстро день прошел, — раздался далекий голосок Клэйнис.

— А мне показалось, он наоборот затянулся чего-то, — возразила Таурья, — давно уже зеваю.

Этой ночью, прежде чем приступить к своему непосредственному ремеслу, пересчету обманчивых звезд, Ави долго сидел возле зажженного масляного светильника и записывал длинные строчки на чистых листах бумаги. Иногда он щекотал пером кончик своего носа, но как только приходила ценная мысль, сразу макал перо в склянку с чернилами…

* * *

У кукол очень плохая память, и это давно им известно: ее хватает лишь на события последних нескольких интегралов дней, а что было раньше лежит как в густом тумане. Снов они вообще не запоминают, а долгую смерть удалось забыть, наверное, в течение трех последующих суток. В голове остались только неясные, бессвязные между собой обрывки каких-то происшествий да размытых образов, и еще появились весомые сомнения — было ли все это на самом деле? Даже те картинки из посмертного бытия, которые сохранил их ватный мозг, казались теперь неким инородным наваждением. Они редко и крайне неохотно говорили о прошлом на круглой Земле, так как оно для них стало совершенно чужим. Впрочем, недавно Ханниол подошел к звездочету, чтобы извиниться за свою словесную грубость. Авилекс сделал вид, что успел забыть инцидент, хотя он все прекрасно помнил. Авилекс вообще помнил гораздо больше остальных и даже больше, чем он сам об этом говорил. Являясь архивариусом ценной библиотеки древних свитков, он обладал ключами к сакральным знаниям, о которых другие могли лишь мечтать. Пройдет еще две или три комплексные недели, и такие слова как Дарья Латашина, Кирилл Танилин, Стас Литарский превратятся в бессмысленный набор звуков… Увы.

Подобно Анфионе, смерть тоже умеет рисовать свои образы на тканях неустойчивого сознания. Она является непревзойденной художницей в жанре эксцентричного сюрреализма. И в сем искусстве смерть достойная соперница жизни…

Гемма не понимала, что с ней опять происходит. Радость возвращения друзей катастрофически быстро сменилась неприятным смешанным чувством, зудящим в груди. Астемиду она всячески старалась избегать, а вот к Ханниолу вновь вспыхнула непонятная тяга. Когда его не было рядом, все теряло смысл. Когда же она видела их вместе, то ее чуть ли не выворачивало наизнанку от негодования. Что это такое? — спрашивала она себя: болезнь? нервное расстройство? колдовство, о котором где-то написано в древних свитках? Уже думала либо обратиться к Гимземину за каким-нибудь лекарством, либо к Авилексу за ценным советом. Впрочем, особо не верила ни в того, ни в другого. Алхимик, кстати, снова стал самим собой — ушел в лес, опять поселился в хибаре и превратился в замкнутого, ворчливого, вечно раздраженного внешними обстоятельствами субъекта, каким и был раньше. Спектакль, устроенный смертью, совсем ненадолго сделал его душу добрее.

Гемма подошла к осколку своего зеркала и внимательно посмотрела на черные метелочки-косички, пышными арками висящими над красивыми маленькими ушами. Потом в сотый раз задала один и тот же вопрос, произнеся его вслух:

— Ну что со мной не так? Чем она лучше меня?

Дверь скрипнула и на пороге появилась Винцела, чью вульгарно пеструю, разноцветную голову не спутаешь ни с чем другим на расстоянии хоть в тысячу шагов.

— Приветик! Ты Фалиила не видела? Он обещал нарвать трав для моего гербария.

Какой еще Фалиил? Что за глупые травы? Гостье даже неведомо, какие бури сейчас творятся в ее душе!

— Прости, не интересует меня твой Фалиил, — холодно ответила она, стараясь интонацией не выдать своего раздражения.

— Ну, ладненько! — дверь повторно скрипнула, произведя спасительную изоляцию от внешнего мира.

В этом слащавом «ну, ладненько» почувствовался какой-то бархатный яд для ушей. Гемма мотнула головой и подумала: что теперь, сидеть всю оставшуюся жизнь взаперти да перевариваться в собственных кошмарах? Ну уж нет! Она вышла наружу, где светлое, не запятнанное тоской небо посылало свое лучистое благословение всему вокруг. Счастливое мгновение тотчас улетучилось, как только она увидела Ханниола — тот стоял возле мраморной экспоненты, наблюдая за ходом ленивого времени. Сейчас она снова к нему подойдет, сейчас он снова недовольно наморщится, сейчас… все шло как по заколдованному кругу, и Гемма ничего не могла с этим поделать.

— Здравствуй, Хан.

Он обернулся, на самом деле поморщившись. Как предсказуемо.

— Извини…

— Ты опять скажешь, что чем-то занят? Ты ведь совершенно свободен. Почему ты меня сторонишься? Я что-то не так сделала?

Его рыжая голова-вспышка, казалось, еще ярче засветилась от пламени недосягаемых свечей:

— Да потому что… — он сжал кулаки и потряс ими в воздухе, точно схватил за шкирку невидимого врага. — Потому что я знаю истинную причину происходящего!

— Причину? — Гемма распахнула наивные глаза, в них кристаллики малахита доверчиво сверкнули.

— Надо наконец-то поговорить! Пойдем к тебе в хижину, не хочу, чтобы у нашего разговора были свидетели.

Сидя уже за ее столом, Ханниол подбирал правильные слова, искоса поглядывая на то, как Гемма пронзительно смотрит в его сторону. Его порой бросало в дрожь от взора зеленых зрачков, а иногда даже приходилось с опаской оглядывать и себя: не покрылся ли он сам этой зеленью? Взор Геммы не был ни приятным, ни наоборот отталкивающим, он являлся каким-то… физически ощутимым, что ли.

— Короче, во всем виноват Гимземин.

— Вот как?

Наверняка она подумала, что Хан хочет свалить проблему на отшельника лишь бы от нее отвязаться, поэтому поспешил пояснить:

— В своих алхимических опытах он изобрел напиток, который назвал странным именем «любовь». Сделал он это не со злого умысла, я знаю — просто очередной эксперимент. Да и виноват, по сути, не он, я мое любопытство. В общем…

— Ты его выпил?

— Да. По глупости! Он вызывает странную привязанность к тому, кого впервые увидишь. Поверь мне, то что ты испытываешь сейчас ко мне, я испытываю к Астемиде. Сколько уж раз хотел избавиться от дурного чувства! Порой хочется просто вырвать его вместе с грудью, но все бесполезно. Представь: даже смерть не помогла!

— Это болезнь?

— Гимземин сказал, что да. Он обещал поискать противоядие… я сам жду избавления, пойми ты меня!

Гемма сложила ноги крестиком и, сидя на кровати, принялась ими раскачивать, осмысливая пестрые новости.

— Постой, но ведь я-то…

— Ах, да! Самое важное не сказал: помнишь, ты пришла ко мне в гости и без разрешения выпила…

— О ужас! — Гемма, кажется, догадалась. — Тот чай предназначался ей! И ты, злодей такой, подлил отраву…

— Стоп, стоп! Ты сгущаешь краски, я просто хотел, чтобы Асти меня не отвергала, чтоб мы были почаще вместе. Это что, преступление? Ты этого разве не хочешь?

Потом некоторое время помолчали, отрешенно глядя по сторонам. Пол и бревенчатые стены хижины были покрыты прозрачным лаком, создавая повсюду блестящие поверхности, заигрывающие с крупицами света. В других домах все выглядело поскромнее. Серое пятно под ногами Геммы так до сих пор и не исчезло, даже когда ее ноги были приподняты над полом или землей, пятно, словно преданный темный страж, болталось где-то рядом, безропотно следуя за хозяйкой, куда бы она не направлялась.

— Оно мне идет?

Ханниол пожал плечами, несколько изумленный неожиданным вопросом.

— Твоей красоты оно не портит, это точно.

— О-о-о… — Гемма довольно прищурилась.

Тем временем кошастый с важностью вышагивал по поляне, подняв хвост трубой. Сегодня охота удалась на славу, из его зубов торчала трепыхающаяся бумажная птица. Вырваться на свободу у нее не было никаких шансов. Риатта стала невольной свидетельницей этой картины, тут же пожурив нахального зверя:

— Лео, а ну оставь бедняжку в покое!

Кошастый заурчал и попятился назад, решив во что бы то ни стало сохранить добычу. Риатта ловко схватила его за хвост, потом бережно подняла на руки.

— Лео, как тебе не стыдно обижать слабых! Все бабочки от тебя шарахаются, у них уже крыльев целых не осталось. Теперь еще и несчастная птичка!

Слушая непрестанное мурчание, которое можно было расценивать либо в качестве извинения или же как грубое огрызание — не поймешь, Риатта выдернула из клыков кошастого его трофей да хотела уже отпустить на волю. Но в последний момент остановилась. Странная какая-то птица попалась: крылья, туловище — все как у остальных, но вот глаза… Вместо глаз почему-то оказались нарисованные числа 9 и 10. Ого… сумрачная догадка тут же пришла в ее голову, она принялась осторожно разворачивать лихо свернутую бумагу и сначала даже не поверила увиденному: это был последний, всем миром разыскиваемый листок. Правда, мятый-перемятый, но теперь уж ничего не поделаешь. Как он умудрился так ловко замаскироваться?

— Молодчина, кошастенький!

— Мррр… — Лео обиженно отвернулся.

Ингустин по утрам обычно долго пил шипучие напитки и предавался немногочисленным воспоминаниям прошлого. Когда он услышал стук в дверь, подумал, что это наверняка Ханниол или же Исмирал. Великий изобретатель нередко обращался к нему за помощью, как к самому безотказному, если в строительстве новой ракеты одной пары рук очередной раз не хватало. Но на пороге нарисовалась худенькая Риатта: сарафан в горошек, красная ленточка в волосах — все как обычно.

— Привет, Ин!

— Ты? — хозяин оказался несколько разочарован.

— Я, — представилась Риатта, — вот тебе подарок.

Ингустин осторожно принял листок, но как только увидел цифру 9, стоящую между двумя волнистыми знаками, резко приподнял брови. Его глаза восторженно распахнулись прежде, чем ум успел осмыслить произошедшее. Потом пришла блаженная улыбка и лишь в самом конце зашевелились губы, словно каждая часть его лица думала и действовала самостоятельно:

— Ну и ну! Спасибо, Ри! А чего он мятый такой? Где находился?

— Вообще-то не мне спасибо, а Лео. Это ведь последний, да? Можно я посмотрю, как ты будешь его вклеивать? Страсть как интересно…

— Конечно, конечно, вот только…

Ингустин положил листок на стол и принялся тщательно его разглаживать сначала одним кулаком, затем другим. Увы, мало что изменилось — линии предыдущих изгибов да изломов никуда не девались и волшебным образом не исчезали.

— Сейчас мы либо горько посмеемся над свой глупостью, либо станем свидетелями…

— Чего свидетелями? — Ри несколько раз хлопнула ресницами, изображая эпицентр всего существующего любопытства.

«Действительно, чего?» — пронеслось в голове у Ингустина. Он достал с полки книгу «Сказания о Грядущем», сдул с нее пыль и бережно погладил бархатную обложку. Потом открыл. Абсолютно пустые страницы веяли своей незапятнанной чистотой да сопутствующей ею скукой. Ин многократно пытался вглядываться в них, даже подносил к пламени огня, надеясь узреть хоть какие-то строки, или зашифрованные знаки, или… Впрочем, все бестолку: никогда еще абсолютная пустота не выглядела так загадочно. Потом он взял тюбик с клеем, аккуратно намазав его на оторванный корешок мятого листа, прикрепил его на место и стал ждать.

— Может, должно пройти какое-то время? Клею надо высохнуть… — Ин закрыл книгу, а ее буквы на перламутровой обложке вдруг сверкнули. — Ого, это неспроста.

Когда же книга оказалась повторно открытой, Риатта тихонько взвизгнула и ухватилась пальцами за рукав его рубашки. На белых полях появились строчки текста: излишне напыщенные буквы витиевато тянулись друг за другом, хором слагая слова, которые, в свою очередь, соединялись в предложения. Это не почерк Авилекса — однозначно, изящный готический шрифт с пикообразными взлетами, волнисто закрученными концами и легким наклоном вправо, везде строго пропорциональным, выглядел совершенством каллиграфического искусства. Так изящно на поляне не умел писать никто, даже художница Анфиона. Ингустин задумчиво потер свою оплавленную часть шеи, долго ничего не говорил, затем еще раз поблагодарил гостью:

— Спасибо огромное, Ри! Я уж потерял надежду, если быть до конца откровенным.

— Ну, почитай, почитай! Что там? Это же так интересно!

— Ри, тебя не затруднит еще одна любезность? Собери всех на поляне, пожалуйста. Так будет правильнее.

— Конечно, конечно! — она со скоростью ветра выбежала из хижины, оставив дверь недоуменно распахнутой.

К концу ароматного часа передвижные пни в центре поляны уже были расставлены аккуратными рядами, куклы расселись на них, перешептываясь между собою. Новость молниеносно облетела весь периметр Восемнадцатиугольника, в следствие чего все неотложные дела в списках невыполненных дел мигом оказались где-то на десятом месте. Стрелки на мраморной экспоненте неустанно отмеряли ход времени, и никакие шаловливые ветра не в состоянии были этому помешать.

— Гимземин опять не придет? — спросил Ингустин, крепко зажав свою драгоценную книгу подмышкой.

— Я хотела его позвать, — сказала Винцела, поправляя платье, — но вы ведь знаете, что это бесполезно.

— Читай, не тяни уже, — Леафани деловито переплела руки на груди, — все кому надо здесь.

Звездочет обособленно стоял в стороне, так и не присев ни на один из любезно расставленных пней. Что за манера вечно выделяться среди остальных? Некоторых это начинало потихоньку раздражать. Ингустин открыл первую страницу, только сейчас заметив необычный розовый цвет шрифта. Впрочем, стоп… стоило слегка наклонить книгу в сторону востока, как буквы вдруг стали фиолетовыми, а если наклон шел на запад — то они делались голубыми. Свечи на горизонтах каким-то образом влияют на них? Весело, конечно… но не суть. Более того, строчки казались не написанными прямо на листах, а словно висящими в воздухе. На сегодняшнее утро Ин успел уже утомиться от чудес, поэтому спокойно принялся за чтение, следя за интонацией. Да, интонацию он считал важнейшей составляющей любого рассказа:

«Среди обширной канзасской степи жила девочка Элли. Ее отец, фермер Джон, целый день работал в поле, а мать хлопотала по хозяйству.

Жили они в небольшом фургоне, снятом с колес и поставленном на землю…»

После первых двух предложений, Ингустин оторвался от книги, спросив у остальных:

— Что такое «канзасская степь» кто-нибудь знает?

Ханниол нахмурил брови, потирая свой лоб: что-то знакомое вертелось в голове, но дырявая память в очередной раз подводила. На помощь пришел Авилекс:

— Это местность, которая находится отсюда бесконечно далеко. Читай дальше.

«Обстановка домика была бедна: железная печка, шкаф, стол, три стула и две кровати. Рядом с домом, у самой двери, был выкопан «ураганный погреб». В нем семья отсиживалась во время бурь.

Степные ураганы не раз опрокидывали легонькое жилище фермера Джона. Но Джон не унывал: когда утихал ветер, он поднимал домик, печка и кровати становились на места. Элли собирала с пола тарелки и кружки — и все было в порядке до нового урагана.

До самого горизонта расстилалась ровная, как скатерть, степь. Кое-где виднелись такие же бедные домики, как и домик Джона. Вокруг них были пашни, где фермеры сеяли пшеницу и кукурузу.

Элли хорошо знала всех соседей на три мили кругом. На западе проживал дядя Роберт с сыновьями Бобом и Диком. В домике на севере жил старый Рольф. Он делал детям чудесные ветряные мельницы.

Широкая степь не казалась Элли унылой: ведь это была ее родина. Элли не знала никаких других мест. Горы и леса она видела только на картинках, и они манили ее, быть может потому, что в дешевых Эллиных книжках были нарисованы плохо.

Когда Элли становилось скучно, она звала веселого песика Тотошку и шла навестить Боба и Дика или к дедушке Рольфу, от которого никогда не возвращалась без самодельной игрушки.

Тотошка с лаем прыгал по степи и был бесконечно доволен собой и своей маленькой хозяйкой. У Тотошки была черная шерсть, остренькие ушки и маленькие, забавно блестевшие глаза. Тотошка никогда не скучал и мог играть с девочкой целый день.

У Элли было много забот. Она помогала матери по хозяйству, а отец учил ее читать, писать и считать, потому что школа находилась далеко, а девочка была еще слишком мала, чтобы ходить туда каждый день.

Однажды летним вечером Элли сидела на крыльце и читала вслух сказку. Анна стирала белье.

— И тогда сильный, могучий богатырь Арнуальф увидел волшебника ростом с башню, — нараспев читала Элли, водя пальцем по строкам, — изо рта и ноздрей волшебника вылетал огонь…»

Ингустин вновь замолчал, потерев глаза:

— Это что, обыкновенная сказка?

— А мне интересно! — крикнула Риатта и, пока никто не успел оспорить ее мнение, скороговоркой добавила: — Это еще лучше, чем древние свитки! Давай дальше!

Чучеленок, прыгающий рядом, для чего-то изогнулся знаком вопроса:

— ?

Никто больше не сказал ни слова, так как говорить по сути пока было нечего. Лишь после долгих раздумий Авилекс выдвинул предположение:

— Если никто из нас не причастен к розыгрышу, а я теперь убеждаюсь, что так оно и есть, то остается одно: книга случайно появилась в тумане абстракций. Поэтому в ней может быть написано все что угодно, даже бессмыслица. Я уже как-то говорил, что штрихи, превысив некий энергетический уровень, иногда способны стать реальными предметами или же реальными существами.

— Ави, ну хватит своих заумных слов! — возмутилась Риатта. — Давайте лучше послушаем.

Дальнейшее повествование начинало закручивать сюжет. Примерно через пару страниц было описано любопытное событие:

«Вот уже ясно стал слышен грозный гул ветра. Пшеница на поле прилегла к земле, и по ней, как по реке, покатились волны. Прибежал с поля взволнованный фермер Джон.

— Буря! Идет страшная буря! — закричал он. — Прячьтесь скорее в погреб, а я побегу загоню скот в сарай.

Анна бросилась к погребу, откинула крышку.

— Элли! Элли! Скорей сюда! — кричала она.

Но Тотошка, перепуганный ревом бури и беспрестанными раскатами грома, убежал в домик и спрятался там под кровать, в самый дальний угол. Элли не хотела оставить своего любимца одного и бросилась за ним в фургон.

И в это время случилась удивительная вещь.

Домик перевернулся два или три раза, как карусель. Он оказался в самой середине урагана. Вихрь закружил его, поднял вверх и понес по воздуху.

В дверях фургона показалась испуганная Элли с Тотошкой на руках. Что делать? Спрыгнуть на землю? Но было уже поздно: домик летел высоко над землей…

Ветер трепал волосы Анны. Она стояла возле погреба, протягивала вверх руки и отчаянно кричала. Прибежал из сарая фермер Джон и бросился к тому месту, где стоял фургон. Осиротевшие мать и отец долго смотрели в темное небо, поминутно освещаемое блеском молний…

Ураган все бушевал, и домик, покачиваясь, несся по воздуху. Тотошка, потрясенный тем, что творилось вокруг, бегал по комнате с испуганным лаем. Элли, растерянная, сидела на полу, схватившись руками за голову. Она чувствовала себя очень одинокой. Ветер гулял так, что оглушал ее. Ей казалось, что домик вот-вот упадет и разобьется. Но время шло, а домик все еще летел. Элли вскарабкалась на кровать и легла, прижав к себе Тотошку. Под гул ветра, плавно качавшего домик, Элли крепко заснула…»

Впрочем, все обошлось благополучно. Если коротко пересказать сюжет, то Элли приземлилась в неведомой стране, где чуть ли не на каждом шагу встречались какие-нибудь волшебники. По характеру они являлись идеально плоскими — либо со знаком плюс (добрые), либо со знаком минус (злые). Сложные образы, как и полагается в сказках, отсутствовали. Доброму волшебнику в принципе никогда не придет на ум злая мысль, а злому соответственно — добрая. Ее пес, кстати, заговорил и тем самым заметно оживил приключения. Риатта слушала, открыв рот, не упуская ни единого слова. Дальше, однако, стало еще интересней. Элли познакомилась с излишне болтливым пугалом, болтающимся на шесте, потом со странным дровосеком, сделанным полностью из железа, и с трусливым львом. Все они дружно направились к волшебнику Гудвину, каждый со своей просьбой: одному зачем-то были нужны мозги (хотя он и без них прекрасно обходился), другому понадобилось сердце (несколько неуместное среди груды железа), лев захотел смелости, а Элли — просто вернуться домой. Последнее желание хотя бы самое логичное и предсказуемое. Но вот незадача, Гудвин к финалу книжки оказался не волшебником, а простым фокусником, если не сказать больше — обманщиком. Бедная Риатта на этом месте даже схватила себя за волосы от приближающегося отчаяния. Но нет, все обошлось. Выкрутился-таки фокусник, наградив путников бутафорскими мозгами, тряпочным сердцем да какой-то похлебкой вместо смелости. А главное — все остались довольны. Надежда на трагическую концовку, что зрела в душе у Фалиила, разрушилась. В счастливом финале зло оказалось побежденным, добро восторжествовало. И все это в своей совокупности вызвало у Риатты бурю аплодисментов, остальные девчонки поспешили присоединиться к ее рукоплесканиям. Мальчишки же вели себя более сдержанно.

— Слушайте, а ведь мы можем переделать сюжет в пьесу и поставить ее на сцене Ротонды, — предложила Леафани. Ее подруги, Клэйнис да Таурья, тотчас подхватили идею.

— Не разделяю вашего восторга, — произнес Ингустин, закрывая последнюю страницу. — Нет, я не против, конечно, но по-моему вы сейчас не о том думаете. Странно все как-то… если туман абстракций способен из хаоса производить целые книги… вот не верю я в это! И кто, по-вашему, вырвал листы? Кто спрятал их по разным местам? Опять туман?

— Может, кто-нибудь из жителей ойкумены? — предположил Исмирал. Он сидел среди других слушателей, не снимая своих замечательных перчаток. Почти всегда в них ходил.

Авилекс не спеша подошел ближе и попросил глянуть на книгу, полистал ее, покрутил в руках, потом отдал назад. Его лицо выглядело задумчивым, как будто в голове боролись разные мысли, и борьба эта внешне выражалась излишне нахмуренными бровями, словно разбухшие мысли давили на лоб.

— Как все не вовремя… — его подвижная часть подбородка опускалась и поднималась всякий раз, когда он что-либо произносил.

— Что не вовремя?

— Думаю, книга к нам не имеет никакого отношения, она попала сюда по ошибке. Можете сколько угодно ломать голову над ее содержанием, но если хотите моего совета, то он прост — отнеситесь к ней как к обыкновенной сказке. У нас сейчас совсем другие проблемы: я вам раздам сценарий новой пьесы, постарайтесь выучить до завтра. Вы скоро убедитесь, по сюжету она ничуть не уступает вашей замечательной книге…

— О нет! Опять зубрить роли! — взмолилась Винцела. — А текста много?

— Поверьте, это важно! Нам всем угрожает опасность.

Хариами пару раз сжал и разжал свою металлическую кисть, он кое о чем догадался:

— Это связано с той Страшной куклой?

— Да.

Фалиил поднялся со своего пня и вразвалочку подошел к звездочету. Несколько пуговиц на его темно-синей рубашке были, как всегда, неряшливо расстегнуты. Из всех кукол он являлся самым объемным да самым рослым, поэтому трава под ним постоянно испуганно шуршала, с силой пригибаясь к земле.

— Ави, я давно тебя хотел спросить… сейчас, думаю, самое время. Скажи: вот эти пьесы, которые вы ставите на сцене, они как-то влияют на наше будущее?

Авилекс сунул руки в карманы и уже там сжал их в кулаки, всем видом показывая, что недоволен вопросом. Но двусмысленных ответов давать не стал:

— Да.

— То есть Кукловод, якобы во славу которого даются представления, здесь ни при чем?

— Фали, что за тон? — повысила голос Анфиона. — Так говорить кощунственно! Нам невежды Гимземина во как хватает, — она провела пальцем по горлу.

Фалиил стал оправдываться, как будто и впрямь что-то нехорошее натворил:

— Да я просто хочу разобраться. Я не могу, как вы, слепо следовать кем-то выдуманной идее, и верить в того, кого никто ни разу даже не видел! Вот вы все обвиняете Гимземина в грубости, а он просто по-своему пытается познавать мир через алхимические опыты. Да, совершая многие ошибки и изобретая никому не нужные растворы, но он хотя бы философски мыслит…

— А мы не мыслим?! — Винцела вскочила, сложив руки на боках. — Философски. Глупые значит, да?

— Мррр… — проворчал кошастый, принимая явно точку зрения Винцелы и агрессивно покачивая своим хвостом.

— Стоп! — звездочет развел руки в стороны. — Только ссор нам еще не хватало. Давайте сделаем так: поставим пьесу, а потом я постараюсь ответить на все спорные вопросы, если смогу.

— И про загадочные ноты в твоих секретных записях? — не унимался Фалиил.

— И про них тоже.

По своим хижинам расходились в довольно смешанных чувствах. Ингустин вернул прочитанную книгу на полку, весь остаток дня только о ней и думая…

* * *

В последнем акте на сцену выносят пустой трон, сделанный из веток деревьев-сталактитов. Действующие лица те же: Аринэк, Марахти, Сиамин, Витаус — четыре равноправных принца, Лияна, Хариола, Тассия, Мийзан — четыре столь же равноправных принцессы. Какое-то время они вполголоса спорят, махая руками. Потом Сиамин повышает интонацию:

— Ну вот же трон! Поверье не врало! Свободен он!

Витаус:

— Сомненья у меня, все слишком просто… как к девяти прибавить девяносто.

Мийзан (задумчиво):

— В поверье сказано: кто первым сядет на него, то власть над миром обретет!

Тассия (иронично):

— Только и всего?

Аринэк делает изумленное лицо и размашистые жесты руками:

— Ох, эти байки для глупцов… Мне стоит лишь четыре шага совершить, воссев на трон древесный, и чудо — стану я правителем над поднебесной?! Ха!

Хариола:

— Мне надо пять шагов, так что же? Шансов нет? Кто даст на это вразумительный ответ?

Марахти прохаживается туда-сюда по сцене, срывая искусственные цветы и тотчас бросая их себе под ноги. Затем говорит (раздраженно):

— Я понял, сложность в чем! В неверье нашем! Так просто и так сложно: все в одном! Ведь в том и заключалась темных сил идея, что будем мы стоять как идолы, не веря…

Хариола машет веером:

— И трон останется пустым?

Лияна, улыбаясь, добавляет:

— По будням да по выходным.

Витаус:

— Давайте ж, шутки ради, опыт проведем. Допустим, сяду я на нем?

Аринэк (удивленно):

— Именно ты? С чего такое рвенье? Стоишь от трона ближе ты меня лишь на мгновенье…

Дальше начался шум: все принялись спорить — кто именно в шутку сядет на злополучный трон. Потом на сцену выбегает Тот-Кто-Из-Соломы (он, кстати, играет самого себя) и лихо прыгает на деревянное место власти.

Мийзан хватается за голову:

— О ужас, вот судьбы измена! Над нами будет править чучело из сена!

Сиамин улыбается:

— Все это глупый розыгрыш, по счастью, простой плетеный стул не обладает властью.

За кулисами раздается какой-то грохот, появляется Юстинда с растрепанными волосами. Остальные пугливо пятятся назад. Тот-Кто-Из-Соломы продолжает невозмутимо сидеть на троне. Юстинда (хриплым голосом):

— Кто слово «розыгрыш» сказал? Пусть повторится. Ведь я разыгрывать большая мастерица!

Хариола (со страхом):

— Ты кто?

Юстинда медленно шагает, опираясь на трость:

— Я вестница недобрых новостей, сейчас мы разыграем с вами восемь удивительных смертей. Умри ты первым, ты вторым, ты третьим!

Марахти, Сиамин и Витаус падают на сцене, хватаясь кто за голову, кто за грудь.

Лияна вздыхает:

— Ох…

И тоже падает, лишаясь чувств. Юстинда злобно улыбается:

— Четыре смерти скучно и число неполноценно, еще хотя бы три покойника мне надо непременно!

Она указывает тростью на Аринэка, Тассию и Мийзан, те тоже падают замертво. Хариола успевает убежать за кулисы. Тот-Кто-Из-Соломы сидит на троне не шевелясь, он даже не пытается вмешиваться. Но вскоре возвращается Хариола с полным ведром плескающейся жидкости. Говорит (воодушевленно):

— Не важно, есть оружие в руках иль нет! Довольно верить в то, что ты его имеешь! Злодейка, и приблизиться ты не посмеешь! Ты семерых убила взглядом, так пусть тебе вода простая будет ядом!

Хариола выливает ведро с водой на голову Юстинды, та начинает орать, словно это кислота, и медленно оседает на пол сцены. Потом наступает тишина…

Представление окончено…

У пьесы было всего два зрителя: Фалиил да Авилекс. Один наблюдал за ней с небрежным равнодушием, другой все время хмурился и покачивал головой. Ни рукоплесканий, ни оваций не последовало. Их, впрочем, никто и не ждал. Звездочет лишь вполголоса резюмировал:

— В целом неплохо, — затем поспешил удалиться.

Клэйнис, играющая спасительницу Хариолу, подошла к краю сцены, дунула на свою челку и гордо произнесла:

— Ни разу даже не запнулась! Сама себе удивляюсь. — Потом она принялась снимать с себя излишне напыщенный наряд принцессы: пестрое платье из канифаса со вздутыми буфами да бесконечными ленточками, разноцветными змейками торчащими повсюду.

Фалиил решил, что совсем уж ничего не сказать будет как-то невежливо:

— Ваше актерское мастерство, наверное, чего-то стоит… вот только, хоть убей, не пойму — кто изображал Юстинду?

Сама Юстинда обернулась в его сторону, сняла с головы страшную маску с неряшливыми седыми волосами, и оттуда появилась хорошенькая головка Таурьи, ее аккуратная прическа под маской изрядно потрепалась.

— Эх, Фали, я-то думала, ты меня узнаешь в любом облике… — ее обсидиановые глаза обиженно сверкнули мутной краснотой.

— Виноват.

В связи с известными событиями здание священной Ротонды последние несколько дней пустовало, в нем не было дано ни одного представления. Однако Кукловод, споры о котором все никак не смолкают, снисходительно отнесся к лености своих адептов. Само же здание, вне всякого сомнения, являлось архитектурной жемчужиной Сингулярности. Даже Гимземин, который в пикантном помрачении ума иногда называет свою хибару дворцом, частенько заглядывается на него, если по каким-то делам приходит на поляну. Звездочет утверждал, что они строили его сами, своими руками, правда — очень давно. Впрочем, кирпичи выглядели довольно свежими, но эту обманчивую свежесть обеспечивало их покрытие глянцевой эмалью. Она играла отраженным пламенем свечей, создавая тонус вечного праздника, и практически не пылилась. Четыре арочные нервюры по четырем сторонам света величественно нависали над взором всякого, кто приближался к Ротонде, а выступающие меж ними пилястры уносили этот взор в сторону неба. Богатая крыша, полусфера поделенная еще надвое, вызывала ощущение некой недостроенности, но вместе с тем для актеров давала больше простора над головой. Ведь кто-то же все это придумал… Авилекс? Или изобретательный Исмирал, который по прошествии океана времени уж ничего не помнил?

Гемма, игравшая Мийзан, распрощалась с неудобным костюмом и вышла на поляну. Обманутый час, кажется, еще не закончился. Стрелки на мраморной экспоненте лишь приближались к его исходу. Прищурившись, она посмотрела в сторону Розовой свечи, но лучше б этого не делала… Увидела Ханниола, оживленно беседующего с Астемидой. Он ей что-то интересное рассказывал, а та наигранно улыбалась. Ее длинная коса, на которую постоянно наталкивался взгляд, все больше и больше раздражала. Но в этот миг пришло не просто раздражение, а глухой удар отчаяния. Гемма почувствовала, что у нее даже слегка потемнело в глазах. Видеть их вместе было выше всех ее душевных сил, порог терпения пройден, и она боялась, что когда-нибудь потеряет контроль над собой да натворит непоправимых глупостей. Ссориться с Астемидой крайне не хотелось, да подруга, если задуматься, ни в чем и не виновата. Гемма, суматошно перебирая мысли, искала настоящего виновника своих терзаний. Как ни крути, но все рассуждения заканчивались проклятым Гимземином и его дурацкими алхимическими опытами.

Она сорвалась с места и побежала в сторону севера, уверенная, что сейчас вытряхнет из алхимика его душу, а вместе с ней и противоядие к болезни. Чего бы то ни стоило. Периметр Восемнадцатиугольника остался позади, она бежала по полю, поросшему цепучей травой и всякий раз неумело ругалась, если стебли настырной травы сбивали ее темп. Озеро, голубым пятном размазанное по поверхности, выглядело сегодня идеально гладким как зеркало. Ветер полностью отсутствовал — спал, наверное, обернувшись невидимым крылатым змеем где-то между деревьев. А может, полетел в ойкумену на поиски новых впечатлений… Вот уже неровные шеренги деревьев-сталагмитов приветствовали ее, задрав корявые ветви вверх. Зная, что совершает глупость, Гемма тоже подняла свою пятерню да помахала им в ответ.

Наконец-то жилье алхимика! Вопрос: его вообще кто-нибудь строил? Кривая по всем параметрам хибара, скорее всего, случайно образовалась, когда ненужные неотесанные бревна просто кидали в одно место. Щелей в ней видимо-невидимо. Многоугольные окна с заостренными краями, наверное, проделывали выстрелом из пушки тяжелого ядра. А еще говорят: тот, кто гениален в чем-то одном, гениален во всем остальном. Ну уж нет…

Она принялась колошматить подпрыгивающую на петлях дверь:

— Гимземин, открой! Враг всего живого, я не уйду отсюда, пока с тобой не поговорю!

В ответ — молчание. В молчании — загадочность. В загадочности — затаенное хамство.

— Думаешь спрятался, да? — Гемма со всей силы пнула дверь, и та капитулировала, открылась внутрь, не успев издать возмущенного скрипа.

Алхимик отсутствовал: скорее всего, пошел на поиски ценных трав. Запах химических реагентов неприятно заколол в носу. Повсюду колбы, пробирки, реторты да хитроумные перегонные аппараты. Гемма задумалась: как же среди этих разноцветных жидкостей — суспензий, эмульсий, эликсиров — отыскать то, что ей нужно? Глянуть на этикетки? Может, где-нибудь да написано: «противоядие»? А еще лучше: «панацея от всех проблем». Она открыла пару шкафчиков, заставленных полными бутылями, и принялась их пересматривать. Одна большая фигурная бутыль привлекла ее внимание. На этикетке корявым почерком было нацарапано: «настойка из цветков ненавии, перетертых и трижды просушенных». Гемма призадумалась, вспоминая, как выглядит эта ненавия: яркие желтые лепестки и милые колючки на стеблях. Смотрится невероятно красиво, так что вряд ли настойка принесет какой-либо вред. Она отвинтила крышку, понюхала, сделав два осторожных глотка…

Ого! Приятная бархатная сладость. Ну Гимземин, ну куркуль! И он прятал в закромах такой замечательный напиток? Последовало еще с десяток жадных глотков, в результате чего третья часть бутылки опустела.

«Ладно, приду к нему попозже», — с этой успокаивающей мыслью Гемма не спеша зашагала назад, в сторону поляны. Ощущение сладости во рту быстро улетучилось — причем, без каких-либо последствий. Только свет свечей показался чуточку ярче, но это скорее всего от контраста с полумраком хибары. На поляне ее встретила Риатта, спросив:

— После представления где-то забыла заколку для волос. Ты не видела случайно?

— Нет, — резко ответила Гемма и удивилась сама себе. Казалось бы, совсем невинный вопрос, заданный дружелюбным голосом. Так почему он вызвал у нее такое раздражение?

Но дальше еще хуже: с кем бы она ни разговаривала, хотя б о самых незначительных пустяках, голоса собеседников постоянно действовали на нервы, хотелось в ответ им нагрубить, накричать, злобно взвыть, в конце концов. Что же это происходит? Точка кипения была достигнута, когда подошел безобидный Эльрамус и сказал:

— Вот, отыскал наконец пуговицу, — он всего-то на всего хотел поделиться с ней своей мизерной радостью.

Но Гемма взорвалась:

— Да подавись ты этой пуговицей! — и расстроенная убежала в свою хижину.

Там она долго сидела, обхватив пальцами взъерошенную голову, и наблюдала, как маячит снизу серое пятно, едва поспевая за ее нервно раскачивающимися ногами. Пятно скользило по лакированному полу как тень огромного маятника. Но увы, это была ее тень — свернувшаяся клубком и, похоже, затаившая злобные помыслы. Потом она полчаса стояла у осколка зеркала, трогая кончиками пальцев свое лицо, будто не веря в собственную красоту. До вечера так и не вышла больше на поляну.

Свечи одна за другой потухли, оставив за окошком черный занавес с несколькими крупицами звезд похожими на простые дырки в этом занавесе. Если, конечно, предположить, что на обратной стороне ночи продолжает сиять вечный день. Гемма легла спать с надеждой, что утром все вернется на свои места…

* * *

Утро, заведомо ничего не обещающее, ни к чему хорошему и не привело. Гемма протерла заспанные глаза, выдавив из них остатки растаявших снов, и приветствовала новый день длительным зевком.

— О нет! Только не это! — слова самопроизвольно сошли с губ, как только она глянула вниз.

Черное, измазанное какой-то копотью чудовище кривлялось на полу. Она подняла руку, чудовище повторило этот жест, подняла другую — оно, не медля ни секунды, сделало то же самое. Тень опять вернулась… точно вылупилась за ночь из милого серого пятнышка.

— Второго такого позора я не перенесу!

Гемма вскочила с кровати и выбежала на свежий воздух, потом стремительно понеслась куда глаза глядят. А глаза, волею случая, смотрели строго на запад — туда, где Голубая свеча лизала края неба своим бесчувственным пламенем. Астемида пыталась ее окрикнуть, но та даже не обернулась. Скрыться от всех на свете, никого не видеть и никого не слышать — вот ее главное да к тому же единственное желание. Окунувшись в туман абстракций, она на миг подумала, что исчезла. Белесая завеса стерла зрительные образы вокруг, но долго оставаться внутри тумана было опасно, поэтому пришлось идти вперед. Настойчиво, никуда не оглядываясь.

Вот внешний лес, вот необъятная ойкумена, вот иллюзия свободы… Над головой что-то порхнуло… ага, бабочка. Пусть скажет спасибо, что рядом нет забияки кошастого. Гемма зажмурила глаза и не дыша опустила голову вниз, потом осторожно их открыла… Увы, чудовище ни на шаг не отстало. Казалось, оно сейчас лежит на земле и тоже смотрит на нее своим нахальным взглядом. Только глаз не видно, как не видно рта, носа — все абсолютно черное, в том числе и тело.

— Что тебе от меня нужно?

Нет ответа. Разговаривать оно не умело или же не хотело. Гемма на мгновение представила себе страшную картину: как вокруг нее снова раскладывают испорченные книги, как зажигают огонь, как изгоняемая тень опять корчится в муках. Тень, возможно, умрет. Но лишь с тем, чтобы когда-то вернуться.

Нет и еще раз нет! Одного унижения для нее оказалось вполне достаточно. Деревья вокруг слегка покачивались, недоумевали, а в чем-то даже сочувствовали. Вот, кстати, растут эти цветки ненавии, из которых Гимземин изготовил настойку. Она подошла и сорвала парочку. Понюхала: смешанный лесной запах, не более того. Потом она побрела в сторону запада, совершенно не ведая, что дальше делать. Один пейзаж сменялся другим: лес, поле, поле, лес… Голубая свеча чем-то манила, ее цвет казался более мягким, чем все остальные. Розовый — излишне крикливый, фиолетовый — густой да сумрачный, желтый — режет глаза. А на Голубую свечу она могла долго смотреть, не отрываясь.

Так Гемма брела да брела по лесу, стараясь избегать всяких поселений. Видеть жителей ойкумены, тем более разговаривать с ними не было ни малейшего желания. А желание хоть чего-нибудь у нее осталось? Пожалуй, только броситься в спасительную пустоту, где одно лишь забвение и полное отсутствие мыслей. Тень покорно шла следом, изгибаясь от неровной поверхности. Трава под ней нисколечко не приминалась, словно весила она меньше воздуха. Впрочем, возможно, так оно и было… Незаметно наступил вечер, который длился всего несколько секунд — пока все четыре свечи не погаснут.

Ночью в лесу стало страшно, а еще неимоверно захотелось спать. Гемма выбрала настил травы помягче да свернулась клубочком возле размашистого дерева. Она твердо решила для себя: какие бы невзгоды не встретили ее на пути, назад она уже не вернется. Быть прокаженной среди других — нет уж, лучше гордое одиночество. К тому же, Ханниола здесь легче забыть…

…Примерно на третий или четвертый день путешествий среди леса ей повстречалась заброшенная избушка. Сначала, как и полагается, она вежливо постучала, потом столь же вежливо ступила не порог. Крикнула хозяина. Избушка выглядела убого, но всяко лучше, чем «дворец» Гимземина. Внутри имелась грубая лежанка, сплетенная из прутьев, три низеньких табуретки, даже полка с ржавым чайником и алюминиевыми кружками. Маленькая печка, потухшая примерно вечность назад, уютно занимала один из четырех углов. А вот труба печки выглядела несколько комично: она походила на пирамиду из насаженных друг на друга труб разного диаметра. Все это для красоты было измазано сажей и названо благозвучным словом — интерьер.

Гемма вышла наружу, посмотрев внимательней на домик со стороны. Крыша соломенная, вроде надежная, связанная толстыми веревками. Так что ветра не страшны. Но главным открытием являлось небольшое озерцо неподалеку, спрятавшееся среди высоких зарослей. Вот и вода для всяких нужд! Впервые за несколько дней пришло чувство мимолетной радости. Но если откровенно, то это скорее всего была простая лужа — большая, правда. Впрочем, кто и когда устанавливал точные границы между небольшим озером и огромной лужей? Правильно: никто и никогда.

Гемма решила, что поселится здесь — во всяком случае, до тех пор, пока не объявится настоящий хозяин. Но, судя по слою пыли на табуретках, на них не садились уже минимум пару комплексных недель.

— Все из-за тебя! — злобно крикнула Гемма в сторону своей тени.

«Почему из-за меня?» — в ответ послышался чей-то дрожащий шепот.

— Ой!

Что такое? Шелест травы? Слова ветра? Обман слуха? Она даже не хотела думать о том, что настойчиво лезло на ум. Очередной раз глядеть вниз стало страшно. Лес насторожился и притих, а мириады его листьев, свисающих с ветвей, внимательно вслушивались в наступившую тишину. Немного разряжая обстановку, меж зеленых кустов проскакал маленький плюшевый зверек с длинными ушами, весь белый, точно облепленный пухом. А может, это он? Звери в ойкумене, кстати сказать, редко встречались и в основном были небольшого размера. Фалиил как-то рассказывал, что пару раз видел нечто огромное, полосатое, скользящее меж стволов и извергающее рык. Но разве это сейчас важно?

— Кто со мной говорит?

«Глянь под ноги, не бойся», — шепот повторился. — «Это я».

Гемма опустила глаза и увидела, как тень машет ей черной рукой. Обе ее руки в этот момент были безвольно опущены.

— О ужас, я схожу с ума…

«Разве я такая страшная? Разве черный цвет более унизителен, чем белый? Разве я сделала что-то плохое?»

— Н-нет, но Авилекс говорит…

«Ваш сумасшедший Авилекс внушил, что я зло. А я всего лишь тень — твоя плоская нераскрашенная копия. Я лишь покорно следую за тобой, а если иногда и проявляю своеволие, то случается это крайне редко». — Шепот чем-то походил на шуршание листвы, но деревья вокруг продолжали выглядеть эталоном спокойствия.

— Ч-что тебе от меня надо?

«Только дружба», — сказала тень и замолчала, черное пятно тихо лежало на траве, смотря снизу вверх несуществующими глазами. Долго не получая никакого ответа, она дополнила мысль: — «Можно кое о чем спросить?»

Гемма только сейчас перевела дух, первоначальный шок пришел. Она явно осмелела, подумав: а ведь действительно, что плоское создание может ей сделать? Оно и весит-то легче воздуха!

— Спрашивай.

«Скажи, что сделал Авилекс для доказательства своей дружбы?» — шепот витал возле ушей, рождаясь прямо из воздуха. Так и хотелось схватить его в кулак да расспросить, в чем секрет фокуса.

— Можно подумать, у тебя есть какие-то доказательства.

«Да».

— Ой-ой… уж не знаю, кому из вас верить.

«Я помогу вернуть тебе память».

Гемма вздрогнула, этих слов она вообще не ожидала. Более того, она никогда не думала, что такое возможно. Все куклы, если речь заходила о далеком прошлом, довольствовались байками из древних свитков или же рассказами самого Авилекса. Но в том-то и загвоздка — все так или иначе было завязано на звездочете, которому приходилось лишь верить на слово.

— Как же мне знать, что ты сама не наврешь в девять коробов?

«А я и не собираюсь ничего говорить, ты все увидишь собственными глазами. Нужно только собрать из осколков Спящее Зеркало».

— Звучит о-очень интригующе…

«Пойдем, я тебе кое-что покажу», — тень вдруг вытянула одну из своих черных рук и указала ей куда-то в сторону. — «Здесь не очень далеко, идем, идем!»

Гемма еще некоторое время колебалась: страх прошел, осталось простое любопытство с примесью легкого дискомфорта. Ведь под ногами теперь постоянно будет болтаться это настырное создание со своей чуть ли не насильственно навязанной дружбой. И ведь не отстанет.

— Ладно, показывай дорогу.

Теперь все поменялось: тень шла впереди, а Гемма лишь поспевала за ней. Впрочем, она конечно могла в любой момент остановиться, и тогда черное пятно, замерев, терпеливо ждало дальнейших действий. Если они сбивались с пути, тень выставляла руку в правильном направлении да обычно приговаривала: «немножко левее… немножко правее…» Когда подходили близко к деревьям, она с легкостью по ним проскакивала, на миг оставляя изогнутый серый след: лихо взбиралась на ствол, обнимала его и вновь соскальзывала на траву. Что за странным законам она подчиняется? Тень есть, но одновременно как бы ее нет: ни пощупать, ни хотя бы наступить на нее ногой.

— А правда, что когда-то тени были объемными, властвуя над миром?

«Очередное вранье из ваших свитков».

Лес немного расступился, образуя пеструю лужайку, где растущие в изобилии фольгетки заполонили все вокруг оранжевым цветом. Впрочем, не в цветах сейчас дело. Посередине лужайки находилась яма, заваленная сухим хворостом. Но это не просто очередной бурелом, это сделано кем-то специально.

«Ну вот, пришли…» — возникло забавное ощущение, будто тень устала от ходьбы, ее шепот стал сквозить легкими одышками. — «Теперь убери хворост да сама посмотри».

Гемма так и сделала. На дне небольшой ямы находились осколки некогда большого цельного зеркала, так сильно ей что-то напоминающие…

— Тут и беглого взгляда достаточно, их слишком мало.

Несколько томительных минут над лужайкой висела тишина. Куски отраженных деревьев то и дело мельтешили по разным осколкам, тщетно пытающимся собрать раздробленную реальность в единое целое.

«Ты прекрасно знаешь, где взять остальное».

* * *

Астемида проснулась утром, сладко потянулась и подумала, что первым делом стоит пококетничать со своим отражением: именно с этого, как правило, начинался всякий новый день. Она встала с кровати, подошла к резному шкафчику и долго выбирала, какое бы из многочисленных платьев ей сегодня одеть. Взяла то, что с фиолетовыми кружевами да огромной бутоньеркой на груди. Да, смотрится излишне театрально, но если учесть, что вся жизнь подобна празднику… Только сейчас ее взгляд скользнул на стену. Вот так дела!

Зеркало исчезло!

То есть — совсем, было и нет его. Астемида глянула на пол, потом под кровать, дивясь собственному неразумию — как будто хрупкий осколок, подобно мячику, мог закатиться в один из углов. Так что же, его украли? Но кто? Зачем?

Изумленная Асти выбежала на поляну, там Анфиона с Винцелой что-то оживленно обсуждали.

— Представляете…

— Что бы ты сейчас ни сказала, у нас настоящая беда! — громко перебила Анфи. — Осколки зеркал похищены!

Дальше Астемида уже не успевала вставить ни единого своего слова. На поляну вышла Леафани с той же неутешительной новостью, далее ее подруги — Таурья да Клэйнис. У всех одна проблема. Мальчишки обычно просыпались чуть позже, так как по природе своей были более ленивы. Первым появился Эльрамус с изумленными глазами:

— Да, я часто многое теряю из-за своей рассеянности. Но потерять целое зеркало… я его и со стены-то никогда не снимал!

Короче, минут через двадцать выяснилось, что абсолютно все зеркала исчезли. Авилекс стоял возле монументальной каменой книги и бессмысленно теребил свою шляпу. В его личном списке подозреваемых было двое:

— Либо Гимземин взял для каких-нибудь чокнутых опытов, либо Гемма. Последняя отсутствует уже несколько дней, вот куда делась?

— Да, — подтвердила Астемида, — и почему-то даже ракушку с собой не взяла. Ни связаться, ни поговорить. Вообще, она последнее время какая-то нервная стала, не замечали?

Звездочет подошел к Винцеле:

— Слушай, Вина, будь добра, сходи к алхимику, узнай…

— Почему я? — ее широко распахнутые глаза сместили брови высоко на лоб.

— Ну вы вроде как дружите…

— Тоже мне, друг! Только и приходит трав клянчить, все гербарии ради него пришлось распотрошить! Вон кто у него друг! — Винцела указала пальцем на Фалиила.

— Ладно, я схожу узнаю, — Фали не спеша, вразвалочку направился в сторону севера, потом остановился, хлопнул себя полбу, добавив: — Ну я кретин! Мы же с ним связаны через ракушку.

После заочного разговора с Гимземином оказалось, что он и понятия не имеет ни о каких зеркалах, а для алхимических опытов они совершенно бессмысленны. Авилекс усиленно потер подбородок:

— Остается только Гемма, других вариантов нет… — в его серых зрачках появилось некое подобие испуга.

Астемида зашла обратно в свою хижину, залезла рукою под подушку и вытащила оттуда маленькое круглое зеркальце — пожалуй, теперь единственное на всю Сингулярность. Да и не зеркальце это никакое, а отшлифованный кристалл хитилитуса — полудрагоценного камня, что Фалиил однажды отыскал на дне озера.

Через несколько дней Гемма достигла своей избушки. Все это время шла, спотыкаясь, с мешком за плечами: постоянно боялась, как бы не упасть да не увеличить количество осколков вчетверо. Авантюрная затея, конечно же, изначально была связана с риском, а именно: тихо ночью, когда все спят, пробраться в хижины, также бесшумно снять ставшие вдруг столь важными для нее осколки. Произведи она хоть одно неосторожное движение и… сейчас не хочется об этом даже думать.

«Надо выбрать место поровнее», — привычным шепотом посоветовала тень, — «попробуй собрать его прямо на полу избушки, места должно хватить».

Гемма никогда еще не решала геометрические головоломки, это даже показалось ей забавным: одни кривые кусочки подгоняются к другим кривым кусочкам, в совокупности образуя нечто единое. Большого труда собрать этот пазл не составило, и вот уже Спящее Зеркало, как назвала его тень, лежало раздробленным прямоугольником, занимая более половины всего пространства ее небольшого домика.

«Теперь скажи слова: целое, единое, вместе неделимое».

— Ну, целое, ну, единое…

— «Без всяких ну!», — шепот, казалось, стал возмущенным от такой небрежности. — «Это называется заклинание, его необходимо произносить дословно».

— Целое, единое, вместе неделимое… Ой! Ой-ой! — Гемма в ужасе отскочила от пола, споткнувшись о ближайшую табуретку.

Осколки, как живые, подползли друг к другу, спаиваясь в один зеркальный монолит. В какой-то момент образовавшаяся поверхность воссияла в девять раз сильнее дневного света: но лишь на миг, иначе можно было ослепнуть. Потом вернулся успокаивающий душу полумрак. Спящее Зеркало, целехонькое, лежало внизу и как будто никогда не ведало о своей раздробленной судьбе. Даже трещинки не осталось. В нем отражался унылый потолок.

«Поставь его вертикально к стене, только чтобы прочно держалось», — прошептала тень и почему-то горько вздохнула.

— А чего так печально вздыхаешь?

«Тени не умеют вздыхать радостно…»

Пожалуй, впервые за свою жизнь Гемма увидела себя в полный рост: руки, ноги, туловище с элегантно насаженной головой, длинное платье, свисающее почти до туфлей — абсолютно все умещалось в таинственном зазеркалье. Она сначала улыбнулась, потом оскалила зубы, сложила руки на бока и притопнула ногой. Отражение безупречно копировало все движения.

— Весело!

«Должна тебя предупредить», — тень сменила интонацию, отчетливо выделяя каждый слог, — «откровение Спящего Зеркала потребует частицу твоей красоты. Ты готова к такой жертве?»

Гемма равнодушно подумала: к чему нужна красота, если живешь отшельницей в лесу? Гимземин, вон, совершенно некрасив, но никогда не страдал от этого.

— Что я должна теперь сделать?

«Скажи четыре слова: прошлое отворись, в память возвратись. Только без ну!»

— И я сразу все вспомню?

Шепот помедлил с ответом, вздыхая да кряхтя:

«Не все, конечно. Только то, что захочешь».

В избушке мило потрескивал огонь от разожженной печи. За последние дни она преобразилась: та небогатая деревянная мебель, что имелась, была тщательно протерта, алюминиевые кружки вместе с чайником начищены до блеска, плетеная лежанка обзавелась собственным одеялом, которое Гемма вместе с осколками захватила с собой из Сингулярности. В углу на натянутых нитках сушилась трава под названием червленая мята, из нее можно заваривать великолепный чай. А если подмешать еще щепотку тертых корешков лехестии — то аромат просто очаровывал.

— Прошлое отворись, в память возвратись!

После произнесенных слов послышался шум ветра и плеск воды, в лицо дунуло теплым воздухом. Спящее Зеркало преобразилось: его поверхность покрылась рябью, но не водной и даже не воздушной — некой эфемерной субстанцией странного происхождения.

«Не бойся, просто надо взять да шагнуть внутрь, я тебя не оставлю там одну».

Гемма закрыла глаза, совершив пару смелых шагов…

Возникло чувство, что тело сначала обдало жаром, потом успокаивающей прохладой. Она прошла словно сквозь тонкую пленку. В ушах стоял едва различимый гул — как будто далеко-далеко играло множество праздничных труб. Но ощущение праздника это не прибавило ни на йоту. Она со страхом оглянулась, поежилась, совсем не увидев собственного тела. Вокруг стояла глухая ночь, только лишенная звезд или чего-нибудь вообще. Гемма посмотрела назад, от неожиданности ойкнув: ее избушка…

Ее избушка оказалась где-то снаружи и была совсем на себя не похожа — выглядела точно нарисованная на холсте. Стол, печка, табуретки, бревенчатые стены — все было искусно намалеванными красками, как на полотнах Анфионы…

«Здесь место, где плоское становится объемным, а объемное плоским», — тень вдруг хихикнула. — «Теперь ты чувствуешь то же самое, что чувствую я, когда гляжу на ваш мир. И не пытайся увидеть здесь саму себя: это бесполезно».

— Не думала, что зазеркалье выглядит столь мрачно.

«О, ты ошибаешься, оно пока еще никак не выглядит».

— А дальше?

«Все проще простого: задай любой вопрос, на который хочешь получить ответ».

Вот здесь оказалась неожиданная проблема: ведь в голове вопросов накопилась целая куча — не знаешь, с какого начать. Они вертелись шумной каруселью и как бы хором кричали: «спроси меня! нет, меня, меня!»

Гемма ляпнула первое, что пришло на ум:

— А отчего зеркало-то разбилось?

«Ох», — вздохнула тень, — «что за глупость?»

Но было поздно. Тьма вздрогнула и развеялась. Гемма ощутила себя висящей в воздухе в неком бестелесном состоянии. Внизу виднелась Сингулярность: все восемнадцать домиков, аккуратно стоящих по вершинам правильного многоугольника. Туман абстракций белым обручем опоясывал дремлющие леса. Четыре монументальные свечи тоже на месте — только горели как-то тускло. Вообще, все было видать словно сквозь матовую завесу. По поляне ходили куклы, из-за высоты уменьшенные в размерах, как игрушечные: Анфиона, Винцела, Ингустин… ух ты! Она вдруг узнала саму себя! Игрушечная Гемма принялась прыгать на скакалке, а рядом стоящая Астемида считала количество прыжков…

— Не помню такого.

«Не отвлекайся на разговоры, просто внимательно смотри!»

А ведь что-то на поляне было не так… Вот где причина! Спящее Зеркало! Оно целехонькое стояло недалеко от священной Ротонды, и каждый, кто проходил мимо, заглядывал в него. Послышался тихий голос Ингустина:

— Кукловод нам подарил сегодня особо радостный день.

Реплика была обращена к звездочету, но тот в ответ пробормотал нечто невнятное, потом громче добавил:

— Мне надо на какое-то время отлучиться.

Часы на мраморной экспоненте вроде как шли, значит, все это происходило еще до… до…

Вдруг картинка перед взором замельтешила, все краски перемешались цветным бульоном, как будто в механизме волшебства произошла поломка.

«Такое бывает», — успокаивал шепот. — «Мы переносимся во времени. Зеркало показывает только самые важные моменты прошлого, чтобы ответить на твой вопрос».

Картина внизу вновь стала ясной, но совершенно другой. Над миром возвышалась гигантская Желтая свеча, а непреодолимые скалы оказались столь близко, что Гемма от неожиданности вскрикнула. Внизу шел одинокий Авилекс, в руках у него был большой молоток или скорее даже кувалда. Он долго расставлял какие-то передвижные зеркала, пока не открылась большая стеклянная дверь, а за ней находился непонятный механизм с вращающимися шестеренками. Дальше произошла необъяснимая странность: звездочет залез на механизм и несколькими ударами кувалды выбил наружу одну из шестерней. Она покатилась по траве, после чего загадочный механизм остановился.

Далее действия перенеслись резко на юг, к Розовой свече. Там с огромной скоростью начала раскручиваться гигантская Пружина. В ойкумене все деревья замерли, ветер затих, время остановилось. Но это еще не все…

После очередного калейдоскопа цветов вновь появилась поляна, на которую возвращался уставший Авилекс. В это время в прошлом стояла ночь. Звездочет взял камень, подошел к Спящему Зеркалу и бросил в него. Звук битого стекла еще долго звенел в ушах.

— Зачем?! — возмутилась Гемма, но видение закончилось.

Она снова обнаружила себя стоящей в избушке с тихо тлеющей печкой, тень раболепно стелилась по полу и не спешила давать каких-либо комментариев. Зеркало стало самым что ни на есть обыкновенным, фокусы закончились.

— Да, это правда все было… я вспомнила! вспомнила! вспомнила!

Маленький осколок памяти прилетел извне в голову и занял свое место где-то в пространстве ватного мозга. Почему-то попутно пришли картины, как они с Астемидой бегали на поиски дразнящего эха, крича ему вслед всякие глупости. Потом Асти приняла от нее половинку ракушки, сказав при этом: «теперь мы можем разговаривать когда угодно».

— А… как давно это происходило?

«Лишь одно могу сказать, но с плохой точностью: если тридевятый интеграл дней разделить на четыре части, то три из них прошло с того момента», — тень вроде зевнула, но на черном пятне внизу это никак не отразилось.

— Ого! Это же немыслимо много…

«В следующий раз, если надумаешь воспользоваться чарами Зеркала, задавай вопросы посущественней», — шепот выражал плохо скрываемый упрек, в нем сквозило даже некое разочарование.

— Ладно уж, учить меня… — Гемма вдруг резко замолкла, подойдя ближе к своему отражению.

Она изменилась! На лице появились чуть заметные трещинки, а в идеально черных волосах блеснула седина.

«Никаких претензий, я тебя предупреждала…»

— Возможно, когда-нибудь я сама разобью это чертово Зеркало!

* * *

— Ин, лови мяч!

Ингустин вздрогнул, когда что-то мягкое стукнуло его по голове. Мяч отскочил от плеча, потом от локтя, но каким-то чудом не упал, оказавшись у него в руках. В десяти шагах стояла улыбающаяся Леафани, пытаясь с ним заигрывать.

— Где твои лучшие подруги? Я не особо силен в воздушных играх.

— Именно поэтому я тебя и выбрала, чтоб победить с крупным счетом, а в конце торжественно посмеяться.

— Ну, держись!

Мяч принялся летать между ними, как громоздкая пушинка, гоняемая переменчивым ветром. Однажды показалось, что Леафани уже не поймает подачу, но тут откуда ни возьмись нарисовался Тот-Кто-Из-Соломы и своей соломенной головой отпружинил его обратно в сторону Ингустина. Тот от неожиданности промахнулся, а резиновый шар, перескакивая с кочки на кочку, оказался прямо у ног…

— Гемма, ты?!

Она стояла, хмуро созерцая их веселье, пока ничего не говорила, только все время оглядывалась.

— Ты вернулась! — обрадовалась Леафани. — Мы уж думали, что совсем сгинула… Ой, а что с твоим лицом? Где была?

— Лучше скажите, где сейчас обманщик Авилекс?

Не дожидаясь ответа, Гемма подбежала к его хижине и принялась тарабанить в дверь. Такой откровенной дерзости по отношению к звездочету не позволял себе даже Гимземин.

— Что с ней? — Лефа впервые за день стала совсем серьезной.

Авилекс вышел, открыл было рот, чтобы возмутиться, но вдруг резко изменился в лице:

— Ах, это ты…

— Ох, это я!

— Так, пока ты не наговорила всяких глупостей…

— Ко мне ПАМЯТЬ возвращается. Скажи, зачем ты разбил Зеркало?

— Какое?

Гемма подбежала к священной Ротонде, указав на пустое место рядом.

— Вот здесь стояло! Ты взял камень… — она руками продемонстрировала воображаемый камень, потом кинула его в воздух, — и разбил!

Звездочет попытался улыбнуться: улыбка в принципе была несвойственна его неполноценной мимике — нижняя губа лишь могла двигаться вверх да вниз, больше никуда. Но легкие морщинки по окраинам глаз, там где находился мягкий винил, все же возникли.

— Много маленьких зеркал лучше, чем одно большое.

На шум из своей хижины вышел Фалиил, затем появились Клэйнис и Таурья.

— Ага! — Гемма негодовала. — Шутками решил отшутиться. А время ты тоже шутки ради остановил, когда бил молотком по механизму на севере!? Отвечай! — ее глаза сверкали вспышками гнева.

Глаза же Авилекса наоборот — тухли с каждой капля-секундой. Он суматошно несколько раз засунул руки в карманы кардигана и обратно вытащил их, схватившись за голову:

— Ты даже не представляешь, кукую ошибку совершила.

— Неужелюшки? Врать, значит, не ошибка!

— Я не про это! Ты выпила настойку из цветков ненавии. Я же просил Гимземина, чтобы он уничтожил ее…

— Правильно, давайте все на Гимземина свалим, как обычно!

В спор решил вступить Фалиил, он подошел ближе, заведомо не доверяя ни одному из оппонентов:

— Скажи, Ави, это правда? Время в ойкумене ты остановил?

Звездочет долго медлил с ответом, мял шляпу, рассерженно пинал траву. Этого, впрочем, было достаточно и без слов. Тем не менее он честно произнес:

— Да.

Фалиил не унимался:

— Значит, легенда про нищего Нуна…

— Не было никакого Нуна, легенду я сам сочинил.

— А записи в других свитках — тоже твои вымыслы? — Фали всеми силами еще пытался сдерживать дружелюбный тон беседы, но уже боролся с растущим внутри негодованием.

В течение последней минуты на поляне появился Исмирал, до этого возившийся со станком, и чуть растерянная Астемида. Остальные были кто в лесу, кто вообще за пределами Сингулярности. Походы туда-сюда, минуя туман абстракций, сейчас стали обыденным делом. Кошастый залез на крышу одной из хижин и зорко наблюдал за назревающим скандалом. Бабочка, пролетающая рядом, была ловко поймана его лапами, но тут же отпущена. Клэйнис несколько раз открывала рот, чтобы задать свой вопрос, но Фалиил ее постоянно опережал. Таурья хмурилась, покачивая головой. Астемида задумчиво жевала кончик своей косы. Авилекс не спеша взял один из пней и присел на него:

— Просто выслушайте меня…

— Если ты не заметил, мы только этим и заняты, — Гемма мотнула своими косичками.

Все шумы на поляне вдруг стали второстепенными, прозрачный купол неба словно потяжелел, придавливая собой вздорную суету. Чучеленок спрятался за спину Леафани, иногда выглядывая оттуда чуть криво пришитыми сиреневыми глазами-пуговицами.

— Об этом можно было догадаться еще тогда, во время чтения легенды, — звездочет начал исповедь, смотря себе под ноги. — Неужели вы подумали, что время можно остановить попросту сломав стрелки на часах да разбив циферблаты? Конечно же, нет. Сломанные стрелки, битые циферблаты, которые наблюдались в пространстве скуки — не причина, а следствие. Поймите меня правильно: я боялся Юстинды и ее крылатой армии. Да, скорее всего эти чудища не способны проникнуть в Сингулярность, но я не хотел рисковать, так как впервые в жизни их вообще видел. Понятия не имею, откуда они взялись… Я не нашел другого способа остановить Юстинду, как просто отключить ход времени, совершив вынужденную… подчеркиваю — вынужденную поломку механизма Тензора. Впрочем, позже это привело к другим проблемам, на тот момент непредсказуемым.

— Поясни только одно, — Фалиил нервно почесал макушку, — зачем было обманывать? Выдумывать какую-то легенду. И ведь записать ее не поленился! Думаешь, мы бы не поняли, если б ты еще тогда обо всем рассказал?

Авилекс посмотрел ему прямо в глаза:

— Тебя вряд ли удовлетворит мой ответ. С легендами интересней жить: они дополняют реальность изящными вымыслами.

— О да! — Гемма топнула ногой. — Вранье превратилось в изящные вымыслы! Как складно получается!

— Легенды еще никому не принесли вреда, — звездочет отвернулся и продолжал говорить как бы в пустоту: — После остановки времени возникла проблема, как поддерживать его внутри Сингулярности. Количество самого времени осталось очень мало, где-то сутки или чуть больше. Туман абстракций не позволял ему рассеиваться вовне, но внутри его кольца оно само оказалось замкнуто петлей, а мы с вами просто по-разному проживали один и тот же день. Мы не двигались вперед…

— Как все сложно, как все заморочено… — встряла недовольная Клэйнис. — Попроще нельзя рассказывать?

— Помните, совсем недавно мы ежедневно на сцене Ротонды ставили одну-единственную пьесу. Там в конце последнего акта палач Хриндыль отрубает голову Главному Злодею. Казалось бы — бессмыслица, зачем Кукловоду сотни раз подряд смотреть на одно и то же? Гимземин все откидывал язвительные шутки по этому поводу. Теперь открою вам тайну: постановка пьесы была для нас жизненно необходима. Я как-то говорил, что время во вселенной происходит от гармонического колебания струн. Кстати, это чистая правда. Так вот, сам сюжет пьесы не имел никакого значения, главное — ее финал. Там персонажи Анахиль и Катария достают мандолины, играя незатейливую мелодию. Именно благодаря колебанию струн этих мандолин в Сингулярности поддерживалось течение времени. Сейчас же этим занимаются два механических музыканта — те, что на востоке и западе.

— Еще больше все запуталось! — Клэйнис обхватила голову, удерживая в ней тяжелый поток новостей. — Выходит, если б мы перестали играть спектакль…

— Да! Двух или трех дней бездействия оказалось бы достаточно, чтобы Сингулярность превратилась в пространство скуки. А мы бы сейчас стояли вечными манекенами, замерзшими в пустоте. Я не говорил это раньше, потому что не хотел сеять средь вас панику.

В разговор опять вступил Фалиил:

— Значит, Кукловод здесь совершенно ни при чем, постановками пьес ты пытался воздействовать на реальность. — Он принялся возбужденно выхаживать по поляне, потом остановился, пристально глянув в сторону звездочета: — Ави, скажи честно хотя бы сейчас: Кукловод вообще существует или нет?

— А кто зажигает свечи по утрам?! — крикнула Леафани, ревностная поклонница культа. Ее многочисленные косички, образующие циклон на голове, немного растрепались.

— И кто их потом тушит? — вторила за подругой Таурья, потом закрыла рот ладонью: в принципе, этого можно было уже не говорить.

Авилекс ответил коротко:

— Если существуют законы, должен быть и Законодатель.

— И все равно, ты врал! — Гемма в пятый или десятый раз гневно топнула ногой.

— А что принесла твоя правда, кроме раздора между нами?! — впервые звездочет повысил голос, потом резко встал и скрылся за дверью своей хижины.

Оставшиеся на поляне поначалу растерянно смотрели друг на друга, не зная что говорить. Вдруг Астемида вскрикнула:

— Ой, подруга! У тебя опять выросла тень!

Реакция Геммы оказалась неожиданной:

— Красивая, правда? — сказано было ядовитым тоном. — Хочешь себе такую же?

Больше не произнеся ни слова, Гемма направилась прочь, размашистыми шагами покидая Восемнадцатиугольник. Тень черной волной, как привязанный к ногам шлейф, следовала за ней.

— Думаете, она еще вернется?

На последний вопрос никто не дал ответа, потом даже не помнили, кто его задавал. Все молча разбрелись по своим делам. Фалиил быстро переключил мысли с одного на другое, достал из кармана недавно отшлифованный кристалл, затем принялся смотреть сквозь него на далекое пламя Фиолетовой свечи. Потом пришла идея показать свое открытие алхимику, и Фали побрел на север, в сторону озера…

Гимземин в это время дремал, сидя на продавленном диване. День и ночь для него не существовали, ведь опыты продолжались почти круглосуточно, а спал он когда придется, по наитию духа. Стук в дверь быстро вывел его из состояния приятной истомы.

— Да кого там несет?! — но, увидев Фалиила, алхимик смягчил тон: — А, это ты.

— С предисловиями или без?

— Без.

— Ты помнишь кристаллы райтаула? Я их на дне озера находил.

— Ну-ну, прозрачные такие, с легкой сизой примесью. По-моему, идеально бесполезная вещь.

— И я так думал, пока мне не пришла в голову идея отшлифовать их на абразивном станке у Исмирала. Гляди, что получилось.

Гимземин осторожно взял в руки странного вида кристалл: он был выпуклым с обеих сторон и казался пересечением двух огромных сфер разного диаметра. Понюхал его, посмотрел на свет, всячески повращал между пальцами, разочарованно скривил губы…

— Тебе показалась забавной такая ассиметричная форма?

— Ты напрасно его разглядываешь, надо посмотреть сквозь него на какой-нибудь предмет.

Алхимик поднес кристалл к собственным пальцам и с ужасом отпрянул: они показались ему огромными — раза в три больше естественного размера! Потом повернулся к пробиркам да многочисленным колбам: все они словно выросли за секунду, превратившись в гигантские бутыли с налитыми в них искрящимися жидкостями. Лицо Фалиила, и без того самое крупное, походило теперь на лик настоящего великана. Абсолютно все вокруг: стены жилища, столы, стулья, диван волшебно увеличились в размерах. Возникало мимолетное чувство, что попал в некий деревянный дворец. Наконец-то ироничное название хибары себя хоть как-то оправдало.

— Увеличительное стекло! — восхищенно произнес алхимик, его черные глазенки игриво забегали, а длинный нос пытался учуять запах тайны: — Это не фокус, нет. Обман зрения. Но ведь демонически изысканный обман!

Гость, довольный, что произвел впечатление на главного скептика, присел на стул. Царство бесконечных пробирок, разглядываемое под определенным углом, походило на чей-то стеклянный рай.

— Я думаю, что лучи света как-то искажаются внутри кристалла, но добиться этого эффекта оказалось нелегко. В необработанном виде он простой камень, ты прав. — Фали щелкнул пальцами по медному змеевику, вьющемуся из какой-то емкости.

Гимземин совершил несколько торопливых шагов, а его тяжелые башмаки-сабо грузно простучали по деревянному полу. Кажется, мягкую обувь он не носил из принципа, или же из своей природной вредности. Потом он достал бумагу, карандаш, принявшись что-то спешно чертить. Фалиил оглянулся и увидел на одной из стен картину — ту самую, что недавно подарила Анфиона: на ней алхимик нарисован возле мраморной экспоненты, с важным видом куда-то идущий.

— Есть идея, — проскрипел его голос, — сможешь сделать еще некоторое количество таких линз, только разного диаметра? Надо девять штук.

Фали взял чертеж, нахмурил густые брови и задумчиво прищурил один глаз:

— Вообще-то, много работы… а главный вопрос: для чего?

Гимземин приблизил лицо так, как раньше никогда еще не приближал. Стало даже жутко: горящие безумной идеей глаза, уродливый нос, кривая ухмылка.

— Для дела! — потом поспешил уточнить: — Для познания сути вещей.

Второй аргумент показался гостю более убедительным, он поднялся и напоследок произнес:

— Ладно, я заинтригован, уговорил.

Алхимик молча пожал плечами: да он, в общем-то, никого не уговаривал, лишь спросил — и то единственный раз. А Фалиил с роем взбудораженных мыслей уже возвращался назад на поляну. Его всегда манили неразгаданные тайны мироустройства, поэтому, если Гимземин что-то интересное откроет — это будет замечательно, ну, а если не откроет — тоже неплохо. Ведь на пути познания по определению множество проб и ошибок. Весь оставшийся день, а еще вдобавок день следующий Фали трудился за абразивным станком возле хижины Исмирала, обрабатывал кристаллы райтаула, придавая им нужные формы. Сам же абразивный камень приводился в движение бесконечным нажатием на одну и ту же педаль. Рядом Исмир достраивал свою очередную ракету, искоса поглядывая на увлеченного работника, но не задавая лишних вопросов.

Когда все девять камней были тщательнейшим образом отшлифованы, Фалиил гордый вернулся к северному лесу.

— Готово! — на ходу крикнул он, едва успела скрипнуть входная дверь. — Что дальше?

Алхимика редко видели улыбающимся, но сейчас блаженная улыбка сияла на всю широту лица, делая его чуточку более симпатичным. Даже брови немного выровнялись.

— Приходи ко мне через несколько дней, и сам все увидишь.

Ничего не поделаешь, пришлось окунуться в суету да терпеливо ждать.

В это время ум конструктора Исмирала был занят не менее глобальными проблемами, ему пришла в голову одна оригинальная идея. Во всяком случае, упорно казавшаяся оригинальной. Но необходим был помощник. Найдя праздно слоняющегося Ингустина, он спросил:

— Ин, выручишь меня еще раз?

— Говори, в чем проблема, — тот нарвал маленький букетик из травы и обмахивал им лицо.

— Помнишь, Раюл говорил, что на юге имеется водопад?

— Ну…

— Воды оттуда набрать.

Ингустин изобразил искреннее изумление, букетик травы за ненадобностью полетел вниз.

— А чем тебя наше озеро не устраивает?

Из ближайшей хижины вышла Риатта, несколькими хлопками вытряхнула пыль из маленького половичка, как-то странно на них посмотрела, но ничего не сказала, скрывшись за дверью. Клэйнис и Таурья прыгали на скакалке, сочиняя рифмы под сложные слова. С тех пор, как был запущен механизм Тензора, на поляне практически ничего не изменилось, но тем не менее, самые наблюдательные могли заметить, как временами на горизонтах пламя свечей мерцало сильнее обычного. Ветра ли тому причиной — неизвестно. Да и внутри самой Сингулярности ветра порою стали более порывисты, трава от их дерзкого поведения трепетно прижималась к земле и походила на гигантский ковер, все ворсинки которого расчесаны в одну сторону. А как только воздушные массы успокаивались, то листья и стебли гордо выпрямлялись, словно неваляшки, трясли бутончиками своих цветов да дружно росли дальше, как ни в чем не бывало.

— Мне нужна агрессивная вода в качестве топлива для ракеты, — Исмирал взглядом указал на свое великолепное творение.

— Агрессивная?

— Ну да, в которой больше внутренней энергии. Спокойное озеро не годится, а вот ревущий, грохочущий водопад — думаю, самое то.

— Первый раз встречаюсь с такой логикой, — Ингустин лишь развел руками.

— Так ты поможешь или нет?

Ин почесал плешь на макушке:

— А куда я денусь, я ж добрый. И ты постоянно пользуешься моей добротой.

— Не отрицаю, — и оба рассмеялись.

Четыре огромные пустые бочки были уже предварительно привязаны к телеге, оставалось только взять ее да покатить в сторону юга. Да-а… это надолго. Ингустин уже начал сожалеть, что так поспешно согласился. Путь к водопаду показался бесконечно долгим: хотя искать его не составляло проблемы — достаточно лишь двигаться по берегу реки, текущей на розовый юг. С приближением шума, вызывающего нарастающий диссонанс в ушах, появилось ощущение близости цели. Едва увидев водопад, Ингустин резко изменился в настроении и теперь готов был отблагодарить своего работодателя за предложенную идею. Сюда стоило явиться хотя бы ради этого фантастического зрелища!

Неисчислимые объемы воды падали с огромной высоты вниз, создавая иллюзию вечного полета сквозь бездну. Там, внизу, река разбивалась вдребезги, взрываясь и оглушая каменные твердыни. Мелодия ее грохочущих вод звучала изысканным ноктюрном столь завораживающему безумию. Всплески неугомонных фонтанов являлись нотами, а шум — настоящей музыкой.

— Нет слов! — Ин коротко выразил свое впечатление. — Только как нам спуститься?

— Раюл же как-то спустился… придется обходить. Вон там поверхность идет под уклон.

Воспоминание о Раюле вызвало частицу грусти, оба надолго замолчали. Внизу водопада оказались, лишь совершив огромную петлю по изломанному ландшафту. А там его великолепие словно утраивалось: сумасшедшая река неслась прямо тебе на голову, можно было протянуть руку к какой-нибудь струе, ощутив скрываемую в ней мощь. Все четыре бочки оказались без проблем доверху наполнены, но проблемы не заставили себя долго ждать — путь назад превратился в настоящее мучение. Колеса телеги вечно застревали среди кочек да проворачивались в мягком грунте. Тянуть было тяжело, то и дело приходилось толкать обоз сзади. Короче, романтика приключений скоропостижно закончилась. Ингустин, весь измучившись, раздраженно спросил:

— Ты всерьез думаешь, что вода, упавшая с большой высоты, обладает какой-то энергией?

— Да, это называется кинетическая энергия. Агрессивная вода хранит ее долгое время.

— В первый раз об этом слышу.

Тем временем Фалиил, устав ждать обещанного сигнала от алхимика, хотел уже сам к нему наведаться, но вот в кармане рубашки завибрировала так долго спящая ракушка. Он немедля приставил ее к уху.

— Ты просто обязан это увидеть.

Фали сорвался с места и спешно направился в сторону озера. Сегодня дули порывистые ветра, отчего поверхность озера периодически покрывалась живописной рябью, а на берегах заплескались неопытные волны. Впрочем, хибара Гимземина оказалась невероятно устойчивой к переменам погоды: просто хуже, чем есть, ее уже не изуродуешь — ни ветром, ни каким другим катаклизмом. Алхимик встретил его странным приветствием:

— Не поверишь, твои бредовые философские теории оказались правы…

— Ты о чем вообще?

— Помнишь, ты рассказывал, будто всякое вещество состоит из маленьких неделимых частиц. Лептонов, кажется… то есть, слепленных из пустоты.

— Имелась такая гипотеза.

— Для начала оцени мое изобретение!

Гимземин бережно достал из ближайшего шкафа странное устройство. В нем все девять отшлифованных кристаллов были обрамлены круглыми жестяными рамками, которые крепились между собой прочной проволокой. Кристаллы располагались так, что вместе образовывали наклоненную под углом пирамиду. Самая большая линза внизу, самая маленькая — наверху. Расстояние между ними везде разное. В своей совокупности конструкция еще крепилось к деревянной дощечке, по краям залитой разного цвета растворами. В целом выглядело как-то недоработано, все висело в воздухе, но это лишь усиливало любопытство.

— А пояснения будут?

— Микроскоп — так я назвал этот инструмент. С его помощью можно рассматривать бесконечно мелкие объекты. — Алхимик зачесал назад свои черные патлы с малиновыми кончиками, чтобы не мешали, потом положил маленький камешек под самую нижнюю линзу. — Гляди!

Фалиил осторожно приблизил глаз к окуляру, но… никакого камешка не увидел. Исчезла и доска, на которой он лежал. Видна была только темнота, а в темноте странные объекты — все они светились и дрожали. Микроскопические объекты были либо круглые, либо квадратные, либо треугольные. Соединяясь группами, они чередовались. Их были сотни, тысячи, а может, бесчисленные мириады…

— Теперь уберем камень и положим кусочек простой щепки. — Алхимик проделал эту незатейливую манипуляцию. — Созерцай!

С первой секунды показалось, что ничего не изменилось — те же светящиеся кружочки, квадратики, треугольники. Но теперь они были соединены как-то иначе, образуя другой орнамент. Гимземин воодушевленно продолжал:

— Можно положить под микроскоп что угодно, картина окажется примерно та же.

— Ты уверен, что это лептоны?

— Да! Сначала хотел назвать их по-своему, атомы — так красивее звучит. Но я чужих идей не ворую и вынужден признать, что открытие все-таки принадлежит тебе. Еще я выяснил, что лептоны бывают только трех видов — квадрат, треугольник и круг. Их фигуры настолько мизерные, что я не уверен — уместно ли говорить об их геометрической площади? Никаких других видов больше не обнаружено. Сразу отвечу на назревающий вопрос: почему же в мире такое разнообразие вещей? Дело в том, что лептоны, соединяясь меж собою по-разному, образуют и совершенно разный материал. К примеру, если мы поглядим через микроскоп на капельку воды, то увидим, что ее частицы состоят из одного квадратного и двух круглых лептонов. Разнообразию их чередований нет предела… Я даже разглядывал собственный волос: там идут длинные лептонные цепи, скрученные друг за другом.

Фалиил оторвался от зрелища, задав неожиданный вопрос:

— Ты рассказывал об этом Авилексу?

Гимземин нахмурился, его острый подбородок еще сильнее выдался вперед:

— А что мне твой Авилекс? Он помешался на своих звездах! Понасочинял дрянных легенд и думает, что теперь умнее всех. Тьфу, тьфу на него! Не люблю таких! — потом, призадумавшись, добавил: — Вот себя я люблю.

Фиолетовая свеча вдруг погасла, неожиданно возвестив о наступлении вечера…

* * *

— Прошлое отворись, в память возвратись!

Гемма вновь шагнула в пустоту и темноту мудрого зазеркалья. Второй раз было не так страшно, но глаза она открыла лишь тогда, когда тень настойчиво шепнула: «Чего же ты медлишь? Задавай свой вопрос! Не постоять же скромно ты сюда пришла?»

— Хочу знать, кто такая Юстинда, да почему ее все так боятся?

Тьма превратилась в серую рябь, а позже вспыхнула зрительными образами. Как и раньше, Гемма обнаружила себя висящей в воздухе, не чувствуя собственного тела. Попыталась поднести к лицу руки, но они попросту отсутствовали. Осталось лишь невесомое сознание, впрочем, способное к осмыслению увиденного. Внизу — снова их поляна, на сцене священной Ротонды дается представление. Куклы, выстроившись в шеренгу, танцуют под какую-то музыку, совершая плавные движения руками да ногами. Вот Анфиона, вот Винцела, вот Ингустин, вот…

Ничего себе, новость!!

Гимземин вместе со всеми тоже танцует — улыбаясь и старательно выкидывая руки вперед.

Неужели он когда-то был нормальным?

Еще Гемма увидела на сцене совершенно незнакомую куклу-девочку: она что-то выразительно говорила, изображая принцессу в нарядном платье. Скорее всего, декламировала роль из давно забытой пьесы. Незнакомка показалась довольно милой — чистое личико, ясные глаза, распущенные светлые волосы с вплетенными в них ленточками. Представление длилось минут десять, потом внезапно все исчезло: мешанина разных цветов зарябила в глазах, но ненадолго. Поляны больше не было, зато пришло ощущение, будто находишься внутри замкнутого помещения похожего на их хижины. Незнакомая девочка стояла уже вблизи да в полный рост: она откупорила какую-то бутылку и принялась жадно пить из нее загадочное содержимое. Потом села на кровать, обхватила голову руками и почему-то заплакала.

Вновь промотана лента времени, и вот Гемма уже видит, как Гимземин о чем-то спорит с Авилексом. Разговор идет на повышенных тонах. Звездочет несколько раз повторил:

— Я же тебе говорил! Я ж тебя предупреждал…

Снова пропущен отрезок времени, после чего появилась неприятная картина. Та девочка, находясь в истерике, кричит на Авилекса:

— Ты хочешь нас погубить! Ты все это время врал! Зачем тебе ноты?!

Звездочет оправдывается да что-то кричит в ответ. Действие происходит на поляне ночью, так что видимость плохая. Дальше пошла драка: девочка вцепилась руками в Авилекса и принялась его душить, потом бить куда попало, не переставая твердить:

— Обманщик! Обманщик! Хочешь получить свою девятую симфонию?!

На крик появилась Астемида. Сначала она пыталась мирно разнять дерущихся, но получив от бешеной куклы удар по лицу, вдруг схватила лежащую рядом палку, размахнулась и что есть силы врезала той по голове. Удар пришелся крайне неудачно: конец палки попал прямо в глаз, он вылетел и закатился где-то в траве. Изуродованная кукла с пустой глазницей в отчаянии разревелась. Покидая поляну, Юстинда несколько раз произнесла:

— Я отомщу! Я вам всем отомщу!!

На том откровения закончились…

Гемма вернулась в свое тело, резко почувствовав его тяжесть. Она стояла возле Спящего Зеркала, медленно отходя от впечатлений. Теперь можно было наконец посмотреть на собственные руки в мелких трещинках.

«Ты многое поняла?» — спросила любопытная тень.

— Главное, я это вспомнила…

Гемма глянула на свое отражение и невольно вздрогнула, хватаясь за лицо: оно еще больше покрылось уродующими ее морщинами, трещинки на пластмассе углубились, появилось больше неприятной седины в волосах. Взор малахитовых глаз уже не очаровывал как раньше — будто там, внутри души, погасли источники света.

— Это ужасно…

«Это прекрасно», — возразила тень. — «Теперь выйди в лес, я тебе кое-что покажу».

После душной избушки свежие запахи зелени слегка вскружили голову. Место ее нового жилища выглядело вполне живописно: много цветов вокруг, небольшое озеро неподалеку, а главное — умиротворяющая тишина. Деревья уходили высоко вверх, чуть ли не подметая кронами низко нависший небосвод. Лес тянулся во все стороны, своими стволами он загораживал вид на далекие просторы и создавал впечатление некого замкнутого пространства. Свечей отсюда также не было видно. Два долговязых дерева росли совсем рядом с избушкой, но под некоторым углом, склонив над ее крышей свои пышные ветви, точно посылая сверху свое благословение. Одним словом, красота…

— Чего ты мне хотела показать?

«Силу».

— Вот как?

«Настоящую власть над природой. Ты увидишь, что тени умеют делиться секретами со своими друзьями… Ты сможешь управлять стихиями, ветра и огни окажутся в твоем подчинении… вот прикажи ленивому ветру, чтобы он подул».

Гемма озадаченно покачала головой да покривила носом:

— Ну, пусть подует…

«Сколько повторять: без всяких ну! Надо сказать властно, громко, уверенно, не сомневаясь в результате». — Шепот, когда злился, повышал интонацию и порой доходил до возмущенного хрипа.

Она выставила вперед руки, сосредоточилась и крикнула:

— Ветер! Я приказываю тебе: дуй в эту сторону!

Вмиг ее волосы встрепенулись, кусты затряслись, даже деревья ожили и залепетали что-то нечленораздельное своей взбудораженной листвой. Небо словно покачнулось, а массы теплого воздуха стали перемещаться по поверхности, беспокоя легкие предметы. Радость от произошедшего мгновенно вытеснила все неурядицы последнего времени.

— Здорово!

«Теперь мысленно возьми рукою тот камень, но не прикасайся к нему. Учись двигать предметы на расстоянии».

Гемма схватила пальцами пустоту, одновременно воображая, что берет камень и вскрикнула от очередного восторга. Камень приподнялся почти вровень с нею, на капля-секунду завис в воздухе, потом полетел в ближайший ствол — именно туда, куда она стрельнула взглядом. Еще одна волна восторженных эмоций окатила ее пластмассовое тело.

«Иди к озеру», — повелел шепот, — «и ты увидишь еще большие чудеса, я научу тебя поднимать воду на небо».

Очередной фокус удался только с третьей попытки. Озеро испуганно встрепенулось, а часть его воды, как будто зачерпнутая огромными невидимыми ладонями, поднялась высоко вверх, роняя множество капель. Потом вся масса с шумом рухнула обратно вниз, породив салют из мелких брызг. Для этого Гемме достаточно было производить лишь несложные пассы руками, да отдавать соответствующие приказы. Вкус власти показался невероятно сладок, чувства распирали ее маленькую грудь, а от открывшихся перспектив кружилась голова…

Она еще раз удивилась, когда увидела, как ее обыкновенное головокружение вызвало небольшой смерч, быстро растерявший силу меж могучих деревьев.

* * *

В хижину Раюла после тех трагических событий так никто больше и не заглядывал. Она скорбно стояла с закрытой дверью в одной из вершин Восемнадцатиугольника. Ханниол, проходя мимо, остановился, призадумался… Возникла даже дикая мысль постучаться, и от нее сделалось как-то не по себе. Но он все же открыл дверь да осторожно посмотрел внутрь. Кровать так и оставалась незаправленной: одеяло сбилось комком, подушка с кривыми углами валялась как попало. На столе кружка с недопитым чаем, на полу две или три пары ботинок, также разгильдяйски разбросанных по углам. А на полке лежал альбом с его рисунками. Да, он тоже пытался рисовать, но до Анфионы ему было далеко: имелось лишь несколько грубых, нелепых натюрмортов, и то не доведенных до ума. Акварели да красок у него никогда не водилось, а тусклые цветные карандаши, веером торчащие из стакана, не могли передать напыщенных цветов реальности.

«Эх, Раюл… Раюл…» — Хан горько вздохнул, плотно прикрыв хижину.

Тут он увидел Астемиду: она сидела на пеньке, положив голову на ладонь и смотрела куда-то вдаль. Ее коса плетеной стрелкой тянулась по спине. Он несмело подошел ближе, взял свободный пенек и поставил рядом. Присел:

— О чем мечтаешь?

Она глянула на него лишь вскользь, равнодушно зевнула, затем приняла ту же позу:

— Думаю покинуть Сингулярность да жить где-нибудь в другом месте. Скучно тут стало. И Геммы больше нет.

— А как же я?

Асти фыркнула:

— Если не хочешь действовать мне на нервы, просто сиди тихо. Твое молчание — покой моим ушам.

Ханниол слегка обиделся на такие слова, но просьбу выполнил, надолго замолчав. Потом в своих тихих размышлениях он вдруг вспомнил о чем-то далеком и совершенно нереальном…

— А ты не забыла, как мы с тобой целовались?

— Чего-чего?? — Асти не сразу сообразила, что он имеет в виду, стрельнув в его сторону возмущенным взглядом. Кристаллики янтаря злобно сверкнули. Но потом ее лицо изменилось, погрузившись в задумчивость, смутные воспоминания колыхнули запыленные слои памяти. — Ах, вон ты о чем… Вздор! Все это было простое наваждение. Выкинь из головы.

— Не получается.

— Я же выкинула.

Еще немного помолчали. Ханниол украдкой поглядывал на ее лицо, и от такой близости его чувства взволнованно трепетали. На этот вздернутый кончик носа он готов был смотреть долгими часами…

— А ты помнишь сложные механизмы, летающие по небу?

— Да ничего я не помню, отстань!

Астемида не выдержала, резко поднялась да куда-то удалилась. Хан лишь снова удрученно вздохнул.

Когда наступала ночь, все куклы ворочались в своих кроватях, погруженные в фантомные сновидения. Сумерки обладали собственными красками с богатой палитрой серого и темного. От хижин оставались лишь их очертания, зато на небе россыпь звезд сияла праздничным салютом, застывшим во времени. Авилекс всегда по ночам переодевался в свой маскарадный синий плащ с криво наклеенными звездочками из фольги. Остроконечный колпак прилагался как шутовское дополнение к облику. Зачем он это делал — загадка. Ведь все равно его сейчас никто не видит. Он тщательнейшим образом пересчитывал все звезды от горизонта до горизонта, потом записывал их количество в свою пухлую, раздутую от ненужной информации, тетрадь. Спать же он ложился лишь в тревожный час, а иногда и в час кошмаров.

На следующий день произошло одно событие: для кого-то пустяковое, для кого-то довольно интересное, а для Исмирала — первейшей степени важности. Его очередная ракета была наконец достроена. Она смотрела своей заостренной вершиной в белое ядро неба, ее несколько стеклянных иллюминаторов для кругового обзора поблескивали отраженным светом. Гнутые доски, из которых сделана обшивка, так тщательно были подогнаны друг к другу, что даже маленькой щелки меж ними не наблюдалось. Ракета была покрашена серебристой краской, а ее крылообразные хвосты, на которых она стояла, Исмир решил сделать абсолютно черными. В баки уже до отказа залита агрессивная вода, ожидая включения стартовых насосов.

Новость, конечно же, со скоростью звука облетела Восемнадцатиугольник, и все куклы, — кто праздно зевая, а кто и с неподдельным интересом, — собрались на поляне. Леафани, Клэйнис да Таурья являлись тайными поклонницами великого конструктора, сейчас они преданно смотрели на его новое творение, надеясь, что в этот раз эксцессов не произойдет. Анфиона, увы, скорее принадлежала к лагерю скептиков. Она стояла с холстом в руках и наспех набрасывала эскиз ракеты, пока та снова не развалилась прямо над их головами. Винцела просто стояла рядом, наблюдая за работой подруги. Риатта чего-то все хмурилась, ходила возле летательного аппарата, постоянно пытаясь до него дотронуться. Но почему-то опасалась. Ингустин приблизился к Исмиру, пожал ему руку и первый пожелал удачи. Не зря же они корячились так долго, доставляя воду с водопада. Жаль будет, если труды окажутся напрасны. Внутри Фалиила боролись оптимист и скептик, его ум, с одной стороны, восхищался проделанной работой да сложными расчетами, а депрессивная душа на все смотрела сквозь кривизну сомнений. По лицу Хариами ничего невозможно было понять, Ханниол также казался равнодушен. Предыдущие неудачные запуски, что и говорить, подкосили веру в успех нынешнего. Ахтиней да Эльрамус находились дальше всех, шепотом переговариваясь. Может, просто боялись сглазить удачу? Астемида играла кончиком косы с кошастым и, похоже, вообще отсутствовала. Все были на ногах, кроме одного Авилекса. Тот уселся на ближайший пень, скептически наблюдая разворачивающуюся сцену, которой Исмирал пытался придать максимум торжественности.

Отсутствие Гимземина уже давно никого не удивляло.

Великий изобретатель последние несколько дней готовил себя к помпезной речи, но все громкие слова куда-то вдруг разбежались. Да и зачем они? Он оглядел присутствующих, подарив каждому частицу невысказанной благодарности. На его тщательно очищенном от пятен, коричневом комбинезоне молнии-застежки сверкали сегодня особенно празднично.

— О моей мечте полететь к звездам все давно знают. Я говорил об этом почти каждый четный и нечетный день…

— Но ведь звезд сейчас не видно, — перебил Ахтиней, наивно полагая, что изрекает здравую мысль.

— К счастью, от этого они не исчезли. По возвращении назад я надеюсь вам подробно рассказать, как они выглядят. А сейчас… просто пожелайте мне удачи. — Исмир поднял правую руку вверх и сжал ее в кулак.

Потом он отворил овальный люк, скрывшись от всеобщего обозрения внутри ракеты. Она задрожала, извергая гул, затем из трех ее топливных баков ударили три водяные струи, разбиваясь о стартовую площадку, а заодно окатив брызгами излишне любопытных, в частности — Риатту. Та завизжала и отскочила в сторону. Ракета оторвалась от поверхности, плавно направляясь вверх. Скорость постепенно нарастала, бьющие струи агрессивной воды становились тоньше, что подстегивало среди зрителей общее ликование.

— На этот раз он должен хотя бы повыше взлететь, — с чувством знатока прокомментировал Фалиил.

Но конструктор вместе со своим аппаратом и так уже бил все рекорды высоты. Через несколько минут его ракета превратилась в серебристое пятнышко с голубым шлейфом. Небо, словно намагниченное, тянуло ее в свои объятия. По прошествии непродолжительного отрезка времени виднелась уже простая темная точка, которая постепенно исчезла…

— Вот это да… — Анфиона выронила кисточку куда-то в траву. — У него получилось!

— А я верил! — Ингустин радостно улыбнулся, погладив свой заостренный подбородок. — Нет, правда, верил!

Что-то непонятное творилось с Авилексом. Он подскочил с места, добежал до стартовой площадки, задрал голову вверх и так стоял с открытым ртом да еще таким выражением лица, будто у него украли какую-то личную вещь. Потом сказал:

— Не может быть! — в его интонации сквозили нотки страха. — Этого не должно… не должно произойти!

Суматошными движениями он достал из кармана ракушку, дунул в нее и закричал:

— Исмир, немедля возвращайся! Это опасно! В безымянном пространстве невозможно находиться!

Никто не расслышал ответа, но физиономия звездочета выглядела крайне разочарованной.

Тем временем Исмирал, восторженно сжимая штурвал, глядел в один из иллюминаторов. Там, внизу, все уменьшалось в размерах. Их домики, расположенные по вершинам Восемнадцатиугольника, смотрелись маленькими деревянными кубиками, а мраморная экспонента, как заостренная колючка, торчала аккурат посередине. Здание священной Ротонды, самое великолепное да самое громоздкое, еще сохраняло свои архитектурные контуры, но объемом таяло на глазах. Толпа кукол, ростом не более капли воды, еще не расходилась, преданно смотря ему вслед. Ранее необъятное взором кольцо тумана абстракций также сжималось в диаметре. Стали видны, как на ладони, просторы ойкумены — до самых непреодолимых скал. Все было в пышной зелени: маленькие деревеньки в ней сложно заметить, а вот более крупные поселения — запросто. Строящийся в сторону запада город лежал прямоугольным пятном на бледной равнине. Синяя ленточка Логарифмической реки выглядела небрежно переброшенной через всю поверхность.

Исмирал чувствовал, как обшивка ракеты дрожит, словно вся конструкция часто-часто дышит живой энергией. На приборной доске стрелки показывали высоту, скорость, расход топлива — пока все находилось в норме. Шло ли по плану — сложно сказать, так как никакого плана в помине не было. Он трепетно ждал встречи с безымянным пространством. Только вот ощутит ли он, где пролегает граница между небом и обиталищем звезд?

Свечи на горизонтах стали уж совсем маленькие, а непреодолимые скалы, — словно небрежно нарисованные зубчики, окаймляли ускользающий мир. Белое кольцо тумана абстракций постепенно превращалось в сжимающуюся окружность, внутри которой уже почти ничего не разобрать. Исмир робко глянул вверх, но увидел там лишь нависшую черноту. Слабого пламени свечей уже не хватало для ее освещения. Мир под ногами словно падал в бездну. Вот-вот должна открыться картина, столь долго лелеемая во многих мечтах — что же находится там, за непреодолимыми скалами? Конец вселенной? Пустота? А может, лик самого Кукловода?.. Исмирал представил себе жуткую картину: как будто он увидел огромную голову со столь же огромными руками. К рукам были привязаны ниточки, с помощью которых Кукловод управляет всем поднебесьем… Стало не по себе. Потом он тряхнул головой, вспоминая, что это лишь его домыслы.

Но за непреодолимыми скалами что-то непременно находилось…

Он уже видел очертания непонятных да пока трудноразличимых изогнутых линий, тянущихся в разные стороны, а далее теряющихся в темноте. Впрочем, еще ничего не разобрать — оставалось только терпеливо ждать, когда ракета поднимется выше…

Туман абстракций был уже практически неразличим. Сингулярность стала мизерным пятнышком, сжимающимся в точку, какой она по сути и была, если верить байкам звездочета. Прочая ойкумена смотрелась мутно-зеленым блином, на поверхности которого мелкие детали уже становились недоступны глазу. Четыре свечи словно затухали с каждой минутой, но тем не менее странное инородное свечение, льющееся откуда-то сверху, наоборот, набирало интенсивность.

И тут Исмирал увидел…

Поначалу он даже не понял, что за гигантские изгибающиеся отростки оранжевого цвета с заостренными концами плавают в невесомой пустоте. Каждый из этих продолговатых отростков — раза в два длиннее всей ойкумены. Но когда картинка сложилась, образ за образом, в единое целое… вот это да!!!

Он кинулся к ракушке и закричал:

— Ави! Слушай меня! Я ЭТО вижу! Мы все живем в сердцевине ОГРОМНОГО ЦВЕТКА! Поразительно, правда?!

Увы, из ракушки в ответ доносились одни шумы: расстояние для связи уже превысило допустимые значения. Никто его не слышал, никто не мог сейчас разделить того оглушающего восторга, что потоком лился в распахнутую душу. Да. Весть восторг от открытия достался ему одному, наполняя его, малой емкости, разум и плескаясь через край. Эх! Если бы тогда Хариами смог все-таки покорить вершины непреодолимых скал, он бы своими глазами увидел один из этих огромных лепестков.

Еще минут десять полета, и цветок под ногами смотрелся уже столь отчетливо, что последние сомнения невозвратно улетучились. Ойкумена — его сердцевина, Сингулярность — точка в самом центре, окружность скал — граница, а дальше растут размашистые оранжевые лепестки, слегка загибаясь заостренными концами. «Э-эх, жаль нет рядом Анфионы», — разочарованно подумал Исмир, — «и жаль, что я сам не художник». Впрочем, красок да холста так и так под рукой не было, ведь перед стартом даже не возникло мысли их на всякий случай захватить.

А ракета все стремилась ввысь, бросая в пустоту струи агрессивной воды…

Исмирал прикрыл вентиль подачи топлива, чтобы экономней его расходовать, и задумался над очевидным вопросом: он достиг безымянного пространства или еще нет? Где же столь долго ожидаемые звезды? Пристально посмотрев в иллюминатор, он вдруг увидел совсем иное: в темноте, неподалеку от их цветка, находилось что-то непонятное и тоже весьма пестрое… знакомые контуры… И тут гениальная догадка волной ударила в голову: ЕЩЕ ОДИН ЦВЕТОК!!

Он рос совсем рядом (если, конечно, мыслить изменившимися масштабами), только выглядел немного по-другому: фиолетовые овальные лепестки да белая сердцевина. О более точных деталях пока что невозможно ничего утверждать. Его стебель уходил вниз, в черную бесконечность, где постепенно исчезал во тьме.

Ракета продолжала заданный курс — строго вверх, — благодаря чему взору медленно открывались все более далекие горизонты. На них появилось множество абстрактных объектов невнятной формы, больших да малых размеров. Некоторые находились относительно близко, а некоторые — где-то в нереальной дали. Еще с полчаса понадобилось Исмиралу, чтобы сообразить — это тоже цветы… Их здесь тысячи?.. Сотни тысяч?.. Еще больше??

Все они были разной расцветки и даже разной формы: одни в распустившемся виде, другие виднелись только-только зарождающимися бутончиками. А некоторые вроде как успели даже завять: выглядели почерневшими, с уныло свисающими лепестками. Исмир не переставал восхищаться увиденным.

Открытие за открытием!

Он понял, что находится в мультивселенной со множеством соседствующих миров. И выглядит она как Прекрасный Сад. Некоторые из цветов находились так далеко, что до них, возможно, было миллиарды миллиардов шагов — умопомрачительная цифра, не укладывающаяся в его ватном мозгу. Во всяком случае, конца или края обнаруженной мультивселенной глаз не наблюдал. Внизу тоже не видно дна или какой-нибудь другой поверхности: все стебли теряются в мрачной бездне, как бы произрастая ниоткуда. Тут он подумал: если существует Сад, то где-то должен быть и Садовник, кто за ним ухаживает…

Исмирал пристально вглядывался во все иллюминаторы, но никого так и не обнаружил — везде только цветы, цветы, цветы… медленно плавающие в пустоте. От их разнообразных красок рябило в глазах, а от ощущения глобального чуда приятно кружилась голова. Фантастическое зрелище завораживало и пугало одновременно.

«Интересно, а там тоже живут куклы?»

Затем Исмир очередной раз поднял взор повыше и наконец понял, откуда это инородное свечение…

Пыльца!

Пыльца с цветов летала повсюду над головой белыми хлопьями, несущими собственное излучение в пустоту. Яркие пылинки присутствовали практически везде, заполонив все безымянное пространство. Минут пять спустя он наблюдал, как его ракета пролетает совсем неподалеку от одной такой гигантской пушинки. Сложно было утверждать о ее размерах, но выглядела она расходящимися в разные концы лучами, которые, в свою очередь, тоже двоились да троились. Мягкое люминесцентное свечение совсем не резало глаз, а было даже в чем-то приятным. Другая пушинка располагалась дальше и, соответственно, выглядела меньше. Все они постоянно двигались…

Двигались?

Еще одна догадка ветром залетела в голову…

Да сегодня какой-то день грандиозных открытий!

Ведь эта пыльца и есть то, что Авилекс ошибочно называет звездами!!

Исмирал, поняв эту истину, крепче сжал свой штурвал, с которым так и не расставался ни на секунду.

Яркая пыльца постоянно перемещается по безымянному пространству — вот почему каждую ночь расположение звезд на небе меняется, а их общее количество так неустойчиво.

Авилекс упадет, когда узнает об этом!!

Исмирал снова сосредоточил взгляд на соседнем цветке с фиолетовыми лепестками — который находился ближе всех. И тогда средь его мыслей впервые вспыхнула эта авантюрная идея: а хватит ли топлива у ракеты, чтобы долететь туда? Страсть к неведомым открытиям разгорелась в нем с такой силой, что все остальное теперь казалось второстепенным вздором.

Да, скорее всего, хватит… но только в одну сторону. На обратный же путь можно и не надеяться.

— Живут ли там куклы? — вслух спросил он у тишины, но тишина ответила лишь монотонным гулом насосов, качающих воду.

На сомненья да раздумья было мало времени. Фалиил как-то называл такую ситуацию мудреным словом — цейтнот. Исмир резко выдохнул и громко сказал:

— Надеюсь, вы поймете меня…

Потом, меняя положение штурвала, принялся разворачивать ракету вбок — для горизонтального полета к своей мечте. Цветок с Сингулярностью, на котором прошла вся его жизнь, стал медленно уплывать в сторону. А другой цветок рос на глазах, точно набухал, облагораживаясь все более пышными оттенками.

В определенный момент времени Исмирал глянул на показания приборов и понял, что назад дороги уже нет…

Поздно что-то менять…

* * *

Гемма долго стояла напротив Спящего Зеркала, не решаясь войти внутрь. В лесу уже была ночь, и эта естественная темнота каким-то образом давила на все вокруг.

«О чем ты хочешь спросить в этот раз?» — поинтересовался шепот.

Тень длинной черной сосулькой стелилась на полу, прячась от света зажженной лучины. Да, в одном Авилекс оказался прав — тени боятся света, даже самого крохотного, внешне безобидного огонька.

— Хочу знать, что было в самом начале.

«О-о-о…», — шепот по-своему выразил удивление, — «могучее желание, только боюсь, за это Зеркало потребует всей твоей оставшейся красоты…»

— Перед кем мне здесь красоваться? Не перед тобой же?

Тень чуточку качнулась: «А ты ведь совсем не знаешь, что в мире теней я, между прочим, самая симпатичная. Чернее да привлекательнее меня еще поискать надо», — потом вдруг перешла на повышенный тон: — «Это я должна перед тобой красоваться!»

Но Гемма уже совсем не слушала ее, она сосредоточилась, произнесла заклинание и, как только поверхность Зеркала покрылась рябью, смело шагнула внутрь…

Темнота уже не пугала как раньше, да и к временной потери тела можно, оказывается, привыкнуть. Она висела в неосязаемом пространстве, думая, как бы поточнее сформулировать свое желание. Потом громко произнесла:

— Покажи мне, откуда мы все появились!

Шепот изобразил вздох, сказав: «Даже я этого не помню».

Тьма вздрогнула, породив внутри себя какой-то серый клубок… Он долго висел в пустоте, потом начал увеличиваться в размерах. Затем — раз! И стал раскрываться, оказавшись по сути бутончиком распускающегося цветка. Длинные оранжевые лепестки разогнулись, а тусклая желтоватая сердцевина вдруг стремительно приблизилась. Гемма даже успела вскрикнуть от неожиданности: всего за несколько сумасшедших секунд цветок обрел гигантские размеры — наверное, в половину всей этой пустоты. Она так низко нависла над самой его серединой, что уже не стало видать тех огромных лепестков, скрываемых высокими скалами.

Сингулярность!

Она узнала туман абстракций, матовым белесым бубликом расположившийся в центре цветка.

По его краям, находясь неестественно близко друг к другу, горели четыре свечи, только все они были абсолютно белого цвета, равно как и их пламя. Непреодолимые скалы начинались сразу за границей тумана и высоченными, пугающими взгляд зазубринами тянулись к небу.

Ойкумена же полностью отсутствовала.

А внутри Сингулярности она увидела только два объекта — раскрытую книгу, разлинованную в нотную тетрадь, и Спящее Зеркало.

Больше ничего.

Больше никого.

Да, еще ноты, нарисованные по линиям.

Трава — и та нигде не росла. Вся поверхность была то ли из песка, то ли из глины — не поймешь.

Проходит какое-то время: Спящее Зеркало всколыхнулось, по его стеклу пошла рябь, как по озерной глади, и прямо из него наружу выходит Авилекс. Один. Он был одет в тот комичный ночной синий плащ со звездами из фольги, еще колпак на голове. Озирается. Потом горько вздыхает, говорит нечто странное:

— Опять? Опять? Все с начала?

Он ходит кругами возле раскрытой книги в крайне угнетенном виде. Гемма уже догадалась, что это та самая каменная книга, которая стоит у них на поляне. Получается, раньше она была бумажной. Да еще со смыслом на своих страницах…

Авилекс вдруг совершает странный поступок. Он протягивает руки к небу и громко кричит:

— Скажи, что на этот раз ты от меня хочешь?

Гемма почти уверена, что звездочет обращается к Кукловоду, но сверху почему-то приходит звонкий женский голос (возможно, даже детский):

— То же, что и раньше! Преобрази этот мир. Сыграй те Девять замечательных симфоний. Они ведь нам обоим так нравятся, правда?

Нигде не видно лица говорящей.

— И я вернусь к Тебе?

— Только после того, как будет сыграна последняя симфония Возвращения.

С неба льется веселый смех, заполняющий все пространство. Гемме становится жутко. Авилекс берет в руки невесть откуда взявшиеся дирижерские палочки, подходит к раскрытой книге и пролистывает ноты в самое начало. Затем начинает махать в воздухе палочками, а со всех сторон льется красивая симфоническая музыка. Она оказалась столь чарующа, что Гемма растаяла от удовольствия.

Следом начинает происходить что-то невероятное…

Кольцо из непреодолимых скал грохочет и расширяется в диаметре. Между туманом абстракций и скалами образуется все больше свободного пространства. А чтобы круг оставался замкнут, новые скалы, словно живые, растут прямо из земли. Они все удаляются, становясь визуально меньше и, по мере их удаления, происходит еще одна странность — белые свечи обретают цвета. Та, что движется к югу розовеет, что к северу — желтеет. На западе начинает преобладать голубой цвет, на востоке — фиолетовый.

Потом на некоторое время воцарилась тишина. Цветок казался теперь увеличенным минимум в сотню раз, превратившись в пустую обширную поверхность, что тянулась от горизонта до горизонта. Авилекс передохнул, но вскоре взмахнул дирижерскими палочками, и грянула Вторая симфония. Ее музыка порождала собственные чудеса: повсюду вдруг стали расти трава да деревья (как внутри Сингулярности, так и за ее пределами). Причем, происходило это так быстро, что у Геммы захватило дух от нахлынувшего восхищения. Мир покрылся многочисленными оттенками красок. Он стал живым: возникли поляны, рощи, дремучие леса. Раздались самые первые шумы ветров, так гармонично вплетающиеся в мелодию небес.

Когда Авилекс приступил к Третьей симфонии, прямо из воздуха появились два механических музыканта. Один с арфой в руке, другой со скрипкой. Они принялись подыгрывать великому дирижеру, но звездочет, прекратив пассы руками, обратился к ним:

— Идите на запад и на восток, к самому краю. С помощью ваших инструментов будет двигаться круговорот времени.

Музыканты безропотно удалились куда им было сказано. Там они заняли свои вечные места у подножий скал.

Во время Четвертой симфонии на горизонтах появились четыре грандиозных сооружения. На севере — механизм Тензора с Каруселью зеркал, на юге — огромная Пружина заводного механизма, на западе — Недорисованная крепость (чтобы охранять музыканта со скрипкой), а на востоке Сентиментальный лабиринт (для охраны музыканта с арфой).

Авилекс уже пролистал почти половину нотной тетради. Время от времени он подходил к ней, чтобы перевернуть очередную страницу. Палочки в его руках виртуозно повелевали музыке явиться из ниоткуда или же на время замолчать.

При исполнении Пятой симфонии образовалась вода — множество мелких и крупных озер, а главное — Логарифмическая река, бурными потоками разрезающая с востока на юг всю ойкумену.

Гемма едва успевала следить за мелькающими метаморфозами. Потом ей пришла в голову прекрасная, по мнению этой головы, идея. Она вдруг громко крикнула:

— Эй, Ави!! Я здесь! Оглянись!

Но ответил только шепот: «Бесполезно, не трать напрасно силы. Ты даже не представляешь, какая пропасть во времени лежит между вами».

Звездочет, совершенно не реагируя на ее возгласы, исполнял уже Шестую симфонию. Взмахи палочек описывали в воздухе колебательные движения, рисуя невидимые изогнутые крылья. Вновь поменялась мелодия, и тогда что-то случилось с туманом абстракций. Он стал светиться изнутри, а потом из него побежало множество плюшевых зверей: зайцы, волки, олени, рыси — они, все без исключения, живым потоком ринулись в незаселенную ойкумену. Но вот один из зверьков, маленький такой, кажется, по ошибке (или специально?) прыгнул в противоположную сторону, оказавшись внутри Сингулярности.

— Кошастый! — радостно воскликнула Гемма.

«Терпеть не могу все кошастое», — тень поспешила внести собственный комментарий.

Седьмая симфония породила капроновых бабочек, бумажных птиц да едва уловимых глазу проволочных насекомых. Все они также явились из тумана абстракций, на удивление оказавшегося невероятно вместительным. Подавляющее большинство этих созданий летело, порхало да карабкалось в прекрасные просторы ойкумены, необжитые и пока еще безгранично свободные. Но некоторые из них проникали в Сингулярность. Авилекс даже на какое-то время отвлекся от нот, засмотревшись по сторонам…

Что конкретно производила на свет музыка Восьмой симфонии поначалу невозможно было понять. Возникли инструменты: плотницкие, слесарные да обычные повседневные — всякие там молотки, пилы, лопаты, печи для обжига кирпичей, куча бумаги, тарелки, кастрюли, пробирки, даже разносортные ткани. Они бесполезными грудами барахла лежали повсюду и, казалось, своим присутствием только портили общую гармонию.

Время было ускоренно промотано, и далее пошла картинка, как Авилекс смастерил первую хижину, поселившись в ней. Он до сих пор был один-одинешенек, ходил грустный, все вздыхал да поглядывал на небо. Свечи на горизонтах по утрам зажигались, по вечерам же, соответственно, гасли. Но даже сейчас невозможно понять, кто все-таки ими манипулирует? Вокруг — ни Кукловода, ни кого-то другого. Каждый новый день звездочет настойчиво продолжал махать дирижерскими палочками, но увы… музыку они больше не производили.

Однажды он поднял голову к небу да воскликнул:

— Почему?! Почему сразу нельзя сыграть симфонию Возвращения?

— Ты же знаешь наши правила, — приходит сверху голос. — Как только наступит ночь, в которой количество небесных звезд окажется ровно 999, тогда и пришло время Девятой симфонии. А теперь отдыхай, наслаждайся райской жизнью!

Авилекс вдруг начинает капризно кричать:

— Мне скучно! Скучно!! Скучно!!!

— Но у тебя есть ноты, — звонкий девичий голос, заполняющий все пространство, выразил удивление. — Разве этого мало?

Гемма не переставала шарить взором по небу, чтобы увидеть говорящую или хоть кого-нибудь… Но там только прозрачная пустота.

Звездочет раздраженно бросает палочки в траву:

— Что толку от этих глупых нот, они ведь просто нарисованы. С ними ни поговорить, ни…

— Ты в этом так уверен? А ты пробовал вообще с ними разговаривать?

Авилекс ошеломленно смотрит наверх, хлопает глазами, потом подбирает с земли одну из дирижерских палочек. Подходит к большой раскрытой книге, выставляя ее вперед:

— Ну-ка, нота Har, скажи мне что-нибудь.

Один из нарисованных знаков падает со страницы, прямо на глазах превращаясь в…

— Хариами! — воскликнула удивленная Гемма.

Хара улыбается и произносит:

— Привет!

Сам звездочет оказался не меньше ошеломлен произошедшим, отпрянув назад, потом он ткнул дирижерской палочкой в сторону нот Vin и Anf… Тут же я рядом образовались Винцела да Анфиона в красивых нарядных платьях. Остальные жители Сингулярности были рождены по тому же принципу. Звездочет пожимает каждому руку, называя свое имя. Гемма же с замиранием сердца отыскала средь толпы оживших нот себя любимую, стоящую с этими глупыми косичками, разведенными руками да изумленным взором.

— Где мы? — спрашивает Таурья.

— В прекрасном месте, — отвечает Авилекс. — Вы все созданы для счастья.

— А я уже счастлива! — восклицает Юстинда и радостно хлопает в ладоши.

Потом Гемма видит, как к ее прототипу подходит улыбающаяся Астемида, протягивает руку и говорит:

— Давай дружить.

На этом видение заканчивается, в глазах все меркнет…

Зеркало сочло, что и так показало более чем достаточно…

Гемма вернулась в собственное тело. Его одели на душу точно тяжелую одежду. Еще долго она стояла перед Зеркалом, не открывая глаз, осмысливая все увиденное. Картинки осколками всплывали в памяти вместе с красками и сопровождающими голосами. В голове повторно прозвучала вот эта фраза: «как только наступит ночь, в которой количество небесных звезд будет ровно 999, тогда и пришло время».

Потом Гемма открыла глаза и закричала…

В Зеркале она увидела страшное подобие себя: все лицо покрыли уродливые трещины, ее пластмассовая кожа потускнела, став грубой да шершавой. Малахитовый взгляд теперь имел лишь грязный болотный оттенок, как халат у Гимземина. Волосы стали седыми и ломкими, руки сморщились, ногти на пальцах почернели.

— О ужас, ужас…

«Я тебя предупреждала», — шепот равнодушно просвистел возле ушей.

Две косички выглядели сейчас столь нелепо на фоне общего уродства, что Гемма поспешила снять резинки с волос. С головы теперь в разные стороны свисали растрепанные патлы. Она принялась угрюмо расхаживать по своей избушке, слоняясь из угла в угол, не зная, что дальше предпринять.

«Ты стала одной из нас», — загадочно прошептала тень. — «Только не переживай, такой ты мне еще больше нравишься».

— Да мне плевать! Пусть теперь все боятся меня, ха!

Неожиданно для себя Гемма разразилась веселым хохотом, да столь громким, что даже ее тень испуганно прижалась к ногам. Алюминиевые кружки дружно зазвенели.

«Я придумала тебе новое красивое имя», — услужливо залебезил шепот.

— Новое?

«Точно».

— Красивое?

«Нереально звучное…»

Бешеный крик потряс избушку изнутри:

— Так говори быстрей, противное черное создание! Пока я не сожгла тебя огнем!

Тень осторожно произнесла: «Гингема».

— Хм… Гингема?

«Поверь, тебе очень идет».

Лучина догорела, и все вокруг объял серый в крапинку мрак. Чиркнула спичка, озарив Спящее Зеркало матовым светом. Гемма внимательно посмотрела на свое отражение, держащее по ту сторону стекла точно такую же спичку. Она поняла, что ее новая жизнь минимум на несколько аккордов прекраснее старой…

* * *

Последние пару дней Гимземин куда-то пропал из своей хибары. На столе он оставил записку следующего содержания: «Ушел в ойкумену на поиски ценных трав. Никому не трогать мои вещи! Иначе прокляну (ваш Гизи)».

Ну надо же — Гизи! Кто и когда последний раз называл его таким именем?

После того, как Исмирал покинул поляну… скажем так, необычным образом, все ее обитатели подолгу смотрели на небо, ожидая его скорейшего возвращения. Прошел день, второй, третий… и надежда вновь увидеть великого изобретателя таяла с каждым часом. Горестные раздумья по поводу его судьбы решили по возможности не выражать вслух, пока не потухла последняя вера в благополучный исход. Лишь на четвертый день, видя как Ахтиней да Эльрамус, задрав головы, ворошат взорами абсолютно чистый небосвод, Фалиил подошел к ним, угрюмо сказав:

— Да бестолку все, топливо у ракеты еще в первые десять часов должно было закончиться.

— Подожди, но ведь он мог приземлиться где-нибудь на окраине, — Ахтиней последние дни наверняка жил именно этим аргументом. Попытался оптимистически улыбнуться, ровные ряды его хрустальных зубов, за исключением одного — выбитого, вяло блеснули. — Может, он сейчас пробирается где-то через лес…

Фалиил задумчиво поиграл бровями. Вообще-то, гипотетически не исключено.

— Как знать, как знать… подождем еще.

Но внезапно дождались совсем другого. На поляну вдруг ворвалось страшное создание — с криком, с шумом, с какими-то невнятными угрозами. Все лицо в безобразных морщинах, волосы растрепаны. Находящийся поблизости Хариами первое мгновение подумал, что это Юстинда добралась до своей намеченной цели. И только когда на создании увидели Геммино платье, все ужаснулись — во что она превратилась! Со стороны она выглядела не совсем вменяемой: глаза ядовито блестели, ее движения были порывистыми, нервными. Кого-то искала, что ли?

— Подруга… ты ли это? — Астемида ахнула и отшатнулась.

— Объясни, что с тобой произошло? Ты заболела? — Фалиил, как мог, изображал господина Заботливость.

Гемма небрежно оттолкнула его в сторону, крикнув:

— Где этот мерзавец?!

«Надеюсь, речь не про меня», — у трусишки Ахтинея от страха сжалось сердце, он закрыл глаза.

Она подбежала к хижине Авилекса, стала грозить, стучать по двери руками да пинать ногами.

— Открывай, злодей!! Или я сожгу твою конуру огнем!

Таких истерик на поляне еще никто никогда не закатывал, а поведение Гимземина сейчас казалось чуть ли не ангельским. Звездочет вышел наружу, совершенно не понимая, что тут творится:

— Гемма? О ужас… ты стала хуже Юстинды.

— Не называй меня так! — во весь голос рявкнула она. — Отныне мое имя Гингема! Запомни!

Все присутствующие на поляне в недоумении переглянулись, кое-кто на всякий случай отошел подальше. Риатта, самая пугливая, вообще решила скрыться за дверями своей хижины.

— Может, объяснишь…

— Объяснять сейчас будешь ты! Как вылил в озеро эликсир, отравляющий нам память! И про Девятую… кстати!! — она обратилась ко всем одновременно, чуть не спалив взглядом каждого встречного. — Вы, олухи, думаете, что являетесь ему друзьями? А знаете, кто вы есть на самом деле? Обыкновенные ноты, нужные ему лишь для того, чтобы исполнять свои зловещие симфонии! Он вам врал все это время! В древних свитках сплошная ложь! Как только будет исполнена симфония Возвращения, вы все опять превратитесь в простые закорючки и отправитесь во-он туда! — она указала корявым пальцем в сторону каменной книги. — Ну что скажешь, звездочет?! Заветные 999 еще не насчитал?

Авилекс прошел на середину поляны, взял оттуда пару передвижных пней, на один сел сам, другой любезно предоставил гостье:

— Гемма, сядь отдохни… пожалуйста.

И тут Фалиил вспомнил все: про тетрадь, про странные записи, про загадочные ноты. Только он не понимал, что сейчас важнее — успокоить взбесившееся создание, лишь отдаленно похожее на Гемму, или во всем разобраться?

— Ави, скажи честно: она говорит правду?

Авилекс печально глядел в траву под ногами, нервно дергая нижней губой. Даже его знаменитая шляпа, на которую он обычно срывал свое волнение, куда-то запропастилась.

— Да. Но это не вся правда.

— Может, пришло наконец время, чтобы ты сам все рассказал? Ави, а перестаю тебе доверять! — Винцела тоже присела на пень, недовольно сложив руки на груди.

— Послушайте меня, от начала творения приближается тридевятый интеграл дней. Обычно, миры не существуют дольше…

— Да он нам опять зубы заговаривает какими-то цифрами! — то ли прошипела, то ли проскрипела Гемма своим гневным голосом.

Звездочет продолжал:

— Вы удивитесь, если я скажу, что во всем виноват Гимземин…

— Гениальный ход! Только устаревший.

— Будь любезна, не перебивай! Проклятый алхимик в тот самый момент, как увлекся этой мерзкой алхимией, все не унимался, экспериментируя с различными травами. А я его столько раз предупреждал! Короче, давным-давно из цветков ненавии он изобрел настойку под названием «ненависть», она отравляет добро в любой душе. Сам Гимземин отпил из бутылки лишь пару глоточков, но даже этого оказалось достаточно, чтобы испортить его прежде покладистый характер. А вот с Юстиндой случилась настоящая беда — она выпила много, стала крайне раздражительной, совсем несносной. Нам от нее житья не было. Как-то раз она добралась до моих секретных записей, прочитала их и внушила себе да другим, что после Девятой симфонии вы опять превратитесь в ноты. Но это не так, поверьте! Вы даже представить себе не можете, какой ад здесь начался! В те дни в Сингулярности невозможно было находиться: все спорили, кричали, даже задумывали меня убить. Хотя это в принципе невозможно. Тогда я пошел на крайние меры: ради мира и всеобщего спокойствия мы с Гимземином изобрели эликсир, стирающий память, это-то и вернуло нам прежнюю идиллию. На поляне воцарил покой, а Юстинда ушла в ойкумену, вынашивая планы мести. Больше всех она ненавидела меня да Астемиду, которая выколола ей глаз…

— Я?!! — Асти в ужасе указала на себя и отшатнулась.

— Именно ты.

— Дьявольски великолепное зрелище!! — Гемма громогласно расхохоталась и, кажется, чуточку подобрела. — Давай, ври дальше!

— Стоп, стоп, стоп! — Фалиил выставил обе руки вперед. — Давайте разберемся для начала, что за ноты такие?

Исключая перепуганную Риатту, все куклы отложили суетные дела и сбежались на шум, встав полукругом да жадно внимая каждому произнесенному слову. Гимземин, как обычно, чтил поляну отсутствием своего присутствия. Чрезмерно накаленную атмосферу беседы иногда пыталась погасить Леафани, напоминая, что кричать совсем необязательно и что любой спор решается миром. Ее, впрочем, никто не слушал. Звездочет продолжал неуверенно оправдываться, избегая взгляда остальных:

— Слушайте. Вне всяких времен существуют 18 фундаментальных нот, мелодией которых творятся и разрушаются миры. Это 9 тонов — Gim, Fal, Han, Rai, Ing, Har, Izm, Aht, Elr, а также 9 полутонов — Ast, Gem, Vin, Anf, Ria, Lea, Kle, Tau, Ust. Для гармоничного звучания они складываются в аккорды, которые могут быть только трех видов — малый (2 тона + 3 полутона), большой (4 тона + 5 полутонов) и идеальный (9 тонов + 9 полутонов). Теперь вам должно стать понятным почему, когда мы играли пьесы, количество актеров в них всегда было равно либо пяти, либо девяти, — причем, в следующем раскладе: 2 мальчика + 3 девочки, 4 мальчика + 5 девочек. Любые другие комбинации попросту не сработали бы, а наши постановки превратились бы в самый обыкновенный спектакль. С помощью малого и большого аккорда возможно воздействие на окружающую реальность с целью ее изменения. Вы помните… — Авилекс сделал паузу, мотнув головой. Видать, он сам утомился от потока собственных слов. — Вы помните, как мы долгое время наблюдали каких-то странных Незнакомцев, невесть откуда появляющихся да исчезающих?

— Помним, помним, — подтвердила Таурья.

— А ты знал, кто они такие, и молчал! — вспыльчивая Винцела опять позволила себе повысить голос. Иногда казалось, она полностью на стороне одержимой Геммы. — Рассказывай!

— Повторяю: я молчал ради общего благополучия, но теперь уже нет смысла это скрывать. Дело в том, что играя пьесы, мы иногда фальшивим — сбиваемся с текста, не улавливаем интонацию персонажей и так далее… В результате чего возникают фальшивые ноты: они рождаются в Сингулярности, уходя через туман абстракций во внешний мир, а назад проникнуть уже не в состоянии. Теперь открою вам тайну: все население ойкумены — куклы, которые там живут — это и есть фальшивые ноты, образовавшиеся в результате нашей небрежной игры.

Фалиил понял, что пора ему тоже присесть на пень — поток информации, залетевший в голову, уже начинал физически давить на остальное тело.

— Скажи наконец: что за Девятая симфония такая проклятая?

— Одна из списка Великих произведений. После ее исполнения я должен был вернуться к Ней, а вы бы просто продолжали жить дальше. Поверьте: она не рушит миры и не обращает вас снова в ноты, как внушила себе Гемма.

— К Ней — это к кому? — решил уточнить Фали.

— Вы все равно не поймете…

— Ух и складно врет! — тут сама Гемма напомнила о своем присутствии. — Не слушайте его!

Чучеленок, прыгая по траве, перебегал с места на место, пытаясь привлечь к себе внимание, но от него все только отмахивались, даже Леафани. Он чуял соломенным сердцем, что происходит нечто грустное, но не мог выразить собственные эмоции, так как был лишен рта. Кошастый находился на своем излюбленном месте: то есть на крыше одной из хижин, откуда зорко наблюдал за всем, что творится внизу. Его усатая морда изредка зевала, если куклы говорили что-нибудь скучное. Но сейчас в его взъерошенной шерсти чувствовалось нарастающее напряжение. Фалиил, дабы окончательно расставить услышанное по полочкам в голове, обратил внимание на один момент:

— Ави, ты сказал, что Великие симфонии исполняются только совокупностью всех 18-ти нот. Как же ты собирался играть Девятую без Юстинды?

Звездочет пригладил свои короткие пепельные волосы:

— Хороший вопрос, а ответ довольно прост: я — джокер, я тоже могу играть на сцене и заменить собой любую ноту. Но теперь об этом нет смысла говорить… все потеряно!

— Поясни.

— После смерти Раюла слабая надежда еще сохранялась. Я хотел идти к Юстинде с миром и попытаться уговорить ее последний раз поучаствовать с нами в постановке. Шанс, понимаю, невелик, но он был. А вот после того, как Исмирал не вернулся… этот факт шокировал меня по-настоящему. Сейчас даже если свершится чудо из чудес — я смогу убедить Юстинду и тебя, Гемма, принять участие в Великой пьесе, общего количества нот все равно не хватает…

Над поляной повисла терзающая нервы тишина. Где-то высоко в небе порхающими миражами кружила пара бумажных птиц. Хижины Восемнадцатиугольника стояли чуть покосившись, их прижатые друг к другу бревна ощущали тяжесть пустого воздуха, а нахмуренные крыши постепенно старели и проседали вниз.

— Значит, Девятая симфония уже никогда не будет сыграна? — спросила Леафани. — Я правильно понимаю?

— Никогда… — Авилекс произнес это с такой грустью словно говорил о последнем дне перед чьей-то смертью.

— С нами-то что теперь станет? — вдогонку к первому вопросу Лефа сформулировала второй.

Звездочет впервые за всю беседу посмотрел каждому в глаза:

— Мы просто обречены на дальнейшее существование. Живем как жили раньше, ничего более…

Фалиил резко поднялся с насиженного пня:

— Ну уж нет, как раньше не получится. Я делаю всеобщее заявление! — он повысил голос. — Я ухожу из Сингулярности и буду жить где-нибудь в другом месте: там, где хотя бы не врут на каждом шагу да вода не отравлена.

— Поддерживаю! — сразу же высказалась Винцела, подняв обе руки вверх.

— Мы тоже покидаем поляну, — Леафани резко развернулась, точно желая немедля исполнить угрозу, но потом обратилась к своим подругам: — Вы со мной или как?

Клэйнис да Таурья молча закивали головами, они практически всегда во всем ее слушались. Остальные пока молчали в гнетущей нерешительности, не хотели рубить сплеча — надо было еще переосмыслить все услышанное да хорошенько взвесить. Тот-Кто-Из-Соломы три раза прыгнул на одном месте:

— …

В принципе, этот жест мог означать что угодно, в том числе и: «какая прекрасная погода сегодня».

Гемма удивлялась: куда вдруг подевался тот пылающий гнев, что совсем недавно до боли распирал ее грудь? Еще десять минут назад она хотела все вокруг безжалостно крушить, а сейчас чуть ли не поддалась общей бессмысленной задумчивости. Она намеревалась уже возвращаться к себе в лес, как ее взгляд нечаянно наткнулся на Ханниола… он стоял рядом с Астемидой, шепча ей что-то на ухо. Видеть их вместе и раньше-то было невыносимо, а теперь… Внутри у Геммы словно взорвалась целая природная стихия. Казалось, даже далекие горизонты покраснели от гнева. Она вскочила, подбежала к Хану и в истерике закричала:

— Скажи!! Чем она лучше меня?! Чем она лучше меня?!

Ханниол только и смог, что отступить на пару шагов, раскрыв от неожиданности рот. Ничего не отвечал. Гемма, потрясая своими страшными патлами, вдруг для чего-то вскарабкалась на сцену священной Ротонды и обратилась ко всем одновременно:

— Что, у вас давно не было веселого представления?! Так получайте же!! — ее глаза дико заблестели, руки оказались сложенными в странном магическом жесте. Она вскинула голову и закричала так, что на последнем слоге охрипла: — Да придет сюда мощный ураган!!

Сначала явился лишь слабый ветерок, как осторожный разведчик, предваряющий шествие целой армии. Затем воздушные массы подули со все нарастающей силой, будто двигались не по горизонтальной поверхности, а с ускорением скользили вдоль наклонной плоскости. Гася робкие звуки, пришел пронизывающий гул вперемешку с возмущенным шелестом травы. У всех кукол затрепало волосы. Астемида едва успела схватиться за свою косу, взлетевшую выше головы. Кошастый в испуге спрыгнул с крыши, иначе его бы оттуда безжалостно снесло. Потом появился свист в ушах, в следствие чего кое-кто поспешил укрыться в хижине. Даже незыблемые домики принялись слегка раскачиваться, скрепя старческими бревнами.

— Гемма, что ты делаешь?! — в ужасе крикнула Винцела, но та лишь забавлялась зрелищем.

Трава, как притоптанная, сильно прижалась к земле и просветлела от вмиг исчезнувшей пыли. Настоящая беда случилась с Плетенкой, его резко подняло вверх, закружило да разорвало на клочья соломы. Не ведающий сострадания ветер погнал образовавшееся соломенное облако в сторону запада, далеко за пределы тумана абстракций…

— Остановись! — сквозь вой взбешенной стихии кричал Авилекс. — Они-то ни в чем не виноваты.

Впрочем, все его слова глохли сразу в нескольких шагах от источника голоса. Несколько передвижных пней стали кувыркаться, подпрыгивая на траве.

— Да явится настоящий смерч! — громогласно изрекла Гемма, и тут же мощный столб пыли, кружащийся с дикой скоростью, образовался совсем рядом с Ротондой. Она водила своей правой рукой, повелевая его движением.

Смерч подлетел к хижине Исмирала, возле которой все еще оставались разбросаны неубранные инструменты, и вдруг поднял в воздух топор. Астемида завизжала, спешно убегая к себе в хижину. А Ханниол до сих пор стоял растерянный, его рыжая трепещущая шевелюра будто полыхала на ветру. Вой повсюду был невыносимый.

— Получай же!! — Гемма, на расстоянии управляя топором, принялась резко махать рукой.

Первый удар оружием пришелся Хану прямо в шею. Тот закричал. И потом десятка два мощных ударов прошлись по всему его телу, рубя пластмассу вместе с одежной. Ханниол упал навзничь, пытаясь руками защититься от острого железного лезвия. Но руки оказались также жестоко изувечены.

— Остановись! Гемма! Что ты делаешь?! — Леафани истерически кричала в ураган, но на ее слова раздавался только хохот одержимой бешенством куклы.

Когда Ханниол уже лежал на земле без признаков движения, Гемма стала успокаиваться, а ветер, соответственно, затихать.

— За что ты его так?! — Авилекс подбежал к Хану, ужасаясь увиденному зрелищу.

Гемма, впрочем, не слышала последней реплики. Она уже мчалась со всех ног в сторону запада, закрывая голову руками. На минуту окунулась в туман абстракций и продолжала бежать, боясь даже оглянуться назад. К ней вдруг вернулось здравомыслие, и она теперь с ужасом думала о совершенном поступке. Потом из ее глаз брызнули слезы, в отчаянии она закричала:

— Что я наделала?! Что я натворила?!

Глухонемой лес равнодушно смотрел со всех сторон, а ее тень спешно следовала по пятам, не изрекая на единого слова: ни в осуждение, ни в одобрение.

Тем временем на поляне вокруг Ханниола собрались все кто был: страшная картина заставила кукол надолго замолчать. Даже думать не хотелось о самом худшем. Хан лежал весь изрубленный, с напрочь оторванными руками, изуродованным туловищем да пластмассовыми культями ног. Голова также оказалась перебитой в трех местах. Но его губы еще дрожали, зрачки нервно дергались. Звездочет осторожно заглянул в его распоротую грудь и обратился к остальным:

— К счастью, душа не задета, он жив.

— Что с ним теперь будет? — Таурья прослезилась. — Он уже никогда не сможет ходить?

— Ему сейчас очень больно? — спросила Клэйнис. — Надо же хоть что-то делать!

Шок от увиденного постепенно спадал, в результате чего появилась способность к соображению. И здесь отличился Хариами:

— Я знаю! Ин, помоги мне!

Вместе с Ингустином они положили смертельно израненного Ханниола на телегу и повезли его в сторону востока.

— Куда? — только и спросил Авилекс.

— Нет времени на объяснения.

Астемида присела на пень и закрыла глаза, шепча себе под нос:

— Все из-за меня… все из-за меня…

По пути Ингустин неоднократно пытался выведать у Хариами, куда они держат путь. Тот все ответы сводил к единственной мысли: мол, на месте сам все увидишь. Телега катилась следом, прямо по кочкам да неровностям, в результате чего тело несчастного Ханниола, и без того чуть ли не разваливающееся по частям, постоянно подпрыгивало. Он ничего не мог говорить, лишь изредка судорожно открывал рот. Его рыжие волосы, в прошлом создающие ощущение постоянного праздника, сейчас были измяты да растрепаны. Порванное лицо перекосилось.

Никто не считал вяло текущего времени, но вот на пути появилась река. Как сейчас оказался кстати когда-то созданный в виде маленького плота паром. И как кстати, что мудрый Авилекс привязал его к берегу, дабы не унесло течением. Ханниола вместе с телегой бережно положили на плот, после чего все вместе переправились на другую сторону реки.

— Долго еще? — каждые два часа спрашивал Ингустин, уставая получать невразумительные ответы.

Потом путешествие продолжилось средь дремучих лесов с величественными деревьями. Иногда возникало ощущение, что они просто заблудились. Телега то и дело застревала одним из своих колес в какой-нибудь яме.

— Все, пришли! — Хариами издал вздох величайшего облегчения, едва увидел знакомое селение.

Кузница Хрома, конечная цель их путешествия, на радость оказалась незакрытой. Когда же сам Хром осмотрел пострадавшего, то уныло покачал головой:

— Даже не знаю, что сказать… Извини, друг, здесь никакие протезы не помогут.

— Неужели ничего нельзя сделать? — Хариами думал, что сейчас сам взорвется от нахлынувшего горя, а Ингустин лишь понуро молчал, поглаживая свою оплавленную шею да панически сторонясь горящих жаром печей.

— Хотя… — Хром вдруг куда-то спешно удалился, а когда вернулся, в руках у него находилось несколько листов железа. — Хотя…

— Есть надежда?

Хром повернулся, отрешенно обвел глазами потолок кузницы, лишь потом закончил мысль:

— Если задуманное получится, это будет шедевр всей моей жизни!

Потом он приступил к наковальне и взялся за работу…

* * *

Кошастый долго бежал к туману абстракций, потом еще дольше нерешительно стоял рядом, задумчиво мурлыкал, не находя смелости проникнуть внутрь. Дотронулся до него лапой, но ничего не почувствовал. Белесая, совершенно невесомая субстанция, вроде как, не внушала страха, но и дружелюбной тоже не выглядела. Очутившись внутри, Лео побрел против часовой стрелки, стараясь не выходить за пределы тумана, в чем понадобилась его уникальная пространственная ориентация. Штрихов он не боялся — они лишь вздорными призраками появлялись на пути, хотели напугать, но сразу же исчезали. Таяли без следа. Казалось, что они сами его боятся. Кошастый трусцой бежал сквозь матовое облако, думая лишь об одном: «хочу стать большим и сильным… хочу стать большим и сильным…» Да, разговаривать он не умел, но мыслил, как оказалось, совсем неплохо.

Приблизительно в то же время Леафани собиралась в дорогу, думая вместе с подругами, какие вещи стоит взять с собой, а какие оставить за ненадобностью. Первой закричала Таурья:

— А-а-а! Страшный зверь!! Боюсь! Бежим!

— Где? — Клэйнис быстро завертела головой: — О-о-й!!

На поляне появилось огромное плюшевое существо с мощной гривой, большой головой и зубастой пастью. Стоило ему открыть рот, как ряды острых клыков зловеще сверкали, навевая ужас. Хвост с кисточкой воинственно покачивался из стороны в сторону. Далее произошло невероятное событие: существо подошло у онемевшей Леафани и принялось тереться головой о ее ногу, непрестанно мурлыкая.

— Ко… кошастый? — только и вымолвила едва не побывавшая в обмороке Лефа.

— Мррр…

— Как же он так быстро вырос? — Таурья, успокоившись, осторожно почесала его за ухом. Образовавшаяся вокруг шеи грива казалась столь пышной, что ладони полностью скрывались под ворохами шерсти. — Ты теперь уже не Лео, а самый настоящий Лев.

И тут Клэйнис кое о чем догадалась. Она подняла его когтистую лапу, смотря прямо в глаза:

— Что, так сильно хочется отомстить Гемме? Может, не стоит?

Но кошастый злобно рыкнул, перестав играть в нежности, потом пошел нюхать всюду следы…

А где-то далеко на востоке, Ханниол наконец пришел в себя…

Последнее время сознание витало в абстрактной темноте, лишая разум всяких чувств и пищи для размышлений…

Хан медленно открыл глаза, веки почему-то показались невероятно тяжелыми.

Какое счастье, знакомые лица — Хариами да Ингустин, рядом еще кто-то стоит в замызганном сажей рабочем фартуке. Почему-то у всех тревожный взгляд.

— Извини, Хан, но другого способа вернуть тебя к жизни не было… — Хара печально вздыхает, протягивая ему руку. — Сам сможешь подняться?

Ханниол с изумлением глядит на свои ладони и понимает, что они полностью железные. Затем приподнимается, кидает беглый взор на остальное тело… и не верит случившемуся.

— Я точно не сплю, а?

— Увы. Мы вынуждены были перенести твою душу сюда, пока она совсем не угасла.

— Душу?

— Да, она похожа на трепыхающийся голубой огонек. Боялись, вот-вот потухнет…

Ноги и остальное туловище оказались тоже сделанными из железа: круглые шарниры вместо суставов. А рядом лежала груда бесполезной пластмассы, изломанной в бесформенные куски. Ханниол, производя тягучий металлический скрип, поднялся. Сделал шаг, второй, третий…

— Дай-ка я тебя еще раз смажу, приятель. Кстати, меня зовут Хром. И сразу совет — опасайся воды.

Хан крайне неуютно ощущал себя в новом теле, одновременно понимая и то, что для него сделано все возможное. Он попытался по-своему выразить благодарность, склонив голову. Потом спросил:

— Зеркало есть?

Хром молча указал в сторону стоящих рядом шкафчиков.

Когда Хан увидел свое лицо, ему по-настоящему стало грустно: оно походило на какое-то ведро с хлопающими глазами. Огромный рот открывался да закрывался, держась на проволочных петлях. Вместо носа была припаяна жестяная трубка с круглым набалдашником. Вместо шляпы — перевернутая воронка. Да-а… зрелище еще то!

— Извини, я сделал все что мог, — произнес Хром.

Ханниол попытался улыбнуться, но жесткий металл оказался бесчувственен к тонким эмоциям. В итоге лишь рот чуточку приопустился.

— В таком виде Астемида на меня точно никогда уже не поглядит…

— Хан, давай будем честны! — несколько грубовато возразил Хариами, показывая свою искусственную руку и тем самым намекая, что он отчасти его понимает. — Она и раньше-то тебя не жаловала вниманием. Остальные все обрадуются тебе, я в этом уверен! В любом случае, надо как-то жить дальше.

В печах кузницы тлели оскверненные огнем угли, повсюду валялись длинные гнутые инструменты, покрытые сажей. Большое просторное окно открывало вид на селение, где ходили куклы, мирно общаясь между собой. Как-то язык не поворачивался назвать их здесь фальшивыми нотами. Ханниол горестно вздохнул, из его груди раздались протяжные минорные скрипы.

— Что теперь? Назад в Сингулярность?

Хариами опустил глаза:

— Вы двое идите, а я для себя уже давно решил — остаюсь здесь. Буду помогать Хрому: работа мне по душе, познакомлюсь с местными жителями. Короче, за меня не переживайте.

Ингустин кашлянул в кулак и задумчиво сказал:

— Вообще-то, я возвращаться тоже не собирался. Надоело мне тесное пространство Восемнадцатиугольника! Ойкумена такая обширная — исследуй хоть всю жизнь! Так что не обессудь.

Хан еще раз внимательно посмотрелся в зеркало, черные мысли витали в его черной голове. Даже не в качестве ответа друзьям, а просто себе под нос, он отрешенно произнес:

— У меня, в отличии от вас, есть весомая причина вернуться… и я вернусь!

Причина проникнуть в Сингулярность была не только у него. Приблизительно в этот же день Страшная кукла неслась по воздуху, бережно поддерживаемая двумя крылатыми чудовищами. Она зорко смотрела по сторонам своим единственным глазом, шепча какие-то недобрые слова. Верхушки даже самых высоких деревьев оказались у нее под ногами, но столь прекрасное зрелище не вызывало в ее душе восторга, лишь только раздражение:

— Опускайте меня, бестолочи! У меня кружится голова!

Чудовища покорно принялись снижать высоту, изящно планируя над местностью. Когда Страшная кукла коснулась ногами поверхности, то увидела бегущую рядом реку, шум ее перекатов еще больше действовал на нервы. Предводитель летающих созданий высокопарно сказал:

— Это для нас вообще не препятствие! Госпожа, разрешите вашу милость перенести на тот берег.

Страшная кукла попыталась приблизиться к реке, но ощутила вдруг нарастающий где-то внутри страх.

— Ничего не понимаю… это же обыкновенная вода.

— Именно так, госпожа, только скажите, и мы…

— Заткнись!

Она повторно попыталась подойти к берегу, но чем ближе оказывались бурлящие потоки реки, тем страх в душе возрастал, переходя в неконтролируемую панику. Всплески волн терзали нервы, а вид прозрачной глади холодом испепелял взор. Она совершила третью, четвертую попытку, и всякий раз с воем вынуждена была возвращаться назад, злобно терзая свои седые космы. Потом гневно прошипела:

— Не понимаю, не понимаю… — ее лицо вдруг перекосилось от дикой догадки: — О, кажется, теперь понимаю! Это проделки Авилекса!

Предводитель чудовищ еще раз решил проявить инициативу:

— Госпожа, а давайте его сожрем!

Она неодобрительно сверкнула на него своим драгоценным глазом и в истерике закричала:

— Сборище кретинов! Вы для начала туда попадите! Туман абстракций сожрет вас гораздо раньше. — Потом успокоилась, поправила повязку на голове и почти вежливо приказала: — Ладно, разберемся. А пока несите меня обратно в мой великолепный дворец.

— Слушаемся, госпожа Юстинда…

— И не называйте, олухи, меня больше старым именем! Я теперь Бастинда! Понятно? Бастинда, и никак иначе!

— Приносим свои извинения.

Летучие обезьяны подхватили ее с разных сторон да вновь подняли в небо. Ее грязное платье стало весело развеваться на ветру, и от этого настроение у их госпожи явно пошло на поправку. Уж совсем ласковым голосом она обратилась к предводителю крылатых созданий:

— Как думаешь, кретин, Хариамчик придет еще раз ко мне в гости?.. Мы бы с ним опять поиграли в классики.

Бастинда замечталась и в полете сладострастно прикрыла веки…

Когда Ханниол вернулся на поляну, стояла ночь. Это оказалось только на руку — никто не увидит его в новом ужасном облике. Звездочет, подолгу страдающий бессонницей, также отсутствовал. Вокруг была мрачная тишина, нарушаемая лишь скрипом его шагов. Хром снабдил его в дорогу большой масленкой и посоветовал периодически смазывать суставы, сторонясь походу любых сырых мест.

Хан нашел в полумраке тот самый топор, роковой в его жизни, — он так и валялся неубранным недалеко от хижины Исмирала. Поднял его, повертел в руках… Вроде, на ладонях лежал удобно. Потом, двигая непривычной металлической челюстью, произнес вслух:

— Я убью ее! Клянусь…

* * *

В одной из деревень на западе произошло любопытное событие. Как-то утром, когда свечи на горизонтах уже горели в полную яркость, фермер Бойрэн вышел к себе в огород и обнаружил там большую кучу соломы, скорее всего принесенную недавним ветром. Взял грабли, чтобы убрать, но вот незадача — солома принялась шевелиться, увертываясь от его зубастых граблей.

— Авил! Иди-ка погляди! — позвал он соседа. А когда тот пришел, фермер в недоумении развел руками и молча указал на свои грядки.

После того, как они оба безуспешно попытались справиться с непослушной кучей, прыгающей в разные стороны, Авил нахмурил лоб от задумчивости да почесал макушку:

— Есть идея: сделай из него пугало — пусть охраняет поле от птиц, особенно от этих назойливых ворон. Последнее время совсем житья от них нету.

— А что, я запросто.

Бойрэн слатал из простой мешковины некое подобие головы, набив ее непослушной соломой. Потом принес старый голубой кафтан вместе с того же цвета ботфортами. Из них он смастерил туловище с руками да ногами, прикрепил к нему полученную в результате предыдущего эксперимента голову, в дополнении надев на нее шляпу.

— Так, чего-то не хватает…

Бойрэн еще раз сходил домой, принес кисточку, макнул ее в краски и нарисовал чучелу один глаз. Как только он это сделал, глаз весело моргнул.

— Не дергайся, пока тебя полностью не доделали, — наставительно произнес Авил, с любопытством наблюдая за работой соседа.

Второй глаз был также с успехом нарисован, но так как пугало все же постоянно вертелось, он получился немного другого размера, а еще и кривоват. Рот образовался двумя изогнутыми чуть ли ни до ушей линиями, вместо носа решено было пришить заплатку. Потом соломенное создание посадили на шест, воткнув посреди ближайшего поля.

— Горжусь собой! — восхищенно сказал Бойрэн. — Только как мы его назовем?

Его сосед снова почесал макушку:

— Страшило! А что, вполне подходящее имя.

Дальше произошло чудо. Пугало разверзло уста и громко заговорило:

— Ха! Я могу произносить слова! Ха-ха! Ха-ха-ха! Ха-ха!

Авил угрюмо покачал головой, сведя к переносице брови:

— Умом он, кажется, небогат. Впрочем, мозги так просто не нарисуешь…

Пугало продолжало тараторить, извергая звуками все, что приходило в голову:

— Раньше я не умел, не умел, не умел говорить, потому что Леафани забыла сделать мне рот! А сейчас я говорю, говорю, говорю, и хочу заявить всем, что я теперь Страшила! Так, так, так! Верно, верно, верно! Здорово, здорово, здорово! Всем спасибо, всем пожалуйста! Расходитесь да снова приходите! Ля-ля! Тра-ля-ля! А хотите, я спляшу? А хотите, я спою? А хотите вверх тормашкой я на небо упаду?

Его соломенные руки и ноги весело жестикулировали. Порой он снимал шляпу, кланялся, вновь надевал ее на голову из серой мешковины и до бесконечности тараторил.

— Да… — вздохнул Бойрэн. — Вороны, если даже не испугаются его, то хотя бы улетят прочь от невыносимой болтовни.

Оба соседа, устав слушать всякую бессмыслицу, разбрелись по своим делам.

Гемма последнее время занималась тем, что плела из веток корзины. Уже шесть штук, пока еще совершенно пустые, лежали в углу ее избушки. «Надо будет наложить туда всяких гадостей да мерзостей, что найдутся в лесу», — про себя подумала она. Маленькая железная печка потрескивала, создавая уют. Тепла она, впрочем, особого не давала. Да в тепле и не было нужды: стены жилища, без единой щелочки, надежно укрывали от пронизывающих ветров. Вдруг снаружи послышался шум, а далее чье-то злобное рычание.

— Кого там несет? Гостей, вроде, не звала.

Едва она вышла в лес, как увидела большого льва с раскрытой пастью и озлобленными глазами. Могучая бурая грива окаймляла шею, хвост с кисточкой нервно маячил в разные стороны. Именно этот хвост вызвал у Геммы волнующие ностальгические воспоминания.

— Кошастый, ты ли это?

Вместо ответа лев выпустил когти и, дико зарычав, бросился на растерянную хозяйку поляны. Она едва успела отскочить в сторону:

— Лео, перестань! Они сами во всем виноваты!

Но разъяренный лев не унимался. Еще один прыжок… и снова мимо — когти вцепились лишь в вязкую траву. Он агрессивно мотнул головой. Его могучие лапы почти бесшумно ступали по земле, но в них крылась невероятная сила. Заостренные клыки представляли нешуточную опасность. Гемма знала, что ни при каких обстоятельствах она не причинит кошастому зло. Она вспомнила, как они играли вместе на поляне, как часто он ночевал у нее в кровати, нежно прижавшись плюшевой шерстью к руке.

— Лео, остановись немедленно!

Она едва успевала увертываться от его атак, ведь настроен он теперь был уж совсем не по-дружески… Тут Гемме пришла в голову спасительная мысль, она выставила руки вперед и громко крикнула:

— Лео, внимай моим словам!! Отныне ты будешь самым трусливым созданием в этом лесу! Посылаю страх тебе в сердце!

Сразу после произнесенного заклятия с грозным зверем произошли внезапные перемены: он остановился, присел на траву, поднял свои лапы и как-то изумленно на них посмотрел. Скалиться да показывать клыки отныне у него не было никакого желания. Он лишь фыркал да странным образом озирался по сторонам, будто впервые в жизни очутился в лесу. Его глаза стали добрые, чуточку затравленные. Из ближайших кустов неожиданно выбежал заяц и пушистым комком метнулся в заросли высокой травы. Увидев это, кошастый в испуге отпрыгнул, поджав хвост. А Гемма расплылась в самодовольной улыбке, которая нелепо скрашивала изуродованное морщинами лицо. Седые патлы, как белые грязные нитки, свисали до самых ее плеч. Она протянула к нему руки:

— Иди ко мне, дружок. Поцелуемся, как раньше… — ее потресканные губы, точно всюду искусанные, приоткрылись.

Но Лео вдруг развернулся да бросился наутек, спасаясь от тревожного, ранее не ведомого чувства.

Прошло всего два дня, как еще одна напасть вторглась в уединенную жизнь отшельницы. За дверью своей избушки она вдруг услышала грубый голос, звенящий жестяными тонами с примесью какой-то ржавчины:

— Выходи, злодейка!

Девятая по счету корзина осталась недоплетенной и была небрежно откинута в сторону.

«Будь осторожна с ним», — донесся шепот тени, — «я чую близкую ярость».

Гемма в замешательстве принялась открывать дверь, но тут же резко присела, вздрогнув от ужаса. Если бы она этого не сделала, то летящий по воздуху топор угодил бы прямо ей в лицо. Спящее Зеркало вмиг разлетелось на десятки осколков, что повлекло за собой дикий звон в ушах. Выскочив наружу, она еще какое-то время совершенно не понимала, что вообще происходит. У ее двери стоит неведомое чудище, полностью железное, проходит внутрь избы, подбирает топор и вновь замахивается в ее сторону:

— Ты кто?!

— Твой должник!! — металлическая банка вместо головы зашевелилась. На ее поверхности обнаружились глаза, торчащий как дуло нос с шариком на конце, даже рот. Он открывался, образуя в банке говорящую дыру.

— О нет, не может быть…

Железное создание угрожающе приближалось, размахивая топором направо да налево. Несчастные ветки кустарников, попадавшиеся на пути, только и отлетали прочь.

— Хан, произошло недоразумение! Давай погово…

Она не закончила мысль, так как снова пришлось увертываться от летящего оружия. Шепот перепуганной тени отсутствовал. Именно в тот момент, когда остро необходим ее совет, она предательски замолчала. Гемма сама попыталась решить проблему, пуская в ход хитрости казуистики:

— Во всем виноват проклятый Гимземин! — но это не подействовало. — Мы можем счастливо жить здесь вдвоем! — и это не подействовало. — Ну прости ты меня, неразумную!

Последний аргумент также не возымел положительного результата. Ханниол приближался, намереваясь разрубить ее на куски. Тогда Гемма наспех призвала ураган. Деревья зашумели, стали гнуться, издавая протяжные скрипы. Все вокруг дико встрепенулось.

— Забавно! Хорошая попытка! Только теперь меня ветром не испугаешь! — Хан совершил рывок вперед и сделал выпад.

Гемме почудилось, что лезвие топора пронеслось над самым ее ухом. Она решила спасаться бегством, направляясь в дебри леса. Какое-то время петляла меж деревьями, непрестанно слыша сзади угрозы, перемешанные со скрежетом металла. Потом вдруг увидела небольшое озеро, подбежала к нему и с помощью таинственной силы, переданной ей от тени, подняла часть его воды в воздух.

— На-ка, остынь!!

Ханниол почувствовал, что его новое тело окатило с головы до ног кратковременным ливнем. «Какая мелочь», — подумал он, — «но эта попытка тоже засчитана». Вот только дальше идти стало трудней: суставы плохо слушались, руки сильно отяжелели, а ноги словно вязли в чем-то.

— Повторим урок! — Гемма еще три раза поднимала воды озера в воздух и трижды обливала всю его железную конструкцию. — Поверь, Хан, я делаю это не со зла. Ты сейчас просто невменяем.

Ханниол шел медленней с каждым шагом, со всех частей его грузного тела раздавались скрипы, и двигать ими становилось все трудней. Воспользовавшись ситуацией, Гингема ловко ускользнула…

Прошло часа два. Хан уже был не в состоянии вообще пошевелиться. Он так и замер на месте с поднятым вверх топором: будто пришел в лес с невинной целью — срубить какое-нибудь дерево. Но задумался… и в таком положении уснул.

Да… вот ведь история.

Еще необходимо добавить к сказанному, что через неделю или чуть больше все куклы, кроме Авилекса, покинули поляну. Первым, как и обещал, ушел Фалиил: он не простил лжи, хотя звездочет приносил всем свои искренние извинения. Фали удалился на самый край востока, навсегда скрывшись в стенах Сентиментального лабиринта. Он стал отшельником, обнаружив в полном уединении неведомый ранее смысл существования. Ему нравилось, блуждая по многочисленным коридорам, испытывать различные эмоции: смех, слезы, радость, горе, душевные порывы гроз или полнейшее умиротворение. Каждому тупику в лабиринте он придумал свое название, и путешествовал между ними, заново и заново переживая калейдоскоп захватывающих ощущений. Больше уже он никогда оттуда не выходил…

Хариами сдержал слово, став помощником кузнеца Хрома, а в дальнейшем открыл собственное кузнечное дело…

Ингустин решил посвятить жизнь путешествиям да исследованиям ойкумены. Он ходил от одного селения к другому, со всеми знакомился, всем интересовался, заодно работая своеобразным почтальоном — разносил куклам свежие новости. Жизнь в постоянном движении стала для него милее любых других занятий…

Весьма необычная судьба постигла слабохарактерного Эльрамуса. Он, кстати, покинул Сингулярность самым последним. Так вот, долго блуждая по лесу, он забрел в секту поклонников Кукловода — ту самую, где однажды побывал Хариами. Адепты секты быстро обратили Эла в свою веру, заодно напичкав его голову кое-какими свежими идеями. И теперь Эльрамус ходит целыми днями с повязкой на голове вокруг огромной статуи, постоянно повторяя одни и те же слова: «Кукловод, великий и могучий, явись нам и спаси нас». Чтобы достигнуть духовного просветления, эту мантру необходимо было произнести минимум тысячу раз каждый день…

Винцела с Анфионой удалились на запад и поселились в Недорисованной крепости. А действительно, чего она будет пустовать? Анфи, как первоклассная художница, искусно разрисовала ее всю вдоль да поперек, так что красотой она теперь могла сравняться с дворцом Юстинды. Или Бастинды — как угодно…

Три другие подруги — Леафани, Клэйнис да Таурья — ушли жить в ближайшую деревню к своим вечно счастливым знакомым. Теперь они научились просто радоваться тому, что существуют на свете. Без нагружающих мозг философских завихрений или каких-либо возвышенных идей…

Астемида, Риатта и Ахтиней решили помогать в строительстве нового великолепного города, надеясь получить в нем право на жительство. Вот так…

Куда девался Гимземин — неизвестно. С тех пор, как он отправился на поиски ценных трав, его больше никто так и не видел. Нетронутая записка до сих пор продолжает лежать на столе в его алхимической лаборатории с угрозами проклясть всякого, кто возьмет его вещи…

* * *

Исмирал крепко сжимал руками штурвал. Ракета уже минут десять находилась в состоянии свободного падения, вода в баках закончилась, от встречных потоков воздуха ее дико трясло. Внизу белая равнина казалась просто вычищенной до блеска бездной. Вот послышался треск, и одна из досок обшивки вмиг была вырвана с корнем. Оглушающий свист проник в недавно еще уютную каюту, наполняя ее спрессованными потоками воздуха. Буквально в следующую секунду ракета разлетелась на части, а Исмир ощутил блаженство смешанное с паникой: блаженное чувство свободного от всяких пут полета и панический страх перед неведомым. Затем дернул шнурок на плече.

Легкий хлопок над головой возвестил о том, что парашют благополучно раскрылся, да и ранец за спиной внезапно опустел. Он посмотрел под ноги и увидел сверкающую белизной поверхность. Она медленно расширялась во все концы…

Касание произошло мягко, обе ноги сработали как амортизаторы, мгновенно погасившие скорость падения. Теперь настало самое время успокоиться, отдышаться да оглядеться по сторонам. Исмирал прежде всего нагнулся и поднял с поверхности белый, хрустящий в его ладонях порошок.

Это был снег…

Он знал, что такое снег, но видел его лишь в малых количествах. Гимземин как-то в одном из своих опытов получил его осадок на стенках колбы. Кстати, алхимик называл полученный ингредиент еще и другим термином — вода в скорлупе. Но такие несметные его количества…

Этот мир оказался полностью покрытым снегом от горизонта до горизонта. Яркое полотно, площадью чуть меньше бесконечности, слепило глаза. Вокруг — никаких селений, домов, леса и уж тем более признаков жизни. Впрочем, не совсем так. Кое-где из побеленной поверхности торчали пни (бывших?) деревьев, они встречались редко и все до одного выглядели навсегда загнившими: ни единой живой ветки или хотя бы пожелтевшего листика. Никаких следов чьего-либо существования. Страшная мысль, что назад дороги нет, и что ему придется остаться здесь до конца своих дней, уже припекала рассудок.

Кстати, на горизонтах здесь не наблюдалось привычных взору четырех свечей. А сам свет исходил из непреодолимых скал. Впрочем, и это не совсем так. По всей окружности горизонта на скалах, точно гирлянды, были развешены маленькие светильники — все без исключения белые. Какие-либо цвета вообще являлись враждебны этому миру. Их, этих крохотных издали огоньков, похоже, насчитывалось не меньше нескольких сотен.

Исмирал хоть особо не чувствовал холода, но теперь был крайне благодарен своему теплому комбинезону. Его взгляд принялся отчаянно шарить по сторонам. Как оказалось, не зря…

В самом центре снежного мира что-то находилось… высокое, объемное, не совсем внятное для глаз. Он скомкал ткань парашюта, уложил ее в рюкзак за спиной и направился именно туда, другие варианты просто отсутствовали. А испуганный ум уж рисовал страшную картину: как он долгие интегралы дней в полном одиночестве слоняется по снежной степи и постепенно сходит с ума…

Шел долго, слушая приятный хруст под ногами. Непонятное сооружение медленно увеличивалось в размерах, все более четко обнажая свои контуры. Вдруг стало заметно темнеть, потом как-то катастрофически быстро наступила ночь. Гирлянды на скалах потухли, тьма вокруг, а спасительные для здравого рассудка звезды прекрасными огоньками воссияли на небе… Да, небо! Оно было точно таким же, как в его родной Сингулярности. Глядя вверх, он даже испытал мимолетное горестное чувство, что никуда и не улетал вообще… Впрочем, от звезд был еще и практический толк: они помогали не сбиться с пути.

Утром огненная змейка гирлянд, неимоверно быстро растущая в своей длине, вновь зажглась на далеких скалах. «Кто же их включает да отключает? Опять Кукловод?» Кстати, о Кукловоде: его здесь тоже не видать ни с какой стороны пространства. Это информация для любопытных. Но утро принесло другое, куда более важное открытие: в центре мира, оказывается, находилось громоздкое ледяное образование похожее на замок. Головокружительно высокие стены, башни, что-то типа окон с сетками из инея, вьющиеся лестницы — абсолютно все изо льда. Синие оттенки, изредка переходящие в голубизну, покрывали его многогранную поверхность.

«Если входа нет, то я пропал», — уныло подумал Исмир.

К счастью, вход имелся. Одна из лестниц, самая крупная и, вероятней всего, парадная, привела его прямо к открытым воротам. Изнутри веяло сумраком да ощущением огромного пространства. Над воротами крупными буквами было написано: ВЛАДЕНИЯ СНЕЖНОЙ КОРОЛЕВЫ. Исмирал подошел совсем уж близко к стене замка, примерно на расстояние вытянутой руки, и ощутил трепет по всему телу. К тому же, он увидел сбоку небрежно нацарапанные на льду чем-то острым слова: «Этот мир мною исследован и покинут. Девятая симфония сыграна. (Авилекс)».

«Авилекс?? Он что, побывал здесь?! Да кто же он такой?» — голову Исмирала просто распирало от клокочущих мыслей.

И он, надеясь только на лучшее, смело шагнул в распахнутые ворота замка…

* * *

Авилекс остался совсем один. По ночам он уже не пересчитывал звезды, а днем просто уныло бродил по поляне, изредка поглядывая на бессодержательное небо. Все восемнадцать хижин стояли теперь пустые и покинутые. В Сингулярность пришла тишина: не слышно больше громкого смеха, веселых голосов, каких-либо споров, рассуждений… Сцена осиротевшей Ротонды отныне все время пуста: представления закончились. В подсобных помещениях осталась масса никому уже не нужных костюмов. Сейчас, если спокойствие на поляне изредка и нарушается, так только заблудившими сюда ветрами. Однажды пришел особо порывистый ветер, нервный такой, и умудрился как-то открыть дверь в бывший домик Ингустина, ворвался туда внутрь. Там он перелистал все страницы книги «Сказания о Грядущем», словно прочитал ее. Потом резко затих.

А Авилекс до сих пор уныло бродит по поляне в полном одиночестве, хмуро смотря по сторонам…

Строительство великолепного города, что на западе, приближалось к триумфальному завершению. Стены, окружающие его, уже готовы, а внутренние здания вот-вот примут окончательный архитектурный вид. Как уже было сказано ранее, Астемида, Риатта да Ахтиней последние дни помогали его возводить. И вот награда: им пообещали выделить каждому по просторной комнате недалеко от правительственного дворца.

Но на днях в городе, вернее — в его окрестностях, произошло прелюбопытнейшее событие. На небе появился воздушный шар с привязанной внизу корзиной. Когда он приблизился, оказалось, что в корзине кто-то находится. Наверняка, отважный путешественник, — так подумали многие. Шар опустился на землю совсем рядом с городскими стенами, из него вылез субъект весьма странного для этих мест одеяния: на нем был черный смокинг с бабочкой, а на голове высокий, того же цвета, цилиндр. Фарамант, привратник, вышел из ворот встречать его, приветливо улыбнувшись:

— Друг, ты откуда к нам?

— О-о… издалека! — путешественник снял цилиндр и поклонился.

Его лицо выглядело как-то уж необычно свежим да излишне розовым, из-за чего Фарамант с неким сомнением спросил:

— Ты кукла?

— Кукла? — удивился гость. — Я бы так не сказал. Но у меня есть гениальная идея, как сделать ваш прекрасный город еще прекраснее!

— Правда?

Субъект в смокинге оживился, его глаза игриво заблестели:

— Нужно венчать его стены огромными изумрудными камнями, а еще лучше — полностью покрыть их изумрудом.

— В принципе, неплохая идея, — привратник скептически фыркнул. — Только где ж его столько найдешь?

— О! Это не проблема! — гость с воздушного шара не угасал оптимизмом. — Найдите сколько сможете, все остальное сделает прозрачная зеленая глазурь. Я знаю, как ее изготовить.

Фарамант задумчиво потеребил свой нос:

— Послушайте, если вы такой мудрый, то может, вы войдете в совет нашего правления? Представляете, город готов, а достойного правителя еще не нашли!

Гость улыбнулся и, не раздумывая, принял приглашение…

С тех пор жизнь в ойкумене потекла своим чередом…

Вскоре поползли неприятные слухи о поселившихся где-то в дебрях лесов двух злых волшебницах. Одна, говорят, обитала на западе, другая на востоке. Что-то недоброе они замышляли в своих коварных помыслах.

Где-то по лесам бегал Трусливый Лев, он всего боялся и абсолютно от всего шарахался, прячась в кустах. А если вдруг увидит рядом бродячего тигра, так вообще поджимает хвост да закрывает глаза.

На фермерском поле веселый, никогда не унывающий Страшила продолжал пугать ворон, порой, впрочем, вступая с ними в долгие словопрения. Ветра постоянно обдували его легкое соломенное тело, покачивающееся на воткнутом в землю шесте.

Железный Дровосек, бедняга, совсем заржавел: он так и стоял без признаков движения с поднятым вверх топором. Пауки даже успели протянуть от его топора солитоновую паутину до ближайшего дерева.

Они еще не знали, что приближаются Великие События, которые полностью изменят их жизнь.

Да, это время близко…

{Статус повествования: ГЛАВА ТРАНСЦЕНДЕНТНАЯ}

Если глянуть на Прекрасный Сад изнутри трансцендентной пустоты, то покажется, что он простирается всюду без видимых границ. Да, это так. Несчетное множество цветов, раскрашенных в самые разнообразные оттенки, висели там, объятые в принципе необъятной темнотой. Одни из них лишь только распускались, другие находились в максимальной стадии жизненного цикла, распластав во все стороны гигантские лепестки, третьи начинали увядать…

Теперь пора уже сказать: здесь не было никакого Садовника, ни мифического Кукловода.

Более того — не было и самого Прекрасного Сада…

Он просто снился…

Вот, наконец-то настало время открыть величайшую космологическую тайну: все миры, вымышленные и на самом деле существующие, гипотетические и реальные, эфемерные или вполне осязаемые, являлись сном Куклы, спящей в пустоте. Она лежала в кровати, укрывшись одеялом, изредка переворачиваясь с боку на бок. Сама кровать находилась в бесконечномерном гильбертовом пространстве. Ее ножки путались в гиперболических функциях, асимптоты которых уносились за пределы воображаемого. И эта Кукла со своей кроватью — единственное, что существовало реально. Миры, последовательно распускаясь цветами в сознании, снились Ей, будоража воображение навеянными образами.

Лишь единственный раз за вечность Кукла проснулась, приподнялась с кровати, протерла глаза и сказала первое, что пришло ей в голову, хлопнув при этом в ладоши:

— бариони!

Потом снова уснула навеки.

Казалось бы, бессмысленный набор звуков да ничего не значащий хлопок…

Но в момент этого возгласа меж Ее ладоней образовалась горячая вселенная из барионной материи с неисчислимым количеством пылающих шаров, разбросанных в пустоте, с прохладными планетами да разлетающимися во все стороны галактиками. Вселенная по своей структуре оказалась столь иррациональна для Ее кукольного рассудка, что ей не нашлось места в Прекрасном Саду. Она тут же была выброшена за пределы всех сновидений на изнанку вечности. И сейчас она находится так далеко, что из пространства снов увидеть ее возможно, лишь умерев.

Вот еще что странно: нереализованные идеи в том барионном мире, обладающие энергией воплощения, как-то влияют на ход событий в распускающихся цветах. Ими могут оказаться любые фантазии, даже простые сказки.

Все они реализуются здесь. За пределами любого рассудка. За гранью всего осмысленного или же обладающего потенциалом к осмыслению.

Но и это еще не все.

Кукла в кровати лежала не одна. Она прижимала к груди маленькую игрушку, на которой был надет синий плащ с нелепо наклеенными звездочками, да острый колпак. Сперва могло показаться, что она тоже спит. Но увы, игрушка была мертва…

Ее мертвое сознание переносилось из одного сновидения в другое, появляясь да исчезая с поверхности цветков.

Великие девять симфоний играли, преображая миры, которые никогда не иссякнут.

Цветы будут распускаться и увядать, обрекая игрушку на вечные странствия по Ее снам.

А Кукла останется всегда лежать в соей кроватке и улыбаться, если видит что-то приятное, или же хмуриться при беспокойных миражах.

Так будет всегда.

Ибо кольцо вечности замкнуто само на себя…

написано: март 2017

Content

Андрей Попов
Кукольный загробный мир