Савицкая Василиса

За ширмой

ЗА ШИРМОЙ

Василиса Савицкая

В сборнике рассказов «За ширмой» писательница и психолог Василиса Савицкая с одной ей присущей глубиной и сопереживанием рассказывает удивительные истории об эмоциях людей. О ненависти и любви, об изменах, предательстве, разочаровании, о терпении и надеждах, о понимании и помощи друг другу. О том, как чувства украшают или уродуют человеческую жизнь.

У каждого в жизни бывают сложные моменты. Жизнь не всегда бывает проста. Иногда те люди, которые кажутся сильными, чаще всего оказываются самыми чувствительными. А те, которые проявляют заботу о других, чаще всего сами нуждаются в заботе больше всего на свете. С людьми, которые открыто проявляют свою доброту, не всегда обходятся лучшим образом. Иногда люди улыбаются, но, если присмотреться глубже, можно увидеть, какую боль они испытывают в глубине души, в которой не могут признаться порой даже себе. Сложнее всего на свете сказать три вещи: «Я люблю тебя», «Мне так жаль», «Помоги мне».

В каждом рассказе, даже самом грустном, есть маленькая частичка добра, которая показывает, что в этой жизни действительно ценно.

Рассказы «Никто», «Никому не нужный Ваня» и «Сон» заняли первые места в международном литературном конкурсе «Великий странник молодым».

Эта книга посвящается Величко Елене и Величко Виктору (1949-2000), без которых она не родилась, впрочем, как и я…

Моим сыновьям: Егору, Матвею, Ивану… Ради них я все-таки родилась.

Огромное спасибо Савицкому Сергею за вложенные средства в это чудное произведение и за объективное, положительное мнение о моей писанине, которое было для меня очень важно…

Спасибо моей сестре Клименко Оксане за то, что всегда была рядом и поддерживала меня во всем.

Спасибо, моему близкому другу Волощенко Олегу за то, что он поверил в меня, а я поверила ему…

Огромное спасибо издательству «Саммит-Книга», всему коллективу и, конечно же, Ивану Степу-рину. Вы делаете невероятно много…

Всем, кто читал мои тексты и поддерживал меня положительными, душевными отзывами, также огромное спасибо и низкий поклон.

Люблю вас… всегда ваша Василиса

http://vk.com/id166000455

https://www.facebook.com/profile php?id=100001195153256 – ссылки на мои страницы, буду рада видеть всех вас на своей территории. Также буду безгранично рада услышать ваше мнение…

За ширмой…

Иди за мной, я вижу свет…

Светлее места в мире нет…

Но путь тернист. Готов страдать?

За счастье ты себя отдать…

Готов?..

Никто

– Ты думаешь, на тринадцатом этаже будет лучше?

– Не знаю, но точно надежней, чем на пятом.

Он быстро перескакивал через ступеньки, крепко держа меня за руку. Все, что я видела перед собой, это мелькающие звезды на его модных кедах и тертые светлые джинсы. Я с трудом поспевала за ним. Ноги цеплялись за бетон, и на каждом пролете раза три я пыталась упасть, но его крепкая рука не давала мне это сделать.

За считанные минуты мы пролетели тринадцать этажей. Я упиралась, но он сильно сжимая мою руку, тянул меня вперед. Я пыталась выговорить хоть слово, чтоб остановить эту сумасшедшую гонку, но воздуха не хватало даже вдохнуть. Сердце колотило бешеным барабаном. Дышать было нечем. Он ногой толкнул дверь и практически вышвырнул меня на крышу.

– Давай, вперед, – выдохнув, тихо сказал он.

Стоя посреди черной просмоленной плоскости, я озиралась вокруг. Уверенность, которая еще пять минут назад переполняла меня, улетучилась, оставив внутри сдавленный ком растерянности.

– Почему ты стоишь?! Давай, сделай то, что ты хотела. Тебя же съедает твое голое одиночество. Крик боли застыл в груди. От усталости постоянно болит голова и ноет нутро. Ты же запуталась, не видишь выхода. Впереди глухой каменный тупик. Ты четко определила, что будущего у тебя нет. Ты уже два месяца не выходишь из дому. Закрыла себя от мира. Схоронила себя в разочаровании, укрыла гнетущей печалью, обрекла на одиночество. Ты умерла раньше времени. Сложив руки на груди, ты сколотила гроб из стен и стала дожидаться физической смерти. Все, жизнь кончена! Так чего ты ждешь? Шагни навстречу счастью. Освободи себя!

Он подошел ко мне, крепко взял за руку и потянул вперед. По периметру крыши был железный парапет когда-то зеленого, сейчас ржавого цвета. Кое-где остатки облезшей краски указывали на былую зелень.

– Смотри, – он потянул меня ближе к краю и ткнул рукой вниз.

Перед нами как на ладони был весь город. Огни мерцали и переливались. Домов, машин, а тем более людей с тринадцатого этажа не было видно. Только однородное светящееся живое пятно. Зрелище было невероятно красивым и завораживающим.

– Нравится?

– Да, – как заколдованная, я не могла оторвать глаз.

– Смотри, больше ты этого не увидишь.

Я молчала. Вдруг тишину прорезал тихий звук скрипки, которой так же тихо подыгрывало фортепиано. Я удивленно осмотрелась, но ни музыкантов, ни инструментов не было видно. Он увидел в моих глазах вопрос и улыбнулся.

– С музыкой всегда лучше, правда?

Я молча кивнула головой, пытаясь понять, откуда льется звук.

– Посмотри! – Он одернул меня за руку, привлекая внимание. – Ночной город прекрасен. Светятся фары, горят фонари, окна включены в домах. Несмотря ни на что, жизнь движется. Все сливается в этом свете в единое сияние. За каждым окном течет жизнь. Неизвестная, спрятанная от постороннего взгляда, наполненная радостями, болью, переживаниями. Но она, эта жизнь, живая. Понимаешь? Я хочу тебе показать кое-что. Видишь то окно с синими шторами?

Я перевела взгляд за его пальцем и утвердительно кивнула головой.

– Посмотри внимательно. Ты поймешь, о чем я…

… За столом сидела маленькая старушка. Прозрачная выеденная возрастом кожа, маленькие морщинистые руки, потухшие бесцветные глаза, сгорбленная, сдавленная. По прозрачным щекам текли слезы. Она что-то двигала по столу… Издалека плохо было видно. Я присмотрелась. На столе лежали монеты, которые она явно пыталась сосчитать. Безнадежно ссыпав их в мешочек, она встала, смахнула слезу и неуверенной, такой же сдавленной походкой, пошла к выходу…

– А теперь посмотри сюда, – он перевел палец на огромные окна супермаркета, и я послушно проследила за ним.

…Все та же старушка, неловко мялась возле кассы, не решаясь подойти ближе. Затертая выцветшая от времени кофта, длинная бесцветная в пол юбка, стоптанные тапочки, на голове маленький седой узелок. Сгорбленная, уставшая, испуганная. В глазах слезы. Люди, пробегая мимо, не видят. Годы обесцветили ее. Теряется, мнется, по сторонам озирается, в глазах мольба и безнадега. Стоит в стороне, как котенок – слепой, забытый, одинокий, беспомощный.

– Бабушка, у вас все хорошо? Может, помочь? – Я слышу свой голос там, рядом с ней. Присматриваюсь… я рядом стою. По спине озноб, в голове непонимание. Но глаз не отрываю.

– Да, доченька, помочь. Старая я, не вижу совсем. Деньги посчитать не могу, не знаю, сколько осталось. Хватит ли хоть каких-то продуктов купить… Второй день не ем, даже хлеб дома закончился.

Возле горла появилось странное давление, которое стало подниматься выше, и я почувствовала, как вся влага организма стремительно движется к глазам. Я взяла бабку под руку, и мы двинулись насыпать в прихваченную тележку продукты. Сначала она охала и ахала, что денег не хватит, но я крепко обняла ее и сказала, что все будет хорошо. Она смотрела на меня плохо видящими глазами, как ребенок, а по щекам текли слезы, бесшумно так, без эмоций, из самой души. Душа громко не плачет…

Мы заполнили три огромных пакета всем, чем можно, и двинулись к кассе. Бабулька расслабилась, разговорилась, жизнь свою поведала. Дед помер, дети за границу уехали. Любят, помнят, но рядом быть не могут. Вот и коротает свой век сама. Раньше легче было, сейчас совсем сдала…

Я довезла ее к дому, подняла продукты, сложила их в холодильник. Прощались мы уже лучшими подругами. Прощалась я с ней до завтра. Завтра у нее меня ждал ужин с шарлоткой и имбирный чаем…

– Еще показать? – он потрепал опять меня за руку, возвращая к действительности.

– Да, – все, что смогла я выдавить.

– Тогда смотри туда.

Его палец указал в сторону моста, тянущегося над рекой. Я присмотрелась, кроме машин, ничего не было видно. Но вот, кажется, моя машина. Да, моя. Я за рулем, музыка. Машины едут в три полосы, скорость одинаковая. Я справа, не спеша. Вдруг из темноты вылетает собака. Большая, испуганная, потерявшаяся. Мечется между колес, хозяина ищет, не успевает. Визг тормозов, жуткий вой.

Я по тормозам. Вылетаю, на колени, асфальт грязный… Живая… Стонет. В глазах боль адская и мольба застыли. Слезы собачьи в шерсти теряются, по спине кровь течет.

…Две операции, месяц ухода. Повязки меняю, уколы колю. Кормлю с рук, в туалет на руках ношу, большая, тяжело, а делать нечего, жалко. Спим вместе в обнимку. А она прижимается, смотрит, сказать не может, но в глазах такая щемящая благодарность… Выдержать взгляд сложно, слезы подкатывают.

– А глянь еще сюда, – он практически силой повернул меня, ткнув пальцем в здание вокзала.

…Парень. Спортивный, симпатичный, сумка через плечо, чемодан рядом. Улыбается растеряно, осматривается. Видно – приезжий. Что-то у прохожих спрашивает, они машут отрицательно головой, руками разводят. Прислушиваюсь, по-английски говорит. Два гопника остановились рядом. Хороша жертва иностранная. Подошли, объяснять что-то на пальцах начали, к темной арке подталкивают. Жалко иностранца стало, подошла, улыбнулась, под руку взяла…

– Ребят, все хорошо, спасибо, – внутри страх, но виду не подаю, смотрю в упор, улыбаюсь. Взглядом холодным окинули, деваться некуда, новую жертву искать надо. А когда наивному иностранцу объяснила, какая помощь ждала его, благодарить начал. Помогла гостиницу снять, на такси посадила, телефонами обменялись, созваниваемся…

– Еще показывать или хватит? Если что, у меня много в запасе интересного, – скрестив руки на груди, он пристально смотрел на меня.

– Что это? – Я перевела на него взгляд, наполненный ужасом.

– Это? Да ничего особенного. Всего-навсего фрагменты твоей жизни. Ну, которая могла быть.

Эта старушка, за синими шторами, так и не дождалась бы помощи. Не потому, что злые, потому, что некогда. Дела у людей, заняты все своими проблемами. Бегут, спешат, вокруг ничего не замечают. А ей мужества попросить не хватило. Стыдно. Всю жизнь сама на себя рассчитывала. В итоге от голода у нее обморок случился, и, падая, она ударилась головой об полку. Сама понимаешь, взрослая уже. Не хепиэнд в итоге получился…

А эта псина, как ты ее назвала, Конфета? Так вот, эта Конфета склеила бы ласты там… на мосту. Сбитых собак редко спасают. Хлопотливое это дело, не человек же. В тюрьму не посадят. Подумаешь, одной больше, одной меньше. Тем более ночь, мост, поток машин. Ей просто повезло, что ехала мимо такая дура, как ты, и остановилась. Но хочу уточнить, остановилась бы! Ты же собралась вниз, с крыши, так, что собаке явно не повезет, как и старушке…

А красавчик этот – из Лондона. Муж твой будущий. Чисто теоретически. Ведь парнишки, когда кошелек забирать будут, со злости, что не отдает, ножом легкое проткнут, помрет парень…

Я стояла, как завороженная, не в силах оторвать от него взгляд.

– Ну что ты смотришь? Время за полночь. Давай прыгай, и я пошел. Устал с тобой возиться.

– Я не хочу.

– Как не хочешь? – Он удивленно посмотрел на меня. – Совсем недавно ты стояла на пятом этаже в окне и уже заносила ногу для прыжка. Тут тринадцатый. Тут надежней и красивей. Прыгай!

– Не буду.

– Странно. Ну не хочешь, как хочешь. Тогда я пошел. Пока.

– Кто ты? – Я задержала его за плечо.

– Я? – Он обернулся, и угол рта растянулся в еле заметной улыбке. – Да так, никто. Мимо проходил, – сказал он и пошел.

Я не шевелясь, всматривалась в темноту, которая скрывала его все больше и больше. Он подошел к чердачной двери и открыл ее. Яркий свет парадной осветил его силуэт. За спиной у него было два небольших белых крыла, таких же модных, как и кеды, которые я не заметила раньше…

P. S. – Бабушка, у вас все хорошо? Может, помочь?

– Да, доченька, помочь. Старая я, не вижу совсем. Деньги посчитать не могу, не знаю, сколько осталось. Хватит ли хоть каких-то продуктов купить… Второй день не ем, даже хлеб дома закончился.

Никому не нужный ваня

– Тетя, давайте я вам что-то помогу?

Я обернулась и увидела рядом стоящего пацана. Не мальчика, не ребенка. Именно пацана, от роду лет шести, максимум семи.

Грязная затертая телогрейка на несколько размеров больше маленького щуплого тельца, такие я видела только в фильмах о войне, именно синего цвета, стеганные вдоль. Где можно было найти сейчас подобную, ума приложить не могла. На ногах ботинки, когда-то черные, сейчас пыльно-серые, со стоптанными задниками и сбитыми носками. Явно с чужой ноги. Разница в три размера, не меньше. Под задранной или оборванной, сразу не успела разглядеть, штаниной, шнурки перекинуты через лодыжку, чтоб не спадали ботинки. Грязные маленькие руки, теребящие то ли от волнения, то ли от энергии, его переполнявшей, пуговицы на ватнике. Такое же, как и одежда, грязное лицо с размазанной на нем серой пылью. Сквозь серый оттенок кожи ярким пятном светятся синие, по-детски наивные, но с волчьей опаской глаза. Весь этот образ дополняла выступающая на передний план худоба, которую было хорошо видно даже через ватник.

Я безбожно опаздывала на встречу, и первым желанием было отмахнуться, сунуть денег и побежать дальше, но я остановилась и зависла. Глядя на это маленькое щуплое создание с волчьим взглядом, не достигающим своей макушкой мне даже пояса, я не могла двинуться дальше. Пауза затянулась. Он стоял, терпеливо дожидаясь ответа, с вызовом глядя мне в глаза снизу вверх. Чувство жалости подперло диафрагму, перекрыв доступ кислорода. Пытаясь понять, что именно происходит в моем организме, и догадываясь, с какого места у меня потечет влага, я внимательно продолжала рассматривать этого волчонка. Я часто видела беспризорников и всегда давала им деньги, но этот был другой, не такой, как все. Наконец выдохнув, я нарушила тишину:

– А чем ты можешь мне помочь?

– Я могу все! – с вызовом, практически прокричал мне в ответ этот маленький человек. – И продукты могу купить, и донести могу, и машину помыть и дома прибрать. Если надо починить, могу что-нибудь молотком. Я умею молотком, честно, не смотрите, что я маленький, я умею!

Он кричал, пытаясь убедить меня в своей силе. Его глаза горели ярким огнем, в голосе был вызов.

– Давай я тебе просто так дам денег? – я опустилась рядом с ним на корточки и взяла за пуговицу. При ближнем рассмотрении я увидела опухшие с краснотой веки от недавних слез и страх, спрятанный за огнем. Было видно, как он боялся, что ему не поверят, не дадут возможность показать, на что он способен. – Так что? Сколько тебе надо.

Он сделал шаг назад, и его глаза сузились в маленькую щелочку презрения.

– Я умею воровать, – гордо, но уже тихо сказал он. – Если б я захотел, мог бы и сам взять, большого ума не надо. Вон, у вас кошелек в сумке на самом верху лежит – бери не хочу. Но мне чужого не надо. Я все умею, даже молотком.

Я машинально перевела взгляд на сумку и в очередной раз подтвердила, что я раззява. Сумка нараспашку, кошелек действительно сверху.

Маленький серьезный человек, понимая, что зря теряет со мной время, молча повернулся и собрался было отойти, но я, почувствовав, что пуговица, которую я все еще машинально держала в руках, стала выскальзывать из пальцев, оторвалась от кошелька и вернула волчонка на место.

– Ты куда? Мы еще не договорили, – слезы царапающимися кошками блуждали по моему телу, но я усилием воли не давала им добраться до глаз. – Знаешь, мне действительно нужно кое-что.

Он пристально посмотрел на меня, как будто пытаясь понять из жалости или действительно. Я сделала максимально серьезный вид и перешла на деловой тон. Жалости в тоне не должно быть и близко, раскусит, поймет. А жалеть его нельзя, было видно сразу – не тот формат. Не попрошайка – одинокий волчонок, гордый и сильный в свои шесть лет.

Я четко понимала, что встреча отложилась сама собой на неопределенный период, ну и Бог с ней, успею.

– Так что нужно делать? – по-взрослому, серьезно спросил он, скрестив на груди руки. Он успокоился, его не жалели, а нанимали на работу.

– Ну, во-первых, – я судорожно пыталась придумать, что же мне надо из того, что ему по силам. – Давай начнем с машины. Фары грязные, стекла. Сможешь почистить?

Я включила тон директора и с недоверием прищурила глаза.

– Если будешь халтурить, за работу не заплачу, – строго сказала я.

– Я не халтурю, – он сверкнул волчьими синими глазами. – Где машина, пошли, – скомандовал он, и я покорно, подчиняясь его тону, двинулась за ним, указывая путь.

Мы подошли к машине, человечек потребовал тряпку и без лишних слов сразу приступил к работе. Он старательно тер стекла грязной тряпкой, не пропуская и миллиметра. Пыль двигалась, повторяя его движения, иногда взлетая вверх, затем опять примагниченная стеклом, садилась обратно. Я молча наблюдала за процессом. Машина чище не становилась, но суть была не в этом.

– Мы, кажется, забыли договориться о цене, – я потрогала его за плечо, отвлекая от работы. Он остановился, посмотрел на меня своим взрослым взглядом и вытер лоб грязной рукой, чем оставил на нем серый пыльный след.

– Сколько сочтешь, столько и дашь, – коротко, не церемонясь, сказал он, переходя на ты. Как на равных… И стал тереть машину дальше.

– А как тебя зовут?

– Ваня, – не поворачиваясь, буркнул в ответ.

Он отвечал сухо, коротко и по смыслу. Детского в нем не было ничего, кроме роста и размера одежды. Я внимательно наблюдала за этим маленьким человеком и чувствовала перед ним определенный страх, смешивающийся с безграничным уважением.

– Скажи, – не унималась я. – А что ты купишь на эти деньги, я надеюсь, не сигареты?

Я скрестила на груди руки с видом учительницы и вонзила пристальный взгляд в его маленькую спину, дожидаясь ответа. Должен же быть подвох. Я каждый день встречала массу беспризорников на своем пути, и все из них убеждали меня, выпрашивая деньги, ничего не предлагая взамен, что они не курят и не пьют, а есть хотят. Я всегда давала, мне не жалко. Но потом я видела, как они в подворотне, честно клявшиеся, пускали чинарик по кругу, удовлетворяя никотиновую зависимость. Не осуждала, не от хорошей жизни делали они так. Я просто видела это, не делая никаких выводов, и когда просили опять… опять давала. Вдруг в этот раз на хлеб потратят. Но в этом малыше определенно было что-то другое. Серьезное, взрослое, болезненное.

Ваня остановился и, не поворачиваясь ко мне, тихо сказал:

– Я не курю… И не пью. Я и не есть могу, если надо… Неделю. У меня мама, – его голос дрогнул, он запнулся и замолчал. Я медленно присела рядом с ним на корточки и повернула его за маленькие щуплые плечи к себе лицом. В его синих потупленных в пол не по-детски волчьих глазах стояли слезы.

– Твоя мама болеет? – тихо спросила я. Ваня молча утвердительно кивнул головой. По его прозрачным детским щекам текли такие же прозрачные слезы. И я поняла, что блуждающая скребущими кошками влага, все-таки нашла выход. Я почувствовала, как по щеке стекла горячая слеза, а за ней еще и еще. Я обняла этого маленького волчонка и прижала к себе. Так, обнявшись, мы стояли минут пятнадцать, не в силах остановить слезы. Прохожие с интересом смотрели на странную картину, но шли мимо. Я ревела от боли за этого ребенка, а он плакал от того, что с детства ему пришлось стать взрослым и сильным. Его никто никогда не жалел, а он и не позволял этого делать. В свои шесть лет он знал одно: «Если не он, то кто же»…

Мы выбросили грязную тряпку, я взяла его за руку и мы пошли в ближайшее кафе перекусить. Ваня, насупившись, остановился у входа, привыкший к тому, что в такие места его просто не пускали, даже помочь… За кусок хлеба. Не потому что злые, потому что так принято. Его гнали, как бродячую собаку, палками. И сейчас он сжался, ожидая обычной развязки.

– Идем, не бойся. Я не дам тебя в обиду никому и никогда, – тихо сказала я и сжала маленькую холодную ручку. Он покорно пошел за мной как маленький шестилетний мальчик. Устал быть взрослым.

Мы говорили с ним до самого вечера. Время пролетело мгновенно. Ваня сразу уплетал за обе щеки булки с мясом, по-модному именуемые гамбургерами, периодически с опаской глядя по сторонам, чтоб не забрали. Наевшись, он расслабился и рассказал, что его отец погиб на работе. Давно. Как именно – он не знал. Был совсем маленький, все, что помнил, и то было из рассказов матери. Когда отец погиб, мама сильно заболела. Он слышал, как говорили соседи между собой, что нервы не выдержали. Как называлась ее болезнь, он тоже не знал, но помнил, что в названии было слово «сахар». Но зато название лекарств он выучил наизусть, а еще он очень хорошо запомнил, что если их не принести, мама может умереть. Вот и ходил не в школу, а на «работу», каждый день… С утра и до ночи. Пока мама могла, она работала сама, и он ходил к соседскому мальчику учиться грамоте, к школе готовиться. А потом маме стало совсем плохо. В школу он так и не успел, пришлось идти на улицу просить… Но стержень, который был в нем, вероятно, от рождения, просить не давал, вот и пытался «работать»… Как мог. Помогать… Как умел. Даже к дяде Мише, соседу, пристал, чтоб молотком орудовать научил. Грамота осталась у соседского мальчика, а у Ванечки появился долг перед любимой мамой…

– Я очень люблю маму, – без доли наигранности, без детских нот сказал он в завершение. – Я боюсь, вдруг она умрет, и я никому не буду нужен.

Тихо, сдерживая по-взрослому детские слезы, сказал он и замолчал.

Я достала деньги за еду, положила их на стол, взяла его за руку и потянула к выходу.

– Поехали знакомиться с твоей мамой, – я обняла его за плечи и прижала к себе. – И никогда не бойся, слышишь, что твоя мама умрет, понял?

Я посмотрела внимательно сверху на этого маленького одинокого волчонка.

– Мы вылечим твою маму, а кроме нее, ты теперь нужен и мне. Так что прорвемся.

Ваня потянул меня за руку вниз, и я присела. Он молча подошел, обнял меня и положил голову на плечо. Взрослость вмиг улетучилась, и возле меня оказался маленький беззащитный испуганный шестилетний мальчик, выброшенный из жизни и уже успевший от нее устать.

– Спасибо, – сквозь слезы сказал он. Так по-детски, с безоговорочной верой в мои слова. – Спасибо. А как тебя зовут?

– Василиса, – улыбнулась я. – Но для друзей – Вася. Так что для тебя – Вася!..

P. S. Двадцать лет спустя.

– Ванька, что ты возишься так долго, мы опоздаем, и должность директора такой крупной фирмы заберет кто-то другой, – крикнула я из коридора, уже натягивая туфли.

– Мам, – пробубнил басом Ваня из спальни в ответ, где уже час подбирал галстук под костюм. – Скажи Васе, пусть не накручивает. Я уже официально директор – это всего лишь формальный банкет в честь этого…

Тоска зеленая, или «Меня устраивает любой результат»

Серая луна тускло освещала город. Дома угрюмо стояли черными тенями, пялясь в никуда своими слепыми окнами. Время за полночь – город спит. Темнота поглотила все пространство. Где небо, где земля – не видно, одно сплошное черное полотно. Только по тусклому выеденному кругу луны можно понять, где верх. Сквозь темноту слышно, как летят сны людей.

Я сидела на кухне, подперев голову рукой. Сна последнее время не было, смирившись с бессонницей, я проводила длинные ночи на кухне, распивая чай, предаваясь думам о вечном. Чтоб не нарушать идиллию темноты в округе, свет я не включала.

Телефон Игоря не отвечал который день. Что случилось, я не знала. Туман в голове не давал сосредоточиться.

Тоска зеленая, находившаяся рядом со мной все это время, удобно разместилась в кресле, и, кажется, домой не собиралась. Покачивая перекинутой через ногу ногой, она потягивала из железной старой кружки чай и жмурилась от удовольствия. Я уже третий раз подливала кипяток, вода практически не темнела от старой заварки и была совсем прозрачной. Но ее это совсем не расстраивало. Я ненавязчиво покашливала и все пыталась обиняками намекнуть, что ей пора, но она устойчиво меня не слышала или скорее делала вид, что не слышит. Потеряв надежду ее выпроводить, я опустилась в рядом стоящее кресло и налила кипяток в свою чашку с недопитым чаем. Напиток получился мерзкий. Недостаточно сладкий, недостаточно крепкий, недостаточно горячий. Я отхлебнула и скривилась.

– А зря, – проскрипел ее голос в темноте, и она громко отхлебнула, опять жмурясь от удовольствия.

– Да… холодный и не сладкий. – Я перевернула чашку, и все содержимое одним махом выплеснулось в мойку.

– Может, тебя уже пора? – не выдержала я, посмотрела на нее в упор, и для уверенности подперла бока руками.

– Нет, не пора, – как ни в чем не бывало сказала она, поменяла ноги местами и закачала уже другой ногой с новой силой.

– И что, мне вечно теперь с тобой куковать? – Я безнадежно подперла голову руками.

– Кажется, да. – Она поставила кружку и посмотрела на меня своими в свете луны бесцветными глазами.

Хотя ее глаза были явно зеленые, но в тусклом лунном свете этот оттенок травы был практически неуловим. Весь образ ее был до боли странным. Ведь когда слышишь словосочетание «тоска зеленая», представляешь что? Такое депрессивное темное создание, как правило, преклонного возраста, в поношенной растянутой одежде, с морщинистым лицом и обязательно крючковатым носом. Ну, такой прототип бабы Яги, только с налетом зеленого мха на одежде, зеленая все-таки. Вопреки стереотипам возле меня сидела далеко не старая, я бы даже сказала, молодая красивая особь женского пола. Длинные серые волосы лоснящимися локонами струились по плечам. Яркая красная помада, такого же цвета лак на коротких ухоженных ногтях. Кофта из мягкой шерсти плотно сидела по силуэту, обтягивая тонкую фигуру, а большое декольте подчеркивало роскошную грудь. Юбка-карандаш обтягивала красивую линию бедер, высокий разрез позволял свободно закидывать ногу на ногу и болтать нею. Как я поняла – это было любимое занятие гостьи. Весь образ завершали черные лаковые туфли с высоким металлическим, цвета золота, каблуком.

– Скажи, почему зеленая? – не отрывая подбородок от рук, промямлила я.

– Так надо. – Она поставила кружку на стол и придвинулась ближе.

– Посмотри на себя. – В ее руке появилось зеркало, которое резко оказалось возле моего лица. В полумраке комнаты, освещенной тусклой луной, на меня смотрело нечто, с впавшими глазами на лице зеленоватого оттенка. Я отпрянула.

– Это кто?

– Ты. – Она убрала зеркало, встала и нажала выключатель. Свет резанул глаза.

– Я зеленая, потому что рядом с вами торчу, депрессивные вы мои. Как же тут не позеленеть. Ты себя в зеркале видела? А я с тобой тут уже неделю кукую. И думаю, еще долго буду куковать. Такими темпами мы вообще с тобой не расстанемся никогда. Понимаешь?

– Нет, – искренне сказала я.

– О господи! – Она взметнула вверх руки и быстро прошла по кухне вперед и назад. – Ну что тут непонятного? Ты сколько времени уже сидишь и жуешь сопли? Звонишь ему, страдаешь, так сказать. Себя жалеешь. Так ведь? Куда мне деваться? Я не могу уйти и оставить тебя одну. Я по должностной инструкции должна сидеть рядом с тобой и наблюдать весь этот чудесный процесс.

Я опять с недоумением посмотрела на нее.

– А как иначе? – тихо спросила я. – Мне плохо, я страдаю. Бывает как-то по-другому?

– Да, конечно, бывает. Что тебе с того, что ты страдаешь? Посмотри на себя… Ну печальное же зрелище! Смотреть тошно.

– Но так ведь принято, – опять же искренне сказала я, не понимая, к чему она клонит.

– Ну ты вот уже четвертый день пытаешься ему прозвониться, он не отвечает. Так?

– Да, – прикусив губу, чтоб сдержать слезы, промямлила я.

– Ну а по логике, если человек тебе не отвечает, значит, он не хочет с тобой общаться. Так? – Она резко опустилась на стул и демонстративно закинула ногу на ногу.

– Ну как бы да, – опять же сдерживая слезы, согласилась я с ней.

– Ну вот тебе и ответ, что еще надо? Не хочет и досвидос, какая разница почему? Обиделся, разлюбил… Да масса причин! Тебя это не должно волновать. И когда ты это поймешь, все наладится. Или твой Игорь приедет, или Коля или Петя нарисуются, неважно. Главное ты и то, что в тебе! – резко сказала она и достала сигарету.

– Тут как бы не курят, – я сказала это так тихо, что меня никто не услышал, а я и не настаивала. Безразличие ко всему съедало меня последнее время. Я же страдала, а страдать – так уж по всем правилам.

В комнате воцарилась тишина, пропитанная сигаретным запахом. Я молча смотрела в темное окно на одиноко висевшую в небе луну.

– Ну а как же тогда мне быть? Ведь это же предательство с его стороны.

– Ну и что? Это его проблемы, не твои, – с неизменной уверенностью парировала она.

– Но плохо же мне.

– Тебе плохо, потому что тебе так нравится. Понимаешь?

Но я не понимала, и она продолжила:

– Вам нравится, когда вам плохо. Вы подвисаете на людях, вещах, вы получаете эмоции, которые создают особые вибрации, и вы на них держитесь. Вы зависите от них. А когда эти люди, вещи, да неважно что, рушатся, вы попадаете в ловушку, вибрации есть, а наполнить их нечем.

Я слушала ее с открытым ртом, не отрывая глаз.

– Получившаяся пустота – она и болит. Ее нужно заполнять. Но как? Если объект, заполнявший ее, исчез. И вместо того, чтоб конструктивно действовать, вы делаете что? Впадаете в уныние, в депрессию, начинаете жалеть себя и ненавидеть объект, который создал вам этот дискомфорт. Более проворные еще и мстить за это начинают. Еще хуже, вы ищете новый объект, который восполнит потерю, вы бросаетесь в новые отношения, но самое страшное, что терпите опять крах, так как создаете искусственную замену. Понимаешь?

– Ну… так, – уклончиво ответила, чтобы не показаться полной дурой, так как я еще не совсем понимала, к чему она клонит.

– Я вижу, что не понимаешь, не парься. Просто я скажу тебе одно… Пока ты в частности и все вы вместе не научитесь наполнять себя сами и не зависеть от окружения, вы не сможете избегать этих травм. Вы будете в этом круговороте вариться бесконечно. Метаться от одного к другому, не находя спасения. Ну не звонит он тебе, ну не хочет он общаться, что тебе с этого? Посмотри под другим углом. Во-первых, силой не заставишь, это уже половина ответа на эту ситуацию. Ты можешь только принять это как должное, все. Причем если ты это действительно примешь, ты поймешь, что проблемы нет и ты ничего не теряешь, потому как у тебя есть ты, и это самое важное. Еще более важный пункт: ты здорова и твои близкие тоже. Все! Остальное мишура. А во-вторых, посмотри по сторонам, вокруг масса интересного! Нужно развиваться, расти, но ты же ничего не видишь. Ты сидишь на этой кухне уже который день, питаешься мерзким холодным чаем, потеряв из-за этого пять килограмм, сильно сдав за последнее время вообще. Зачем тебе это? Жизнь не закончилась. Все, что тебе нужно найти, – то, что действительно заполнит эти вибрации. Понимаешь, вы скучаете не за людьми и событиями, а за теми эмоциями, которые они вам дают. Но эмоции и положительную энергию для заполнения вибраций этих можно брать отовсюду и не только от людей. От людей это вообще последнее дело. Ты должна сама собой уметь заполнять эти вибрации. Ты сама должна наполнять себя энергией.

Я хочу напомнить тебе, у тебя незаконченный шикарный проект. И если ты сейчас перестала бы страдать и закончила его, ты бы получила в итоге премию и признание. Эти эмоции перекрыли бы все то, что тебе сейчас не хватает с лихвой. Ты бы вникла в процесс, отвлеклась и, поверь мне, сорвала бы огромный куш. Но что делаешь ты? Сидишь на кухне, пьешь чай и страдаешь. А время идет. И где-то в соседней квартире более расторопная и, так сказать, наполненная, а говоря вашим человеческим языком, уверенная в себе Катька, которой не надо цеплять эмоции со стороны, так как у нее есть энергия и силы наполнять саму себя и заполнять эти вибрации позитивной энергией, закончит этот проект и опередит тебя. Она получит твое признание, твою премию, а ты от осознания того, что могла, но не сделала, скатишься в еще большую трубу. Вот так, все просто.

Я сидела, боясь пошевелиться и вдохнуть. Смысл сказанного постепенно проникал в мой мозг, и я начинала, правда с трудом, но понимать ее.

– Так вот, – продолжила она. – Все, что требуется тебе и всем, – это научиться принимать любой результат. Пойми: Бог, судьба, жизнь, вселенский разум – называй, как хочешь! – плохого не сделает ни для кого из вас. Поэтому любой результат для тебя хорош, и из любого результата ты можешь получить выгоду для себя.

– И какую я могу получить выгоду для себя сейчас, когда меня бросили и мне плохо?

– Вот как раз огромную! – Она потянулась, как довольная кошка. – Смотри, как было. Ты бы бегала на свидания, думала, какое платье купить и какую прическу сделать. Что сказать, как принять, как лицом в грязь не упасть. Так?

Она задавала вопросы, не дожидаясь моих ответов, уверенная в своей правоте.

– И скажи, тебе было бы до проекта? Нет, – опять ответив за меня, она продолжила: – И в итоге опять проворная Катька тебя бы опередила. А так у тебя есть масса времени сконцентрироваться именно на этом деле, более важном для тебя, не отвлекаясь на второстепенное. Там наверху виднее, что именно для тебя сейчас ценно, вот тебе и показали – уйди оттуда и пойди туда, а ты уперлась и прешь не в том направлении. Более того, эмоции, получаемые от процесса на пути к успеху, такие же приятные, как и эмоции, получаемые от общения с людьми. Ты бы с лихвой компенсировала то, чего тебе сейчас не хватает. Нет одного, замени другим, все просто. Чего париться? Ты бы сама заметила, как быстро тебе стало комфортно. Ну а успех, который принес бы тебе этот проект, сама понимаешь, дал бы тебе еще больше позитива и уверенности. Так в чем же проблема? Почему вы все выбираете путь страданий и скатывания вниз вместо движения вперед?

Тут она замолчала и пристально посмотрела на меня, пытаясь понять, пробила ли она мой мозг или нет.

Какая-то маленькая точка в середине тела с невероятно приятными эмоциями и верой в себя стала разрастаться и заполнять меня всю. Она пробила мой мозг и меня. Все сказанное нею вдруг открылось в легкой и простой форме. Я все поняла.

– Ну вот, вижу, щечки порозовели. Дошло, да?

– Ага, – как завороженная, только и смогла выдавить я. – Любой результат для меня хорош, так?

– Ну умница же! Повторяй все время, пока не вобьешь в себя это. Как же с вами всеми сложно, – выдохнула она, закатила глаза и демонстративно откинулась на спинку. – Пока каждому не вдолбишь простейшие вещи, ничего не получится.

Я, не слушая ее, повторяла про себя, что меня устраивает любой результат и из любого результата я могу получить выгоду для себя. Уверенность, растаявшая за последние дни бесследно, стала набирать обороты.

– Так, ладно, нравишься ты мне. Сделаю тебе еще бонусный подарок. – Она стала надо мной и с видом деспотичной мамы подперла бока руками. – Давай, раздевайся.

– Не поняла. – Я широко открыла глаза и вжалась в кресло. – Зачем?

– Да что ж вам пока по полкам не разложишь, ничего не поймете. Посмотри на себя. – Она рывком выдернула меня из кресла и практически подбросила к зеркалу.

В отражении было нечто. Спутанные нечесаные несколько дней волосы, бледная кожа, проваленные глаза на фоне бледности выпирали яркими темными пятнами. Все это дополнял растянутый серый свитер и такие же растянутые спортивные штаны.

– Скажи честно, ты в таком образе и дальше собираешься пребывать?

Я молчала, чисто интуитивно понимая, что выгляжу не комильфо, но сил еще было не достаточно, чтобы резко менять все в себе и на себе. Я же только начала принимать «любой результат».

– Снимай, – менторским тоном прорычала она. От резкой вибрации ее голоса я, как ребенок, стала беспрекословно стягивать с себя одежду. Стоя беспомощно в нижнем белье, я смотрела на нее, не произнося ни слова.

– У меня просто нет слов. – Она покрутила меня перед собой, рассматривая и в фас, и в профиль. – Тебя убить мало, посмотри, какая у тебя шикарная фигура, что ж ты творишь?! Это же преступление – носить эти рыбацкие ужасные серые свитера на такое тело.

И она резким движением стянула с себя кофту и протянула мне.

– Меряй! Ничего, что с чужого плеча, я аморфное создание, не потею и не воняю, так что надевай. У тебя в гардеробе все равно бесполезно рыться.

Я покорно натянула кофту, машинально застегнув ее под горло.

– Да что ж ты делаешь, – закричала Тоска, чуть не плача. Одним движением она расстегнула до предела пуговицы, и я заметила, как роскошно в этом декольте показалась моя грудь. Следом за кофтой на меня налезла ее юбка, подчеркнув, как оказалась, такие же красивые бедра, туфли тоже сели идеально. Усадив меня в кресло, Тоска стала доставать из сумки какие-то предметы, среди которых я различила разного формата расчески, все остальное было мне не знакомо.

Через полчаса перед зеркалом стояла не я. Понять, кто это и что тут делает, было сложно. За всю свою жизнь так я не выглядела никогда.

– Ну что, нравится? – довольно потирая руки и жмурясь от удовольствия, спросила она.

– Ну да… – Я не отрывалась от зеркала. Но то, что было внешне, не шло ни в какое сравнение с тем, что было внутри. Уверенность и наполненность. Вибрации наполнялись положительной энергией, которую я сама и излучала. Мне стало все равно, что он не отвечает, мне стало все равно, что у меня какие-то проблемы, неважно, бытовые или на работе. Все это было мелко и поправимо. Главное – меня устраивал любой результат, так как любой результат был для меня лучшим!

– Ну, я пошла.

Я обернулась. Тоска стояла возле двери в моем растянутом свитере и таких же растянутых штанах. Она улыбалась. Улыбка довольного кота, добившегося своего.

– Как? Ты уже уходишь?

– Я больше тебе не нужна. Дальше двигайся сама, у тебя все получится. Помни: «любой результат». А мне нужно переодеться, не могу же я ходить в этом рванье. Через пару кварталов живет стервочка, она откровенно зажралась, надо ее присадить немного тоской зеленой, как раз у нее и гардероб отличный, мой размер. – И Тоска ехидно растянула рот в улыбке.

– Так ты не только помогаешь, ты еще и вредишь? – в недоумении спросила я.

Она подошла ко мне вплотную и обняла.

– Я помогаю… Всегда и всем. Просто всем нужна разная помощь. Все на контрасте. Но «любой результат» – правило едино для всех!

Она поцеловала меня в лоб и растворилась…

P. S. Моя презентация прошла на ура. Проект утвердили, премия и контракт были у меня в кармане. Веселые и радостные, мы ехали в кафе отметить победу. Игорь сидел с боку, все время глядя на меня и улыбаясь.

– Вась, а сколько все-таки тебе дали за этот проект денег? – Катька всунулась между нами.

– Много, Кать, много, – улыбнулась я, глядя на дорогу. – Но какая разница сколько? Меня устраивает любой результат…

Любовь

– Я не могу больше идти, оставь меня. Или давай бросим эту глупую затею?

– Нельзя. Нельзя бросать, что ты! Вера от меня отказалась, ты тоже хочешь оставить меня одну? Идем дальше, пожалуйста, без тебя мне точно не справиться.

– Прости, но я честно не могу. Если б с нами была Вера, было бы легче. Но ее нет, а я на нуле. Пойми, без нас тебе действительно никак.

– Нет. Я все-таки попробую. Я должна.

Она поцеловала на прощанье ее в лоб и двинулась дальше. Надежда осталась где-то позади, несмотря на то, что она сдавалась последней…

Колкий снег нещадно бил в лицо. Ветер вздымал одежду, пробирая до костей. Закутавшись в шерстяной платок, она брела навстречу ветру, с трудом справляясь с его порывами.

Растрепанные волосы, рваная одежда, уставшие глаза и полное отсутствие в них веры и надежды. Она была похожа на нищенку, просившую подаяние. При виде нее люди шарахались в стороны. Кто-то отворачивался, не сказав ни слова, даже не пытаясь ее услышать, кто-то из вежливости делал вид, что слушает, но не слышал. Она бродила по улицам в поисках того, кто же все-таки обратит на нее внимание, поймет, примет, впустит. Но все были глухи, слепы и равнодушны…

…Статный мужчина лет пятидесяти сидел в роскошной машине, явно кого-то поджидая. Чтобы скоротать время, он листал бульварную газетенку, просматривая объявления о знакомствах. Несмотря на достигнутый статус, положение в обществе и в кошельке, возраст и выросший солидный живот, он был одинок. Юные нимфы в его жизни сменяли другу друга, как цветные стекла в калейдоскопе. Их лица не запоминались, душа не болела, самооценка поднималась. Одинокое существование не вызывало и малейшего дискомфорта. Ну и что, что ужин дома не накрыт, ресторанов полно! Ну и что, что обнять дома некому, зато проституток – одна другой краше! За полкопейки задушат в объятиях.

Она подошла к машине и тихо постучала в окно.

– Я милостыню не подаю, – не дав сказать ей и слова, буркнул он, нажал кнопку, и стекло поползло вверх.

– А я не за милостыней.

Стекло остановилось, подождало минуту и опустилось на пару сантиметров вниз. На нее уставились пустые сытые глаза.

– Видите, там? – Она слегка повела головой в сторону, и он проследил за ее движением. – Женщина гуляет с собакой.

– Вон та бабушка? – не понимая сути дела, уточнил он.

– Нет, это женщина. Ей еще и сорока нет. Просто она не очень ухожена. Быт заел, денег не хватает, проблемы на работе. А так она ничего, если присмотреться.

– А зачем? – все так же пусто, без интереса прозвучал его голос.

– А она любит вас. Очень. Давно уже. Подойти боится, сказать смелости не хватает. Так, издалека наблюдает, вздыхает. Но она очень хорошая хозяйка, борщ у нее вкуснее, чем в лучшем ресторане. И нежная она очень. По вечерам могла бы вам массаж головы делать. Ведь вам часто голова болит, правда? А у нее ручки волшебные. Вы просто присмотритесь.

Он на секунду задержал внимание на той, с золотыми ручками, и перевел взгляд на нее.

– Да не хочу я присматриваться. Она старуха… Облезлая, неухоженная. Зачем мне ее ручки? Вы скажите еще в душу к ней заглянуть.

– Почему бы и нет? У нее очень добрая и светлая душа. Она любит поэзию и собак. И вас она любит.

– Нет. Не нужна мне ее поэзия. Я жду свою «душу», – сказав последнее слово, он громко расхохотался. – Видите, бежит к машине душа моя. Посмотреть приятно: ноги от ушей, грудь, как у Памелы… Что еще нужно?

– Она вашу боль головную себе не возьмет. Только купюры из кошелька. Вы разве не понимаете?

Он оторвал взгляд от длинноногой грудастой блондинки и пристально посмотрел на нее. На какое-то мгновение ей показалось, что в его глазах мелькнуло осознание, даже, возможно, боль, такая… еле уловимая, на уровне подсознания. Но это длилось долю секунды.

– Нет. Пусть лучше тянет купюры, пока есть, – и он опять раскатисто заржал.

– А когда закончатся? Что вы будете делать? Вы же станете не нужны этим длинноногим. А тут любовь. Искренняя, светлая, настоящая. Она не закончится параллельно с исчезновением денег.

Она все же пыталась, без веры и надежды, пробить его мозг, покрытый непробиваемым шлемом самодовольства и цинизма, но в его глазах была бездонная непробиваемая пустота.

– А на кой мне любовь эта? Что я с ней делать буду? Там, где любовь, там ответственность, обязательства. Зачем мне жизнь усложнять? И вообще, дамочка, вы мне изрядно надоели. Может, вы сумасшедшая?! – он нажал кнопку, и стекло медленно поползло вверх. В этот момент длинноногая нимфа как раз запрыгнула в машину, мотор заревел, и они скрылись за поворотом, где не было ни ответственности, ни обязательств.

Она посмотрела им вслед, взглядом полным тоски и печали. Еще больше сгорбившись, побрела дальше.

Плач ребенка привлек ее внимание. Она пошла на шум. Ветер дул в лицо, застилая глаза. Слезы текли непрерывным потоком, то ли от ветра, то ли от боли, которой внутри уже не хватало места. Возле большого магазина в ярком свете витрин она увидела семейную пару. Он кричал своей спутнице резкие слова, обвиняя ее во всех своих бедах. Ни прохожие, шарахающиеся от его криков в сторону, ни мужское достоинство, которое у него обязательно где-то было, его не останавливали. Слова, закрашенные черным цветом, слетали с уст и ударялись о ее лицо осколками. Она молчать в ответ не хотела. С перекошенным ртом, как ракеткой отбивают теннисный мяч, била по каждому его слову, отбрасывая их обратно. Рядом стоял малыш трех лет и плакал взахлеб. Его глаза были наполнены слезами и страхом.

– Что вы делаете? – с ужасом спросила она, подходя ближе. – Что вы делаете, на вас смотрит ваш же ребенок! Ваш сын. Он боится и плачет, неужели вы не слышите и не видите?

Четыре глаза, переполненные ненавистью и злобой, обратились к ней. Пауза длилась секунды. Первым пришел в себя мужчина.

– Ты кто? И что тебе надо? – злобно, не церемонясь спросил он, пристально глядя ей в глаза.

– Я никто. Но ваш малыш напуган.

– Если никто, то и двигай дальше, – прорычал он в ответ.

– Вы каких-то пять лет назад клялись друг другу в любви, – тихо продолжила она, не обращая внимания на хамство. – Что же вы делаете сейчас?

Вы умудрились за это короткое время уничтожить свою любовь и уничтожаете и его любовь, и к вам, и к себе, – она перевела взгляд на маленького человечка, который вцепился в мамину руку и тихо хлюпал носом.

Воцарилась тишина. Они смотрели на нее удивленными, но пустыми глазами.

– Вы не имеете права издеваться над ним. Он любит вас. Любит искренне, чисто, безвозмездно. Вы ответственны перед ним. Вы его родители. Вы не имеете права унижать и оскорблять друг друга. Почему вы это делаете? Ведь еще недавно вы любили, ценили, уважали. Что случилось сейчас? Быт заел? Денег не хватает? Зачем вы криками и хамством топчите это чувство, которое дарится свыше?

Мужчина, тихо буркнув что-то невнятное себе под нос, перехватил руку ребенка и пошел прочь.

– Мы сами разберемся, – рявкнула злобно женщина и пошла за ними следом.

Услышали они ее? Нет. Не услышали. Завтра, когда он опять устанет на работе, а у нее закончится помада и деньги, с еще большей силой разгорится новый конфликт, пойдут в ход новые оскорбления. А через год он бросит ее с малышом. Она останется одна с ребенком и ненавистью ко всем мужчинам. Малыш замкнется, и эта обида на родителей останется в нем до конца дней. Хотя все могло быть иначе. Всего-то развернувшись друг к другу лицом и присмотревшись повнимательней, не к своим проблемам и потребностям, а своего любимого или любимой, можно было понять, принять и избежать, но каждый хотел натянуть именно на себя больший кусок одеяла…

Ветер набирал обороты, снег летел с неба как сбесившийся. Пальцы ног и рук промерзли до болевых ощущений, но она продолжала идти вперед, преодолевая боль и разочарование. Если бы Надежда и Вера сейчас были с ней, рядом! Им было бы намного легче втроем! Но она была одна.

Чтобы хоть немного согреться и передохнуть, она зашла в небольшое кафе, спрятанное за большими домами. Бармен смерил ее взглядом, но промолчал.

– Чай, пожалуйста, – сказала она и села за самый дальний столик, стоявший в углу.

В кафе было пусто, время позднее. Только рядом за соседним столом сидела юная барышня, постоянно шмыгая носом.

– Почему ты плачешь? – размешивая сахар, спросила она.

– Потому что он бросил меня, – не отрывая рук от заплаканных глаз, сказало юное создание.

– Но ты его не любишь. Зачем тогда плакать?

Девушка оторвала от лица руки и внимательно посмотрела на нее:

– А вы откуда знаете? – прекратив всхлипывания, спросила она.

– Знаю и все.

– Ну, в таком случае, какая разница – люблю или не люблю? Зато у него есть машина, квартира. Он богат. А на Новый год он обещал мне сделать новые сиськи, – и она с новой силой завыла как белуга.

– Глупая, зачем тебе сиськи? – от удивления она перестала размешивать сахар. – Посмотри, там за стойкой стоит парень. Ты же знаешь его, ты часто здесь бываешь. Его Денисом, кажется, зовут. Он любит тебя, и его устраивают твои сиськи.

– Кто, Денис? – в ее голосе собралось столько пренебрежения. – Вы что? Он нищий. Он стоит тут на зарплату бармена круглые сутки. Носков не может себе нормальных купить. А вы говорите, присмотрись…

– Зато он учится на юриста и учится хорошо. У него большие перспективы. Посмотри на него внимательно.

– Я не хочу перспектив. Я хочу сейчас сиськи, машину, квартиру! А еще я хочу губы пухлые и шубу из шиншиллы. Вы не понимаете?!

– Если честно, нет.

– Конечно, как вам понять, – истеричная барышня набирала обороты. – Посмотрите на себя! Вы старуха! Оборванная, нищая старуха! Что вы мне советуете? Посмотреть на такого же нищего парня и самой стать нищенкой? Я не хочу стать такой, как вы, оборванной и никому не нужной!..

Она молча посмотрела на перекошенное гримасой лицо собеседницы, достала из сумки смятую купюру, положила на стол и спешно вышла из кафе, с трудом сдерживая слезы. Холодный морозный воздух дунул в лицо. На улице была ночь, редкие прохожие спешили домой. Она набрала воздух в легкие, чтоб успокоиться, но не смогла, слезы потоком хлынули из глаз. Она проиграла – старая, оборванная и никому ненужная…

– Вы плачете? У вас все хорошо? – из-за спины раздался голос. Она повернулась и увидела позади милого, симпатичного паренька. В ясных, по-детски наивных глазах – искренняя тревога.

– Да, я плачу.

– Почему? – с не менее искренним интересом спросил он.

– Потому что в мире денег, силикона и пустых душ я никому не нужна.

– А как вас зовут.

– Любовь, – еле слышно прошептала она.

Он внимательно посмотрел ей в глаза и так же тихо произнес:

– Вы нужны мне. Я так долго вас искал.

Только я и Зинка

Серо. Вокруг тихо и пусто. Кибитка медленно катит вперед. Скрип колес эхом отдается в тишине. Резко, с надрывом… как уставшее сердце.

Колеса смазать надо, подлатать, но все руки не доходят. Да и вопрос в голове: «А на кой?» Сколько тут осталось, может, и так, дотяну. В душе смирение и усталость. Усталость не от работы – от жизни. Одиночество следует по пятам уже лет пять. Только я и Зинка. Преданная кобыла, такая же старая, как и я. Такая же уставшая и смиренная. Мы две божьи твари, едем по выжженной дороге под названием «жизнь» в никуда. Эта дорога последние пять лет тянется уныло и нескончаемо.

Вокруг дребезжит густой зловонный дым, застилая собой все вокруг. Горят торфяники. Солнца нет давно. Дальше руки не видать. Я привык к серому, влажному воздуху, Зинка, кажется, тоже. Только пахнет дурно. Древесиной паленой и землей сырой. Лет двадцать назад не тронуло б, а сейчас не нравится. Запах дерева еще так себе, терпимо, глаза болят, правда, едкий сильно. А вот земля сырая… Аж воротит. Мысли вечные в голове черным кружевом стелятся… О ней, о земле-матушке сырой. Тоскливо. Так тоскливо, что выть хочется. А смысл. Вой не вой, а от земли сырой не спрятаться, разве что в ней самой. Да и скорей бы… Устал жизнь эту неподъемную волочить.

Но еду, улыбку на лицо клею, все легче так… Песню насвистываю. Зинка слушает, головой в такт кивает. Хороший она собеседник, все понимает, жалко, подпевать не может.

За плечами жизнь целая, яркая, как миг пронеслась. А сейчас разруха осталась. Все разбито, стерто, потеряно. Восстановить бы, сызнова воздвигнуть, так силы не те. Да и зачем, для кого?

…Помню… качели, солнце по металлу бликами скачет. На мне костюм морячка, лет пять от роду. Совсем малыш… Озорной, веселый. Глаза закрыл, руками схватился, страшно. Качели до самых небес летят. А внизу отец стоит, глаз не сводит. Он сильный, большой, всемогущий, знаю… Поймает, удержит. И спокойно так, радостно. Страх в его любви теряется. А он все смотрит, в глазах любви этой – через край…

Резкий крик вороны как ножом надрезал тишину. Зинка, не обращая внимания на черную птицу, идет вперед по хорошо заученной тропе.

…Восемнадцать в дверь постучало… Взрослый, солидный. Только шея тонкая, кадык торчит, но чувствую… мужик уже. В армию собирают. Мать на плече рыдает, отец наставления выписывает.

…А вот алтарь, двадцать восемь. Я жених… Она красавица. От удовольствия жмурюсь, как кот сытый. Сколько можно холостяком ходить! Все вокруг с девками давно, а я сам. Все свою искал, единственную. Нашел. Достаточно одному… Надо дом построить, дерево посадить, сына родить. В груди горит. Душа ликует. Любовь навеки… И в беде, и в радости.

А жизнь несется калейдоскопом перед глазами.

…Вот только от алтаря отошли, уже тридцать пять за плечами. Два сына, вот доча со дня на день. Хлопоты, заботы. Хозяйство у нас. Жена рядом, плечо о плечо идем… Как и собирались… И в беде, и в радости.

Вот моргнуть не успел, сорок пять по голове стукнуло. Дети взрослые с гнезда летят. Один за другим. Сердце за них болит, сжимается, а делать нечего, жизнь у них взрослая началась. Слезы в глазах прячу, прощаюсь. Слова напутственные говорю, чтоб людьми хорошими росли, обнимаю, целую.

Бег жизни замедлился. Тише, спокойней стало. С женой любимой один на один остались. Поддерживает она, грустить не дает. Любовь с годами не померкла, в бедах и радости еще сильнее стала. Прижимаю ее к себе, тепло так… Нежность переполняет.

Мысли остановил, тяжело вспоминать стало. Слезы к глазам подкатили… Скупые, старческие, наверное, уже и не соленые. Сглотнул, успокоился.

…А вот шестьдесят мне. Стол круглый большой. В доме шумно, народу полно. Дети и внуки… Кричат, смеются. Юбилей мой празднуем. И счастью границ нет. Жизнь опять кипит. Старуха улыбается, а я их всех по очереди тискаю, наобниматься-насмотреться не могу. Душа умилением переполнена. Смысл жизни в них просматривается. Вот они, карапузы мои любимые: Сашка, Ванька, Танечка… Белобрысые, солнечные. Смотрим с бабкой на них и жить хочется.

Зинка стала, я очнулся.

– Что, хорошая моя, чего стали? – я достал папиросу, чиркнул спичкой о мятый старый коробок и затянулся. – Ох, судьбина, судьбинушка, – выдохнул вместе с дымом и потянул вожжи.

– Поехали, родная, еще чуток осталось.

Зина послушно ступила вперед. Кибитка двинулась за ней, мирно покачиваясь из стороны в сторону, поскрипывая колесами.

…Померла бабка. Обещали друг другу в один день, а она обманула и ушла первой. Потух свет вокруг. Сорок два года рука об руку. Вставали вместе, засыпали вместе. Есть без меня не ела, все с работы ждала. Любил ее. Всю жизнь любил, одну-одинешеньку. А она взяла и оставила меня одного, обманула.

У каждого счастья конец есть. Поседел я в миг, осунулся. Душа сразу постарела, замерла. И понял – старик я… Одинокий, несчастный старик. Одно осталось – внуки и дети. Но далеко они. Любят, помнят, письма шлют. А я все одно сам… Немощный и уставший. Бреду по жизни в полном одиночестве, взвалив на плечи невыносимое бремя старости этой. Душа умерла вместе с женой, сердце льдом покрылась. Осталось дряблое, сморщенное пустое тело и Зинка. Жизнь кажется нескончаемо длиной, когда в ней заканчивается радость…

Серо. Вокруг тихо и пусто. Кибитка медленно катит вперед. Скрип колес эхом отдается в тишине. Как будто сердце изношенное скрипит. Сколько еще впереди этого нескончаемого пути осталось?.. В душе смирение и усталость. Усталость от жизни.

Сон

…Полумрак комнаты, созданный темными плотными шторами, действовал успокаивающе. За последние дни глаза привыкли к мраку, яркий свет раздражал бы. Причем не только глаза, но и меня.

Муж уже как месяц был заграницей в командировке. Мы в ссоре. Я не звоню, он молчит. Нет, он пару раз набирал, хотел примирения. Не хочу, надоело. Устали друг от друга. Приедет – разведемся. Живу сейчас сама, у меня нет даже банального кота. Натянув на голову одеяло, я прислушиваюсь, что происходит в ней. Уже несколько недель я пытаюсь по полкам разобрать весь мусор в голове, плотно вклеившись в кровать, игнорируя звонки близких.

Мысли все эти дни были до боли мрачные. Сорок лет за спиной, а ощущения на нуле. Прожита половина жизни в лучшем случае, а перспективы туманные. Кто я, что я, где я… Чего добилась, что имею… Эти мысли в хаотичном порядке заторможено бродили во мне. Рядом с кроватью, на тумбе, было все необходимое – бутылка виски, пачка дамских сигар и какие-то конфеты, подаренные ранее кем-то. Этого было достаточно, для того, чтоб не переводить себя в положение «стоя».

Сорок лет. Жуткая цифра. Особенно когда находишься не в самом лучшем расположении духа. Нет, конечно, за эти сорок лет я смогла натянуться на отличный дом, у меня была замечательная машина, собственное рекламное агентство, хочу уточнить – успешное, круг близких, дорогих людей, дача на берегу моря.

– Блин! – вслух возмутилась я. – Что еще нужно человеку, чтоб чувствовать себя успешным и счастливым? Не знаю. Все последние дни я искала ответ и постоянно упиралась в тупик. У меня все есть, а меня нет.

Смахивать все это на кризис бренности мне надоело. Мне было хреново и все.

Каждый день, всю сознательную жизнь, я начинала с шести утра. Свежевыжатый сок, пробежка, встречи с клиентами, вечером – ресторан. Встреча с друзьями, салат из морепродуктов, для здоровья полезен, два раза в году отдых. Зимой – лыжи, летом – пальмы. Все гуд! Спортсменка, комсомолка и просто красавица. Что еще нужно? Но я где? Где я? Почему все есть, меня нет? Внутри как будто появилась мясорубка, крутит, органы перемалывает, мутит все время, и двигаться – ноль желания. Еще ко всему этому в животе появилось постоянное покалывающее нытье. Ныло не сильно, но раздражало. Анализы должны были прийти буквально сегодня-завтра. Проблему нужно было устранить. В этот миг, прервав мысли, пиликнул телефон, оповещая приходом смс. Я скинула пальцами блокировку…

«Анализы выслать по почте не можем, Вы должны лично явиться к доктору на прием». Внутри все сжалось. «По почте не можем» – значит, анализы – не фонтан.

– Ну на прием, так на прием, – скривилась я и сползла с кровати.

Волосы в узел, на ноги кеды, макияжа ноль, капюшон на пол лица…

…В палате пахло нафталином и болью. Доктор задерживался на операции. Я зарылась в угол кровати, подобрав под себя ноги в кедах, и зависла, держа в руках лист бумаги. На нем, выражаясь простым человеческим языком, черным по белому было написано: «четвертая стадия рака поджелудочной железы». Совесть, что я в обуви на матрасе, почему-то сейчас не мучила.

– А что будет потом?

– Да фиг его знает. Здесь нет потом. Здесь есть только сейчас.

– Мне жутко от твоих слов. Мне хотелось не только сейчас, но и потом.

– Всем хочется, но что делать.

Она медленно встала с кровати, придерживаясь за поручни. Пошатнувшись, ловко перекинула руки на следующую кровать и неуверенно взялась за нее. Еле переставляя ноги, она пошаркала от кровати к кровати к двери и скрылась за ней. Я сидела, молча глядя ей вслед. И даже когда ее не стало видно, а были слышны лишь шаркающие удаляющиеся шаги, я все так же смотрела ей в след.

– Потом, значит, не будет, – тихо сказала я.

Но как же тогда жить? Я привыкла жить с осознанием того, что это «потом» у меня всегда было. Но сейчас все стало с ног на голову, и я не успела подстроиться. Я всю свою жизнь планировала. Все планировала. На день, на месяц, на год. Я знала, что у меня будет завтра. По понедельникам в три часа дня я посещала косметолога. А по понедельникам, средам и пятницам я ездила в зал и занималась спортом. А каждое воскресение я ехала в пиццерию, чтобы съесть вкуснейшее мороженное в городе. В блокноте встречи были расписаны на месяц вперед. Зимой – лыжи, летом – пальмы. Я знала, что у меня есть «потом», да я не просто знала, я была уверена в этом! Но вот шестеренки в один миг съехали с привычного ритма, программа зависла, и «потом» исчезло. «Здесь есть только сейчас», – ее голос хриплым шелестом раздался в мозгах. Но я не умею только сейчас.

Я сидела одна в комнате, дверь прикрыта, за ней было тихо. За окном ветер безжалостно гнул ветви деревьев, которые стонали под его порывами, наклоняясь все ниже и ниже. Рывками он умудрялся срывать с них еще не пожелтевшие листья, которые от удивления не понимали, что происходит. Они могли провисеть еще целый месяц, напитываясь последними лучами солнца, но ветер мало интересовался их желаниями. Он рвал их с безумной силой унося прочь. У них не было «потом». У них уже даже не было «сейчас».

И в какой-то момент я тоже почувствовала не только отсутствие моего «потом», но и зыбкость моего «сейчас». Дверь скрипнула, прервав мои размышления. Не меняя позы, я лишь перевела взгляд туда, откуда донесся звук.

– Ну, ты как? – Из-под съехавших на нос в тонкой золоченой оправе очков на меня смотрели выеденные возрастом, блеклые серые глаза. На голове несуразно длинный завалившийся набок колпак оголил не по возрасту черную шевелюру.

– Не знаю. Еще не поняла.

– Ты главное не переживай. Все будет хорошо, – медленно, с расстановкой проговорил он. Эта фраза, повторенная безумное количество раз за время работы тут, уже не вмещала в себя то, что должна была вмещать. Эмоции в ней отсутствовали. Так, набор слов. Эта фраза вообще всегда была до боли банальной. Ее употребляли как шаблон. Она не успокаивала. В тот момент, когда уже нечего было сказать, когда горе переполняло, когда надежды рушились как карточный домик, говорили: «Все будет хорошо» – абсолютно не веря в сказанное. Ну или когда было безразлично, было абсолютно все равно, как будет, тоже прибегали к ней.

Я оторвала глаза от мечущихся листьев за окном и пристально посмотрела на него. Работая тут не первый год, видя сотни, нет, тысячи страдающих людей ежедневно, что мог он сказать мне?

– Вы думаете, что у людей с четвертой степенью рака, может быть все хорошо? – улыбаясь краешком рта, тихо спросила я.

– Не хорони себя раньше времени. Медицина, прогресс, технологии. Все поправимо, – шаблонность этой фразы прошибла током все мое тело. Больше ничего не сказав, он взглянул поверх меня на листья, гонимые ветром, и вышел.

«Не хорони раньше времени». Сорок лет. Еще утром я думала, что это половина. Ошиблась. Целая жизнь. Что с того, что прогресс, технологии… Неделя, месяц. Мучительная неделя, мучительный месяц… В осознании, что ты нежилец. Все. И мое «потом» рухнуло навсегда. Надежда сошла на ноль. Я четко понимала и отдавала себе отчет в том, что моя судьба решена. Паника разорвала меня в клочья. Сколько можно было сделать, какая я дура, что не ценила все то, что было. И муж замечательный, и друзья. Дом, работа, машина, пальмы, лыжи… Все это позади. Не вернуть, не оценить. Конец.

…Не помню, как я вернулась домой, глотнула виски и накрыла голову одеялом. Рассуждать, кто я и где я, больше не хотелось. В голове было пусто. Ощущение, что в комнате кто-то есть, заставило меня выйди из полусонного состояния. Я откинула одеяло и посмотрела вокруг. В углу комнаты, на стуле, просматривался темный силуэт в длинной струящейся одежде.

– Что надо? – не церемонясь, спросила я. – Ты кто?

– Твой ангел-хранитель.

– Смешно, – все так же без лишней тактичности ответила я. К чему тактичность? Четвертая стадия рака.

– В том то и дело, что не смешно, – не обращая внимания на хамство, тихо сказал он. – Я пришел сказать тебе… Ты зажралась! Извини, для ангела, наверное, грубовато, но ты откровенно зажралась. В твоем телефоне сейчас висит непрочитанное сообщение с больницы. Твои анализы в норме, рака у тебя нет. Еще там три пропущенных от мужа, он любит тебя и разводиться не хочет. А друзья ждут тебя на ужин, волнуются. Поняла?

– Да, – прошептала я.

– Ну вот и молодец. Можешь просыпаться…

P. S. Воздух в комнате был пропитан солнечными лучами, струящимися через открытое окно.

– Алло, милый, я соскучилась, возвращайся скорее… Что? Я хотела развестись? Ты что? Я люблю тебя!..

Не мой день

Вы знаете, что такое «не твой день»? Я узнала. Могу рассказать. Когда я открыла глаза, в комнате и за окном в принципе все было без особых изменений. Солнце висело там, где ему нужно висеть в семь часов утра в ноябре. Его тусклый свет с трудом пробивался сквозь толстую серую вату, расплывшуюся по всему небу. Я потянулась за часами и поняла, что ваты сегодня как минимум в два раза больше, чем обычно, так как на часах вместо семи было почти девять, а темно было, как в семь. Я безбожно проспала. Порыв вскочить и побежать сломя голову я остановила на первой секунде. Смысл слетать с кровати, если ты проспал почти на два часа. Но внутренняя суета появилась.

Спешно откинув одеяло, я все-таки в ускоренном темпе стала приводить себя в порядок. Если не считать, что в беготне по дому я два раза сбила до темных точек в глазах мизинец об угол двери и один раз врезалась в дверной косяк головой, то все шло относительно гладко. Гладко до того момента, пока я в руки не взяла электрическую щетку для завивки волос. Первый и второй локон получились великолепно, несмотря на спешку. А вот на третьем что-то пошло не так. Когда я пальцами заправила прядь в круглую щетку, что-то в ней щелкнуло, съехало, и прядь, как оказалось позже, застряла намертво. Паника появилась минуте на пятой, когда никакие мои логичные действия не помогли. Как я ни крутила, ни тянула, получалось еще хуже. В желудке появилось мерзкое ощущение, что я уже никогда никуда не успею. Выход был один – резать. Я зажмурилась, поднесла ножницы и одним движением чикнула где-то над ухом, прям возле кожи. Расческа меня отпустила, но то, что предстало перед глазами в зеркале, было до боли печально. Длинные, до пояса, белокурые волосы дополнила плешь над ухом, размером с дно стакана, на самом видном месте. Первая слеза жалости к себе робко скатилась по щеке, но вторую я удержала. Я взяла себя в руки, встряхнула головой, натянула кепку и вылетела из квартиры.

Перепрыгивая через ступеньки, впопыхах я добралась до машины, которая стояла в трех метрах от подъезда, и, уже достав брелок, чтоб открыть оную, почувствовала странную влажность в ногах. Я опустила глаза и мне открылась чудесная картина. Махровые розовые тапочки-сапожки приобрели сероватый оттенок. Их ворс сбился в странные пучки, а лужа, в которой я стояла, пропитывала их собой все больше и больше.

– Черт! – буркнула я себе под нос и побежала, мерзко хлюпая водой в мокрой домашней обуви обратно. Я поняла, что важная встреча прошла без меня. Торопиться уже было бесполезно. Неспешно стянув мокрые носки и то, что осталось от тапочек, я прошла на кухню и включила чайник. Кофе – самое то, что сейчас было нужно. Залив черный порошок горячей водой, я вышла на балкон. Дым от сигареты быстро растворялся в насквозь пропитанном влагой воздухе. Пауза в три минуты вернула мозг на нужное место, и я решила продолжить этот «замечательный» день.

…Нажав на кнопку, открывающую машину, я не услышала, как обычно, знакомый звук, сообщающий, что «дверь открыта – можно ехать». Я нажала еще раз, затем еще и еще. Глухо. Брелок был мертв. Мигающая синяя точка на нем, определяющая его жизненное состояние, отсутствовала. Где-то в районе подошвы я почувствовала, как по ногам поднимается уже знакомое за сегодня чувство. Оно быстро преодолевало сантиметры моего тела, поднимаясь вверх. Где-то в районе колен я точно определила, как оно называлось. Это была паника.

Через полчаса у меня должна была состояться не менее важная вторая встреча. Ехать к месту назначения в лучшем случае минут двадцать, если повезет не попасть в пробки. Осознание того, что я могу не успеть, четко сверлило мозг. Механически, без всякой надежды нажимая на кнопку, я изо всех сил старалась не разрыдаться. Надежда сошла на ноль, я достала телефон, чтобы вызвать такси и пусть опоздать, но доехать. Набрав номер, я прижала к уху аппарат в ожидании голоса диспетчера, продолжая давить на ненавистную мне кнопку. Но вместо живого женского голоса и вопроса: «Вам куда?» я услышала механический неопределенного пола голос, сообщивший мне, что на счету недостаточно средств, чтобы совершить звонок. Знаете, голос сообщил это так, как будто послал. Я зависла. Набрав номер еще раз и продублировав сказанное, я поняла, что второй встречи тоже не будет, а также премия в этом месяце канет в Лету.

Вчера я пять раз пробегала мимо терминала, и каждый раз что-то отвлекало меня от простого действия. Набрал цифры, всунул деньги и сейчас бы мчался на такси за своей премией. Я прикрыла глаза рукой и попыталась выдохнуть. Вертя в руках брелок, я на автомате нажала кнопку, и – о счастье! – в моих ушах раздался тот долгожданный, невероятно красивый резкий звук сигнализации и открывающихся дверей.

– О Господи, спасибо! – все, что смогла выдавить я, буквально падая в кресло и выворачивая руль.

На сей раз мне несказанно повезло – дорога была пустынна. Опоздание в пятнадцать минут я перекрыла хорошо подготовленным проектом, который очень понравился клиентам. А то, что они все время пялились куда-то чуть выше моего уха, меня не останавливало.

На улице было влажно, но тепло. После удачно проведенной встречи настроение стало выравниваться, а утреннее безумство стираться с памяти. У меня было в распоряжении минут сорок, и я решила пробежаться по магазинам в надежде купить себе новую осеннюю обувь.

Яркий свет витрин слепил глаза. От буйства цветов голова шла кругом. Переходя из отдела в отдел, я пристально искала то, что мне нужно. Но все было не мое. То цвет не тот, то размер не мой, или стиль буйной молодежи, или просто туфта. Время заканчивалось, как и надежда. Но вдруг в витрине я увидела их. Их, которых искала всю жизнь. Черная мягкая замша, не выше щиколотки, в мужском стиле. Мое! От радости я даже подпрыгнула. Залетев в отдел, я практически выкрикнула размер, тыча пальцем в сторону ботинок.

– Я очень спешу, – с мольбой посмотрела на продавца. Мой размер оказался последним. Мне повезло. Ботинки сели идеально, качество, цена, стиль – все было просто мечтой. От счастья я мурлыкала себе под нос какую-то мелодию и улыбалась в тридцать два.

– Ваша карта заблокирована, – голос с хрипотцой рывком вернул меня на землю.

– Как? – глупость своего вопроса я осознавала на сто процентов, но ничего другого я не смогла сказать. Не дожидаясь такого же глупого ответа, я продолжила:

– Я сейчас спущусь в банк на первом этаже, это займет минут пятнадцать, у меня нет налички, чтобы оставить залог, но я заберу эти ботинки сто процентов. Пожалуйста, отложите.

Девушка скептически глянула на меня, но утвердительно кивнула головой, засовывая коробку под стол. Я опять опаздывала, но упустить такую обувь я не могла. Это была любовь с первого взгляда.

В банке, как всегда, было полно народу. Попытки пробиться без очереди потерпели крах. Я моталась от клерка к клерку в попытках объяснить происходящее, но меня никто не хотел слушать. Когда, наконец, моя карта была восстановлена, стрелки на циферблате сдвинулись минут на сорок.

Взбежав по движущемуся эскалатору вверх, я влетела в магазин, протягивая продавцу карту, не в силах сказать ни слова.

– Забрали, – не отвлекаясь от дел, сухо сказала она.

– Как? – опять осознавая глупость вопроса, выдавила я. Ну как забирают товар? Деньги дал, в кулек положил и забрал. Но я ждала ответ.

– Так забрали. Вы сказали пятнадцать минут, а прошло пятьдесят, – сухо выдавила продавец, показывая всем видом, что больше говорить со мной не желает. Но я продолжила.

– А может, вы поищите еще? – упрекать ее и ругаться было бесполезно, разве что выпустить пар. Но я не теряла надежду, что все сложится, как надо, так как я уже практически ощущала эти ботинки у себя на ногах. Я не могла уже без них. Это же была любовь с первого взгляда!

– Нет, это была последняя пара.

– А когда будут такие еще? – не унималась я.

– Никогда, это прошлогодняя коллекция.

Эта фраза прозвучала как приговор. Задавать

вопросы дальше было бесполезно. Я, еле сдерживая от обиды слезы, побрела к выходу. Ботинок нет, на работу опять опоздала. Грустные мысли прервал телефонный звонок.

– Что с тобой сегодня творится? – голос начальницы звучал не очень дружелюбно. – Две встречи ты пропустила. Мы упустили важных клиентов. Что ты творишь?

– Не знаю. День сегодня дурацкий какой-то, не мой.

– Мне все равно, чей день, ты можешь остаться без работы. Так что ищи свои дни.

В трубке раздались такие же нервные гудки. Я посмотрела на дисплей и положила телефон в сумку. На улице стало холодать. Мерзкий, моросящий дождь стал пробиваться с неба. Я добежала к машине и включила печку. Размышления на тему, где найти свой день, опять прервал телефон.

– Вась, ты где? – голос Леры был взволнован. Лера была моей подругой лет с шести.

– Я на месте, что случилось?

– Ник бросил меня и ушел, – голос начал прерываться всхлипываниями. – Ты можешь приехать? Мне плохо.

Всхлипы определенно перешли в рев. Могла ли я приехать? Конечно, могла. Ведь у меня выбора не было. Я всегда приезжала. Всегда поддерживала. Всегда была рядом. То, что я практически лишилась работы, то, что у меня из-под носа ушли замечательные ботинки, то, что у меня над ухом лысина с блюдце, ничего не значило по сравнению с тем, что от нее ушел Ник. А то, что он уходил каждый месяц по два раза, не считалось. И то, что я давно устойчиво предлагала ей забыть этого человека и начать нормальную жизнь, а не играть в догонялки и возвращалки, пропускалось мимо ушей. Но, конечно, я могла приехать, что я ей и сообщила.

Лера жила за городом, ехать к ней минут сорок. Я вздохнула, повернула ключ, и тронулись. Дождь набирал обороты, дворники – тоже. Они синхронно двигались из стороны в сторону, смахивая со стекла лишнюю воду. В машине было тепло и уютно, спокойная музыка наполняла собой все пространство. После дневного безумства я начинала успокаиваться.

Проехав полпути, я согрелась, расслабилась и даже настроилась на беседу с подругой, которая повторялась из раза в раз. Об одном и том же, по кругу. Но зато у Леры чай вкусный.

Размышляя о горячем вкусном чае с малиной, я услышала, как под машиной что-то застучало. Я напряглась. Отрезок пути был не очень подходящим для поломки. Заводской заброшенный район, без одного жилого дома и живой души в такое время. Но стук повторился, машина угрожающе зарычала и стала. Ей, в отличие от меня, кажется, было безразлично, где ломаться. Я повертела ключ зажигания, но никакой реакции. Тихо. Я достала его и вставила обратно. Безрезультатно. Я поняла, что чувство, которое сегодня меня преследовало весь день, где-то на подходе. В темноте просто его было плохо видно, но я слышала по его шагам, как оно стремительно ко мне приближалось.

Я вышла из машины. Дождь мерзко моросил, моментально пропитывая собой. Подняв капот и заглянув под него, я поняла бессмысленность своих действий. Все, что я умела, – это добавлять воду в бак для обмывания стекол и тосол в бак, который был рядом. На этом мои познания машины заканчивались.

К вечеру на улице стало совсем холодно. Холодно и влажно. Я продрогла и села в салон. Взяв телефон и набрав номер Леры, я поднесла его к уху и стала ждать. Через секунду в трубке раздался все тот же бесполый механический голос, с которым я уже общалась утром, который сообщил мне, что я тормоз, и поэтому денег на счету нет. В этот момент паника постучала в окно машины, и мне ничего не осталось, как пустить ее вовнутрь. В ее присутствии в голове образовался хаос и варианты дальнейших действий испарились. Вдруг в темноте, как свет в тоннеле, засветился дисплей телефона, и тишину разрезала знакомая мелодия.

– Ты где? – с надрывом, опередив меня, закричала Лера.

– Лер, у меня сломалась машина. Я стою на Ленинской, вокруг ни души! – закричала я.

– Так ты не приедешь? – с капризной детской интонацией произнесла подруга и всхлипнула. Эгоизм был присущ ей всегда, но не настолько же!

– Лер, я сломалась, я не могу ехать, я сижу в машине и не знаю, что делать! – еще громче закричала я. Вместо ответа в трубке раздалось рыдание, плавно перешедшее в короткие гудки.

– Опаньки, – это единственные буквы, которые мой мозг сформировал в слово. Я зависла. Злоба и беспомощность делили надвое. Я достала сигарету и поняла, что у меня нечем прикурить. Я порылась по карманам, потрусила сумку и поняла, что это предел моему терпению. Вторая слеза жалости вырвалась наружу и скатилась по щеке, а за ней прокатилась третья, четвертая и… И плотину прорвало.

Я вышла из машины. Черная улица, редкие фонари и пусто. Слезы смешивались с дождем и текли по щекам. Дождь пропитал собой всю одежду, волосы намокли и слиплись. Было мерзко и холодно. Я присела на корточки и заглянула под машину. Что я хотела там увидеть, не знаю, но, совершая хоть какие-то действия, я себя успокаивала. Фразу, что все проходит, я крутила в голове, не переставая, но сейчас она почему-то не действовала.

Вдруг вдали я увидела свет фар. Шума слышно еще не было, но свет приближался. Я выбежала на обочину и выставила в сторону руку. С замиранием сердца и с надеждой на спасение я смотрела вперед. Свет приблизился, сопровождаемый шумом мотора, машина не сбавляя скорости, пронеслась мимо и скрылась за поворотом. Я не опустила руку. Стоя под дождем с поднятой рукой, я поняла, что сегодня вся вселенная отвернулась от меня. Хотя ждать, что в темном, пустынном, забытом Богом районе, практически ночью остановится машина перед мокрым чудовищем, каким я была сейчас, и спасет, было смешно.

Я стояла посреди черной улицы, рядом со сломанной машиной. Дождь каждой каплей впивался в мое продрогшее тело, ноги тянули в него, в это тело, влагу снизу. Каждый нерв был на пределе. Казалось еще чуть-чуть – и меня разорвет. Одним единственным желанием на данный момент было попасть в горячую ванну и выпить бокал вина. Сквозь тусклый свет фонаря я видела мокрое дребезжащее сияние. Я стояла в этом свете, а вокруг была темнота. Я закрыла глаза. В какой-то момент мне показалось, что я парю над землей. Было уже без разницы, холодно мне или нет, мокрая у меня одежда и то, что я не могу попасть домой, и мне не как, да и некому позвонить. Я не чувствовала ничего. Только тусклое сияние фонаря и прозрачные бисеринки дождя, падающие с неба. Крик, раздирающий меня изнутри, застыл в горле. Я понимала бессмысленность выпускать его наружу. Голое бессилие накрыло меня. И в этот момент мне стало так безразлично! Уволят, ушел Ник, сломалась машина, промокла до костей. Все это ушло на второй план. Я растворилась, оторвалась, меня не стало. Был только фонарь, под светом которого была видна каждая капля, падающая с неба, и голое бессилие.

В этот момент, по логике и вашим ожиданиям, в моем рассказе должен был, нет, просто обязан был появиться принц на белом эвакуаторе и спасти меня несчастную. А потом согреть, приласкать и, конечно же, полюбить, раз или два, а может, и всю жизнь. Не знаю, как пошло бы.

Но нет, я вас разочарую. Принц не появился. Я свернулась калачом на заднем сидении своей машины, достала из багажника какие-то покрывала, укуталась ними и под мерный стук капель о железо заснула…

P. S. Через месяц я вышла из больницы. Воспаления легких после ночи проведенной в машине избежать мне не удалось. Но чтобы мое повествование не было совсем грустным, я вам открою секрет. Из больницы я вышла с принцем, правда, не на белом эвакуаторе, но зато в белом халате, который там работал. И теперь мне есть кому позвонить, попросить, положиться и даже пожаловаться.

Он полюбил меня уже и раз, и два, и я надеюсь – на всю жизнь. Ну, если пойдет. Так что во всем есть хорошее.

Случайности не случаются, все предопределено свыше. И если у вас вдруг случится не «ваш день», не бойтесь, может, он вас ведет тоже к вашему принцу или принцессе, ну или просто к чему-то хорошему. «Через тернии к звездам».

Двести десять дней

Я сидел на подоконнике, облокотившись спиной о стену, которая пронизывала спину неживым холодом камня. Приятные ощущения, если учесть то, что температура моего тела последние месяцы не опускалась ниже тридцати семи и трех. Постоянная поднятая температура тела напрягала своими побочными действиями… Легкий озноб, легкая тошнота. Стена была как раз кстати. Неживой холод камня охлаждал плоскость, которой я прислонялся к ней, медленно разливаясь прохладой по всему телу. Простыть я не боялся. Таких мелочей я перестал бояться уже давно… месяцев семь назад. Двести десять дней, как я перестал бояться по мелочам, но научился это делать по-крупному.

Темное небо смотрело на меня сквозь грязное стекло с какой-то еле уловимой печалью. А может, это я проецировал свою печаль на него и все меня окружающее.

Луна то выглядывала из-за быстро плывущих облаков, то пряталась за них обратно. Я сидел, не шевелясь, уже час, наблюдая за бегом этих дымчатых кусков ваты, летящих по небу.

Двести десять дней. Жизнь разделилась на две части… до и после, с провалом в двести десять дней. Только я точно знал, что было «до», я четко помнил каждый день из этих двухсот десяти… Но вот что будет после, я не знал. Поэтому сказать правильней… жизнь разделилась на «до» и двести десять…

Диагноз прозвучал неожиданно. Я понимаю, что каждый человек не ждет от врача вердикта, и каждый раз любой диагноз – это не веселый сюрприз, но лично я действительно не был к этому готов.

Покалывание в области груди с лева участилось и откровенно стало напрягать. Я понимал, что без кардиограммы не обойтись, но я был уверен, что этим и закончится. Но…

– Да вы не бойтесь, – врач вглядывался в бумажку с какими-то безумными аббревиатурами описывающими состояние моего сердца. – Ничего страшного. Сейчас технологии, прогресс. Заменим пару клапанов, перекроим немного, и все будет хорошо, понимаете? – ровно, спокойно, равнодушно и не очень уверено сказал он.

Я понимал, но к операции готов не был. Не успел подготовиться. Не скажу, что диагноз прозвучал уж очень угрожающе, не рак же, но безнадеги в нем было через край.

И потянулось… Двести десять дней ожидания, двести десять дней подготовки. Сказать, что мне было страшно, – не сказать ничего. Я понимаю, что взрослый солидный человек мужского пола бояться не должен по факту, но я боялся. Каждую ночь, выключая свет, натягивая одеяло на себя, я чувствовал, как вместе с ним тянулся жуткий, раздирающий страх. Он сжирал меня каждую ночь, он воротил все органы нереальной тошнотой. «Заменим пару клапанов, перекроим», – бесконечным эхом неслось в голове.

В итоге я перестал спать совсем. Я спал только тогда, когда физиология брала свое и я падал без сил. Сон был зыбким, минут на пятнадцать, выспаться шансов не было, так как каждый раз кошмар выбрасывал меня обратно в реальность. И так все двести десять дней.

Родне я сказать не мог. Во-первых, жалость унижала, а я и так ненавидел себя за то, что не мог справиться с эмоциями, которые душили меня изо дня в день. Во-вторых, из родни у меня была только бабушка – старая немощная женщина, рисковать здоровьем которой я не мог. От такой вести ее нервы вряд ли выдержали бы. Ну а друзей, с кем мог я разделить свое горе, у меня не осталось. Дороги жизни развели нас в разные стороны. Мой самый близкий и единственный друг, с которым мы шли плечо о плечо с детства, уже лет семь жил в далеком маленьком городе на юге Франции. Сначала писали, звонили друг другу, но когда людей делят тысячи километров, они постепенно становятся чужими. Разные жизни, разные интересы, разное все… Только воспоминания одинаковые, не больше.

Моя девушка, с которой мы собирались строить будущее, когда услышала об операции, через неделю улетела в командировку и… И не вернулась. Я не злюсь на нее, так бывает… Тем более будущее со мной приобрело очень зыбкую окраску. Я даже в какой-то степени благодарен ей. Я очень переживал из-за ее ухода, резкого, без объяснений, а это значительно сократило время до операции. Всего двести десять дней… Не пятьсот же… Я тяжело сходился с людьми. Больше к себе так никого и не подпустил. Я остался сам, именно в тот момент, когда мне «кто-то» был так нужен. Знакомые, коллеги – это да, а близких, родных – нет. Вот так… Взрослый, одинокий трус… с будущим в зыбком цвете.

Когда страх доходил до пределов, я выл. Да, мне стыдно это говорить, но сдерживать все в себе сил не было совсем. Люди, имеющие возможность говорить с себе подобными о том, что болит, самые счастливые. Сейчас я понял это, как никогда. Мне некому было высказать эту боль. Мне не с кем было разделить ее. Был только я и мой страх.

Я разговаривал сам с собой как чокнутый. Я говорил и говорил, а когда сил слушать не оставалось, я закрывал дверь в ванную комнату, прижимал к лицу подушку, чтобы никто не услышал, и выл… Так воют звери.

Облака все так же быстро летели вдаль, луна пятый час все так же играла со мной в прятки. Скоро будет светать. Возле двери стояла собранная сумка со всем необходимым. Все мои сбережения до последнего, переведены на счет больницы. Я сижу готовый к старту… В джинсах, кедах, рубашке.

Двести десять дней ожидания, двести десять дней боли, двести десять дней страха. Завтра новый отсчет. Только вопрос… вперед или в ноль? Мне страшно. Мне очень страшно, и мне некому это сказать. Никто не возьмет меня за руку, и никто не заметит… если я не вернусь.

За двести десять дней я понял одно… Я взрослый, одинокий трус… с будущим, окрашенным в зыбкий цвет.

Разговор с богом

– Зачем? Зачем ты это сделал? – я пристально смотрела в его прозрачные глаза.

– Я ничего не делаю просто так, – он нежно, по-отцовски положил руку на мое плечо, и я почувствовала исходящее от нее тепло. – Всему происходящему есть свое объяснение. Все, что случается с вами, людьми, не случайно.

– Тогда объясни мне. Я запуталась. Не понимаю. Я ищу ответ, но упираюсь в постоянный глухой тупик. Я спокойно жила, дышала, ходила. Я выключила жизнь и, думала, навсегда. А что теперь? Зачем ты включил свет?

– Я всего-навсего подарил тебе любовь. Истинную, неземную, настоящую. О ней даже не пишут в ваших книгах. Миллионы моих детей проживают жизнь, так и не познав ее. Мужчины встречают женщин, женщины встречают мужчин, они создают ячейки общества, рожают детей, накапливают совместное имущество, а потом с остервенением отгрызают его куски обратно. Некоторые из вас совершают ритуал венчания, не понимая, что это на века. Они живут по-разному – мирятся, привыкают, возможно, даже получают удовольствие, иные, наоборот, разбегаются в разные стороны и ищут новые ощущения, которые устойчиво пытаются назвать любовью. Возможно, по земным стандартам это и есть любовь, но это совсем не то, что я подарил тебе. Люди живут в суете, забывая о вечном. Проблемы, не стоящие внимания, мечты, не достойные осуществления. Кто-то ищет побогаче, кто-то постройнее, кто-то хочет заполучить ум, а кто-то жилье, кому-то не хватает домработницы, кому-то изящного серого материала для отработки навыка «пилить», а кто-то хочет элементарный статус в обществе, ну или просто спасается от голого одиночества. Понимаешь? Это все вы, люди, называете любовью. Разве это так? Ведь любовь – это наивысшая эмоция. Это самоотдача. Самоотдача себя всего… полностью… с головой, душой, сердцем. Любовь – это не себе, а от себя… безвозмездно. Любовь – это экстаз, это эйфория, а не грудастая блондинка рядом… для статуса. Я дал тебе самое лучшее, что может произойти с человеком, что же не так?

– Лучшее, что может произойти с человеком, – тихо сама себе буркнула я поднос и отвернулась к окну.

Я жила на земле, по земным стандартам. Я пыталась любить так, как меня учили с детства. Шаблонность мышления, накопленная годами, давала о себе знать. Где-то нутром я чувствовала подвох, но продолжала свой путь по заложенной кем-то схеме. В какой-то момент я остановилась, осмотрелась вокруг и четко осознала: я устала. Устала от суеты, от постоянного бега по кругу, устала от мнимого счастья, самообмана. Ведь я суетилась, бежала, как и все… Искала, хотела, стремилась. И вдруг в один миг поняла: не могу больше. Все не то и не так. По инерции я все еще тыкалась в стены в поисках выхода из этого порочного круга, а потом поняла – его нет. И я остановилась. Я замерла. Вокруг все было не мое, чужое. Чужие люди, чужие мысли, чужие поступки, чужая я. Рывком опустив рубильник, я выключила чужую жизнь, со всей ее суетой. Не могу сказать, что новое состояние «неживого» человека меня полностью устраивало, но так было спокойней и честнее. Честнее по отношению к себе. Остановив гонку, я выдохнула и спокойно побрела по земле, не испытывая сильных эмоций, наблюдая со стороны за происходящим.

Желания и потребности свелись к минимуму. Хорошая книжка и чашка чая часто заменяли мне общество. Я не нуждалась в заботе, в поддержке, мне было комфортно сам на сам, во всяком случае я себя в этом четко убедила. Вечные подъемы и спады, постоянное разочарование, страх одиночества, гонка за мнимым счастьем меня утомили. И я остановила этот цикл. В один миг заглушила мотор, и стало ровно, спокойно, тихо. Стало никак. Никто тебе… Никому ты. Сам себе. Самодостаточности мне хватало, чтобы не нуждаться в статусе жены, статус любовницы меня всегда не устраивал, я любила играть только сольные партии либо не играла вообще, а большая и светлая любовь, как в книгах, проходила и улетучивалась при первых ухабах на ее пути. В жилье я не нуждалась, злых родителей, от которых убегают к мужчинам во спасение, у меня, к счастью, не было, обеспечивала я себя сама, а пилить я не любила с детства ни древесину, ни мозг. Постройнее, поумнее, с крутым статусом в обществе… Все это меня не цепляло. Об этом я не думала. Если честно, со временем я перестала думать вовсе. Я поняла, что легче жить не думая.

Мужские плечи, в которые я пыталась уткнуться, были зыбки и не надежны. Почему-то в самый нужный момент они всегда терялись. У меня не было к ним ни претензий, ни обид, просто мне откровенно надоело упираться в пустоту, и я уперлась в свое собственное плечо и замерла. Впала в такую вялотекущую жизненную спячку. Сонный зритель в партере. На сцене – бурное действо под названием «жизнь», а я где-то в бельэтаже, в стороне, в тени. Я закрылась от окружающего меня мира с четким осознанием, что наблюдать за жизнью из окна мне комфортней. И я привыкла к этой мысли, а может, смирилась, и, в общем, если я не начинала думать, меня все устраивало. Но вдруг в мое грязное, запыленное окно постучали. Неожиданно, без спросу. Признаюсь, я не была готова и, более того, не хотела этого. Но, как я сейчас поняла, все было решено за меня свыше.

Он просто шел мимо моей жизни и случайно заглянул в нее. Так мельком, мимоходом. Я даже не заметила его сразу, а когда узрела, плотнее задернула шторы, пытаясь спрятаться за ними, чтобы продолжать наблюдать за происходящим вокруг из своего маленького мирка. Спокойно, не дергаясь, не переживая. Сидишь, пыль смахиваешь. Но нет. Он мало того что остановился и постучал, а когда я не ответила, выбил к чертям и так треснувшее стекло, вырвав раму с корнем. Если честно, мне было очень страшно. Привычная размеренная жизнь «за стеклом» пошатнулась. Ритм, установленный мной, сбился, а в голове появилась уйма ненужных мыслей, которые нужно было думать. Опять думать.

Но его это не смущало. Он стоял, сверкая своей невероятной улыбкой, на которую я готова была смотреть часами. В теле стало появляться тепло. Нет, не то, что вы сейчас подумали… Мужчина, женщина, внутри теплеет, в животе бабочки, нет, не этот бред. В теле стало появляться живое тепло, как у живых людей. Понимаете? Живая улыбка, я успела от нее отвыкнуть, и сразу она была похожа на оскал испуганного, загнанного в угол зверя, но мышечная память делает свое дело, сами понимаете. Живые мысли, не серые, тяжелые, а такие, как стая колибри в голове и радугой. Но я старалась, я боролась, я не позволяла себе, я тормозила себя. Я забивала окно досками, пряталась за ним, пытаясь вернуть привычный ритм жизни. Но когда ты мертвый и вдруг чувствуешь живое тепло внутри, хочется еще и еще. Это как наркотик, понимаете?

Когда я осознала, что пазл наших душ сошелся в одну картинку, прятаться было уже поздно. Эти квадратики с выступающими и вступающими штучками были настолько схожи, что не нужно было даже напрягаться, чтобы подбирать их, они становились в красивый узор сами… С полуслова, с полувзгляда, с полумысли. Что-то хотеть от него по принятым схемам у меня не получалось в принципе. Нет, я опять же пыталась, честно, ведь так надо. У всех же так. Впихивать в рамки, подгонять под шаблоны, давать какие-то определения, называть все своими именами. Четко определять начало и конец отношений, обязательно вешать ярлык на статус, который ты в этих отношениях занимал. Смешно, да? Как будто должность и табличка на двери. Петров Иван Иванович – друг, а Иванова Галина Сергеевна – любовница. Но тут отношения перешли на другой уровень, и табличку сменили с любовницы на любимую женщину. Хотя любовница – это разве не любимая женщина? Несчастная, но любимая. А это табличка под названием «муж» – смотреть всем, руками не трогать. И ничего, что уже не нужен, но так надо, мое. Видите, какую красивую табличку сделала, старалась, на зависть всем. А вот Сидоров, и его табличка: «соратник по мыслительному процессу» и так далее и тому подобное. Бред! Шаблоны, ярлыки, штампы…

А слово «брак»? Кто и почему определил любовь браком? Это слово наводило ужас с детства.

«Вступить в брак». Жесть! Как в дерьмо вступить, извините за грубость. А слово «отношения»? Почему-то оно вызывало у меня одну единственную эмоцию – печаль. Такая прямая ассоциация с течением реки, которая относит. Относит отношения. Как только звучало: «У нас отношения», тут же я кожей чувствовала, как течение начинало их смывать и относить… Раньше или позже, вопрос времени.

А сейчас не было слов, не было рамок, шаблонов, названий, предложений. Не было отношений. Два человека друг напротив друга, глаза в глаза, рядом, вместе, но на разных концах вселенной. Вроде протяни руку – и вот… Но не дотянуться. Страшно же. В голове мысли: а как дальше, а что потом? Слишком схожи, слишком едины, но слишком поздно, не то время, мозг взрослый, не расслабляет. Руки тянулись, глаза искали, а мозг не пускал. Но души, они такие… Им законы, писанные мозгом, нипочем, у них своя карусель. И они не спрашивали разрешения у мозга, они перли напролом по заданному ими маршруту. Они тянулись друг к другу, они были вместе, они смешались в одно мгновение, не дав опомниться и подумать. Нужно было это нам или нет, их мало интересовало.

Недавно появившееся живое тепло переросло в умиротворение. Понимание того, что просто хорошо от присутствия человека в твоей жизни. Он есть, и не важно – рядом или за тысячи километров. Ты знаешь, что этот человек идет где-то по земле, живой, здоровый, и ты спокоен, ты счастлив. Не нужно было ни плеч крепких, ни обещаний зыбких. Все это осталось там, в прошлой жизни. А мы ничего и не обещали друг другу, мы просто были… Были на одной параллели… В одной галактике… среди звезд…

И мозг замолчал. Ему нечем было крыть. Смирение, принятие как должное, потому как иначе быть не могло. Он нужен был мне, а я ему… Два спасательных круга, брошенные с неба друг другу, чтобы не утонуть в рутине жизни.

Да и что нам оставалось делать, когда шестеренки сошлись и механизм запустился? Все произошло само собой, без нашего на то разрешения. Винить себя было глупо.

Не скрою, было жутко страшно. Страх распирал изнутри. Вопросы не заканчивались, предчувствие неизбежной боли сводило с ума. Но все уходило на второй план, когда ты понимал, что в этом дуэте эмоции множатся надвое. Когда та половина души, сцепленная с тобой, болела, ты отрывал кусок своей и латал дыру, потому что там нужнее. То же происходило и с той стороны. Но при этом не было общей жилплощади, цветов на восьмое и галстуков на Новый, не было совместного бюджета, детей, кастрюль.. Ничего не было… Да и не могло быть. Просто две залатанные, потрепанные души там, в небе, где-то за атмосферой.

Это были новые ощущения. Ровно насколько они были прекрасны, настолько же они были и убийственны…

Я молча смотрела в окно, за которым томно плыли облака, пронизанные сочным оранжевым светом солнца. Тут все цвета были контрастней и насыщенней. Он проследил за моим взглядом.

– Красиво, правда?

– Да, – не отрывая глаз, тихо сказала я.

– Разве там с земли, облака такие же прекрасные, как тут? – края его глаз разрезали мелкие добрые отцовские морщинки.

– Нет.

– Вот видишь. Так и любовь. Та, земная, она, как и облака, которые ты видела снизу. Они прекрасны, необычны, но не идут ни в какое сравнение с этими, которые ты видишь тут. Редко кому везет увидеть их, так же, как еще реже испытать это поистине волшебное чувство, подаренное мной свыше избранным. И ты, дитя мое, узнала, что такое истинная любовь. Я выбрал тебя.

– Ты ошибся, – я прервала его на полуслове и перевела уставшие от яркого света глаза на него. – Я не справляюсь, я не выдерживаю. Я не оценила твой дар по достоинству, мне сложно, очень сложно. Я не избранная, я обычная.

– Ты просто пытаешься все то, что произошло с тобой, подмять под стандарты, установленные вами там, на земле, но пойми: истинная любовь не входит в эти рамки. Она выше, чище, светлее, шире. Просто прими ее.

– Но я же хожу по земле! – не в силах сдержать гнев, закричала я. – Я росла в этих рамках, шаблонах. Да, я не принимала их. Мне не подходили они, и я закрыла себя, от всех закрыла. А ты выкинул меня из моего мира, дал мне эти нереальные чувства, с которыми я не знаю, что делать. Да, они необыкновенны, да, глубина их необозрима, да, не каждый может вот так просто без отдачи той истинной, не требующий ничего взамен… Я благодарна тебе за то, что смогла испытать все это, но мне бывает очень сложно, очень страшно и очень больно. Скажи мне, почему я?

– Ты была готова к этому. Ты достигла того познания, силы, мудрости, к которым люди не могут дойти и за всю жизнь. Тебе повезло.

– В чем? В чем мне повезло? – чуть не плача, прошептала я. – Ты подарил мне то, от чего я так пыталась уйти. Я не хочу больше бояться, падать, вставать. Я не хочу, чтобы мне было больно. Больно так, когда от тоски все тело сводит судорогой, и ты не в силах распрямиться. Я боюсь предательства, я не хочу обмана. Я ушла от всего этого, осознанно ушла! А ты поиздевался! Ты пошутил надо мной?!

– Нет, я оживил. Тебя оживил. Понимаешь? Ты схоронила себя в разочаровании, ты укрыла себя гнетущей печалью, обрекла на одиночество, ты умерла раньше времени. Да, все люди проходят через боль, страх, всем вам присущи те или иные эмоции. Кто-то цепляет их глубже, кто-то прет по верхам. Это и есть жизнь. А ты сложила лапы на груди, сколотила себе гробик из своей квартиры и ушла в себя дожидаться физической смерти. По-твоему, я должен был просто смотреть на это все и ничего не делать? Я не мог. И то, что я сделал, был, поверь, единственный, правильный выход.

Запомни одно: этим миром движет только любовь. И что бы ни говорили циники, не верь им. Им просто не повезло испытать это чувство. Да, любовью можно как убить, так и исцелить, важно научиться принимать ее. И ты просто прими, с благодарностью, не пытайся удержать, не пытайся всунуть в общепринятые рамки. Получай удовольствие от процесса. Люби. Неужели тебе было лучше сидеть взаперти от мира и упиваться одиночеством? Без эмоций, без чувств, без элементарных улыбок. Нет, это не лучший вариант. Уйти, спрятаться, укрыться, отрезать. Да, я понимаю, сейчас тебе тяжело, страшно, больно, но я вижу тебя, когда ты просыпаешься и засыпаешь – ты улыбаешься. Вспомни, когда ты улыбалась последний раз? Не растянутый рот в стороны, а искренне, сама себе, изнутри?

Я задумалась.

– Вот видишь, ты не помнишь. А сейчас улыбка не сходит с твоих губ. Разве это не ценно? Разве ради этого не стоит испытать то, что я дал тебе? Именно тебе. Пойми: любить сложно. И вашей земной и этой свыше. На земле любовь – это борьба: кто кого. А эта – самоотдача. Поверь, девочка моя, любить больно. Больно, потому что любовь изменяет человека в корне, любовь – это мутация. Любые изменения болезненны, потому что старое нужно оставить ради нового.

Старое знакомо, безопасно, надежно, новое абсолютно неизвестно. И ты ступаешь на тропу, где нет света. В полном мраке и неведении сложно применять ум, но запомни: в любви ему нет места. Любовь ведет нас через мрак к свету. Поэтому и возникает страх. А когда ты расстаешься со старым, удобным, надежным миром – миром удобств, возникает боль.

В темноте неизвестного очень страшно. Вот только что была ты… Ты как единица, но вот вас уже двое… Паника рвет на части, вопросы бороздят голову. Именно из-за этой боли миллионы людей живут жизнью, лишенной любви. Они тоже страдают, но их страдание глупо, напрасно. Их страдание – пустота.

Человек, который живет без любви, закрыт. Он знает только себя. Но поверь: невозможно узнать себя до конца, не познав другого, не отдав ему часть себя, не разделив с ним свою душу. Да, это очень страшно и больно делить ее пополам… По живому отрывать кусок и отдавать тому… новому, неизвестному. А вдруг не примет, не поймет, не оценит? Но высшая любовь требует, чтобы ты оставался открытым. Высшая любовь требует, чтобы ты был уязвимым. Приходится отбрасывать всю броню, оголяться. Оголяясь, ты становишься уязвимым, но в любви важно довериться. Да, другой может тебя ранить, поэтому страх, боль, сомнения следуют попятам. Но научившись принимать любовь с открытым сердцем, научившись отдавать себя всю, не ожидая отдачи, – ты познаешь жизнь. Только через муки, страх, боль, достигаешь совершенства. Не испытав агонии, экстаза не достигнешь…

Ее звали мечтой

Я по привычке ожидал, что раздастся оглушительный стук закрываемой двери, в окнах мерзко зазвенят стекла, но потом, вспомнив по дороге то, что не успела сказать, она вернется раза три или четыре, бросая мне в лицо острые, колкие фразы, каждый раз оглушительно хлопая дверью. Такая стандартная схема ссор. И чем больше таких повторов, тем больше убеждаешься, что на правильном пути к свободе. Следующим логичным этапом было собрать ее чемодан и выдохнуть. Выдохнуть с облегчением.

Остановившись на полпути к двери, она повернулась. Вот! Я в ожидании замер. Сейчас начнется. Сжимая кулаки, я настроился дать отпор по полной, предвкушая тот момент, когда я, наконец, выдохну с осознанием, что и сейчас не ошибся.

– Может, поговорим, обсудим, попробуем разобраться. Я не люблю разборки, но сейчас нет проблемы. Какая-то ерунда получилась. Мне кажется, можно все уладить. Или ты категорически, как всегда, не хочешь говорить? – тихо произнесла она, глядя мимо меня. В ее взгляде не было злости, ненависти, укора. Также ни просьбы, ни мольбы. Печаль и усталость.

Я растерялся. Это была первая серьезная наша ссора, и я был уверен, что все пойдет по накату. Я молчал.

– Ну, не хочешь – как хочешь. Просто если ты меня сейчас не остановишь, мне придется уйти навсегда, – тихо, без угрозы сказала она. Подождав еще минуту, она развернулась и вышла, тихо прикрыв за собой дверь.

Я ждал. Я ждал, что вот сейчас она вернется, и все пойдет по намеченному, привычному кругу. Время тянулось, но в коридоре не было слышно и звука.

Когда она тихо закрыла за собой дверь, шестым чувством я понял, что больше ее не увижу. Но я был зол, и мне казалось, что я был прав. Прав на сто процентов. В фейсбуке я механически пролистывал новости, но их суть не вникала в меня.

Несмотря на бушующие во мне эмоции, я все же ощутил, как внутри, где-то в области печени, появилось покалывание. Заноза. Заноза, которая начинала мешать. Она стремительно набирала в размерах и доставляла сильный дискомфорт. А где-то в районе мозга появилось четкое осознание: заноза вырастет и останется во мне навечно. В груди появилось гнетущее чувство. Кулаки разжались, и я понял… Я потерял ее. Я потерял ее навсегда. Я потерял то, что должен был беречь больше жизни…

…Два года прошли в черно-белом сне. Люди входили и выходили из моей жизни. Я их не встречал и не провожал. Я попросту не замечал их. Я не жил. Я существовал. Еда потеряла вкус, ощущения притупились, контрастность цветов поблекла, улыбка появлялась только по острой нужде. За свои почти сорок лет я не знал, что можно так тосковать по человеку. В моей жизни это был первый столь болезненный опыт. Одним лишь верным спутником на этом пути был алкоголь, на время заглушающий постоянное нытье внутри. Все женщины, появляющиеся рядом со мной, были безлики. Во всех них я искал ее, только ее, ненавидя себя за то, что тогда позволил ей тихо закрыть за собой дверь. А она не вернулась. Она растворилась. Растворилась, как фантом, облако. Оставив о себе боль и воспоминания. Еще те немногие вещи, которые она не забрала. Несколько любимых книг, белый мягкий халат, который все еще хранил ее запах, плюшевый слон. Большой розовый грустный слон. Это все, что осталось у меня.

Воспоминания мешали мне жить, дышать, улыбаться. Я изо всех сил пытался находиться «здесь и сейчас», но не мог. Я застрял там… с ней. Я скитался по земле, как инородное тело. Все было чужое, пустое. Она была радугой в моей серой, размеренной жизни. Чокнутой радугой. Как бы ей ни было плохо, на ее лице всегда была улыбка. Что бы она ни чувствовала, она всегда говорила, что все будет «гуд». Ее глаза горели, и, видя этот огонь, хотелось верить, что будет именно так. Те краски, которыми она рисовала мою жизнь, остались в прошлом. Я потерял ее, я обидел ее, глупо, по ерунде. Я не нашел в себе сил признать это тогда, я не нашел сил остановить ее. Та печаль в ее глазах, там, перед дверью, сверлила мое сознание и днем и ночью. У меня не было надежды ее найти, но я мечтал об этом. Я мечтал об этом, чтобы извиниться за ту печаль в ее прекрасных глазах.

Каждый день я искал ее в толпе. Каждую ночь я видел ее во снах. И каждое утро я проклинал себя…

…Она стояла, перекинувшись через парапет. Я увидел только ее спину. Я знал, она с огромным интересом, который проявляла во всем, наблюдает за потоком темной воды, убегающей прочь. На ней не было привычного вычурного платья, на ней не было каблуков сумасшедшей длины, безупречной укладки. Она всегда была ярким, огненным пятном среди толпы, которое невозможно было не заметить. А сейчас… А сейчас она была прозрачная, такая же, как и я. Тертые джинсы, растянутая футболка, кеды. Рыжие волосы, всегда струящиеся непослушными локонами по плечам, были небрежно собраны в узел. Я стоял позади не в силах пошевелиться.

– Привет, – не поворачиваясь, сказала она. – Ты завтракал?

Она медленно повернулась и посмотрела на меня так, как будто знала, что я всегда стоял позади. На лице ни грамма макияжа, только печальные, уставшие глаза ярким пятном выступают на нем.

Ловко спрыгнув с парапета, она подошла и прижалась ко мне. Как тогда… Два года семьсот тридцать дней назад. Как тогда, до этой пропасти между нами.

– Нет, – выдавил я.

– Ну тогда пойдем есть. Я тоже давно ничего не ела…

Письмо

В жизни возможно все!

Кроме как перестать думать о том,

о чем нельзя думать.

И хотеть то, чего нельзя хотеть…

…Выписка из газеты: «Водитель не справился с управлением. Погиб на месте»…

…Я пишу тебе это письмо, которое теперь ты вряд ли когда-то прочтешь. Возможно, ты скажешь, что это несправедливо. Да, возможно, но какой в этом смысл? Эта боль по праву принадлежит мне и только мне, и тебя она не должна касаться. Я сама во всем виновата.

Я знала, что будет больно, я знала, что будет тяжело, в конце концов, стыдно, я знала, что возненавижу себя, но ничего не могла с собой сделать. Я знала, что потом начнется ломка. Я думала о ней изначально, просто ждала момент, когда же… когда начнет скручивать все тело в узел и перехватывать дыхание. Я догадывалась, что в какой-то момент мои легкие не смогут поглощать кислород с такой силой, как прежде. Я чувствовала, что так будет. С самого начала чувствовала.

И этот момент настал, причем раньше, чем я могла предположить. Хотя нет, я вру тебе, как врала все время, когда глядя на тебя, я улыбалась, чувствуя непреодолимую боль во всем теле… Больно стало не сейчас, больно было с самого начала, с первой секунды, как я увидела тебя, при осознании того, что мы обречены – обречены на гибель и у нас нет будущего.

Зная все это, я позволила себе, позволила не устоять, я позволила себе упасть, причем так низко и с такой высоты. Если бы ты только знал, как же это страшно! Когда ты летишь вниз, понимая, что это конец и тебя некому спасти. Тебе не за что ухватится, тебе не как вернуться. Ты понимаешь, что ты пропал. Пропал навсегда. Стерт с лица земли, тебя больше нет.

Но я очень прошу тебя, не испытывай чувства вины, это мерзкое чувство, убивающее людей, поглощающее их полностью, стоит только проявить слабость и поддаться ему. Ты не виновен. Я сама. Сама виновата во всем. Это я подняла себя к небесам и бросилась оттуда с неимоверной силой, не задумываясь ни на секунду. Как птица, которая бросается с высоты на острый шип прекрасной розы, который пронзает ее сердце, и оно перестает биться. Зачем она совершает эти действия, неизвестно никому. И я не знала, зачем я совершала все это. Также я не знала, что мучения будут столь адскими, и, как та птица, я летела со всей силы к этому шипу всем своим сердцем. Если б я могла понять, что будет потом, если б я знала, как мучительно будет это падение, возможно бы, я остановила себя, хотя… наверное, нет.

И я спрошу тебя, что мне оставалось делать? Ответа не будет, потому как ты уже никогда не услышишь мой вопрос. А я скажу тебе: я не могла по-другому. Чтобы испытать миг блаженства, нужно было бросить в жертву все… Все, что у меня было… Себя.

Что я могла? Слабое создание, прожившее жизнь во мраке и какой-то суете. Я прожила достаточно лет без тебя, а потом в один миг все стало нереальным. Все что было – покрыл туман. Все. Пустота. Мне казалось, что ничего не было, никогда. И меня не было. Я родилась в тот момент, когда наши взгляды столкнулись легким касанием. Возможно, в тот момент ты даже не заметил меня, не узнал, не разглядел. Ты просто коснулся взглядом. Всего какой-то миг, но все рухнуло и, как оказалось, навсегда. Ты не подумай, я не влюбилась в тебя, нет, это смешно. Я умею контролировать свои эмоции. И я справилась и с этой без особого труда. Но все оказалось намного сложней, я пропиталась тобой, я стала дышать твоим воздухом, думать твоими мыслями, видеть твоими глазами. Вся… полностью, я растворилась в тебе. Хотя не имела на это ни малейшего права, я ничего не смогла с собой сделать. Меня не стало. А этого я не могла предположить. Я не знала, что так бывает. Такого в истории человечества не было никогда. И я стратила. Не справилась. Не проконтролировала.

Знаешь, как страшно кем-то пропитаться? Знаешь, как страшно потерять себя, растворившись в ком-то? Нет, откуда тебе знать, ведь этого никто не знает. Нормальные люди, они испытывают две основные эмоции. Они либо любят, либо ненавидят. Все остальные, сопутствующие основным. Но никто, слышишь, никто и никогда не пропитывается кем-то полностью, растворяясь в нем. Нормальным людям это не дано. И как же я им завидую! Они счастливцы, что не способны испытывать то, что испытала я. А это, поверь, нереальные ощущения. Это примерно так, когда сквозь твое тело проходит максимальный разряд тока, но ты испытываешь блаженство. Да, не боль, а наивысшее блаженство. Но мозгами ты понимаешь, что миг блаженства короток, а послевкусие боли – вечно…

Эти нереальные ощущения остались со мной навсегда. Это был миг, но он остался во мне со всей горечью и сладостью чувств. И я прошу опять же тебя: не кори себя за все, что произошло. Это я, все я. Я не дала себе возможности удержать себя, остановить, я поддалась увлекающей меня волне боли и экстаза. И знаешь, я счастлива, что смогла испытать все эти чувства, несмотря на то, что теперь я испытываю адские муки…

Как же мне хочется прикоснуться к тебе хотя бы на миг! Незаметным движением руки провести по твоей щеке. Но я не смогу этого никогда сделать, а ты никогда не узнаешь о моем мучительном желании. Хотя, казалось бы, как это просто. Люди всей вселенной имеют такую возможность, но не я…

Моя жизнь, пропитанная тобой, стала невыносимой. Я как губка впитала тебя, а теперь я чувствую, как по капле ты утекаешь, и я высыхаю. Высыхаю вся, изнутри. С виду я есть, я сижу за столом, двигаю рукой, которая держит ручку, которая оставляет следы моих мыслей на бумаге. Но внутри меня нет, пустота, остатки мыслей, и те похожи на бред сумасшедшего. Как то дерево, которому подрезали корни, и сок по капле капает на землю, увлажняя все вокруг, но дерево гибнет от нехватки этой живительной влаги. И в итоге остается пустой черный ствол. Мертвый. Что я без тебя? Кто я? Я пустой ствол без малейшей жизненной энергии. Я мертва…

Ты был светом, который проникал в мои окна. Я впитывала каждый луч, каждый миг. Я же тогда уже понимала, что все это рано или поздно закончится. И я пыталась напитать как можно больше. Я никогда не страдала фобиями… Так, легкий страх высоты. Но когда тебя не стало, занавес опустился и стало темно. Не было ни единой щелочки, через которую мог проникнуть хотя бы мизерный луч света. Я оказалась в кубе, черном кубе. В нем не было окон, в нем не было дверей, в нем не было выхода… Кричать, стучать, трепыхаться было бесполезно. Я понимала абсурдность этих действий, я смирилась. Но как же было страшно! Я тогда очень хорошо поняла тех бедных людей, страдающий клаустрофобией. Мне не чем было дышать.

Я знаю, что у тебя сейчас на губах замер вопрос, может, я все-таки в тебя влюбилась? Я улыбнусь в ответ. Я бы даже улыбнулась и промолчала, если бы ты был сейчас рядом со мной. Я знаю, ты бы увидел ответ в моих глазах, но тебя нет. И я скажу. Нет, я не влюбилась. Знаешь, это было бы слишком банально, слишком просто, я бы даже сказала, не интересно. Что такое любовь? Ее воспевают в стихах, о ней говорят в фильмах, все носятся с ней, но никто не догадывается, что это всего лишь переменная. Самая простейшая из эмоций. Сотни тысяч людей влюбляются каждую секунду, эти же сотни тысяч потом пытаются перестать это делать. Это похоже на какую-то возню, суету. Ненавижу суету! Это слишком просто. Да, они испытывают радость, счастье, потом боль и, возможно, даже страх, я думаю, они проходят через ту же ломку и падают на колени, затем пытаются встать с них и опять бросаются в этот омут, повторяя все с начала. У кого-то это получается, у кого-то нет. Кто-то продолжает жить, а кто-то ломается навсегда. Этот ураган эмоций и чувств движет всей нашей вселенной. Звезды с неба двадцать четыре часа в сутки наблюдают за метаниями душ, за безумной пляской эмоций. Но как же это все просто и мелко по сравнению с тем, что творится во мне.

Я отвечу на твой вопрос: я никого никогда не любила. Я, как звезды, наблюдала за происходящим со стороны. Что? Ты не веришь? Понимаю, но это так. Я не понимала и не понимаю сейчас, зачем? Я не вижу, но я чувствую в твоих глазах немой вопрос, я вижу там смятение и непонимание. Ты скажешь, так не бывает. Я отвечу тебе: поверь, бывает. Ты назовешь меня эгоисткой. Возможно, ты прав. Нет, невозможно, ты прав на тысячу процентов. Да, я эгоистка. Я не понимала, зачем терзать себе сердце, зачем впускать туда кого-то, кто, возможно, не оценит, не поймет или просто не сможет там быть. Он будет топтаться там грязными ботинками, неловко извиняясь, а ты будешь скручиваться от боли и тошноты, гуляющей возле твоей глотки сжимающей ее постоянными спазмами. И даже если все будет отлично, поверь, каждую долю секунды, ты будешь как маленький ребенок, оставшийся один в этом огромном мире, сжиматься от страха в ожидании конца. Ведь все проходит, да? Все заканчивается. Остается прах. И всегда боль. Почему-то боль идет параллельно любви. Странно, но это так. Я часто спрашивала себя, почему там, на небесах, кто-то подарил людям такое волшебное чувство, как любовь, и так жестоко пошутил, прикрепив к нему боль. Знаешь, я не смогла найти ответ…

Поэтому прости, возможно, я тебя разочарую, – я не любила тебя. Но те чувства, которые пронзили меня, были во сто, нет, в тысячи раз сильнее любви. И, как я ни хотела, я не избежала боли. Смешно, но это так. Только боль была другая. Она в сотни децибел превышала ту, которая сопровождает любовь. Возможно, звезды наказали меня, наградив этим ощущением, которое безумными судорогами пронзало мое тело каждый миг. Ощущением, от которого ты не в силах избавиться ни на секунду. И это сводило меня с ума. Я стала тобой. Ты не знал этого, но я каждую минуту жила твою жизнь. Знаешь, как это нереально страшно, знаешь, какая паника разрывает сердце от понимания, что тебя не стало? Ты ощущаешь этот ужас каждой клеточкой своего бренного тела. Вот ты была, и вдруг тебя нет, ты другой человек или точнее ты в другом человеке, вся с головой, с сердцем, с душой, наконец. Но тогда я уже не слышала свою боль, свой страх, во мне были только твои чувства. Я на расстоянии слышала сквозь пелену веков, через мириады молекул, разделяющих нас, что тебе плохо, и тут же плохо становилось мне. Ты не можешь понять того, что я говорю, так как, опять же, нормальные люди – они могут переживать, сочувствовать, принимать, но не чувствовать тоже самое с точностью один в один. Когда ты улыбался где-то, я тоже начинала улыбаться. Там, далеко от меня, где я не могла видеть тебя, но я тоже чувствовала шевеление губ и подобие улыбки на своем лице. И душа успокаивалась… Тебе было хорошо. Но я болела тобой, я видела тебя изнутри, я знала, что твое «хорошо» длится совсем недолго, я знала, что это наигранная улыбка, натянутая маска для всех, тебя окружающих, но не для меня. Поэтому мои улыбки были редки и мимолетны.

Но ты знаешь, я все-таки злюсь на тебя. Это ты позволил мне быть тобой. Ты был таким же, как я. Может, ты и не подозревал об этом, но ты так же видел моими глазами, думал моими мыслями, чувствовал моими чувствами, дышал моим воздухом. Возможно, ты не предавал этому значения, но я в силу слабости своего характера не смогла устоять, не смогла этого не заметить. Ты был мной, а я – тобой. Мы были одинаковые. Мы были двумя половинками… Нет!.. Мы были одним целым. Ты сам позволил мне раствориться в тебе, ты сам впустил меня в себя. Я не хотела этого! Все произошло само собой, незаметно, неожиданно. И, когда было поздно, я поняла, что пропала. Я знала: ты сильный, ты справишься, а я погибла. Я знала, что мне не хватит сил противостоять этому, мне не хватит сил прекратить все это. И я поддалась. Я смирилась. Значит, это была моя судьба, моя боль. Но как же много боли на одного человека! На одного слабого, немощного, бесхарактерного человека, каким я оказалась…

Но я также благодарна тебе за то, что я узнала себя. Ведь всю жизнь я жила с осознанием того, что я сильна, я считала, как уже говорила, себя эгоистом. Черствым, циничным эгоистом. Как же я ошибалась. Я поняла, почему всю жизнь эта маска так плохо сидела на мне. Я поняла, почему, натягивая ее каждую секунду, я испытывала дикий дискомфорт, но я преодолевала его и тянула ее все сильней. А ты открыл меня. Ты снял с меня все маски. Я осталась перед тобой обнаженной с развернутой душой, и ты показал мне, на что я способна. И это был наивысший момент счастья, которое не дано испытать никому! Только мне! Слышишь, только мне!..

Я открыла глаза

***

Я открыла глаза. Свет проникал в комнату сквозь тяжелые, пыльные шторы. Сон был неспокойным и коротким. Бессонница, мучившая меня уже несколько месяцев, издевалась надо мной и сегодня ночью. Приподнявшись на кровати, я почувствовала слабость во всем теле, слабость, которую ощущала каждое утро, слабость, которая забирала у меня все силы. Но, как и всегда, нужно было вставать. Вставать и что-то делать. Я ненавидела начало дня, но я боялась ночи. Ночью всегда было темно.. Ночью я всегда оставалась наедине со своей бессонницей, я ненавидела ее, но она всегда возвращалась ко мне, что бы я ни делала. Ее не останавливали ни лекарства, которые я пила безумными дозами, ее не останавливал алкоголь, который я перестала пить из-за страха спиться. Я отчаянно боролась с ней, но, как только наступал вечер, у меня появлялась уверенность, что я не засну. И с каждым часом эта уверенность возрастала, она доходила до таких масштабов, что я переставала ей сопротивляться. Я бродила по дому из угла в угол и ненавидела себя. Как привидение, бледное, измотанное, незримое… Я легла на подушку и накрылась с головой одеялом.

***

– Я хочу умереть, – почему-то сказала я вслух.

– Зачем?

– Ты знаешь, я подумала, что я – нелепое создание, которое постоянно ощущает свою бессмысленность. Я вообще не могу понять, кто допустил, чтобы такие, как я, находились в этой жизни.

– Странно, я всегда думал, что ты достаточно счастлива.

– Я тоже так часто думаю, но мне плохо, а это «плохо» мешает жить. Когда-то давно я боялась умирать, а сейчас… – я не закончила мысль.

Посмотрев в окно, мне перехотел ось говорить. Мне было страшно. Я смотрела на солнце, которое поднималось из-за горизонта. Окрашенные им в красный цвет облака расползались по всему небу. От этого неестественно красного цвета становилось жутко. Ужасно хотелось перестать смотреть, но это невозможно было сделать: солнце притягивало к себе взгляд своей магической силой, и я смотрела, не обращая внимания на боль и слезы, катившиеся из глаз. А солнце ползло все выше и выше. Огромное до бесстыдства, оно давило своей мощью. Я чувствовала эту силу всем телом, и мне становилось дурно. Я не знала, почему мне было страшно, но это гадкое чувство, расположившись где-то в моей груди, начинало расползаться по всему телу. Медленно проходя по каждой клеточке, задевая каждый нерв, оно сжирало меня изнутри, но делало это так искусно, что я не могла противиться, я не могла бороться…

Солнце висело высоко в небе, все так же нагло и уверенно. Я не успела осознать, когда оно поднялось, и я отвернулась. Глаза болели от его света и никак не могли привыкнуть к сумеркам моей комнаты. Почему же мы так ненавидели друг друга? Что же мешало нам быть вместе?

– Так ты серьезно хочешь умереть? – его голос прервал мысли.

– Нет.

Что я могла ответить на его вопрос. Я не хотела умирать, но я хотела трансформироваться в нечто бесформенное, абстрактное. Я хотела, чтобы меня просто не стало, я хотела исчезнуть. Я не понимала, зачем мне все это. Хотя миллионы таких же существ, как я, жили на этой планете, смотрели на ее солнце, пили ее кровь, сжирали ее плоть и были довольны своим бытием. Почему тогда я должна была от них отличаться? Почему меня тошнило каждый раз, когда я видела этот бесформенный, расплавленный кусок дерьма, называемый солнцем? Почему меня выворачивало наружу от этой суеты и спешки? Хотя каждый день я, как и все, начинала суетиться и спешить, только никогда не понимала своих действий, но выполняла их добросовестно, практически не обращая внимания на тошноту. Да, я делала все так же, как делали они, но каждый вечер я приходила в бешенство от своих действий. Я ненавидела себя, ругала себя, даже готова была истязать себя, но это не имело смысла. Утром все начиналось заново. Я наносила на лицо толстый слой маски, цепляла улыбку и шла. Шла к ним, вливаясь в их толпу. Практически не отличаясь от них, я жила по их принципам. И от этого становилось еще хуже, я еще острее осознавала свою никчемность и беспринципность.

А вечером все нутро болело от страха, что так будет всегда. Я буду жить вечность, не в силах что-то изменить. Я буду ненавидеть их, я буду ненавидеть себя, но никогда не буду ничего менять.

– Может, я смогу тебе помочь? – его голос доносился из глубины комнаты. Я практически не видела его лица, только темный силуэт. Еще я видела его нелепую позу.

– А чем ты можешь мне помочь?

– Я не знаю, но мне очень хочется это сделать.

Я посмотрела в ту сторону, откуда доносился его голос, но рассмотреть его было невозможно. Мне показалось, что есть только его голос, но нет его самого.

– Ты же не Бог.

– Не знаю. Почему бы и нет?

– Слишком поздно, ты вряд ли сможешь что-либо сделать. Очень поздно.

– Ты хочешь сказать, что это конец?

Я услышала, как он вдохнул воздух. Его голос замолчал. Еще некоторое время я прислушивалась, пытаясь уловить хоть какой-то звук, но было тихо. Тишина заполнила собой комнату, она была вязкая и холодная. Было мерзко чувствовать, как она обволакивает тело, проникая в уши и наполняя собой мозги. Я не знала, люблю я тишину или нет, но сейчас мне было не по себе. Я открыла рот и набрала воздух, чтобы ответить, но тишина безумным потоком влилась в меня, не давая сказать ни слова. Я чувствовала ее приторный вкус и задыхалась. Сопротивляться ей было слишком сложно, я только открывала рот, чтобы вдохнуть, но она с новой и новой силой лилась в меня, и я поняла, что меня нет – есть только она. Она, которая поглотила меня всю, которая растворила меня в себе…

***

Я открыла глаза. Мне опять снился он, пятую ночь подряд я видела его во снах. В комнате было достаточно темно и тихо. Но это тихо несколько отличалось от того тихо, что было минуту назад. В этой тишине я слышала звук ветра, доносившийся с улицы, я слышала стрекотание сумасшедших сверчков, не замечающих восход солнца, я очень хорошо слышала, как оно, это солнце, поднималось. Опять новый день, опять суета. Я откинулась на подушку, до боли в печенке мне не хотелось вставать и делать то, что я делала изо дня в день.

Как и во сне, солнце медленно выползало из-за горизонта, и хоть горизонт был плохо виден из моего окна, но я всем нутром чувствовала каждое его движение вверх.

Пролежав так минут пять, я встала и пошла в ванную. Каждое утро я вставала, шла в ванную, затем пила кофе и курила сигарету. Я курила даже тогда, когда мне совсем не хотелось этого делать, когда мне было плохо, я все равно варила кофе и курила. Так было всегда, это было правило, это был закон, и я не могла его менять. А потом одевалась, красилась.

Я стояла и смотрела на себя в зеркало. Что я хотела увидеть, мне было трудно понять, но я смотрела и смотрела на себя или точнее в себя. Отсутствующий взгляд мало что мог сказать, но я не могла оторваться. Я запуталась, и это мешало мне жить. Всегда все считали меня сильным, волевым человеком, умеющим строить свою жизнь, и я, как могла, пыталась поддерживать это мнение окружающих, вылезая из кожи вон. Но сейчас, стоя перед зеркалом, я понимала, что я не могу так больше. Я устала, я не хочу. И вот так, запутанная сама в себе, голая и беззащитная, я все еще смотрела и смотрела в этот кусок стекла, покрытый серебром, и не могла объяснить себе, что делать. Я стояла как в тумане, мысли стали какими-то неуловимыми, они неслись с бешеной скоростью, и я не могла понять, о чем думаю, что происходит там, в моей голове. И только одна мысль становилась все яснее. Она медленно вползала в мою голову, в мои мозги, в мое сознание. Сразу я не очень четко могла ее понять, но с каждой секундой все отчетливей и отчетливей я слышала простое предложение: «Я хочу умереть». В ванную комнату не доносился звук ветра, звук сверчков, было только слышно: «Я хочу умереть».

Но как? Я не знала, как умирают, я не знала, зачем умирают. А что будет потом, когда меня не будет? Было грустно и страшно, но, несмотря на это, я опять и опять проговаривала про себя эту фразу. Как будто боролась. Боролась сама с собой. Я чувствовала, что мне плохо, но я понимала, что бывает и хуже. Я говорила себе, что я не имею права этого делать, кто я такая, чтобы лишать себя жизни, но в тоже время я ненавидела того, кто дал мне эту жизнь.

Я села на край ванны, мне уже не видно было себя в зеркало. Я сидела и смотрела в пол, не моргая, не сводя взгляд с одной точки. Я сопротивлялась, но воспоминания стали подползать ко мне со всех сторон, как голодные крысы, чуявшие запах крови, они впивались в мое тело, они обволакивали меня, они не оставляли мне возможности им противиться.

– Я не хочу вспоминать, – простонала я, но так тихо, что сама не расслышала, что сказала.

***

– Я не хочу тебя любить, – тихо сказала я ему.

Это было так давно, я практически не знала его.

– Почему?

– Мы разные, мы абсолютно не подходим друг другу. Я не могу воспринимать тебя как любовника, я не могу воспринимать тебя как мужчину, – говорила с улыбкой. Это был легкий разговор, он не обижался, а я не пыталась его обидеть. Мы были посторонними людьми, по воле рока зачем-то сведенными вместе. Я совсем не хотела играть с ним в любовь, но еще тогда, так давно, я чувствовала, как внутри что-то мешало мне верить в свои слова, я чувствовала, как что-то тянуло меня к нему. Я смотрела на него и видела уставшего от жизни человека, достаточно несуразного, немного смешного, замкнутого и нерешительного.

– Хорошо, не люби меня, мне это совсем не нужно…

***

Я открыла глаза. Я не хотела плакать, я не хотела себя жалеть. У меня не было больше никаких эмоций, в душе я умерла давно. Устала плакать, устала бороться то ли сама с собой, то ли с ним, а может быть, с жизнью. Я завидовала тем, у кого все было легко, мне тоже хотелось, чтобы у меня было все легко и просто. Хотя иногда думала, что, может, я просто не знаю, как у других, может, у них все еще сложнее.

Я сидела на краю ванной. В комнате часы пробили восемь. Через пятнадцать минут приедет машина, чтоб отвезти меня на работу..

«Не хочу».

***

– Ты знаешь… – Он обнял меня так, как будто обнимал последний раз, как будто он всю жизнь ждал, чтобы обнять именно меня. – Я не смогу без тебя больше.

Мы стояли недалеко от моего дома. Было темно, наверное, перевалило за полночь, но мы стояли и не могли оторваться друг от друга. Никто не хотел уходить. Мы просто были рядом, мы молчали. Было хорошо. С ним всегда было спокойно. Чувство защищенности и спокойствия всегда появлялись рядом с ним, а в жизни так не хватало этого.

Я смотрела на него. Уже тогда я начинала понимать, что я – я, которая еще недавно рассказывала себе, что никогда не влюблюсь в этого человека, я, которая видела в нем несуразное, нелепое существо с уставшими глазами, не излучающими ни радости, ни счастья, я молчала сейчас и понимала, что не смогу жить больше без его нелепости и несуразности.

– Знаешь, что мне хочется? – не отпуская меня, спросил он.

– Нет.

– Мне хочется положить тебя в карман и носить тебя там всегда.

– Зачем? – рассмеялась я.

– Как зачем, я хочу, чтоб ты всегда была рядом, – он еще крепче прижал меня и уткнулся лицом в мои волосы.

***

Я открыла глаза и пошла в комнату. Я стояла и смотрела, как медленно закипает кофе, как маленькие пузырьки поднимаются со дна и лопаются, соприкасаясь с воздухом. Темно-коричневая пена поползла вверх, перекинулась через край и начала стекать вниз на плитку, издавая жуткое шипение. Я очнулась.

– Черт! – выругалась и отставила кофе в сторону.

Я перестала звонить ему, просто перестала. Я всегда звонила ему, я не могла дожидаться его звонков, мне хотелось слышать его голос, мне хотелось знать заранее, что он будет со мной, но я устала. Устала от чувства навязчивости, что это все стало нужно только мне, и я перестала. Последний раз, когда я позвонила ему, мы поссорились, я не помню из-за чего. Я перестала звонить ему пять дней назад.

Каждый день был новым испытанием. Я боролась с зависимостью. Люди бросают пить и борются с алкогольной зависимостью, люди перестают принимать наркотики и борются с наркотической зависимостью, а я перестала звонить.

Утром было легче. Утром была надежда, что он позвонит, утром была суета, отвлекающая от ожидания, но с каждым продвижением стрелок вперед становилось все тяжелее и тяжелее. Я бродила по дому, как наркоман, пытающийся перебороть ломку, глядя на телефон, пытаясь придумать, что сказать ему, понимая, что слишком поздно. Я не хотела слышать его, я не знала, что сказать ему. От его звонка не станет легче, просто опять начнется борьба. Борьба за место под солнцем, которое я уже пять дней ненавидела. Мы переступили через черту, за которой не было ничего. Но мне было тяжело. Я привыкла к нему, он влюбил меня в себя, он долго шел к этому, он практически заставил меня сделать это. Я не могла искоренить зависимость от него. Но самое большее, что меня угнетало, – это борьба самой с собой, ведь он даже не понимал, что я перестала быть его, я не звоню, потому что меня больше нет.

Он всегда был немного чокнутым, он был не таким, как все. За все существование человечества выработался определенный стереотип отношений, которому в общем следовали все люди. На устоявшиеся вопросы были устоявшиеся ответы, люди опирались на какие-то ритуальные моменты в отношениях, какие-то жесты, какое-то поведение. Я не знаю, плохо это или хорошо, но я была продуктом этого онтогенеза и привыкла, как и все, следовать этим правилам, а с ним было все не так, он был как пришелец с другой планеты. Не отрицая этого, он всегда объяснял свое поведение неумением общаться с людьми или недостаточностью опыта, но меня не устраивали эти объяснения, я не могла подстроиться к нему, мне было сложно воспринимать его таким, каким он был, и я боролась, боролась не понятно с кем. В те моменты, когда мы сорились, в те моменты, когда я была уверена в его реакции, он вел себя радикально наоборот, и мне ничего не оставалось делать, как мириться с этим.

Я говорила ему: «Мне болит голова». Мне болит – это диалектное, так надо?да

– Выпей таблетку, – не отрываясь от своих дел, говорил он. И это было сказано так искренне, это было пропитано такой заботой, что мне ничего не оставалось делать, как пить таблетку. Но я была взрослым человеком и прекрасно понимала, что когда что-либо болит, нужно пить таблетку. Мне нужна была другая реакция. Я не знаю: то ли жалость, то ли сочувствие или соучастие, но не «выпей таблетку».

Он часто говорил, что я схожу с ума, что требую сама не знаю что. Но полгода наших отношений были поистине волшебны. Я просто не верила, что есть такие люди, как он, я даже думала, что он единственный экземпляр, выживший в этой суматохе. Эти полгода прошли, и все стало меняться. То ли мы стали привыкать друг к другу и наши отношения приобретали новый оттенок, который мне не подходил, то ли он понял, что я действительно сильно его люблю. Я не знаю, что случилось, но все стало не так, все менялось, и не в лучшую сторону.

И пять дней назад мне надоело, я устала, у меня не осталось сил. Я не видела продолжения. Ведь плохо было мне, а не ему. У него жизнь текла, как обычно, по устоявшимся принципам, схемам, теориям. Он не страдал, как я, он не ходил из угла в угол, он не анализировал, всеми силами пытаясь отмахнуться от этого анализа, он не зарывался с головой в подушку, чтоб только не думать об этом.

Он всегда спокойно говорил:

– Все отношения рано или поздно кончаются, нужно воспринимать это как должное.

– Но это не так! – отрицала я. – Есть отношения, которые длятся вечность. Ты хочешь сказать, что, если я перестану тебе звонить, ты смиришься с этим и примешь как должное?

– Но я же не смогу заставить тебя любить меня. Меня?

– А как же твоя любовь? Эти же чувства не поддаются простому объяснению, они не контролируются. Если я обижусь, если я перестану общаться с тобой для того, чтоб как-то изменить то, что меня не устраивает. Или просто я буду ждать, когда ты первый позвонишь после какой-нибудь ссоры. Ты же не правильно рассуждаешь.

Но он не понимал меня, а я перестала понимать его.

И сейчас, помешивая кофе, я осознавала, что он не знает, что я больше не буду с ним, что он больше не будет моим.

«Может, он не любил меня?» – часто спрашивала себя я, но я знала, что любил, просто любовь у него была такой уж очень простой, обыденной, банальной или, наоборот, его любовь была настолько глубока и сильна, что я не смогла ее понять.

Я открыла глаза. Перекинувшись через окно, я посмотрела на аллею, проходившую рядом с моим домом. Чуть дальше от крыльца стояла машина. Я должна была выйти минут двадцать назад, но я не выходила, и даже если б я не вышла в течение всего дня, машина так бы и стояла, чуть вдали. Она, наверное, простояла всю ночь, а потом следующий день. И так она стояла, играя на солнце своей лакированной краской черного цвета, пока совсем бы не поржавела и не рассыпалась. В ней сидел человек, который выполнял свои обязанности, написанные в его инструкции. Он возил, он был водителем, его дело заключалось в перевозе человека (в данный момент меня) в нужное место. Но инструкция не включала в себя такие эмоции, как переживание и беспокойство по поводу задержки этого человека на целых двадцать минут, с учетом того, что этот человек никогда не опаздывал. И даже если бы он поднялся ко мне, чтоб узнать, где я, и увидел мое бездыханное тело в луже крови, он просто отвез меня, а точнее мое тело в морг, той есть в пункт назначения, чем бы и выполнил свою инструкцию вполне добросовестно.

Мне стало грустно.

– Эй! – крикнула я, но ответа не последовало. – Эй! – крикнула я громче, чем привлекла к себе внимание сидевшей во дворе соседки, старой девы лет ста пятидесяти, которая сутками сидела на маленькой лавочке и пыталась не пропускать ни одного события проходившего вокруг.

Наконец дверца машины медленно открылась, и оттуда также медленно вышел шофер. Он поднял голову к моему окну. Его лицо не выражало никаких эмоций, глаза были прикрыты козырьком кепки, которую он, наверное, не снимал даже ночью, а поллица снизу прикрывал поднятый ворот.

– Интересно, ему бывает хреново? – почему-то подумала я. Этот человек работал у меня года три, но, несмотря на этот срок, я не смогла ответить на возникший у меня вопрос.

– Еще минут тридцать, – крикнула я. Он молча открыл дверцу машины и сел обратно. В какой-то момент чувство зависти к этому человеку прошло сквозь меня, и, как мне показалось, совсем немного его осталось где-то внутри.

Я долго стояла возле гардероба. Тертые джинсы, свободная майка и кеды – это был лучший вариант в данный момент. Но разве я могла надеть джинсы, тертые джинсы, от которых его просто коробило, разве я могла надеть кеды, которые он не выносил? Я – полностью потерявший себя человек, зависимое существо, разве могла я позволить себе сделать то, что вызывало у него негодование, которое он, в общем, не высказывал? Я медленно достала его любимые черные в полоску брюки, надела высокий каблук и, хоть я пыталась убедить себя, что не могу ходить на работу в спортивном виде, я прекрасно понимала, что делала так, как хотелось ему. Даже тогда, когда его не было рядом, даже тогда, когда его не было вообще, даже тогда, когда он этого не замечал. Я ненавидела себя за это, я ненавидела его, но продолжала так делать всегда…

***

Иногда мне трудно было дышать от сильных порывов ветра, который как сумасшедший врывался в окно машины, вздымая мои волосы, ломая прическу, размазывая по лицу помаду. Мне приходилось широко открывать рот, чтобы вдохнуть хоть немного воздуха и не задохнуться от его нехватки.

Я смотрела через развивающиеся волосы на мелькающие деревья. Они убегали с такой скоростью, что мне трудно было различать их. От этого мелькания я медленно начала впадать в транс. Перед глазами опять стали всплывать картины из прошлого.

***

Он несколько раз приходил к нам в офис для решения вопросов о совместной работе. Он тоже, как и я, занимался рекламой, и его фирма была достаточно конкурентоспособной. Я видела, как он не раз говорил с финансовым директором, потом он неоднократно заходил к художникам и проводил там длительное время. Ко мне он не доходил, как-то не было надобности, я только подписывала или не подписывала бумаги о нашем сотрудничестве. Хотя мы несколько раз сталкивались с ним в коридоре, но больше чем «Добрый день» ничего не было.

Он вызывал странную реакцию у барышень, они смотрели на него с уважением, некоторые с восхищением, но я ни разу не замечала в их глазах желания.

Однажды мы сидели у меня в кабинете, пили кофе и обсуждали текущий проект, и вот кто-то сказал:

– А вы видели, какие у него руки?

– Какие? – заинтересовалась я.

– Мужественные, что ли, красивые.

– Да? А мне показалось, что они обычные…

Однажды, идя домой, я увидела, как он шел мне на встречу. Подойдя ближе, я собралась кивнуть головой в знак приветствия, но он прошел мимо, не обратив внимания на меня. Было темно, может, он просто не заметил меня, может, не захотел заметить, мне было все равно.

В следующий раз, утром, я стояла на площади в ожидании кого-то. Он, как обычно, появился ниоткуда. Он шел своей размашистой походкой, глядя куда-то вперед, но этот взгляд был устремлен не на дорогу, а куда-то намного дальше. Он смотрел сквозь дома, людей, сквозь вселенную. Я смотрела на него, долго, не отрывая взгляд, в нем было что-то необычное. И тут я заметила, что он смотрит на меня. Я скривила приветливую гримасу и собралась поздороваться, но он так странно посмотрел. Не останавливаясь, он прошел мимо меня, не отрывая взгляд.

***

Я открыла глаза. Ветер не дул, окно было закрыто, наверное, водитель решил, что так будет лучше и, не интересуясь, нужно мне это или нет, закрыл его. До офиса было еще с полпути езды.

Я откинулась назад на сиденье, достала сигарету, хотя это не нравилось моему шоферу, и закурила. Дым медленно пополз по салону, закрашивая все в серо-сизый цвет. Я смотрела, как он метался из стороны в сторону, извиваясь как змея, затем вдруг резко дергался, потом зависал на одном месте и висел так виде кольца, медленно теряя форму.

«Красивое зрелище»…

***

Дверь немного приоткрылась, и я услышала:

– Я могу войти?

– Да, – не поворачиваясь, ответила я.

Послышались шаги и щелчок закрывшегося замка.

– Я хотел обговорить новый проект, если у тебя есть вре…

Он не договорил, я повернулась к нему лицом, и он замолчал. Он стоял, смотрел на меня и молчал.

– Эй, с Вами все в порядке? – я попыталась вернуть его к разговору.

Он был странным, он был не таким, как все…

… – Ты будешь пить сок?

– Да.

Он позвал официанта и заказал мне апельсиновый сок. Я медленно потягивала его через трубочку, рассматривая в окно проходивших мимо людей.

– Представь, в какое глупое положение я мог из-за тебя попасть.

– Почему? – я улыбнулась.

– Когда я увидел тебя, сидящую в кресле, честно сказать, немного обалдел. Тогда на площади я увидел тебя, ты стояла там сама, ты была такая красивая, мне безумно захотелось подойти к тебе, познакомиться. Но было неудобно, и я просто смотрел на тебя. Я словил себя на мысли, что давно или точнее никогда не видел подобного тебе создания. Ты так выделялась из толпы. Я помню, ты была одета в юбку в стиле «Кармен», яркие губы, и глаза… У тебя очень красивые глаза.

– Подожди, – я перебила его. – Но ты же не мог не помнить меня. Ты приходил ко мне в офис, и мы общались, пусть не лично, но все же. Мы даже несколько раз встречались с тобой в коридоре.

– Я абсолютно не помнил тебя! Там, на площади, я увидел тебя в первый раз. И потом – сидевшую в кресле, в твоем кабинете, – он улыбнулся. – Представь, если б я подошел к тебе на улице и стал тебя клеить, каким бы я был придурком в твоих глазах.

Я улыбалась, он действительно был странным и смешным.

***

Я открыла глаза. Нет, он был не смешным, он был чокнутым эгоистом, направленным внутрь себя, видящий только свои проблемы и заботы.

В окне виднелось здание, возвышавшееся в центре площади, давящее своей мощью. Машина остановилась возле входа, водитель заглушил мотор. Я не двигалась. Сидя на заднем сидении, я ощущала единственное желание – оставаться здесь вечно. Человек, сидевший впереди меня, не шевелился. Можно было просидеть так час или два или даже всю жизнь, он тоже сидел бы так час, два, молча, не шелохнувшись. Все были чокнутыми: водитель, я, весь мир…

Закрыв за собой дверь, я опустилась в кресло. Прибитая жизнью, я пыталась заставить себя делать хоть что-нибудь, но на это что-нибудь нужна была энергия, а ее как раз не было. В сумке зазвенел телефон, казалось, он не замолчит уже никогда. Я закрыла уши руками, чтоб не слышать его звон. Мне не хотелось никого слушать, мне не хотелось ни с кем разговаривать, мне нужна была тишина, съедающая, сводящая с ума тишина.

Звон прекратился. Я медленно достала телефон… Да, звонил он, ну и что? Слишком поздно, слишком бессмысленно. У меня не было сил начинать все с начала.

Я нажала кнопку, телефон спросил: «Удалить?» Да, конечно, все удалить, ничего не оставлять. Я удаляла его по кусочкам, я вырывала его из своей жизни по маленьким крупицам. Боже, как это было тяжело делать! Как будто каждый раз я отрывала кусок себя, мое тело ныло от боли, но мне ничего не оставалось делать. Я могла только истязать себя, только так я могла вычеркнуть его, силой мук я могла забыть о нем. Но мне было страшно, я понимала, что когда от него не останется ничего, что будет со мной, останусь ли я? Не исчезну ли?

Открылась дверь, и в комнату вошла барышня, работающая здесь лет пять. Она планировала мой день, составляла графики встреч, решала какие-то мелкие вопросы. Мрачное бледное лицо непокрыто макияжем, взгляд, который не давал шанса сблизиться с ней, и всегда строгий костюм с юбкой чуть ниже колена. Что чувствовала она? Чем жила и дышала? Казалось, у нее было всегда все по начерченной ею же самой схеме, от которой она не отходила ни на шаг. Я часто замечала, что, несмотря на то, что я платила ей деньги, я испытывала перед ней страх.

– Вы пропустили сегодня две важные встречи, – это прозвучало так, как будто властная мама воспитывает своего ребенка.

– Ну и что? – я смотрела на нее в упор. Такого ответа она явно не ожидала, в глазах мелькнула еле уловимая растерянность.

– Как что? Это может повлиять отрицательно на наш проект, над которым работают двести семьдесят человек. В который вложено уже триста шесть тысяч.

Я завидовала людям без эмоций, как мой водитель, и таким, как она, у которой было разложено все по полочкам так четко, что меня от этого тошнило. Наверное, у нее в гардеробе даже трусы были сложены и пронумерованы по дням недели.

– Тогда мне придется снять с тебя зарплату, – спокойно сказала я. – Чтоб в следующий раз я не пропускала важных встреч.

– Тогда мне придется уволиться, – тоже спокойно ответила она, уверенная в том, что я сразу же замну этот вопрос.

Мои отношения с людьми всегда были, не могу сказать, что спокойными, но достаточно гладкими. И я знала, что большая их часть относится ко мне уважительно. И вот теперь она стояла и смотрела на меня, пытаясь понять, что происходило. Она осознавала, что после того, что она сказала, ее самолюбие и гордость не дадут ей поступить по-другому. Ей действительно придется написать заявление на расчет. Я прекрасно понимала, что она ждала от меня совсем другой реакции. Я смотрела на нее и видела, как она пойдет сейчас в свой кабинет, сядет за стол и начнет писать то, о чем еще двадцать минут назад даже не могла подумать. Потом она принесет этот листок бумаги ко мне и будет ждать всем своим существом, что я порву его и скажу ей идти работать. А если я его не порву, что будет потом? Ее судьба на данном этапе зависела от меня. Если я подпишу этот листок, ей будет плохо, ее намеченная схема рухнет, я точно знала, что она будет переживать, может, даже страдать. А если она будет не такой сильной, как кажется, она может покончить собой, ведь я видела каждый день, как вкладывала она себя в эту работу, я никогда не понимала зачем, но она действительно жила этим.

– Мне все равно, – прошептала я…

***

Я открыла глаза. Передо мной простиралось белое полотно потолка. Боль пронизывала все тело, особенно в области желудка. Тошнота подходила к горлу, но у меня не было сил даже вырвать. Большое количество снотворного, наконец, начинало действовать. Я лежала и смотрела в потолок, медленно прокручивая некоторые события своей жизни, которые, как мне казалось, имели для меня значение. Но в какой-то момент я усомнилась в значимости этих событий, я усомнилась вообще в значимости моей жизни, даже несмотря на его отсутствие. Я поняла, что он был только причиной, а следствием была я сама – я и моя жизнь. Я устала. И вот, глядя на белый потолок, я начинала отдыхать, отдыхать от всего: от него, себя, всех окружающих…

Телефон звонил до тех пор, пока не сработал автоответчик. Сквозь шум в ушах, где-то вдалеке, я услышала его голос. Недавно такой родной и нужный, голос, в котором я нуждалась пять дней, нет, всю жизнь, голос, без которого я не могла жить, теперь был не моим…

«Я звоню тебе целый день. Где ты пропала? Что случилось, я ничего не могу понять. Я очень переживаю. Может, я тебя чем-то обидел или ты не хочешь меня видеть? Хорошо, я согласен с любым твоим решением, только скажи мне, поговори со мной. Я не нахожу себе места. Я как больной сижу возле телефона и жду, когда ты перезвонишь. Я не могу есть и спать. Я соскучился. Прошу тебя, перезвони, мне трудно находиться в неведении…»

Шум в ушах заглушил его голос, я не могла его больше слышать. Горячие две слезы вытекли из уголков глаз, скатились по вискам на волосы, и я не знаю, упали они на пол или задержались в волосах.

«Поздно, я устала. От всего устала». Эта последняя мысль пронеслась в моей голове. Сил для рассуждений больше не было…

Я закрыла глаза…

Вы знаете, что такое одиночество?

– Вы знаете, что такое одиночество? – тихо спросила я его.

– Ну, наверное, – промяукал он в ответ, не глядя на меня.

– Нет, вы устойчиво не знаете, что такое одиночество. Вы даже не можете представить, как это страшно, когда вы вроде в окружении людей, но в тоже время вы сами. Вам некому позвонить, чтобы сказать, как вам плохо, вам не к кому поехать, чтобы выпить вместе вина. Вам даже не с кем посмеяться. Вы не знаете, что такое одиночество. Я просто уверена в этом.

Он, так же не глядя на меня, встал, прошел взад-вперед и опять сел только чуть поодаль, как будто боясь заразиться странной болезнью под названием «одиночество».

В зале воцарилась тишина. Я смотрела, молча перед собой перебирая мысли в голове, а он, виляя хвостом, все так же поглядывал в сторону.

– Нет, – наконец произнес он. – Я устойчиво не согласен с вами. Вы не одиноки. Ну, во-первых, у вас есть я. А во-вторых, вы всегда можете кому-то позвонить и даже более того – поехать выпить чашку кофе, поболтать и съездить на концерт, например. В противном случае тогда все люди являются одинокими.

Я перевела взгляд на его виляющий хвост. Он подергивался из стороны в сторону, практически не двигаясь.

– Ну, человечество одиноко, несмотря на многочисленность. Мы сами рождаемся и сами умираем. Вот вы считаете меня не одинокой? А почему же тогда я так устойчиво это ощущаю? И почему же я постоянно чувствую уныние и пустоту. А еще самое страшное то, что на глаза постоянно наворачиваются слезы. Причем все время. Вот я иду по улице, и вроде солнце, люди, я улыбаюсь. И все замечательно. А потом раз – и слезы тут как тут, и я ничего не могу с ними сделать. А ведь люди и солнце – они-то настоящие, а вот моя улыбка она искусственная. Знаете, как тяжело носить на себе искусственную улыбку? Это как сапоги из дешевого кожзама. Это так неудобно и так раздражает!.. Но улыбка не так раздражает, как сапоги, она скорее тяготит. С ней просто тяжело. Ты постоянно о ней думаешь. Ведь естественная улыбка – она легкая, не ощутимая, а эта тяжелая. Да, очень тяжелая.

Он все-таки перевел с хвоста глаза на меня, и я поняла, что мои слова были ему непонятны. Он долго смотрел куда-то поверх моей головы, потом скользнул по лицу и опять сосредоточился на хвосте. В этот момент я еще более остро поняла, что одиночество было моим приговором.

Когда я была совсем маленькой и была в животе у своей мамы, там вверху на небесах распределяли людям роли. Кто-то должен был быть политиком, кого-то наделяли творческим складом ума, кто-то должен был быть очень веселым оптимистом, и не важно, какую должность он при этой веселости занимал по жизни. И вот когда все роли были распределены, остался маленький конверт или сверток, а может, просто пункт в перечне качеств, и это было одиночество. Это слово не сочеталось ни с характером, ни с должностью. Так же оно не наделяло людей никакими характеристиками, но его нужно было куда-то деть, так как оставлять его было нельзя. И вот этот конверт или сверток или еще что-то долго лежал, не зная применения. И он мозолил глаза всем тем ангелам, которые должны были его кому-то присвоить и которые не могли в силу своей доброты это сделать. Ведь они хорошо понимали, на что обрекают обладателя этого бонуса. Но деваться было некуда.

***

Внизу живота появилась режущая боль.

– Ой, – тихо сказала мама. – Что это?

– Это вестники, не переживай. Тебе еще два месяца гулять, так что иди спать.

Но «ой» повторилось еще раз и еще. И, судя по всему, это были не вестники. Маму скрутило так, что акушерка еле запихнула ее на каталку и доволокла в операционную. В больнице была ночь, врачи дремали по своим коморкам в надежде на то, что роды ни у кого сегодня не начнутся. Но моей маме пришлось нарушить их планы и здорово их разочаровать.

– Ой-ой-ой! Как же больно, помогите, – сказала мама и стала проваливаться в сон от сильнодействующего наркоза. Быстрые потоки лекарства, стремительно льющегося по венам, уносили ее в галактические просторы, из которых ей, как оказалось позже, не суждено было вернуться.

Маленький комок, завернутый в белое полотно, лежал в стеклянной колбе и не двигался. Это была я. Сил к жизни не было уже тогда, причем, глядя с высоты прожитых лет, как оказалось, тогда их было все равно больше, чем сейчас. Дышать у меня не получалось, какие-то трубки, вставленные мне в горло, мешали это сделать, а также приносили очень сильный дискомфорт. Глаза тоже не открывались, так как энергии в организме не хватало, чтобы поднять веки. И только ушки слышали какой-то шум, доносящийся из-за стекла. Даже закрытыми глазами я ощущала суету, происходящую в комнате.

– Она не жилец. Еще пару часов и можно будет отключать, – донеслись ко мне чьи-то слова.

«Зачем отключать, – подумала я. – А где же мама? И почему я не жилец? Я просто не могу открыть глаза, и мне не хватает сил набрать в легкие воздуха, но это потому что я устала. Ну где же моя мама?!»

Тут суета стала быстрее, что-то упало, издав резкий звонкий звук.

– Она не выходит из наркоза, ее пульс падает стремительно вниз.

Мне стало страшно. И почему то именно в этот момент – очень одиноко.

***

– Ну, может, не надо? – спросил один ангел другого.

– А куда мы его денем?

– Ну жалко, посмотри какая хорошенькая.

– Мне тоже жалко. Но ее мама уже на пути к нам, скоро и она присоединится к ней. Если мы отдадим ей «одиночество», мы убьем двух зайцев. И выполним свою миссию, и не испортим никому жизнь. Ты же слышал, что сказали врачи: «Она не жилец».

– Ха, врачи! Ты же знаешь, что не им решать. Но как знаешь, отдавай.

***

Действительно – было решать не врачам. Меня не отключили ни через два, ни через три и даже ни через десять часов. Со временем я все-таки смогла поднять веки и даже издать какие-то звуки, но самым верхом блаженства было, когда из моей глотки извлекли эту ненавистную трубку, через которую в меня поступал кислород, и я сделала свой первый вздох самостоятельно. Это все было замечательно, но чувство полного одиночества меня не покидало. Я очень скучала по маме, но ее не было. А были прозрачные холодные стенки барокамеры и периодически меняющиеся лица медработников, которые склонялись на до мной, делали какие-то процедуры и удалялись. Все это занимало не больше пятнадцати минут. И я опять оставалась один на один с голым чувством пустоты и столь ненавистного мне одиночества.

Время шло. Из стеклянной будки меня переложили в деревянную клетку, и картина повторилась. Пару раз в день надо мной склонялось чье-то лицо, еще несколько раз в день меня кормили, а все остальное время я была одна. Я лежала в своей клеточке, понимая бесполезность шумного поведения. Я видела, как раздражались те, кто был рядом с нами, когда такие же, как я, истошно разрывали себе глотку, заходясь мерзким криком. Я же лежала тихо, со стороны наблюдая за ними. Я видела, как к ним чаще подходили, их брали на руки, носили по большой комнате и что-то говорили на ушко. Они замолкали и, когда их укладывали обратно в кровать, они снова поднимали вой, чтобы не оставаться самим.

Я еще тогда понимала бессмысленность этого поведения. Иллюзия, обман. Выпрашиваемое криком внимание мне было не интересно, и тогда я предпочитала молча наблюдать со стороны за происходящим.

Шли годы. Маленькая клеточка заменилась на большую, затем у большей убрали перегородки и удлинили матрас. А я все лежала и наблюдала за происходящей вокруг меня жизнью. Смена декораций была очень скудная. Несколько лиц, которые я уже хорошо знала, сменяли одно другое с какой-то цикличностью. С той же цикличностью сменялось за окном солнце луной. А также никуда не делась неизменная пустота и ощущение полного одиночества.

Иногда казалось, что вселенная закрыла передо мной дверь. Она успела впустить всех, кроме меня. И я осталась одна на пороге вселенной, на своей кровати со своим одиночеством. И даже если б я набралась наглости и постучала, ничего бы не вышло, – дверь замуровали. Поэтому мне ничего не оставалось, как смириться и нести свой крест молча.

***

– Почему вы молчите?

– Задумалась, – мотнула я головой, сбрасывая воспоминания. – Вот смотрите – даже здесь и сейчас я тоже одинока.

Он оторвал взгляд от двигающегося хвоста и посмотрел на меня как будто с упреком.

– Но я же здесь с вами? И вы все равно одиноки?

– Формально нет. Если нас двое, то по факту я не могу быть одинока. Но вы скоро уйдете, и я останусь одна. Вы понимаете, одиночество – это состояние души. Знаете, иногда ты находишься среди людей, их много и все они рядом, но ты все равно ощущаешь себя одиноким. Еще появляется устойчивое осознание своей ненужности. Вы вряд ли поймете, о чем я, но это так. Мерзкое чувство.

И избавиться от него очень сложно. Когда ты понимаешь, что ты не нужен, комплексы нарастают с неимоверной силой. Бороться им и противиться не имеет никакого смысла. Ты как бурьян, который вырос потому, что природа задолго до его появления решила, что все должно тянуться к солнцу. И вот он честно и исправно выполнял задание природы. Он тянулся. Он рос туда, вверх, где было светло. Каждая его клеточка наполнялась неимоверной болью от быстрого роста. Но он терпел, потому что знал, что должен. Он преодолевал эту боль и эти страдания, и с каждым днем он становился все выше и выше. Сквозь эти мучения он начинал гордиться собой, так как он смог, так как он сделал это. Он достиг цели и наполнился ощущением счастья, он преодолел боль, он переборол себя, он добрался до солнца.

Но он был бурьян. Сорняк. И кто знал о его мучениях и борьбе самого с собой? Кто еще мог возгордиться им и похвалить? Никто. Он был никому ненужный бурьян, мешающий жить. Забирающий почву у благородных растений. И тогда, когда он думал, что преодолел боль и страдания, он ошибся. Та боль не шла ни в какие сравнения с ощущением своей ненужности. Он видел, как льют воду под красавицу розу, он видел, как любуются нежной ромашкой, как окучивают березу. А он был одинокий, никому не нужный бурьян. И его вырвали. Его вырвали и выбросили, как мусор. Без сожаления и раздумий. Одним движением. Резкая боль, во стократ превышающая ту прежнюю, пронзила его тело.

– За что?! – недоуменно только и смог сказать он.

Но ответ он не услышал. А ответ был прост: он просто никому не был нужен. Все было элементарно просто.

Вот и я не понимала: за что? Я устойчиво напоминала себе тот сорняк, который был ненужным одиноким растением. Я болталась по земле, как прозрачное привидение, пытаясь приткнуться хоть куда-то, но все мои попытки разбивались вдребезги. Нет, все были рады мне, все с удовольствием общались со мной, но они потом уходили, занимались своей жизнью, своими делами, своими семьями, детьми, а я была сама.

Когда ты видел равнодушие людей, когда ты понимал, что ради вежливости они готовы общаться с тобой, но это наигранное чувство, так как поистине им было безразлично – что ты, как ты? Им было все равно. Страшное словосочетание «Мне все равно». Нельзя говорить «мне все равно». Не надо стремиться афишировать свое равнодушие. Это не показатель вашей независимости. Равнодушие – это паралич души.

Утром я сама пила кофе. Долго заваривая его на медленном огне, то ставила его на плитку, то убирала с нее. Кофе соответственно метался по стенкам вверх и вниз, не понимая, что от него требуется. Когда процесс варения заканчивался, я наливала темный напиток в маленькую чашку, брала сигарету и шла на балкон. По пути я нажимала кнопку проигрывателя, из которого начинали литься звуки музыки, разбивая вдребезги прозрачную тишину моей квартиры. Тишина была вязкой и мерзкой. Она плотно поселилась в моих стенах. Ее приторный сироп наполнял все пространство. Я тихо передвигалась по дому, а мои мысли были бесшумны, поэтому она властвовала в полной мере. И только включая приемник, я могла хоть как-то ее урезонить.

Я пила маленькими глотками горький напиток, поглядывая на проплывающие мимо облака. Мысли хаотично меняли одна другую, создавая в голове подобие диалога. Я что-то спрашивала у себя, затем что-то себе же отвечала или утверждала. За многие годы одиноких бесед про себя у меня выработался определенный стиль поведения. Я не увлекалась до той степени, когда губы сами собой начинали шевелиться, а руки пытались жестикулировать. Нет, мое лицо было неподвижно, а руки совершали нужные действия. В силу этого я была спокойна, что, если я увлекусь беседой самой с собой, я не буду выглядеть со стороны как умалишенная. Привычка вести так сказать монолог-диалог бодрила меня в течение дня. Люди, просыпающиеся среди людей, начинали день со слов «Доброе утро» и заканчивали его словами «Спокойной ночи». На протяжении дня они задавали друг другу вопросы и получали ответы. Я же не имела такой возможности, так как с кровати я вставала сама и сама же туда ложилась. Желать себе «Доброе утро» мне надоело уже на первом году одинокой жизни, и я престала это делать.

Когда чувство покинутости доходило до исступления, я брала бутылку вина и выпивала ее всю. Легче как минимум не становилось, но, совершая какие-то принятые социумом действия, я, так сказать, себя успокаивала.

Путь на работу протекал в затемненной машине по узким улочкам города. Дороги были пусты, так как мастерская находилась на окраине города. Когда я искала место, где смогла бы работать, это было самым лучшим вариантом, – тихое безлюдное окруженное лесом, плавно переходящим в озеро. В летнее время я могла работать на свежем воздухе, зная, что мне никто не помешает. Так же тихое шуршание листьев, щебет птиц и шелест воды действовали умиротворяющее. Картины в этом месте получались почему-то самыми ценными и продаваемыми.

***

– Если вы не против, я бы перешел на ты? – он вильнул хвостом и повернулся ко мне.

– Да нет, я не против. Я-то совсем молода, да и с вами, то есть с тобой, мы уже практически близкие друзья.

– Я смотрю, ты опять погрузилась в воспоминания?

– Да, что-то они сами в голове кишат, мешают общению.

– А это у всех так, кто тут впервой. Потом привыкнешь, и прошлое останется позади.

– Ну да, я надеюсь. Почему-то сложно просматривать свою жизнь. Воспоминания даже приятные оставляют немного горечи, а плохие воспоминания просто разрушают тебя из нутрии.

– А почему хорошие не приносят удовольствия?

– Потому что осознание того, что было, но прошло, оставляет горькое послевкусие. А что, тут бывают и не впервой?

– Ну да, случается, – как-то неопределенно ответил он и ушел в часть комнаты, погруженную во мрак, где мне совсем не стало его видно.

Я опять осталась в привычном для себя состоянии. Сидя в удобном кресле, откинувшись назад, я закрыла глаза. В голове было тихо. Мысли, казалось, все испарились, и даже привычный диалог самой с собой совсем не клеился.

***

– Господи, почему так? – не выдержав напряжения, прошептала я, стоя на балконе и глядя на небо. – Мне кажется, что ты постоянно меня за что-то наказываешь. Почему и за что? Я терпеливо ждала, когда наказания закончатся и все наладится, но они идут нескончаемым потоком, и у меня иногда появляется ощущение, что я просто не выдержу.

Сразу я думала, что это испытание и что вскоре будет награждение. Потом я решила, что я в чем-то провинилась и нужно переждать, пока наказание закончится. Но, вопреки ожиданиям, становилось все хуже и хуже – ни вознаграждения, ни конца не было видно.

Темными длинными ночами я бродила как неприкаянная по дому, не переставая молить нашего создателя о том, чтоб он хоть немного сжалился надо мной. Жжение во всем теле не покидало меня ни днем, ни ночью. Пустота и одиночество заполнили меня с ног до головы. Внутри, кроме них, не было ничего. Я – полое аморфное создание. Я – сосуд для одиночества. Почему так было, я не знала. Но это было невыносимым состоянием, которое продолжалось изо дня в день. Я боялась засыпать ночью, зная, что утром все будет так же, как и вчера, так же, как и позавчера и поза-позавчера. Все мои попытки что-либо изменить были безуспешны. Заряда бодрости хватало максимум на несколько дней. Потом я понимала, что противиться высшим силам бессмысленно, и я опускала руки. Я сходила с ума от осознания, что так будет всегда. И я не знала, как бороться с этим, как противостоять всему этому. Каждое утро я открывала глаза в надежде, что что-то изменится, что что-то сдвинется с места и Бог услышит мои мольбы, но все было по-прежнему. Только жжение внутри меня становилось все сильней и сильней.

– Почему ты одна? – спрашивали меня знакомые люди, случайно проходящие через мою жизнь. – Ты молода, красива. Почему?

Я не знала, что ответить. Это сейчас бы я могла сказать, что в детстве два ангела решили повесить на меня ярлык с названием «одиночество» и я никак не могла от него избавиться. И как бы я ни старалась у меня это все равно не получилось. Ведь они не знали, что я выживу и стану бродить по земле прозрачным привидением. Они ведь так не хотели. А я их и не обвиняла.

Еще я не могла забыть его. Того, который вопреки навешенному на меня ярлыку был со мной. Он был долго, и тогда мне казалось, что наказание закончилось и все наладилось. Я проживала счастливые дни своей жизни, я ловила каждый момент. Долго – длилось три месяца, но для меня это была целая жизнь. Целая жизнь ярких незабываемых воспоминаний. Именно они сейчас и оставляли на губах безумно горький вкус. Да, он ушел. Ушел в ночь и не вернулся. Просто не пришел.

Я ждала его постоянно, каждую долю секунды, я надеялась, что скрипнет дверь и он появится на пороге. Но его не было. С каждым днем мои ожидания притуплялись. Нет, они не исчезали, просто становились не такими болезненными. Я уже не дергалась на каждый шорох, я не летела стремглав к двери, когда в нее стучали. Мое ожидание переросло в величину постоянную, неизменную. Я понимала, что он не мог противиться воле Бога и вопреки ему нарушать его законы. По всем писаным правилам я не могла быть не одна. Я не могла быть с кем-то. Он не выдержал и ушел туда, где одиночество отсутствовало, где его просто не было. Но, понимая все это, я не переставала верить в то, что он вернется. Вернется ко мне.

***

– Ты плачешь? – он вышел из темноты, медленно переставляя лапы.

– Нет, аллергия замучила, – сказала я избитую фразу, которой всегда пользовалась.

– А, – протянул он. – Аллергия.

– А почему ты тут? Со мной?

– Ну, – опять с протяжкой сказал он. – Зима была холодная.

– И что? Ты тут греешься? – не поняла я ответ.

– Можно сказать и так. Или уже согрелся.

– Ты очень красивый.

– Да, но это не помешало мне остаться одному на улице. Хозяйка решила, что я ей мешаю, и почему-то выставила меня за дверь. Знаешь, как холодно зимой?

– Знаю.

– Нет, холодно, когда у тебя нет места, где можно спрятаться. Когда ты привык всю жизнь лежать на теплой батарее, а потом ты оказываешься на холодном снегу. Очень разительный контраст, – с улыбкой сказал он.

– Ну да, контраст. А чем ты ей мешал?

– Не знаю. Я пытался с ней говорить, а она злилась и кричала – «Заткнись!» Но мне хотелось общения, и я не понимал, почему мой любимый человек не может со мной пообщаться. А потом она вышвырнула меня на улицу и закрыла дверь. Я ждал день, потом ночь, а потом стало совсем холодно, и я заснул.

– А проснулся здесь?

– Да.

– Значит, тебя кто-то подобрал? – не совсем понимая, сказала я.

– Да, подобрал, – опять с улыбкой ответил он и скрылся в темноте.

Я хотела задать еще вопрос, но, не увидев его, замолчала.

***

Я сидела над картиной уже пятнадцать минут в размышлениях, каким цветом закончить образ. Я поглядывала то на желтый, то на охряный цвет, но ни один из них мне устойчиво не нравился. А добавить третий цвет в картину было нельзя, так как она теряла смысл.

– Ты слышала, что недавно вечером в твоем районе сбили парня? – в мастерскую зашла девушка, которая приносила по утрам кофе с мягкими свежевыпеченными булочками.

– Нет, не слышала. Какой ужас. Его сбили насмерть?

– Да, он скончался сразу, на месте. Полиция не может установить личность. У него не было документов, не было телефона.

– Боже, как страшно! Кго-то же будет его ждать и не знать о таком несчастье, – я отложила кисть в сторону и подошла к окну.

Вот так же, как и я, кто-то будет дергаться на каждый шорох в ожидании его прихода, но он никогда уже не придет. И его близкие даже не будут знать, мертв он или жив. Если мертв, то где его могила. Озноб прошел по телу. Я ждала тем тягостным ожиданием и знала, как это трудно. Он ушел и не вернулся. Я просидела на диване, не шевелясь, до утра, прислушиваясь к шорохам в подъезде. Собираясь утром на работу, я специально тянула время в ожидании: вдруг он постучит в дверь? А если я уеду, и мы разминемся? Так же не спеша я шла к машине, оглядываясь по сторонам в надежде увидеть родное лицо, но мне не повезло. Вот так, как и я, кто-то ждал того несчастного парня, которого сбила на днях машина. Как ужасно ждать! Ждать в неведении, что будет дальше. Ждать и не знать: дождешься ты или нет. Это самое мерзкое чувство, когда все клеточки твоего тела напряжены до предела, нервы натянуты, как струны виолончели. От малейшего прикосновения к ним они лопаются и разлетаются в разные стороны.

Научиться ждать практически невозможно. Ты или умеешь это делать, или нет. Я не умела. Я могла заставить себя усилием воли переключиться на другие дела, но этого хватало минут на десять. Потом незаметно для себя я опять начинала ждать, дергаться, прислушиваться. Состояние иногда доходило до одурения – когда ты стоял и ждал в надежде, что вот-вот произойдет то, что ты ждешь. Но так можно было прождать и минуту, и десять, и всю жизнь. Но самое страшное было то, что с течением времени напряжение не затихало.

Еще было трудно просыпаться утром. Переборов бессонницу и ожидание, ты, утомленный, погружался в сон. И вот тут тебя ждал самый страшный подвох – сон. Сны были сплошным кошмаром, так как в них сбывались все твои желания и ожидания. Ты, увлекаемый сном, все больше и больше верил, что находишься в действительности. Упоение счастьем казалось нескончаемым. Все было так, как ты хотел. Но наступало утро, звенел будильник, и ты как очумевший пытался прийти в себя и понять, что происходит. Угнетение накрывало тебя еще с большей силой, замещаясь подавленностью и прежним ожиданием.

В тех снах, когда он возвращался, я попадала на высшую точку наслаждения. Это так, когда умирает близкий человек и вот ночью тебе снится сон, и ты видишь его живым и понимаешь, что смерть была обманом и все хорошо. Но утром разочарованию нет предела, и ты ломаешь от горя себе руки, и воешь от тоски и беспомощности, понимая, что ночью был обман, а сейчас реальность. Вот так и он приходил ко мне каждую ночь, нежно обнимал меня и целовал, шепча на ухо, что мы всегда будем вместе. И каждое утро я впадала в ступор, ненавидя эти сны, ненавидя себя, ненавидя вселенную.

Я цеплялась за сон всеми своими конечностями. Я зажмуривала изо всех сил глаза, чтоб еще немного побыть с ним в царстве Морфея. Но все было тщетно. Чувство неудержимой тоски и печали расползлось по кровати, поглощая меня. Сквозь серые пыльные шторы пробивался свет ненавистного для меня солнца. И я понемногу сходила сума от безысходности.

***

– Нет, все-таки у тебя не аллергия. Ты плачешь.

Подойдя совсем близко, он заглянул мне в глаза. Я попыталась незаметно смахнуть слезу, но поняла глупость своих действий, утвердительно кивнула в ответ.

– Знаешь, не люблю ныть, но мне стало казаться, что я самый несчастный человек на земле.

– Почему? У тебя есть руки, ноги, голова, которая неплохо работает. Что тебе еще нужно?

– Этого мало, – улыбнулась я, сглатывая очередную накатившуюся слезу. – Мне так не хватает его.

– Он тебя бросил?

– Не знаю. Он просто ушел и не вернулся. Но мне так без него плохо. И я знаю, что уже никогда его не увижу. Нет, я, конечно, пытаюсь продолжать жить. Я пытаюсь убедить себя в том, что это не мое и мне не нужно. Но мне так сложно. И я не понимаю, как он мог так со мной поступить. Если он разлюбил меня, почему он просто мне это не сказал, чтоб я не ждала его каждую минуту. Зачем он ушел в себя. Почему он не подумал о моих переживаниях и эмоциях?

Сглотнуть следующую слезу у меня не хватило сил, и она потекла вниз по щеке, а за ней еще и еще. Слезы тихо стекали по щекам, задерживаясь на моей футболке, создавая на ней мокрое пятно, которое становилось все больше и больше.

***

– Я очень за тобой соскучилась.—Я прижалась к его щеке, почувствовав ежик трехдневной щетины. Хотя это был, как всегда, сон, ощущения были очень явными. – Почему ты так долго ко мне шел?

– Я не мог раньше. Я тоже скучал. Мне было плохо без тебя. Но что я мог сделать, если вселенная была против.

– Значит, ты не эгоист? И почему вселенная против? – не поняла я его фразы.

– Не знаю. Ей виднее. Она почему-то всегда делает все не так, как хотим мы, и иногда невозможно этому противиться.

– Странно. Я думала все намного проще. Есть желание или нет желания. А ты пошел на такой философский лад, что мне стало страшно.

– Не бойся. – Он прижал меня к себе своими сильными руками. – Я рядом и тебе нечего бояться.

– Я знаю, но когда речь идет о вселенной, мне страшно. – Я сильней прижалась к его щеке, еще больше ощущая колкость щетины. – И что теперь, мы будем всегда вместе?

Он молчал и смотрел куда-то вдаль. Тишину нарушала только где-то капающая с крана вода.

– Я не знаю. Наверное, нет, – сказал он и опять замолчал.

Я попыталась спросить, почему, но вопрос застрял в горле, подталкивая к нему неприятное чувство тошноты.

– Просто понимаешь, какая злая штука с нами получилась. Ты обречена на одиночество, – я еле заметно кивнула утвердительно головой, не отрывая от него глаз, чтоб не пропустить ни единого слова. – А я не могу жить на этой земле.

– В смысле? Как не можешь?

– Ну, кто-то еще до моего рождения решил все за меня. Я должен был умереть еще в детстве, но почему-то прожил почти тридцать лет, вопреки всем законам вселенной. И мне даже повезло повстречать тебя. Но я не могу противостоять этим силам. Я должен был умереть. Это не моя воля, так просто должно было быть, это так, как твое одиночество. Поэтому я умер, под колесами. Прости, что не успел предупредить.

– Так это тебя сбила в тот вечер машина?

– А ты думала, я тебя просто бросил?

Он улыбнулся и поцеловал меня в лоб…

Я резко села на кровати, всматриваясь в темную пустоту комнаты. Неприятное ощущение от холодного пота на спине усилилось от соприкосновения с холодным воздухом. Я чувствовала каждой клеточкой, как влага, испаряясь с тела, доставляла мне этим адские мучения. В голове был шум, мысли путались, цепляясь одна за одну. «Почему умереть?», «Причем тут вселенная и мое одиночество?» Я обхватила голову руками и сдавила со всей силы, иначе она просто б треснула.

– Так он не ушел, – прошептала я. – Он умер. Его забрали от меня. От меня, человека, который по факту должен быть одинок. А он не мог тут жить. И мы, нарушив все законы вселенной, были вместе и были счастливы, но противостоять высшим силам было невозможно.

Я сидела на кровати, раскачиваясь из стороны в сторону, как вечный двигатель. Стон вырывался из груди.

– Почему? Господи, почему ты так жесток? Почему ты так с нами поступил? Господи я не хочу так больше! – кричала я, но мои слова ударялись о темные стены моей комнаты, теряясь в них. Слезы потоком лились из глаз, и я не в силах была их остановить.

***

– Ты знаешь, ты тут будешь не одинока, – он подошел ко мне и потерся о мою ногу.

Мягкая шерсть, словно шелк, нежно прикоснулась к моей коже.

– Почему ты так думаешь? Я всю жизнь была одинока, что должно теперь измениться?

Я опустила руку и провела по его спине, продлевая приятные ощущения.

– Тут меняется все, – загадочно промурлыкал он, еще раз протерся о ногу и пошел к двери, которая открылась, и сквозь щель начал струиться яркий свет.

***

Писать опять я не могла. Теперь мне не нравились все цвета палитры, и я не могла остановиться ни на одном из них. Я откинулась на спинку стула, закрыла глаза и затянулась сигаретой. Едкий вкус табака обжег горло. В голове было пусто, и лишь его слова звучали звонким эхом.

«Я не могу жить на этой земле», «Я не могу противиться законам вселенной».

Кто же так по злому шутил над нами? Он не мог противиться законам, а я не могла жить без него. Я бродила как неприкаянная по земле в ожидании чуда, но чем дальше я шла, тем надежды становилось все меньше и меньше. Я взяла сумку, перекинула ее через плечо и направилась к выходу.

– Вы не будете сегодня завтракать? – услышала я за спиной удивленный голос кофейницы.

Она на протяжении многих лет приносила мне по утрам кофе со свежими булочками, и я изо дня в день ритуально поглощала принесенные ею яства.

– Нет. Сегодня нет, – не поворачиваясь, ответила я и прошла дальше.

На улице моросил дождь. Мерзкая жидкость лилась с неба мелкими моросящими каплями, пропитывая влагой все вокруг. Серое небо опустилось на землю, заполнив собой все пространство. Размазанный серый цвет пропитал все: деревья, дома, дороги, людей.

Я брела по мокрым улицам, прикрывшись зонтом. Машина осталась стоять возле мастерской, печально проводив меня взглядом своих выпуклых фар. Я шлепала по лужам, не пытаясь их обойти. Вода заливалась через верх невысоких ботинок. Дискомфорта от этого я не испытывала. Мне было все равно: мокрые ли у меня ноги, какая у меня прическа, размазалась ли у меня тушь. Единственным, что меня еще немного волновало, было то, что душа моя, пропитанная влагой, с каждым шагом в никуда умирала все больше и больше. Она трепыхалась, как рыба, попавшая на берег. Она открывает рот, чтобы заглотнуть хоть немного воды, но глотает только воздух. И так в конвульсиях все больше и больше придвигается к неминуемой гибели. Подпитать ее эмоциями и чувствами у меня не было ни сил, ни желания. Я была пуста. По городу шло полое тело, в котором умирала душа.

Сколько я шла и куда, я не знала. Вода, льющаяся с неба, набирала обороты и из моросящей перешла в хорошо капающую. Крупные капли ударились о раскрытый зонт, отдаваясь в моей голове глухим эхом. Мысли отсутствовали. Ноги передвигались механически, так же механически руки придерживали одна зонт, другая сумку. Глаза смотрели прямо перед собой, не наблюдая никакой периферии. Единственное, что я ощущала, – это все нарастающие конвульсии, в которых билось то аморфное тело, называемое душой. Но мне почему-то в какой-то момент стало ее совсем не жалко. Что я могла ей дать, что я могла для нее сделать? А ничего. Я обреченный человек на мучения, разве могла я, несущая за нее ответственность, заставлять мучиться и ее?

Резкий свет резанул мне глаза. Почему-то зонт взлетел в небо, и я не в силах его удержать стала валиться набок. Резкая боль, пронизывающая тело парализовала мои движения. Последнее, что я увидела, приближающийся ко мне серый мокрый мерзкий асфальт и глухой звук удара моего тела о него. Да, именно тела. Моя душа в этот момент была уже мертва.

– Ну вот и все. Именно так и должно быть, – сказала я и закрыла глаза.

***

В зале было тихо. Он ушел, оставив за собой отрытую дверь, через которую струился свет. Он был ярким и сильно резал глаза. Я откинулась на спинку кресла, отвернувшись от двери. Так стало легче. Тишина большого зала убаюкивала. Я стала погружаться в состояние, похожее то ли на сон, то ли на кому. Мозг был отключен, мысли отсутствовали, что было в последнее время частым явлением. Какие-то образы, проплывающие перед глазами, были размыты и размазаны. Лиц я не могла разглядеть, услышать, что они говорили, мне тоже не удавалось. И только нежное теплое прикосновение, чьей-то руки к моему плечу вывело меня из этого состояния.

– Привет, – я услышала до боли знакомый голос и по телу пробежала нервная дрожь.

Не открывая глаз, я щекой дотронулась до ладони, и по щеке на нее стекла слеза.

– Как? – только и смогла произнести я все так же, не открывая глаз. – Ты опять мне снишься?

– Нет.

– Но это не возможно, ты же умер, – еще больше прижавшись к его руке, прошептала я.

– Ты тоже умерла…

Просто кленовый лист

– Тебе страшно, когда наступает осень? – я смотрел на трепещущий на ветру лист, который отсвечивал всеми оттенками охры в лучах заходящего осеннего солнца.

– Ты знаешь, я по правде об этом никогда не думал, – ответил он, продолжая колыхаться. – Осень – это настолько естественное явление, что я принимаю ее как должное. Из года в год она приходит после лета, а позже наступает зима, затем весна. Этот цикл непрерывен. Я не в силах на него повлиять. Возможно, если б у меня был выбор, я обязательно подумал на эту тему. А так… какой смысл?

– Ну не знаю. Смысл или нет, но осенью ты увядаешь, зимой гибнешь, и это должно быть страшно. Ведь страх – это же эмоция, которая не поддается контролю.

– Поддается, – как-то задумчиво тихо сказал он в ответ и опять под легким порывом ветра взметнулся вверх.

– Еще как поддается, – продолжил он, возвращаясь назад. – Смысл бояться, если это неизбежно? Осень никто не отменит, как и зиму, лето, весну. Никто не сможет поменять цикл моего бытия. Я должен весной впитать влагу и распуститься…

Летом я должен наполниться светом солнца и стать красивее и зеленее всех листьев, которые растут рядом. Осенью, когда влага покидает меня, и я осознаю, что вскоре погибну, я все равно знаю, что и в этой желтизне есть прекрасное…

Вы же люди, сами любите любоваться нами в эту пору года. Опять же, разве это недостаточная мотивация, чтобы радоваться и проживать счастливо даже последние мгновения? Разве это не ценно, чтобы стремиться к совершенству даже в этом желтом оттенке? И это все дает мне сил. Я не думаю о том, что завтра или возможно послезавтра порыв ветра сорвет меня и унесет вдаль, кинет на мокрую землю и вся моя красота поблекнет в жидкой черной грязи. Нет. Я думаю о том, что до этого момента я должен впитать как можно больше влаги и стать как можно более красивым. Вот что волнует меня больше всего. Я каждый день благодарю солнце за его свет, дождь – за его воду, ветер за то, что он сдувает с меня пыль и дает нам возможность общаться с вами и между собой. Ведь шелест листьев так успокаивает. Понимаешь? Вот что важно. А не то, что когда-то это может закончиться.

А если мне повезет в тот момент, когда мои дни будут сочтены, когда температура будет опускаться все ниже, солнце будет светить все меньше, а порывы ветра будут все сильнее… Вот тогда, может, кто-то из вас заметит меня и сорвет. Заберет к себе, вложит в толстую книгу и сохранит меня если уж и не навечно, то на долгие годы. А может, из меня сделает поделку какой-то карапуз и получит отличную отметку. Это будет замечательно! Или прекрасная барышня сплетет себе осенний венок, и я останусь на ее фото навсегда. Разве это не прекрасно? И я точно знаю, что не зря рос, стремился и не боялся.

Порывы ветра затихли, и пропитанный осенью кленовый лист поник и замолчал. Но даже в его обреченном молчании не было слышно боли. Все слова его не были бравадой, нет, наоборот, в них была сила! Неимоверная сила и мудрость! Да, это был очень сильный и мудрый кленовый лист.

Ветер легко колыхнул крону, и шепот пронесся над головой.

– Знаешь, что я думаю, – тихо, из последних сил опять сказал он.

– Нет, не знаю, – я посмотрел на него и вдруг почувствовал, как же я завидую ему! Я, человек, разумное существо, завидую желтому листу, в котором почти не осталось влаги.

– Я думаю, что у вас, у людей, вся жизнь, как и у нас, делится на сезоны.

Весной вы рождаетесь. Растете, крепнете… Так сказать, впитываете и наполняетесь влагой. Это ваше детство. Оно беззаботно и радостно, если вам повезло. Но будем верить в лучшее.

Затем у вас наступает лето. Юность, молодость, вы летите по жизни, наполненные энергией. Впереди надежды и перспективы. Но вы мечетесь из стороны в сторону. Вы используете это прекрасное время, растрачивая его на пустое. Сколько часов улетает в трубу, вы даже представить не можете. Но вы уверены, что у вас еще масса времени впереди. Хотя…

Осенью вы мужаете. Вы становитесь солидными, достигшими какого-то статуса, уровня. Становитесь мудрыми, сильными. Но в голове появляются грустные мысли о вечном. Вместо того чтобы получать удовольствие от процесса, вы начинаете выдумывать себе возрастные кризисы и изо всех сил с ними боретесь. Хотя куда лучше заниматься саморазвитием. Но как? Когда вокруг столько сожаления о несбывшемся, печали о неслучившемся. Кризисы – это сложно. А борьба с ними затягивает. Вы так запутываетесь в них и в себе, что света белого не видите.

Ну а зимой, когда самое время отдыхать от бурно прожитой жизни… В ваших руках огромные чемоданы воспоминаний. Это ваше богатство. Как альбомы с фото, которые можно с наслаждением смотреть и перелистывать без конца, показывать внукам, детям. Но вы почему-то забываете об этом. Вы злитесь, вы концентрируетесь на своих болезнях, лелеете их, носитесь с ними, вместо того чтобы получать колоссальное удовольствие от заслуженного отдыха.

Я не могу понять, почему вы, люди, такие умные и образованные, не можете проживать эти сезоны с радостью? И не заморачиваться на каких-то мелких целях, деталях, мыслях, не стоящих внимания. Как я! Ведь смерть неизбежна и от нас не зависит. Но вот путь к ней мы прокладываем сами, а насколько он будет прекрасен, зависит только от нас.

Я посмотрел на этот желтый, почти прозрачный кленовый лист и осознал, как же он был прав. Он был таким маленьким и хрупким, но в нем было больше мудрости, силы и правды, чем в нас… больших и развитых людях. А он был лист. Просто кленовый лист.

Я достал из кармана маленький нож и, не задумываясь, резанул ветку чуть выше, чем он рос.

– Зачем? – под порывом ветра он как будто взглянул на меня с удивлением.

– Я хочу, чтобы ты жил если уж не вечно, то… долго…

P. S. Спустя шестьдесят дней я увидел на дне банки белые спутанные нити корней. Сердце приятно сжалось. Все имеет свое бесконечное начало…

– Ну что, друг, – я потрепал так и оставшийся слегка желтым лист.

Он не высох, не упал, не был сорван ветром. Всю зиму я слушал его мудрые размышления о жизни, и жить становилось легче.

– Скоро придет весна… готов?

Несколько слов о мужчине

Мужчина и женщина.

Два разных полюса?

Или два полушария одного целого?

О женщинах сказано-пересказано. Масса книг о том, как стать стервой или эмансипированной лапушкой. Как привлечь, подмять, приручить. На просторах интернета, во всех соцсетях только и слышно: женщине нужно то, женщине нужно это, и это, и еще вот это. Подробные инструкции, что нужно ей, чего хочет она, что она может. Куда ни глянь, сплошь ее права и ноль обязанностей. Женщину нужно понимать, женщине нужно потакать, женщину нужно ублажать. Ведь она слабая, а еще истерить умеет. А если она начнет плакать, так тут вообще держитесь, кто может. Ведь это же оружие, против которого мужчина теряется в 99% случаев, ну, если иммунитет не выработал, а мы, женщины, это знаем и отлично этим пользуемся. Женщине нужно дарить подарки, за ней нужно ухаживать, беречь, защищать. Ее нужно обеспечивать, кормить, одевать, ну и раздевать соответственно, сама не может – слабое создание. Этот список можно продолжать бесконечно. Ведь это же женщина, и этим все сказано! У нее заводские настройки такие. Гормоны, перепады настроения, ПМС, в конце концов. Желания мечутся из стороны в сторону. С какой стороны не зайди – все о ней.

У меня возник вопрос: а где о мужчине? Хоть слово?

Хотя нет, ошибаюсь, о мужчине тоже есть. Мужчина должен, мужчина обязан, мужчина сильный. И он может все! А если не может – не мужчина. А если от долга отказывается – мудак, а если потакать устал – козел. Возможно, грубо, но как-то так получается.

Сидит брошенная мадам, рыдает, подружки сопли вытирают и хают ЕГО на чем мир стоит. Ведь он же бросил, сбежал! Даже подумать не могут, что причина не в нем, а в ней. И копни глубже, сразу станет ясно, почему он так сделал. Только копать никто не хочет. Шаблонность мышления, выработанная тысячелетиями, не дает возможности посмотреть на ситуацию с другой стороны.

Вы не подумайте, я совсем не хочу сейчас превратить мужчину в тряпку и домашнее милое животное. Я за патриархат и, как ни крути, мужчина всегда был лидером в онтогенезе нашего развития. Мужчина впереди, женщина за ним. Но сейчас у нас что-то в обществе сломалось. Мужчина где-то с боку остался, а на нем мешок обязанностей неподъемный повис. Давайте углубимся и посмотрим, а как ему… мужчине в двадцать первом веке живется.

Если посмотреть в корень, по большому счету, о мужчине никто не думает. О бездомных собаках больше парятся, чем о мужиках наших. А как ему одному в этом безумном мире?..

С детства ему внушали, что он сильный, что плакать не может, а жаловаться – тем более. Все в себе и все в себя. Вот так и тянет на себе лямки, которые на него общество надело против воли только потому, что пол у него мужской и достоинство тоже мужское. А скинуть их, лямки эти, не как. Нельзя, сразу камни со всех сторон полетят. Слабаком и неудачником назовут.

Ведь с женщины что возьмешь? Она слабое создание. Работы нет, дети есть, детей нет, работа есть. Как ни крути… все у дел. Да и голова другим занята… Проблем полный рот. Любит, не любит, женится, не женится, а если женится, то когда бросит, а если бросит, квартиру отдаст? А шубу купит? А может, изменяет уже… Или еще нет? Варианта, что он в принципе изменять не хочет, в женской голове не заложено, нет там такого файла. Он же мужик, он должен изменять – вопрос времени. Вот и пилим заранее, ну, чтоб наверняка. Телефоны, почту смотрим. Личное пространство собой заполнить под завязку пытаемся, чтобы ему места совсем не оставить. Он бедняга отмахивается, прячется, доказать что-то пытается, что он не такой, но не слышат. А потом рукой машет и во все тяжкие пускается, ведь, что еще делать, все равно крайним останется? И вот тогда мы на коня и садимся. Ну как же, мы же знали… Мы, бабы… что козел ты.

Что по большому счету нужно от мужчины?.. Деньги, забота, внимание, чтоб цветы дарил, в кино водил, жильем обеспечил… Продолжать?

А он устал, сил нет. Говорить не хочется, не то что заботу сейчас проявлять. Начальник сегодня так мозг выел… до слез. Но плакать нельзя, и жаловаться нельзя. А цветы купить надо, и выслушать, как она у косметолога новую процедуру провела, так как важно это. А еще самому заметить надо, как над правым глазом незаметная морщинка исчезла, а не заметишь сам – расстрел. А не выслушаешь, мозг с черепом доест. Ну, я же женщина, ты мне должен… Ты же сильный, а я слабая, давай, люби, поддерживай, холь, нежь… Я же борщ тебе сварила!

Кто он… мужчина 21 века? Раб? Заложник? Вечный узник силы своей?

Ну, представьте, как ему тяжело. Он же тоже человек, живое существо, хоть и сильное. Только сил уже не осталось… Нескончаемый поток желаний, требований, претензий их истребил. Он уже ничего не хочет. Ни работы, ни карьеры, ни вас не хочет, а это опять же новая тема для скандала.

– Так ты меня не хочешь?! Все, разлюбил и есть другая! – и понеслось и поехало все по кругу накатанному.

А он просто хочет сесть с мужиками и под пиво футбол посмотреть. И не думать ни о чем. Мозг выключить хоть на время от забот внешних. Казалось бы, чего легче? Но не тут-то было… Неделя истерики и надутых губ обеспечена. Как же ты пиво пить и расслабляться, а я, бедная, несчастная, дома сидеть сама? Нет, сиди со мной, развлекай. И что он, бедолага, делает, чтобы мозг свой сохранить? Сидит, развлекает. Сериал мыльный смотрит, слушает, как Катька губы накачала, а Витка в Испанию слетала, и что: «Я тоже так хочу!» Свои эмоции внутри прячет, улыбаться пытается. А внутри огнем горит все, орать хочется и на Катьку с утиными губами, и на Витку с ее Испанией. Ему бы пива бокал холодного и с мужиками, когда мяч в ворота влетит, поорать что есть мочи, пар выпустить. Все! Все, что сейчас нужно. Дайте ему час времени или два. Свободы ему дайте, за которую он потом мозгом платить не будет. Он же сам потом ваши рассказы и о Витке, и о Светке выслушает. Но не даете. А мозг ему дороже, сидит с вами, внутри все бушует. А все спрятанное рано или поздно этот же мозг и разорвет. Потому как задушенные эмоции нас изнутри разрушают.

Мы даже не понимаем, что он, мужчина, ничего ни кому не должен. Да, его научили родители, общество, что должен. Повесили обязанности, не спросив на то разрешения. Но он, мужчина, может хотеть или не хотеть. Все! У нас дикая убежденность, что если на палец кольцо надели, то теперь на века: «Все, как я хочу». Но мы даже с кольцом остаемся «ничьи» на этой планете. Мы приходим в жизнь друг друга, чтоб украсить ее, а не усложнить. Ведь нам внушали, что брак это «два в одном». Два человека разделяют один способ мышления, одни идеи и иначе быть не может. Но брак – это две индивидуальности со своей личной ответственностью за каждого – вот как выглядят здоровые отношения. Мы не половинки друг друга. Мы родились одним целым, и никто не заслуживает того, чтобы всю жизнь тащить на себе ответственность восполнения недостающей части. Мы идем по жизни сами, просто в хорошей компании это делать приятней. Ни он, ни она не обязаны поступаться личными желаниями и потребностями. Все должно идти из души, потому, что «хочу», а не потому, что «должен».

Мужчина живет под гнетом того, что он неудачник, все время. Его давит ответственность за свою жену, за детей, за дом свой, бизнес. А переложить ее, ответственность эту, он ни на кого не может. Он же мужчина, ему нельзя.

Что изначально вбивается в голову мальчику? Посади дерево, вырасти сына, дом построй. Ну не хочет он дерево сажать, ну не умеет он это делать! А ведь надо! Жена в руки лопату с черенком сунет и добровольно-принудительно подталкивает. Давай, иди, сажай. А то так и умрешь неудачником. А может, он вместо дерева ракету изобрести хочет, а вместо дома всю жизнь в шалаше мечтает прожить. Но! Непринято, иначе ярлык «неудачник» на всю жизнь к спине прикручен будет. Плотно, не снимешь. Идет, землю роет, корни присыпает, табличку на дерево вешает: «Посадил, довольны?».

Варит все это мужик бедный в себе: где взять, куда засунуть, как устроить, кому подмазать, чтоб это слово страшное – «Неудачник» – к нему не прилипло. Спать ночами перестает… Мысли вечные мешают. Как не упасть, не споткнуться, кредит выплатить, жену на Мальдивы свозить, чтоб не хуже, чем у подруги ее. Но при всем при этом – контрольный в лоб.

– А секса сегодня не будет? – мило так смотрит, глазками моргает, но ты-то мозгом понимаешь, что сейчас буря на подходе… Цунами…

– Я устал, милая… – так тихо, без надежды, что поймут.

Нет, не поймут! Нет у тебя права уставать. Все… Прощай мозг, прощай спокойная жизнь. Объясняй не объясняй – все равно истерика будет. Ну как же… Я тут целый день готовилась, три раза ванную принимала, днем поспала, чтоб свежей быть, пять раз по телефону с подружками обсудила, как лучше, вина вот купила, даже лимон нарезала, напряглась, а ты устал?! Кто она?!!

Мужчина закрывается. Прячется в ракушку. Жаловаться он не может, а не жаловаться уже сил нет. Он живет с ощущением, что он козел и неудачник все время. Жена плачет, дети косятся, родители охают. Это чувство растет с каждым днем.

Ведь нам, женщинам, куда проще. Нас бросили – он козел, я несчастная. Нам изменили – он козел, я несчастная. Нам денег не дали – он козел, я несчастная. Нам не уделяют внимания – он козел, я несчастная. Он не платит алименты, и ничего, что ребенок на его полном обеспечении – все равно он козел, а я несчастная… и в суде то же скажут. Даже там «правда» на стороне женщин. Все! Со всех сторон зажат. Как ни крути, он козел, а она несчастная.

И он живет с этим ощущением, хотя даже понять не может почему. Почему козел? Почему неудачник? Он же старался, как мог, но он же тоже человек! Только осознание неудачности своей укореняется в голове все больше и больше. У тебя есть работа, но нет семьи… Ты неудачник. У тебя есть семья, но нет работы… Ты козел. Ты не можешь отвезти свою женщину на моря… Ты и козел и неудачник сразу. И так бесконечно. На работе, дома, в обществе они зажаты в тиски рамок и стандартов. И они все больше закрываются. Они становятся все больше одиноки на фоне этой потребительской эмансипации. Кто-то уходит с головой в работу, кто-то в алкоголь, кто-то ищет на стороне женщин, чтоб восполнить нехватку заботы, нежности и уюта. Такой временный уход от реальности, почему временный, да потому… сами знаете.

Почему по статистике возраст мужской смертности ниже женского? Потому что им сложно быть сильными. В обществе, где все для женщин, мужчинам не остается места. Не стонать, не жаловаться, не останавливаться, зарабатывать, содержать, поддерживать, понимать… И так до последнего вздоха.

Когда я думаю об этом, мне очень хочется сказать вам, женщины: остановитесь, посмотрите на идущего рядом. Протяните ему руку, погладьте по уставшему лбу, в конце концов, подарите ему цветы. Вы удивились? Ожидаемо. А почему нет? Знаете, как ему будет приятно!

Ведь что есть женщина рядом с мужчиной? Если верить в теорию тринадцатого ребра, она же его часть, его тыл, его опора и поддержка. Мы почему-то забыли об этом. Наши отношения превратились в полное потребление и использование этих сильных особей мужского пола.

Но изначально женщина была создана небом, чтобы любить мужчину, оберегать и следовать за ним. Женщина – это умение отдавать, не ожидая отдачи. Женщина – это не новые машины, платья, помады и истерики по поводу отсутствия оных. Женщина – это увидеть сквозь улыбку на лице любимого слезу в душе и стереть ее, даже если самой не смешно. Женщина – это мудрость. Женщина – это любовь. Ведь и «любовь» и «мудрость» – женского рода. Женщина – это понять, принять, поддержать, протянуть… Это естественно для нее, так было задумано свыше. И, вспомнив свои истоки, она всегда будет женщиной, а от осознания этого она получит колоссальное удовольствие.

Я уверена… как иногда хочется этому сильному человеку уткнуться в слабое женское плечо и поведать обо всех накопленных горестях! Признаться в неудачах. Рассказать о мечтах и желаниях. И не бояться, что все сказанное потом обернется против него в каком-то очередном скандале. Женщина создана создавать уют и покой… Женщина – это тихий оазис, а не водопад Виктория.

Да, сложно поступаться своими принципами и вместо истерик по отсутствию новой шубы заварить ему ароматный чай в конце тяжелого рабочего дня, а свои претензии засунуть в себя и поглубже. Потому что сейчас сложнее ему. Очень сложно закрыть рот и не слить свои гормоны на его несчастную голову, а, наоборот, доказать ему, что он важен, он ценен, он не козел и неудачник, а самый лучший в мире человек, даже несмотря на то, что сегодня денег не принес. А он поверит… И завтра принесет. Только это душой делать надо, а не дай за дай. Просто так… Безвозмездно. Ведь как важно мужчине чувствовать, что в него верит его женщина. Та, которая не отвернется в сложный момент его жизни, а всегда будет рядом. Всегда протянет руку, всегда шепнет на ухо, что он лучший. И вот именно это даст ему сил и веры в себя. Ведь легче всего повернуться спиной, когда его бизнес рухнул, и оставить его на руинах одного разгребать все это. Легче обвинить его во всех бедах своих. Легче, чем понять, принять, поддержать и остаться рядом в трудную минуту! Да, это сложно, но зато как ценно!..

Я все чаще слышу какие-то нелепые фразы, какие-то нелепые понятия. И чем старше я становлюсь, тем меньше я понимаю вас – женщины…

– Я его построю.

– Он у меня попляшет.

– Он у меня под каблуком и никуда не денется.

– Я ему такую истерику устрою, как шелковый будет ходить.

– Он мне должен, обязан, он мой, я так хочу…

И так далее и тому подобное.

Автоматически появляется вопрос: а зачем вам это? Что вам с того, если он под каблуком вашим ходить будет? Перед подружками хвастаться? Вы же его путаете! Вы сами лишаете его силы, а потом же от него поступков ждете. А как ему вас понимать? И где Он во все этом? Где тот Он, от которого вы силы неземной ждете? Где в этом всем у Него есть хоть мизерный шанс быть Им.

С возрастом я поняла, что строить хорошо дома, а дрессировать нужно собак, а под каблуком должна быть качественная железная набойка. И никто на этой планете не может быть «чей-то». Мы все «ничьи». И все мы временные. Присутствие кого-то в жизни можно принимать с элементарной благодарностью.

И что за вечные дебаты о «долге»? Кто, где и когда прописал кодекс долга и обязанностей мужчины и женщины? Единственное, как по мне, что должен мужчина – не плевать женщине в душу и не топтать там грязными ботинками. Мужчина должен четко знать с детства, что женщина = если не любовь, то, как минимум, уважение. Вот и все, на этом мужской долг заканчивается. Все остальное его личное желание. И если он и будет потакать истерикам, то не долго, а на его голове будет плотная повязка из эластичного бинта с целью сохранить свой мозг.

И я хочу сказать, как по мне, все-таки мужчина и женщина – это два полушария одного целого. Но чтобы создать это целое, нужно трудиться не покладая рук… Ежедневно, ежеминутно и ежесекундно. Как мужчине, так и женщине!

У меня нет шикарных машин, шуб из шиншиллы, огромных букетов из роз и силиконовой груди. И, возможно, милые женщины, после всего сказанного вы сочтете меня «козлом и неудачником»… Но зато у меня есть ежедневное «Спасибо, что ты есть»… и это меня греет. Но если вам этого мало, не читайте весь бред, который я написала, а продолжайте в том же духе.

Люблю вас, и удачи.

Шестнадцать минут

Она сидела ко мне спиной. Я с ужасом смотрел на нее. Все, что я видел, был тонкий силуэт, облаченный в красное платье, длинные прямые волосы и лицо в полоборота. Но я точно знал – она должна умереть. Сегодня ночью я четко видел ее во сне. Буквально в течение получаса она допьет кофе, нервным движением громко поставит чашку на стол, подойдет к барной стойке, доставая деньги, выронит на пол ключи, резкий звук металла о кафель разрежет тишину в этих стенах. Подобрав их, она отдаст деньги официанту и направится к выходу. В дверях она столкнется со старой знакомой, которая позовет ее посидеть с ней пять минут, но она вежливо откажется и выйдет. Как только она ступит на улицу, начнется отсчет – шестнадцать роковых минут. Эту цифру я видел четко во сне. Ровно за это время за три квартала мотоциклист не справится с управлением и вылетит на тротуар, где будет стоять она. Ее не спасут, а он об этом так и не узнает. Он – которого она ждала. Он – которого она любила. Он – с которым она вчера поссорилась. Он – который не пришел.

А он и не собирался. У него масса дел, и он все еще изрядно зол на нее. Он просто решил не идти. Что этим хотел добиться? Проучить, наказать? Если б он проехал вчерашнюю ссору, забыл, забил, судьба пошла по другому витку. Но он был зол. Он был все еще переполнен едким чувством под названием «обида». А то, что на обиженных возят воду, он, вероятно, не знал. Иначе бы в назначенное время он подошел к ней, поцеловал в щеку и они обязательно прошли в ближайшее кафе обсудить все недосказанное вчера. Тротуар оказался бы пуст, и мотоциклист влетел бы в витрину. Битое стекло и сломанная лодыжка – все, чем закончилась бы эта история. А в это время, сидя в уютном полупустом кафе, она бы показывала ему результаты УЗИ. Как же он долго ждал этого! Если б он знал раньше, вообще никогда не обиделся. Их общий ребенок. Какое счастье! От вчерашней ссоры не осталось бы и следа…

Но часы двигались вперед, а его все не было. Она ждала уже десять минут, поглядывая по сторонам в надежде увидеть родное лицо. Стрелки медленно двигались вперед… Минута, три, пять. Решающие пятнадцать минут. Шестнадцатая роковая. Стрелка сдвинулась на следующую минуту… На шестнадцатой минуте ожидания она умрет…

Звук стекла о дерево вернул меня в реальность. Поставив нервно чашку на стол, она подошла к барной стойке. Резкий звук металла о кафель холодом пробежал по моей спине. Подняв выпавшие ключи и рассчитавшись, она направилась к выходу. Я внимательно следил за происходящим, озноб пробирал все тело. Поверить в это было выше моих сил, но все происходило точь-в-точь как во сне. В дверях появилась коренастая брюнетка. Ее пухлое лицо при виде девушки в красном так же, как и ночью, поплыло в улыбке. Она внимательно слушала старую знакомую, которая тыкала толстым пальцем на пустой стол. Я увидел, как она помотала отрицательно головой и собралась выйти. Понимая абсурдность своего поведения, я все же вскочил и стремглав кинулся ей вдогонку. Выскочив на улицу, я резко схватил ее за руку и остановил. Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами, а я смотрел на часы, висящие на столбе.

…Три минуты…

Мы стояли молча. Она не могла справиться с шоком, а я не мог придумать, что сказать. Я считал секунды, пытаясь ускорить их ход.

…Еще пять минут…

Я все так же крепко держал ее, до боли сжимая запястье. В ее глазах была паника. Дыхание прерывалось, из-за этого она не могла выговорить и слова. Из ее уст срывались какие-то обрывки непонятных фраз. Она пыталась выдернуть руку, но от этого я сжимал ее еще сильней.

…Пять минут…

Время тянулось нескончаемо. Я чувствовал, как по спине течет пот.

…Две минуты…

– Вы чокнутый? – наконец, собравшись, выдавила она.

– Пятьдесят семь, пятьдесят восемь, пятьдесят девять… Шестнадцать, – сказал я и разжал пальцы.

И в этот момент за ее спиной, буквально в трех шагах, возле столба, где обычно стоят влюбленные и ждут своих любимых, где сейчас должна была стоять она, раздался оглушительный скрежет тормозов. Мотоцикл на всей скорости вильнул влево, затем вправо и как игрушечный взлетел вверх. Оглушительный рев толпы, разбегающейся в стороны, эхом пронесся над нами. Мы с ней как завороженные смотрели на происходящее. «Игрушка», прокрутившись в воздухе три раза, пролетела рядом с ее плечом в каких-то десяти сантиметрах. Ее волосы взметнулись вслед порыву ветра, который оставил за собой несчастный мотоцикл. Оглушительный звон стекла и вой сигнализации морозом пробрал до костей.

– Там должна была стоять я! – шепотом сказала она и посмотрела на меня в упор полными ужаса глазами.

– Я знаю…

Такая, как ты

На моих похоронах была только я. Когда перестаешь людям о себе напоминать, о тебе, как правило, забывают. Это ни хорошо, ни плохо… Такая психологическая особенность человечества. Я прождала два дня. Знаю… ждать нельзя, но я ждала. Хоть один звонок, хоть одно сообщение… неважно от кого. Не дождалась. На третий день я отключила телефон. Возможности сообщить о моей смерти у сотрудников милиции не было. Телефон выключен, квартира съемная, с соседями не общалась.

***

– Такая, как ты, вообще жить не должна!!! Ты никому не нужна!!! До тебя никому нет дела!!! А с твоим тупым мозгом лучше сразу снотворного пять упаковок, чтоб не мучилась!

«Такая, как я»… про себя повторила я и посмотрела на закрывшуюся дверь. Но возможности спросить «какая, как я» у меня не оказалось. Да и желания особого не было, так, по инерции… диалог продолжить. Но смысл? Услышать дополнительную порцию дерьма в свой адрес? Достаточно и этого. Медленно опустившись на рядом стоящий стул, я закрыла глаза. «Такая, как ты». Эти три слова заполнили мой тупой мозг под завязку, не оставив в нем места другим словам.

«Такая, как ты»…

Какая? Я была обычной… Не хуже, не лучше. Внешность выше среднего, повезло. Фигура в норме, постоянная работа в зале давала результат. Досадное присутствие врожденного оптимизма и веры в лучшее, но это были не мои заслуги – на небе при рождении по ошибке вложили. Мне всегда казалось, что и мозг у меня был не очень тупой. Так, в пределах. Школа на отлично, тонны книг, тренинги по саморазвитию, вечная тяга к новому. Правда, немного нестандартное восприятие действительности, такой вечный взгляд на мир через розовую призму. Детский максимализм и вера в изначальную доброту каждого человека в мои тридцать с лишним меня не покинули, что все чаще мешало мне жить. Я не умела злиться, я не запоминала обиды, я разучилась выяснять отношения. Мой мозг стирал негативные файлы сразу, а точнее, как я поняла сейчас, прятал глубоко в подсознание.

Знакомые в шутку звали меня инопланетным созданием, но это скорее нравилось тем, кто был рядом. Несмотря на то, что я была «такая», люди тянулись ко мне, и мое общество, как правило, не напрягало. Ну, во всяком случае, так казалось мне до сих пор. Правда, те, кто находился на расстоянии вытянутой руки, смотрели на меня с опаской, понять, чем дышу, с первого взгляда было сложно, но мнение окружающих на каком-то этапе жизни меня перестало цеплять вовсе, и я перестала под него подстраиваться.

«Такая, как ты»…

Я машинально потянулась к телефону, нажала вызов и тут же отключилась. Задать глупейший вопрос «Какая я?» человеку, который предложил только что мне съесть снотворного и заснуть вечным сном? Бред и абсурд. Чисто женское сработало. Закатить скандал, устроить истерику, наорать гадостей друг другу. А смысл? Что потом? Ком возле горла и тремор рук? Мы это уже проходили. Наши отношения зашли в тупик. Почему мы были рядом, я не знаю. Может, тоже по инерции? Мне казалось, мы были как садист и мазохист, понятно кто в какой роли. Он был морально сильней меня, а мне моя вера в лучшее мешала увидеть реальность. Слово «развод» для меня было равноценно смертному приговору. И я не теряла надежду, что все изменится к лучшему. Надоело. Ждать и верить надоело. Не изменится. Только хуже становится. Откуда взялась такая неудержимая ненависть ко мне? Ее вселило осознание, что жизнь испорчена? Да, наверно. Так бывает. Людям надо кого-то делать крайним. Вот так, на ровном месте. Ни за что. Но я поняла, что копать и выяснять бесполезно. Он тоже был несчастен, как и я, только сильнее. Выяснять, кто прав, кто виноват, сейчас было глупо. Лучше всего было молчать. Ни вопросов, ни ответов. Просто молчать. Всегда. Вообще ни с кем… никогда… ни о чем… не говорить. Ни с ним. Ни с ними. Ведь я «такая». Это диагноз.

Долгие годы мне вдалбливали это в голову. Я боролась, как могла. Я спорила, пыталась работать над собой, пыталась что-то в себе менять и совершенствоваться. Ведь я точно знала, что даже «таких», как я, можно ценить, любить и уважать. Но в моей жизни именно этого почему-то и не было. Что-то в пути сломалось, и такие эмоции, как любовь, уважение, забота обошли меня стороной. Я пыталась отдавать это сама как могла, но рано или поздно мы заканчиваемся. Я сопротивлялась, я доказывала, отстаивала, но сегодня я поняла, что закончилась и я. Я окончательно осознала всем своим существом, что любовь и я – вещи несовместимые. Вера в лучшее растворилась, как облако, оставив голое восприятие действительности. Я почувствовала дикую усталость от жизни и от себя. Меня не стало. В один миг что-то выключилось, и я исчезла. На стуле сидела не я, пустое тело… без чувств, эмоций, веры.

Я почувствовала кожей то смирение, с которым ты уже не в силах бороться. Еще недавно можно было все бросить, уйти, начать новую жизнь, но я не сделала это тогда, а сейчас… Сейчас ярлык «Такая, как ты» прилип ко мне так резко и плотно, что содрать теперь его можно было только с кожей… слишком больно. Я была не такая, как надо, смысл бороться? Комплексы, которые я не впускала в себя изо всех сил все это время, накрыли меня с головой.

Я открыла глаза и посмотрела на телефон. Черный дисплей не подавал и малейших признаков жизни. Голова гудела, подавленные эмоции бродили тошнотой по телу. «Ты никому не нужна»… эхом пронеслось в голове. По спине легким холодом прошел озноб.

Я открыла телефонную книгу и стала медленно прокручивать вниз. На букве Э я поняла, что листать дальше нет смысла. Мне некому было звонить. Нет, пригласить вместе распить шампанское, махнуть в караоке, в конце концов, выслушать длинную полуторачасовую тираду о несчастной любви или историю о покупке нового платья – вот тут от А до Я. Звонить не перезвонить.

А вот сейчас было не кому. Я не могла. Я не умела жаловаться. Не привыкла, не научилась, мне было стыдно и неловко. Все звонили мне со своими проблемами, я никогда! Зачем? Это самообман. Это зависимость. Находишь свободные уши и льешь. Смысл? Ответственность перекладываешь? Но пока сам проблему не решишь, никто не решит. Делать за тебя ничего не будут. Никто не сорвется, не приедет, тянуть не будет. У всех свои дела и заботы. Ну скажут в лучшем случае в трубку пару стандартных слов. Пустых слов ни о чем. А у тебя чувство гадкое появится… Как будто поражение свое признал. Жалость – не самая лучшая эмоция. Ты либо борешься сам, либо ешь снотворное…

По-другому я не умела. Грустно было от того, что на борьбу сил у меня как раз и не осталось.

«Такая, как ты»…

Какая… как я?! Кто я вообще?! Слизняк с металлическим стержнем?! Или стальная леди с душой слизняка? Как ни крути, я поняла одно… Я привыкла все решать сама. Или меня так научили. Все проблемы я держала в себе, на вопросы «как ты?» при любом раскладе я всегда отвечала «хорошо». И только вечером могла все слить в подушку. Она терпела и понимала, а главное – не высказывала, не жалела, не констатировала и не обвиняла. Но сейчас чувство жалости к себе переполняло. Мерзкое ощущение, но отмахнуться от него было выше моих сил. Любое человеческое плечо, живое и теплое, – все, что сейчас было нужно.

Я взяла книгу. Попытка читать успехом не увенчалась. Слезы, периодически накатывающие на глаза, мешали рассмотреть буквы. Смысл слов вообще в голову не вмещался. Но отвлечься было просто необходимо.

– Привет, ты дома? Я хотела заехать на полчаса. Не сама? Прости. Тогда в следующий раз. Что? Голос грустный? Нет, все норм. Голова болит, а так все хорошо. Ну, пока. Нет, что ты, какие обиды. Удачи.

– Привет, может, съездим, по коктейлю выпьем? Что? Нет настроения? Бывает. Что? А, у меня тоже нет. Почему нет? Потому что… (не успела сказать) Кто тебя бросил? Ну да, помню… (полчаса монолог, слушаю)… Ну, ты держись, не кисни, он вернется, помиритесь, пока.

Не судьба. Чувство одиночества сдавило со всех сторон. Попытка пойти обычным человеческим путем не увенчалась успехом. Я сама была виновата. Если у тебя всегда все «хорошо», иначе быть и не может. А люди к этому привыкают. Тебя видят таким непробиваемым камнем с вечно наклеенной улыбкой. И ты вроде среди людей, общество окружает, но ты сам. Один на один с проблемой, с которой сунуться тебе-то и некуда. Как ни крути, золотое правило работает на все сто… «Когда хорошо, все с нами, когда плохо, мы сами»…

Чувство голой беспомощности подкатило к горлу, подталкивая к глазам соленую влагу. Сейчас мне была просто необходима чья-то рука, чтобы зацепиться, устоять, в конце концов, поверить в себя. Но где ее взять, я не знала, а без нее я чувствовала, как лечу в пропасть безвозвратно.

Слезы катились по щекам. В тишине комнаты были слышны стоны. Мои стоны. Я не любила плакать, я не любила плакать громко, я не любила плакать на людях. Но держать все скопившееся внутри я больше не могла. Так скулит собака, которую предали и выбросили на мороз, потому что она не такая, какой ее хотелось видеть. Понять, в чем ее вина, она не может, а вот то, что она погибает, может.

К нему у меня не было ни злости, ни ненависти, ни претензий… Ровно. Просто так получилось. Два разных человека оказались по воле рока на одной территории. Его не было в моем сознании, была только обида, что все так получилось, и то не к нему. Жизнь прошла мимо. Хотелось счастья, а получилось – как всегда. Менять что-либо слишком поздно. Все, что я могла сделать, – это раствориться в вечности. Зачем бороться, если ты урод, калека и ты «не такая». Зачем идти дальше по этой земле с этой непосильной ношей? Смысл?

…таблетка выпала на пол. Я подняла и положила ее в кучку белых плоских кружочков на столе. Думать сейчас о микробах было до боли глупо. Какая разница… умирать с микробами или без. С ними хоть не так одиноко…

Ночь, улица, фонарь, аптека

Свет от фонаря был действительно тусклый и бессмысленный. Точнее сказать… безжизненный. Все замерло и застыло. Даже снег в этом свете был такой же тусклый и неживой. В холодном стеклянном воздухе прозрачная тишина. Вокруг ни души. Аптека закрыта на переучет, голова болит безбожно, таблетки все закончились. Стою одна посреди улицы, в голове сквозь боль… Одна лишь мысль. Кто я? Зачем я? Что я делаю на этой земле?..

…Отпустите меня. Дайте мне возможность, не объясняя, исчезнуть… Раствориться. Без вопросов и ответов, без обид. Просто разомкните руку, и я пойду. Ну устала я. Свободы хочу. Как это, не знаю, но хочу этого всем телом. Жизнь одна. Я «вашей» живу. «Моя» где? Годы так стремительно летят вперед. Дни, как бисер, сквозь пальцы о землю бьются, в вечности теряются. Не успеваю уже… Для себя не успеваю. Дайте мне для себя хоть день прожить. Не знаю, как это, не умею, но мне так хочется. И на море хочется…

Мысли эти о тишину разбиваются, пристанища не находят. Воздух щеки морозом терзает… горят. Стою посреди улицы, к тишине прислушиваюсь. Плакать нельзя, слезы сразу в хрусталь превращаются. А ветер песню поет, заунывную… Такую же, как и жизнь моя.

А что, спросите, жизнь? Да жизнь как жизнь. Детство в детдоме провела. В принципе, по большому счету повезло… И директор, и воспитатели люди добрые были. Любили нас… Только конфеты себе брали, самим не хватало. Но мы и не злились, правда, очень попробовать хотелось.

Среди сверстников все спокойно было, отвело как-то. Все сами по себе были, друг друга и не замечали. Дедовщины не было, и слава богу. Я дружила с Катенькой. Маленькая такая была, тихая, стеснительная. Всех боялась. А потом померла Ка-тенька. Чего – не понятно. Нам причину так и не сказали. Заснула и не проснулась. Я сама осталась. Больше ни с кем так и не сошлась.

Выросла, детдом за плечами, как сон, остался. Не кошмарный сон, но и не яркий, светлый. Такой давящий. Знаете, когда просыпаешься, вроде и не помнишь ничего, а внутри чувство едкое такое, тягучее, воротит, мутит, а причину не понять. Вот так и у меня было. Причину не понимала, но от тошноты вечной избавиться не могла.

В сознательную жизнь вошла с опаской. Штамп неуверенности в себе, что если родилась ненужной, то так и по жизни будет, приклеился, врезался, застрял где-то между ребрами навсегда.

Ступала по жизни неуклюже, все по сторонам озиралась. К себе подпускать людей из «большого мира» боялась… Другие они, не такие, как мы, детдомовцы.

Работала день и ночь. За жилье платить надо было, да и есть что-то, а куда податься после училища? В институт хотела, но, как сказали, ума мало. Хотя точно помню, все экзамены правильно написала. Плакала в коридоре долго, не верила, а вступиться-то и некому было. Уборщица сухо по плечу потрепала, лишних эмоций не высказывая:

– Иди домой. Не плачь. На таких, как вы, у них «местов» нет.

«На таких как мы… «местов» нет». Навсегда эту фразу запомнила, стереть ее из сознания так и не смогла.

Вот и пошла туда, где места для нас были. Шила, стирала, посуду мыла. За все бралась, ничего не чуралась. Людей только чуралась, все к ним привыкнуть не могла… Боялась.

Да и не зря боялась. Было чего.

За разбитую тарелку хозяин кафе оплеуху подарил. Прибыль упала, на всех зло срывал. Вот я под горячую руку и попала. Щека долго болела, а вот сердце и до сих пор не прошло. Но глотнуть пришлось, когда за спиной нет никого, кто вступиться может, люди чувствуют это и звереют.

Таких «оплеух» от жизни и не сосчитать.

Останавливалась, когда сил совсем не оставалось, когда ком возле горла дышать мешал, а слезы видеть, и спрашивала – кого не знаю, но принято ведь Бога. Вот к нему и обращалась… В небо невидящими глазами смотрела и бесшумными губами шептала:

– Сил дай, Господи, выдержать все это… Или к себе возьми. Не могу сама больше.

Но он молчал. Наверное, не слышал… Тихо просила.

Нет сил просить больше. Закончились. И вера закончилась. И надежда. Сорок лет прошу… Не слышит. Устала. Мои плечи слабые не выдерживают ношу непосильную. Чувствую, треснут, разломятся… Как же мне без них потом?..

Одно хочу – море увидеть… Всю жизнь мечтала, но так и не смогла… Чувствую – и не смогу.

…Отпустите меня. Зачем я вам? Дайте мне возможность, не объясняя, исчезнуть… Раствориться… без вопросов и ответов. Просто разомкните руку, и я пойду.

…Понять никак не могу, кого прошу я… Никто не держит. Никого нет. Ведь сама я. Одна-оди-нешенька. Как ненужной родилась, так вот до сих пор и осталась ненужной. А я все прошу и прошу, не уймусь никак. Слышала, люди с ума незаметно сходят. Наверно, и я медленно туда бреду, а так хотелось на море…

Ночь, улица, фонарь, аптека,

Бессмысленный и тусклый свет.

Живи еще хоть четверть века —

Все будет так. Исхода нет.

Умрешь – начнешь опять сначала,

И повторится все, как встарь,

Ночь, ледяная рябь канала,

Аптека, улица, фонарь.

А. Блок

Сто дней после самоубийства, или Записки сумасшедшей

Я открыла глаза. Вокруг ничего не изменилось. Сколько я наблюдаю эту панораму, я не знаю, кажется, вечность. Маленькая, почти пустая серая комната, в которой только кровать и стул старый с облупившейся краской. Серые стены давят с четырех сторон своим мерзким оттенком. Глядя на них, я все пытаюсь понять, кто и с какой целью выбрал именно этот мертвый оттенок в этом мертвом месте. Потолок темным квадратом нависает надо мной, сковывая движения.

Толстые ремни перекинуты через мое тело, двигаться тяжело. Лежу неподвижно, не отрывая глаз от темного окна, сквозь решетки которого видна разрезанная металлическими прутьями на три части бледная луна. Каждую ночь мы смотрим друг на друга. Она так же одиноко висит в небе, с высоты наблюдая за мной. Каждую ночь мы остаемся с ней один на один. Я жду этих встреч… больше ждать мне нечего. Она – все, что у меня осталось. Луна нема, как и я. Она безнадежно смотрит в мое окно, не в силах пошевелиться.

Дождь стеклянными каплями течет по ее желтому диску. У меня какая-то странная связь с этой влагой, льющейся с неба. Барабанная дробь дождя вторит ударам мышцы в моей груди. Медленно и ровно. Когда под порывом ветра молотки капель стучат чаще, мышца тоже ускоряет ритм, дышать становится трудней, но страха уже нет.

Наверно, дождь компенсирует слезы, которых во мне не осталось. В какой-то момент я поняла, что плакать больше не могу. Слезы застряли где-то там, в глубине… Твердым камнем в середине моего тела… Тяжелым, давящим. Выплакать куда проще… Очистить, облегчить, но даже это я не могу себе позволить.

Воспоминания обрывками вспыхивают в голове. Картины из прошлого – прошлого, которого нет. Я не знаю, была ли я там. Или все это – плод моего воспаленного воображения?

Воображение… Все чаще мне кажется, что я всего-навсего воображение, не больше, но мозг периодически включается, давая понять, что я еще есть. Он вырывает образы и острыми осколками швыряет их в лицо. Картинки меняются перед глазами, независимо от моего желания. Просто летят слайдами мимо.

Сквозь туман я вижу, как я смеюсь. Смотрю на себя со стороны. Четко вижу себя с улыбкой, я слышу звонкий смех… Свой смех. Это было так давно… Я не помню, как я это делала. Пытаюсь повторить. Нет, не получается. Бесполезно. Мышцы атрофированы.

Сквозь пустоту в голове я все еще слышу свой голос. Я говорю. Я умею это делать. Точнее умела… Тогда, давно. Я говорю… Так много, без устали… со всеми и обо всем. Голос звенит струнами, перемешиваясь со смехом. Кто-то рядом. Я слышу голоса. Люди. Вокруг меня люди… Кто они? Я пытаюсь вспомнить, я пытаюсь рассмотреть их лица, увидеть глаза, но тщетно. Образы размыты.

Что случилось потом? Куда все делись? Почему я тут? Почему я больше не могу говорить? Почему я одна?

Не помню. Ничего не помню. Мозг вытер все, и только избирательно выхватывает фрагменты.

Все, что помню, – яркая вспышка. Провал… темнота. Я кричу, еще могу кричать, слышу свой голос. Опять провал. Крепкие руки подхватывают меня, как ребенка, куда-то несут. Провал. Белый потолок «скорой», надо мной незнакомые лица. Провал… И вот я здесь, со мной луна… Все.

Я не могу говорить. У меня не получается. Мой голос пропал, слова застряли там, где и слезы. Я онемела. В один миг. Я не помню почему. Я все время пытаюсь, что-то сказать, но звуков – ноль. По привычке открываю рот, привычка есть, а голоса нет…

Врачи в одеждах такого же мертвого цвета, как и стены, изредка заходят ко мне в палату. У некоторых из них в глазах я вижу презрение, у некоторых – жалость. Жалость к себе. Я не могу сказать им, что меня не надо жалеть. Я не могу спросить, почему они жалеют меня. А они молчат. Со мной никто не говорит. Я могу только смотреть, как они приходят и уходят… Молча, угрюмо.

Нервные окончания в моем теле кажется, отсутствуют. Я не чувствую как иглы, через которые льется лекарство в мой организм, прокалывают мою кожу. Треск рвущейся ткани слышу, а боль – нет.

Я не чувствую боль, я не могу говорить, я не помню, почему я здесь. В какой момент я сломалась? Где треснула необратимо моя жизнь? Когда я сошла с ума? Как это произошло? Я слышала, что люди сходят с ума незаметно, я тоже, наверное, не заметила. Сколько я здесь нахожусь?

***

За дверью слышу голоса.

– Она без изменений?

– Да, уже третий месяц. Ничего не помнит, молчит, не встает, практически ничего не ест.

– А родственники?

– С моста ее сняли практически без сознания, хорошо, люди заметили. Документов у нее при себе не было. Мы подавали запросы в милицию, мы писали… Но, кажется, ее никто не ищет. Наверное, никого нет.

***

«Наверное, никого нет», – повторила я. Третий месяц. Почему меня никто не нашел? Где те люди из прошлого, там, где я была, там, где я смеялась и говорила. Где они?

Я закрыла глаза. Тупая давящая боль сжимает голову стальным обручем. Терпеть нет сил. Мне нужен укол, иначе я умру. Слышу, как по спине течет пот. Болевой шок – тело трусит. Меня колотит из стороны в сторону. Теперь мне понятно, зачем толстые ремни перекинуты через меня и пристегнуты к краям кровати.

Я чувствую, как горячая слеза раскаленным железом течет по щеке. Вторая с адской болью катится за ней. След от слезы пылает огнем, шрам останется навсегда, но я плачу. Я забыла, как это делать, я забыла, что это так больно, но я плачу. Я опять могу плакать.

Мозг трещит от напряжения, кажется, вот-вот лопнет. Я чувствую, как вены вздуваются на висках.

Картинки летят с бешеной скоростью. Все то, что мозг вычеркнул, сейчас, кажется, спешит стать на место. Перед глазами летит вся моя жизнь в мельчайших подробностях. Складывается по кусками. Я вспомнила все.

Голова, кажется, разорвется, слезы текут из глаз, набирая обороты. Все, что собралось внутри за это время, сейчас рвется безумным потоком наружу. От боли я чувствую, как теряю сознание, но я смотрю это несущееся немое кино из последних сил.

Боль прошибает меня током, тело подбрасывает вверх, только ремни не дают слететь мне с кровати… Еще секунда – и я провалюсь в темноту… И только одна мысль красным цветом пульсирует перед глазами… Меня никто не ищет, меня никто не нашел, меня никто не найдет. У меня никого нет… Именно поэтому я и поперла вверх на мост…

Я вспомнила все!

– Помогите, – голос эхом отдается в моей голове. – Я могу говорить… Я опять могу говорить… тихо, шепотом, сил на большее нет, но могу. А смысл? Зачем начинать все снова?

Пульсирующая боль в голове нарастает. В глазах темнеет. Я не хочу говорить. Звать на помощь я не буду…

… Откуда-то сверху я смотрю на себя. Через шум в голове я слышу свой смех, я вижу, как я смеюсь, я вижу рядом людей, светит солнце, ощущение тепла и счастья. Но это было так давно… Миллион лет назад. А сейчас… Сейчас темнота, в которую я проваливаюсь все больше. Я не хочу возвращаться… Я не смогу уже вернуться… Я не вернусь.

Эссе

Ты пиши, я действительно все читаю,

Только слов не находится для ответа.

Если честно, я до сих пор не знаю,

Как в тебе умещается столько света.

Объявление

Продам свою жизнь. Недорого. Б/у. Маде ин Юкрейн. Пробег чуть больше 30 лет. Неприхотлива. Носилась бережно. Одевалась несколько раз: выпускной, свадьба, три выхода из роддома и еще пару раз по мелочам. Все остальное время лежала в кофре из надежд и ожиданий. Состояние удовлетворительное, немного потрепана. Заплатки на душе, подобраны в тон, практически незаметны. Следы от ножевых в спину проклеены, швы отрихтованы, прокрашены. Заметны только при очень близком рассмотрении.

Немного пуглива, недоверчива, но в заботливых руках ведет себя спокойно, комфортно и адекватно.

Тюнингована: внешне выглядит шикарно. Умеет готовить, любит убирать, создавать комфорт и уют. Ест мало. Очень любит танцевать, рисовать, читать. Умеет вести беседу на любую тему. Категорически не переносит процедуру запила чьего-либо мозга и выяснения отношений. Умна. Умом пользуется по надобности. Отличное чувство юмора, правда, последнее время немного барахлит. Нужно настроить.

Необходимо ТО. Замена фильтра доверия – забился фальшью, не пропускает кислород. Течет бачок с эндорфином.

Любит искренность и доброту. Не любит ложь. Когда кричат, может плакать. В плохих условиях закрывается, уходит в себя. Слегка наивна – до сих пор верит в любовь и изначальную доброту каждого человека.

Заводские настройки «дарить людям счастье и доверять им» сломаны, но при желании ремонт возможен.

Любопытных просьба не беспокоить, отдам только в добрые руки.

Иногда так бывает

Я никогда не считал себя одиноким человеком, мне казалось, у меня много друзей и знакомых, а со своим легким нравом и коммуникабельностью я никогда не останусь один. Я протягивал руки, дарил улыбки, обнимал и прижимал, вытирал слезы…

Я отдавал себя всего, не задумываясь и не жалея. Я думал – так надо. Я думал – так правильно. Но мои слезы всегда вытирала подушка, мои улыбки видело зеркало, обнимало меня, как правило, одеяло. Я думал – так тоже правильно, так тоже надо. Отдавать себя, не рассчитывая на отдачу – великое дело жизни, разве это не прекрасно? Но я не просчитал один нюанс: я оказался не бесконечен. Отдавать себя всегда невозможно. Пустота и бессилие стали расползаться по телу. Улыбаться в ответ стало сложно, вытирать слезы не хватало сил. Я таял как весенний лед.

В надежде на поддержку я посмотрел по сторонам, но рядом никого не оказалось. Слезы вытерты, улыбки направлены в другую сторону, объятия закрыты.

Как же не хватало объятий, человеческих, живых! До судорог, до тошноты. Мертвое одеяло не согревало. Но когда ты пуст, когда ты все отдал, ты становишься прозрачным, незаметным, одиноким.

К одиночеству привыкаешь. Поначалу жутко, тычешься как слепой котенок в поисках живого, но постепенно вливаешься в него и принимаешь за естественную субстанцию, наполнявшую тебя все больше и больше. Надежды, что кто-то тебя заметит в этой всепоглощающей пустоте, рушатся как карточный домик. Мир движется от тебя или ты от мира, понять сразу невозможно, но то, что этот процесс идет, осознаешь шестым чувством. А потом берешь в руки телефон и понимаешь, что даже позвонить некому. Вот тогда включается сознание и возникает вопрос: «Когда это случилось, когда произошло, почему не заметил?» Ты отвернул всех или все отвернулись от тебя?

Правых и виноватых в этом нет. Такова жизнь. Люди в своем большинстве могут потреблять, давать они не умеют. И в тот момент, когда ты закончился, растворился, опустел и дать тебе больше нечего (все отдал)? вот тогда тебя и забывают. Рассчитывать на обратку абсурдно. За все человечество никто, ничего, никогда не возвращал. Просто тебе не повезло попасть в единичный процент тех глупых, наивных дураков, которые стремятся все отдать. Отдать – растворяя себя бесследно.

Лучше быть в общей толпе, умеющей брать. Но если нет таких врожденных качеств, научиться этому невозможно.

Я даже не смог ожесточиться, я стал прозрачным, меня не стало. Мне просто не повезло, что я таким родился…

Время стирает все

Время безжалостно… стирает все. Как серная кислота разъедает самые плотные материи, так и время миллиметр за миллиметром стирает просторы нашего сознания. Всего одна капля растекается по воспоминаниям, растворяя их все до одного. Иногда хочется восстановить, но пустоту не восстановишь. Образы размыты. Обычная химия. Разъеденное кислотой сознание ноет. Озираясь назад, видишь лишь черные дыры с размытыми краями. Лишь на уровне чувств, на обрывках эмоций пытаешься обозначить каждую из этих дыр. Всматриваешься, пытаешься восстановить картинку целиком, но нереально сделать это в выжженной кислотой пустоте. По сути, если разобраться… прошлого нет.

Эмоции вытерты временем, чувства приглушены, воспоминания лежат под толстым слоем настоящего. Лишь фотографии оставляют нам шанс осознавать, что это все когда-то было с нами…

Век гаджетов…

Что такое нынешняя реальность? Какое точное определение этого слова? Почему она, реальность эта, иногда вызывает страх у нас, у людей? Здравомыслящих особей. Почему мы так часто пытаемся убежать от нее, спрятаться? Почему мы создаем себе иллюзорные миры и верим в них? Мозг устает получать искаженные сигналы извне? Сознание не понимает, что с этим всем делать?

Реальность становится нереальной. Мы уходим в это нереальное, чтоб облегчить свое существование. Опускаем голову, чтоб не видеть, затыкаем уши, чтоб не слышать. Мнимый самообман, но так проще. Прогресс, технологии перемололи все вокруг, смешали. Искаженное восприятие мешает понять, что есть что.

Вроде все хорошо. С одной стороны, вроде как удобно. Не надо ехать в библиотеку, чтоб найти ответ на вопрос в энциклопедии. Открыл Гугл, написал, пожалуйста – ответов миллион. Не надо выходить из дома, чтоб пообщаться с друзьями. Вот они, все как на ладони. Этот в Турции, этот на даче, вот фото с работы, а вот перед зеркалом себя сфоткал, явно в туалете где-то нашел такое… Нам, даже чтоб купить и продать что-то, не нужно двигаться. Нажал пару кнопок – и ты в дамках. Анализы, и те по почте шлют.

Но с другой стороны… Мы превращаемся в электронных зомби. Наше поколение еще помнит, что такое живое общение, а вот следующее и знать не будет.

Компьютерные игры зашкаливают своей графикой, своей реалистичностью. Попадая в них, мы растворяемся. Границы реальности размыты, мозг живет драконами, снайперами, зомби, танками. Раньше мы играли в зарницы, а сейчас круглосуточно жмем на кнопки, воздвигая замки. Мы не видим, как день меняет ночь, как солнце поднимается из-за горизонта, а луна туда опускается. Наши окна зашторены, впрочем, как и мозг. Мы громко кричим о войне, мы раздуваем эти понты, пишем посты, превращаем войну в попсу! При этом нажимая пластиковые кнопки на клавиатуре, двигая ими нарисованные танчики. А что мы знаем о ней, о войне? О ней знают только те, кто сидит там, в окопах, и гибнет там. Они не пишут и не постят… Они с нереальным страхом в душе жмут на реальные кнопки жизни и смерти.

Мы оцениваем свое одиночество по количеству лайков в соцсетях. Если их много, вауу, мы популярны, мы круты! Если их мало, это катастрофа, нужно что-то делать. И делаем. Постим свои фото в разных ракурсах – снизу, сверху, изнутри. Выворачиваем себя наизнанку… Только чтоб заметили, только чтоб отлайкали. Чтоб все видели, как мы популярны. Чтоб все видели, сколько друзей у нас.

Что я ем, что я пью, где гуляю, с кем общаюсь. Вот я красиво проснулась, а вот я красиво накачал мышцы, а вот у меня ребенок, и вот он, и вот еще, и вот тут смотрите, как я его люблю!

– Мам, почитай книжку…

– Маша, не мешай маме! Мама занята, твои фото в Инстаграм выкладывает. Некогда маме книжку читать, иди сама поиграй…

Смотрите все, завидуйте, лайкайте. Больше фото, больше ракурсов, больше лайков!!! Наркотик, зависимость. Мнимый побег от реальности. Потому что реальность пугает. Почему? А потому что не заметила мама, как Маша выросла, пока фото ее постила. Потому что в больнице, на койке, в полном одиночестве, тебя никто не отлайкает. Потому что вечером никто не разделит с тобой чашку чая и не поговорит в живую. Нормальным человеческим голосом. Потому как электронные буквы заполнили все. А если лень буквами, так можно вообще картинками. Как удобно, кинул стикер – и все понятно, даже писать не надо… А еще… слезы никто не вытрет через монитор, если они появятся. Ну, если, конечно, не запостить фото… Тогда да…

На улице ногами забивают парня. Как бы разнять надо, спасти… Но толпа стоит с включенным гаджетами, пытаясь найти удобный ракурс, чтоб в Ютубе было хорошо видно, как его кирпичом по голове долбят. Предвкушая нереальное количество просмотров. А если повезет, и он еще загнется на наших глазах, так вообще бонус, лотерея. Популярность в кармане. Бинго!

Под фото больного ребенка сотни лайков, чтоб все видели, какие мы добрые, чувственные, сострадательные… Конечно, ему, ребенку намного легче стало… Давайте еще пару лайков, а еще лучше в комментарии смайл грустный вставим, чтоб совсем состояние крохи облегчить. Правильно, мы же лайкнули, показали всем о доброте своей. Все увидели?!

Неважно, что ему доноры живые нужны были или игрушки настоящие, которые пощупать можно, а не смайл и количество сердечек.

Мы живем в век технологий, все больше съедаемые ими. Забери у человека телефон, отключи интернет, сломай компьютер… Все, он погибнет. Потому как вся жизнь его там… в электронном виде… в пикселях и файлах.

Нам некогда оторвать голову от электронного монитора, чтоб не пропустить очередное появившееся сердечко или успеть выложить фото-селфи себя любимого. Мы разучились знакомиться на улице, мы забыли, как разговаривать вживую, без букв электронных. Мы перестали ездить друг к другу в гости, замечать реальных людей, которым нужна реальная помощь и оказывать ее… Реальную, а не электронную.

Даже личная жизнь строится по обе стороны монитора с расстоянием в тысячи километров.

И для нас это уже норма! А как же живое тепло, как же прикосновения, объятия, голос, запах!!!

А если нет виртуальных отношений, так в телефонах программы есть, с которыми говорить можно. Хочешь тетю, хочешь дядю – на выбор. Не хочешь тетю, дядю, бери животного. Можно кормить, ласкать, в туалет высаживать. Потер по монитору и замурчал котик… Классно как! Восторг прям. На улице под дождем живой сидит… Голодный, мокрый, замерзший… Ему важнее, но не тот формат, не электронный же.

Кто и когда отменил живое человеческое общение, заменив его на электронную копию?! Кто и когда заменил несколько реальных, настоящих живых друзей на тысячи виртуальных фото?

– Сколько у тебя друзей?

– Четыреста! А у тебя?

– А у меня полторы тыЩи!!!

Но, встречая человека на улице, мы даже его не узнаем, но в ФБ мы друзья, да! Лайкаем даже друг друга!

Дети на улице вместо того, чтоб играть в прятки и догонялки, сидят, уткнувшись носами каждый в свой электронный носитель, общаясь с виртуальными героями… А некоторые и на улицы месяцами не выходят… Зачем? Все есть в этом черном квадрате… И буквы, и танки, и драконы, и общение… Виртуальное, электронное.

… Вот так и движемся вперед по электронной жизни, уткнувшись в электронные гаджеты… Все больше и больше сами, становясь нереальными в нынешней электронной реальности…

P. S. Ах да… чуть не забыла… Убедительная просьба поставить под текстом лайк и сделать перепост. Стикеры и смайлы в комментариях приветствуются…

Женщина с ароматом виски

Какая она? Куда ни глянь, везде с ароматом кофе, ванили, ментола… Что там еще из гламурно-пахнувших?.. Не помню уже. Все они как на подбор – тайной окутаны. Обязательно вуаль или шляпа на пол-лица, как правило, недоступны и одиноки, ну или забыты всеми, а может, преданы. Или наоборот – прототип стервы с томным взглядом, наполненным наигранной болью, ну чтоб пикантней было. То богиня, то королева, то «все мужики козлы»… Все никак регалии не разделят. Постят в инстаграме и фейсбуке фото свои туманные, кто кого краше. Фразы умные, мужчин к действию призывающие, все выкладывают… Хотя место им не на просторах интернета, фразам этим умным, а, как правило, в голове, но в голове не видно и лайки никто не поставит, ум не оценит.

Ходят только в кафе вычурные, пьют не иначе как глясе, чтоб изюма себе добавить. А когда кофе холодный приносят, да еще и с мороженым, возмущаются, что, мол, глясе же просили. Слово выучили, а суть – забыли.

С мужчинами заумны… Все Петрарку цитируют, правда, забывают порой слова заученные, отсебятину включают. А в глазах одно предложение бегущей строкой летит: «К черту Петрарку, бери меня скорей, ибо не помню я больше слов умных. Мужика хочу!!!» Смешные… зато пахнут гламурно.

Эта другая. Там, где виски… Какой гламур, какие фразы? По самые гланды все это. Ни Инстаграма, ни Фейсбука. Изысканность, загадочность, вычурность – сколько можно? Нет, это не про нее. Петрарку и ему подобных давно съела и на полки подсознания отправила. Не думала, что рисоваться познаниями такими можно будет, все в себя сунула, для себя… Интересно было.

Она с другой планеты – из воздуха и льда. К ней невозможно прикоснуться. Искренность и естественность – ее козырь. К межличностным играм люди привыкли, а к этому нет. Думают, что тоже играет… Только виртуозно. А она и не переубеждает – молчит и улыбается.

Ее прозрачные глаза не отражают вас. Она смотрит сквозь… Или в себя. Идет вперед, никого не видя. Она со всеми и ни с кем. Одна… Но это ее выбор. Не одинока – просто стоит в стороне… Среди толпы ей тесно и скучно. Ее больше не волнует, какое платье надеть, какого жениха урвать, где кафе помоднее найти, чтоб глясе выпить. Ей все равно где… Тем более, глясе не пьет давно, только виски.

Все, что ей интересно теперь – это звезды, бесконечные и нескончаемые… Они далеки, но они с ней, всегда, каждую ночь… Бесконечно.

Вот и оставляет каждый раз мир за дверью, сбрасывает небрежно лаковые туфли, платье на ходу на пол бросает, чтоб от мирского скорей освободиться… Подходит к бару… и в тяжелый стакан из толстого стекла льет виски. Она пьет только шотландский и только Glenfiddich. Двадцать один год выдерживается в бочках из-под рома на Карибских островах. В бочках, из которых пили ром сами пираты. Это добавляет невероятно острых ощущений, никакое новое платье с этим не сравнится…

Она подносит стакан к звездам и делает всего один глоток… За то, что они навеки вместе. Напиток огнем обжигает язык, губы, небо. Богатый аромат и вкус ирисовой карамели оставляют незабываемое огненное послевкусие. Твердое толстое стекло холодом пронизывает кожу ладоней. Приятно. Что-то мужское есть в этом действии. Да, именно мужское. На фоне ее гибкости и утонченности такой контраст бьет по глазам, но это видят только звезды. Если вы помните… она стоит в стороне… Одна… За закрытой от мира дверью.

Те, гламурно-пахнувшие, понять и принять ее не могут, а она в их ряды и не стремится, объяснять не пытается. Объяснять перестала вовсе… Впрочем, как и выяснять. Вопросов и ответов не осталось. Спрашивать о платьях новых надоело, женихам кости перемывать с детства не могла, сердечки под фото ставить так и не научилась. Поняла, что любовь истинную не выпускают сейчас на заводах. Все «реплики» да подделки, качественные, не отличить, но подделка китайская только для гламурных подходит, эта никогда «маде ин чина» не любила.

Осознала, что дружба потоком времени смывается. Вечного ничего нет. Люди во времени теряются… Привыкать надоело, а потом вырывать их из себя по кускам. Это не больно, трудоемко слишком. Привычки остаются, а людей нет. Даже животных покупать перестала – мрут они…

Выключила вопросы, эмоции, чувства, людей выключила. Все выключила. Только звезды – далекие, бесконечные, нескончаемые – себе оставила, с которыми каждую ночь о вечном говорить можно и… И виски.

Тошнота

Безликая действительность доводит до тошноты. Пытаешься понять, подстроиться… Не можешь, не умеешь. Смотришь, учишься, стараешься – чтоб как все. Понимаешь одно: главное – не останавливаться. Только вперед и только к цели. Никого не замечая на своем пути, если надо, можно и по головам. Одна проблема: когда по головам, тошнота еще больше усиливается. Мерзкая, давящая, воротящая органы через мясорубку. Но прешь вперед, как все…

Пытаешься не замечать ее, абстрагироваться… Запиваешь водой, травишь водкой, закуриваешь сигаретами. Наматываешь бесконечные круги, по ночному городу, утапливая педаль в пол и врубая на всю звук. Думаешь заглушить, убежать. Но она рядом с тобой, в тебе, летит в твоей машине со скоростью сто сорок километров в час.

Спортзал. Цепляешь на штангу вес, от которого темнеет в глазах… Пашешь на износ, себя не жалеешь. Может, так издохнет? Но у нее закалка стальная, еще больше за глотку держит, спазмами душит.

Но ты вес еще больше цепляешь, машину еще быстрее разгоняешь, еще громче в компании ржешь. На все готов… только б состояние это из себя вырвать. Мучение это прекратить. Тщетно. Она расползлась по всему телу, въелась, заполнила собой все. Липкая, вонючая, цепкая.

А когда сам остаешься, еще больше мутить начинает, от комедий тобой разыгранных… Перед зеркалом маски временные стягиваешь, тошнота с удвоенной силой наворачивает. Мутит от глотки до коленей. Так, как будто в организм постоянно просроченные продукты летят. Тошнота доводит до сумасшествия. Вливаешь в себя литры кофе покрепче, чтоб горечью этой перекрыть сладко-мерзкий привкус ее, но ничем не взять. Где-то в середине тела ядовитым комом перемалывает органы, мешая им работать.

В этом мутном состоянии мозг отключается. Попытки понять окружающий мир сводятся к нулю. Где правда, где ложь? Где предательство, а где дружба? Где искренние чувства, эмоции, а где фальшь? Где любовь светлая, чистая? Все в клубок смешано, не разобрать. Куда ни глянешь, одни маски… Серые, безликие, бесконечные…

Закрываешь глаза. Смотреть нет сил. Серые маски, надетые на людей, усиливают тошноту до предела. Нутро распирает. Усилием воли пытаешься ее задавить, но воли все меньше, а сил нет совсем. Страх и паника лишают воли, забирают силы.

Всматриваешься в этот бесчувственный слой, в надежде найти хоть кого-то живого, но результат нулевой. Под масками надежнее. Все в них. Эти монстры приросли к лицам, к душам… Снять их не как, узреть под ними, кто есть кто, невозможно. Одно можно… содрать с мясом. Но зачем? Кто ты такой, чтоб обнулять их? Кто ты такой, чтоб менять их? Кто ты такой, чтоб учить их? Если не помещаешься в этом мире, уходи. Или цепляй маску… как все.

Их выбор велик – какая больше подходит. На любой вкус. Можно с цинизмом, а можно зависть. Злоба хороша. Ненависть вообще беспроигрышный вариант. Но в тренде тупость… разбирают на ура. Цена невелика и смотрится хорошо.

Но лучше самому, своими ручками… «Сделай сам» называется, как папье-маше.

Все смешай, чтоб наверняка. Слой за слоем… равнодушие, цинизм, зависть, тупость, ненависть вложить не забудь, протяни слоем обмана, залей все это сиропом лицемерия и, главное, не жалей компоненты. Пожирнее накладывай. Получится шикарный эксклюзивный вариант. Равных тебе не найти.

А затем выдави тюбик клея и прилепи на лицо… намертво. Чтоб не вырвать, даже с мясом…

И вот тогда – как все!!! Нет, даже лучше. Никто не осудит, никто не придерется, а если попробует, у тебя такой арсенал на лице, что вряд ли рискнут… Серая плотная масса, собранная изо лжи, ненависти, безразличия и равнодушия, научит тебя жить как надо. Не то что по головам, по трупам плясать сможешь. Тебя больше не цепляет, как у других… Главное – как у тебя. Все!

Вперед – без эмоций, чувств, сожалений.

Какая тебе разница, что кто-то рядом загибается от боли?! Какая тебе разница, что от рака умирают дети?! Какая тебе разница, что где-то идет война?! Какая тебе разница, что слепая старушка не может дойти домой? А на улице сдохла собака? Ведь через призму серой макси ее не было видно. Кто она? Кусок мяса, биоматериал. Она хотела есть, ей было холодно – пофиг. Тебе ни до чего нет дела! Только ты!

Рушатся семьи, люди льют грязь друг другу на голову. Разве тебя это трогает? Кого-то оскорбляют, унижают. Ну и что? На улице кричат, зовут на помощь… Маску на уши натяни, она гибкая, достанет. Звукоизоляция 100%. Тебе безразлично… Тебе ровно… Все ровно… Как все!!!

Держишь в руках маску, смотришь, привыкаешь. Нацепить не решаешься. Одно движение – и все… Намертво… Навсегда… Но выбора нет… Если ты не вмещаешься в этом мире… или уходи, или как все…

Один вопрос все покоя не дает… Когда как все – тошнить перестанет? Шестым чувством понимаешь: нет, еще больше будет…

12 секунд

…двенадцать секунд, как утверждают ученые, нужно человеку, чтобы влюбиться. Если вы сейчас остановитесь и посчитаете до двенадцати, вы поймете – это катастрофически мало. Как? Что происходит с человеком за это время? Какие молекулы мозга начинают шевелиться и посылать сигнал… вопрос – куда? В сердце, в душу, в желудок? Двенадцать секунд. Какая химическая реакция происходит в организме, если за это время и рассмотреть-то друг друга толком нельзя. Но парадокс… рассмотреть не рассмотрел, но уже попал. Да, именно попал. Двенадцать ударов секундной стрелки по циферблату – и спокойная, еще недавно размеренная, серая жизнь летит в тартарары. Решающие двенадцать секунд. И что ты потом ни делай, как ты ни отбивайся, отмахивайся и отворачивайся… все! Синтез произошел, от тебя ничего больше не зависит.

Еще каких-то двенадцать секунд назад ты шел по этому миру, совершал поступки, перешагивал лужи, смотрел на небо, перепрыгивая всяких придурков, вставал на ноги, развивался и четко ощущал присутствие мысли в голове: «Я все контролирую!» И именно в этот момент за каких-то двенадцать глухих ударов твоего сердца жизнь сбивает тебя с ног ударом под дых. Она дает тебе такую химическую любовь, о которой ты знать не знал, даже в кино не видел. Она дает тебе такую безумную историю, от которой ты погружаешься в незнакомого человека с головой. Ты счастлив от безумно простой и банальной мысли, что он есть. Ты видишь его улыбку, и внутри становится тепло. А ведь раньше ты этого не испытывал. Твоя душа за двенадцать секунд теряет себя там… В другом. Смешение душ – процесс необратимый. Это не смешение тел.

Двенадцать секунд… Возможно, за это время, ты еще не успел осознать, что тебя больше нет, но на небесах этого времени было более чем достаточно… Да, тебя больше нет. Ты растворился, оглох, ослеп, размяк. Переехал жить в сказку. Внутри вперемешку с паникой появляется забавное чувство, будто ты все эти годы спал в коме. Цвета приобретают другую контрастность, звуки слышаться в другой тональности, улыбка висит на губах, даже когда ты спишь, мозг отключен. Нет, слабые импульсы еще есть. Страх, паника, растерянность пытаются спросить: «А что дальше?»

… Но ты счастлив. Ни вопросов, ни ответов. В крови химия под названием «Любовь». Двенадцать секунд сделали тебя. И тебе все равно, что дальше. Двенадцать секунд = вечность…

Пожалуйста, не надо меня менять

…Пожалуйста, не надо меня менять. Почему вы считаете своим долгом научить, присмотреть, посоветовать, вставить, направить, влезть?! Не надо! Пожалуйста! Или стойте молча рядом, или проходите мимо. Что вы знаете обо мне? Зачем пытаетесь рассмотреть меня поближе, влезть поглубже, в конце концов, расчленить, а потом собрать по новой. Я не музейный экспонат. Я не подопытная белая крыса. Я не конструктор «Лего»… Я живая… пока еще. Я не хочу. Зачем вам это? Я же вас не трогаю! Я же не лезу своими ручонками к вам за шиворот, не разгребаю ворох вашего грязного белья, не подставляю гинекологическое зеркало к вашей сущности, не лезу в душу. И вы… оставьте меня в покое! Или, вы думаете, у меня белье красивее и чище? Нет, вы ошибаетесь, оно грязное, старое, выцветшее и в заплатках. Такое же, как и душа во мне… старая… в заплатках. Ничего интересного. Дрянь. Так что же вас так тянет, что же вас так интересует? Зачем вы хотите поменять эти долбаные заплатки из старой, вылинявшей ткани на новую, яркую, модную. Думаете, так будет лучше, красивее?.. Так сказать, в «тренде»! Как в модных глянцевых журналах? А перекроив и заштопав, вы будете умиленно смотреть на свою работу, ожидая благодарности. Не дождетесь! Это МОЕ белье! Это МОЯ душа! Не надо меня перекраивать! Я не хочу в «тренде»! Просто оставьте, отойдите и наблюдайте издалека. А еще лучше отвернитесь, иначе, когда рассмотрите, может стошнить.

Что вы знаете обо мне! Откуда вам знать, какой космос у меня внутри? Поймите, я чокнутая. Меня надо бояться, обходить стороной, а не лечить. Неизлечимо.

Вы предлагаете снять мне стресс новой шмоткой, думая, что поможет. Вы хвастаетесь накачанными силиконом губами и сиськами, намекая, что мне тоже бы пошло. Вас раздражают мои выцветшие, блеклые глаза, и вы предлагаете вставить в них розовые линзы. Вас огорчают мои темные круги под этими глазами… И вы советуете мне больше спать. А я не могу спать! И на линзы у меня аллергия! А шмотки не заводят! Но вы все равно лезете ко мне с советами, заботой, рекомендациями…

Начни жить лучше, улыбайся, перестань есть дрянь, веди дневник, ставь цели, занимайся хозяйством, окружай себя порядочными, успешными людьми, выбрось мусор из головы… Жесть!!! Уже мутит. Да поймите, меня не цепляют новые туфли! Я не хочу накачанные губы! Мне нравятся мои глаза – выцветшие и блеклые. А в голове у меня один мусор! Как его выбросить? Вместе с головой?!

Я не вмещаюсь в ваши шаблоны, я теряюсь в ваших стереотипах, я никак не могу попасть в ногу в вашей шеренге… Сбиваюсь все время. Так оставьте меня, выбросьте, забудьте. Вы успешные, вы порядочные, вы в тренде. А я… Я серая масса. Безликая, пустая, неинтересная серая масса, в грязном рваном белье. Не гребите на себя ответственность за мое существование, вы не должны. Вы ничего мне не должны! Как и я вам!!! Пожалуйста, не надо меня менять…

Клоун

А вы знаете, что клоуны плачут? Я клоун, я знаю. Выходишь на манеж под названием «жизнь», на лице нарисованная огромная красная улыбка, руки весело размахивают в такт музыке, задорный смех, веселые шутки, на голове парик. Глаза светятся профессиональным искусственным блеском. Профессиональная искусственная наигранность со стороны не видна. А в душу не лезут, думают, нет ее у клоуна. Всем весело. Все скачут, дергают тебя за одежду, толкают, веселятся. Ты же клоун, чего церемониться, с тобой можно! А ты ржешь громче всех и делаешь вид, что все зашибись! Работа у тебя такая, веселая.

А душу рвет, на куски рвет. В глазах слезы, но не дай Бог потекут, грим смоют. Всем пруху собьют, веселье испортят. Ты же клоун! Тебе нельзя! Ты не можешь быть грустным. Не имеешь морального права. Вот и скачешь как заводной по жизни, честно выполняя свой долг.

А за дверью, в гримерке, сам на сам, размазываешь грим по лицу вместе со слезами, и улыбка уже не такая радостная… Больше на оскал похожа. А слезы текут по белым щекам, сдерживать уже не надо, сам на сам же. На одежде, правда, пятна белые потом остаются, водой не смываются. Грим со слезами – смесь гремучая, не берет порошок. Но клоуну и в пятнах ничего. Клоунов не уважают, к ним снисходительно относятся. Такой аппарат для веселья, можно и в пятнах, еще смешнее будет.

Смотришь на себя в зеркало… Уставший, грим рамазан, парик съехал… и ненавидишь. Ненавидишь от осознания, что завтра опять переступишь порог и будешь ржать, плясать, веселить, улыбку натягивать. А за дверью ждут уже… Довольные, сытые, лоснящиеся, готовые к веселью. Как ты – им все равно. И ты идешь. К ним идешь. И ржешь, и машешь, и скачешь. И так каждый новый день, всегда, бесконечно… Нескончаемый цикл. Пока не сдохнешь. А сдохнешь, переступят, пойдут дальше, найдут нового, не вспомнят. Клоунов не запоминают, их невозможно запомнить, они все одинаковые. Парик рыжий, рот красный, голос писклявый, глаза грустные. Но в глаза не смотрят. Или не хотят. Посмотришь – задумаешься. Задумаешься – поймешь. Поймешь – испортишь веселье. Нельзя. Клоун должен веселить. Работа у него такая… веселая…

Ноябрь

Ноябрь. Месяц без полутонов. Все вокруг приобретает серый оттенок. Холодно. Ветер. Осенний, холодный, жесткий. Безжалостно терзает голые сонные деревья. Последние полуживые листья недоуменно дрожат на ветвях в безумном страхе сорваться и упасть. Из последних сил они цепляются за остатки жизни, но шансы малы.

Ноябрь. Месяц без полутонов. Серые, безликие дома тянутся вдоль улиц. Их не украшают блики солнца. Нет его, в отпуске. Такие же серые облака висят низко над городом, давят безжалостной серой мощью. Пропитывают собой, наполняют. Ледяные колючие потоки воды текут вниз. Слезы, наверное. Слезы, не вызывающие жалости. Раздражают. Бесят.

Ноябрь. Месяц без полутонов. Такие же серые, безликие люли бродят по улицам. Серые души, пропитанные влагой. Замерзшие. Застывшие. Идут, не замечая вокруг ничего… на автомате, по инерции.

Инерция для ноября – отличное решение. Запустив однажды механизм поворотом ключа, все бежали вперед, высоко запрокинув голову. А сейчас завод ослаб, ключ, разматываясь назад, уже не так резво крутит шестеренки. Энергии ноль, сил повернуть ключ обратно нет. Вот и движутся инерционно, вяло. Руки в карманы, голову в плечи, ворот – чем выше, тем лучше, глаза в пол. И никого вокруг. Один на один с ноябрем.

Ноябрь. Месяц без полутонов. Самое время для осеней хандры. Какой уважающий себя человек хотя бы на несколько дней не предавался унынию в это время? Ведь невозможно противиться этой серости, пропитывающей собой все, если только душа не из полиэтилена и влагу не пропускает. А влажная серость деликатна, но настойчива. Она искусно внедряется в тела… Плавно, незаметно. Ее молекулы движутся куда быстрее молекул воздуха. Ну а физику все учили, законы простейшего. Когда осознаешь ее присутствие в себе, сопротивляться уже не можешь.

Ноябрь. Месяц без полутонов. Рука все чаще тянется за бокалом, наполненным горячим сладким вином с медом и пряностями. Все чаще хочется зарыться в мягкий плед, заткнуть уши музыкой, взять в руки книгу и улететь в далекий мир – где солнце, тепло, и цветные души…

Новый год

Новый год. Новые перспективы. Новые надежды. Новые цели, мечты, планы. Все новое. Как будто с чистого листа. Вот пробьют двенадцать ударов – и новая жизнь. Предвкушаешь, ждешь, смакуешь. Глаза закрываешь и чувствуешь, как обновляешься, изнутри готовишься. Чуда ждешь. Сказка же! Дед Мороз, сани, олени. Елка в гирляндах, в шарах стеклянных. Зимой пахнет. А на каждом шаре история целая нарисована. Ночь волшебная, все сбывается. Картинки перед глазами мелькают яркие. Глаза закрыты, картинки летят…

Лес, дом деревянный. Вокруг темно, ели огромные, жуткие, заснеженными лапами нависают, а дом – пятном ярким, сказочным. Огни горят, смотришь – дух захватывает. Снег, мягкий, пушистый, машинами не закатанный, девственный. Лежит белым полотном, а на нем блики электрических лампочек мерцают. Такая мини-вселенная… Красивая, волшебная, твоя. Снежинки с неба хороводом летят, как уникальные изделия ручной работы. Такое впечатление, что на небе цех по производству снежинок. Самые искусные мастера каждую руками, от души… И вниз бросают. Берите, не жалко. И они падают на кожу… Нежно, прохладно искрятся.

А в доме камин. Тепло. Сидишь на мягком, пушистом ковре, ноги в таких же мягких теплых носках, протянутые к камину. И никаких платьев вечерних, причесок помпезных. Свитер – уютный, домашний, в оленях. По плечам локоны, а в них огоньки от камина игриво скачут. В руках бокал с игристым… Пузырьки с воздухом соприкасаются, шипят, нервничают. Огонь подрагивает, мечется из стороны в сторону. Полумрак комнаты. Тени по стенам на животных диковинных похожи – и только яркое, огненное пятно камина. А в углу ель стоит – большая, в потолок макушкой упирается. По шарам ярким стеклянным огни скачут. Запах морозной древесины по комнате ползет. Вдыхаешь аромат этот, ни с чем не сравнимый, и в детство возвращаешься.

…Папа впереди, санки за веревку тянет, а ты на них полулежа. Едешь, предвкушаешь. За елкой идете. Представляешь, как выбирать будешь. Она обязательно огромная должна быть, такая, чтоб на полкомнаты. Ведь чем елка больше, тем и подарков под ней больше уместится! Ведь это же так логично и естественно, особенно когда тебе шесть лет! А желаний сколько… И куклу надо, и платье новое, а еще помадку для губ хочется, детскую, с блеском нежным, другой мама пользоваться все равно не разрешит. А еще медведь плюшевый так грустно с полки в магазине на тебя смотрел. Скучно ему там, как же не хотеть его? И набор посуды тоже надо, ведь хозяйка же будущая. Столько дел, столько желаний!..

Едешь, снежинки ртом ловишь, улыбаешься. Щеки мороз пощипывает, снег под санками скрипит. А вот и базар. Елок на нем полным-полно. Одна краше другой. Папа все поменьше пытается выбрать, но нет, на своем стоишь. Только чтоб в потолок и на полкомнаты. И упирается. И запах такой же, как и сейчас – морозно-древесный. Папа суетится, пыхтит, устанавливает, а мама игрушки из пакетов достает, пыль смахивает. А ты скачешь рядом, улыбка до ушей, ладошки чешутся, сил ждать нет…

Глаза открываешь, воспоминания стряхиваешь, в комнате треск дров – завораживающий, умиротворяющий. Пахнет деревом и сказкой. Ведь искусственными углями топить камин не комильфо. Это как искусственный снег на землю сыпать. Вроде и ничего, но эффект не тот. А вот березовые дрова, настоящие, пахнущие свежей древесиной, и треск у них – как музыка. Вот это да… И ты зажмуриваешься от удовольствия еще больше, и глаза открывать не хочешь.

А желание? Как же без желания на Новый год? Нового желания. Начинаешь суетиться, думать, вспоминать. Елка такая же большая, как в детстве. Под нее много уместить можно. Только куклы, медведи там, в сказке, остались… Теплом изнутри греют. А что же сейчас загадать? Что больше всего надо? Мир во всем мире? Ну да, это круто, но как-то эгоизм срабатывает, не личное. Может, здоровья всем? Тоже не то. Всем здоровья такое размазанное желание получается. И себе ничего, и всем не угодишь. Нет, надо такое особенное, новое. Может, машину новую загадать? Машина новая, желание старое. Да и под елку, даже большую, не влезет. И меркантильно как-то. Шубу? Ну, принято же хотеть шубы. Но ты вроде не носишь их, зверей жалко. Что же? Что же загадать? Нового, особенного. Так хочется под елкой этой большой, волшебной найти то, что так надо, так ценно. Новый год все-таки, сказка. Машина, шуба при чем тут? И ты сидишь, глаза не открываешь, в голове мысли летят, самое ценное, самое нужное ищут. И вдруг раз… В голове тихо стало, мысли замерли. Словила! Словила то, что больше всего хочешь. Как же сразу не поняла. Конечно! Какие духи, помады, шубы?! Зачем? Зачем все это? Ты жизнь новую хочешь… НАСТОЯЩУЮ…

Мысли

Мысли о прошлом просверливают мозг насквозь. Метко подставляя сверло к черепушке, как опытный патологоанатом, ввинчивают в него размытые образы, забытые фразы, звуки, оставшиеся там, позади. Съеживаешься, пытаешься увернуться, спрятаться.

В умных книгах читаешь… «Оставьте прошлое, переступите, не позволяйте себе остаться там, двигайтесь вперед, живите здесь и сейчас»…

Как? Нигде не написано, как это сделать. Вырезать мозг? Тогда у «здесь и сейчас» появится легкий оттенок зыбкости. Запретить себе думать? Абсурд! Невозможно запретить это. Как его оставить?

Как оставить дом, большой светлый?.. На окнах белые гардины, сквозь них светят прямые лучи солнца. Такие четкие, как из книжки детской. Светятся, искрятся, сияют. Бабушка суетится на кухне, готовит обед: галушки с капустой квашенной. Божественное сочетание пресного теста с кислинкой этого овоща. А ты сидишь, маленький, беззаботный, в кресле, с открытым ртом мемуары о ее жизни слушаешь. Интересно.

Как это вычеркнуть, переступить как? Нога не поднимается… Нет дома больше, лучей четких, искрящихся нет. Бабушки нет. Ощущения беззаботности нет, а мысли есть – сверлом в голове.

Но надо «здесь и сейчас». Глаза закрываешь и стираешь образы прошлого, как в книгах умных учат. В ячейку складываешь, ячейку на ключ, а ключ в мусор…

Тогда сны сниться начинают… Отец по плечу трепет, так нежно, в глаза смотрит… Да не реви, говорит, вернется он к тебе… И ты веришь ему. Он большой, сильный. Тепло рядом, комфортно. Прижимаешься покрепче и так спокойно…

Нет отца… И комфорта того нет, тепла, спокойствия, защищенности, а мысли есть. До дыр, насквозь… мозг несчастный. И тоска рядом черная, съедающая, непреодолимая… Тоже перешагивать? Но ноги свинцом налиты, не шагают.

Сколько там позади людей, чувств, эмоций… Калейдоскопом в голове. Все перешагивать? Но выбора нет. Шагаешь. Ноги с трудом поднимаешь. «Здесь и сейчас» надо… Только инструкция не до конца написана. Что «ТАК» надо сказали, а «КАК» – забыли.

С годами закрытых ячеек, как и ключей выброшенных, все больше становится. Только мысли и эмоции никуда не деваются. Им велено было замолчать, они замолчали, но изнутри сверлят…

Жил-был я

Как я устал от солнца! Каждое утро оно включает свет, не спрашивая на это разрешения. При свете все искусственное, вычурное. Каждое утро… как черновик. Набросок. Бездарный корявый набросок. При свете тяжело без ошибок. Свет яркий, дефекты жизни видны. Сколько попыток, сколько скомканных дней в урне… Но я жил, я точно помню… Светился, как вы. Ошибался, начинал по новой. Но искусственность света сильнее. Дома без стен. Семьи без будущего. Глаза без взгляда. Сердца без тепла. Как люминесцентные лампы – светят, а тепла нет. Пытался, терпел, боролся. Но свет едкий, яркий. Очки не спасают. Сил притворяться больше нет.

Ночь – единственное время, когда ты можешь выключить эту искусственность и остаться в естественной темноте. Один. Ты и ночь. Оголенные мысли, как голодные крысы, чуявшие запах крови, ползут к тебе со всех сторон. В темноте им не страшно, комфортно. Днем свет их пугает, преломляет, искажает, а ночью темнота прячет. Прячет от постороннего взгляда. Миришься, подпускаешь, кормишь своей плотью. Чувствуешь, как по куску они рвут тебя на части. Противиться бесполезно. В темноте можно быть собой. Сумасшедшим, чокнутым, безумным. Никто не увидит, не осудит. Нормальные люди в темноте спят. Их сны радужны. В них сбываются недоделанные за день дела, несбывшиеся желания. Все просто.

А я не могу спать. Я темнота. Я пропитался ней. Весь. Мысли кружат, терзают. Вокруг меня темные окна, темное небо. На нем нет луны, нет даже звезд, а если б они были, я бы их выключил. Моя душа темна, как ночь. Впустить в нее? Абсурд. Потеряются, испугаются. Лечить начнут, советовать, в ужасе за голову хвататься, психиатров искать. Не надо. Я нормальный. Нормальный настолько, насколько это возможно в темноте. Просто моя нормальность не сходится с вашей. Вы свет – я тьма. Два полюса – плюс и минус.

При свете я играю по вашим правилам. Ломаю себя. Но я жду. Жду когда я смогу выключить это все и остаться с ней, с темнотой, один на один.

Мне тяжело с вами, вы не поймете, а я не буду объяснять. Моя душа ночь… Черная, беззвездная ночь. Простите, мне не нужна ваша поддержка, понимание, забота. Оставьте меня, мне хорошо. Мои животные желания летят сквозь меня. Я не хочу свет. Я ночь, я темнота… Я устал от солнца.

Анабиоз

Анабиоз – это не замедление жизненных процессов, как говорит Википедия. Это их отсутствие.

Горизонтальное положение, конечности отягощены, хотя еще шевелятся, но сложно. Да и лень. Волосы в непонятном хаосе, спутаны между собой. Темные круги вокруг глаз выступают резким контрастом на фоне белой кожи. В глазах пустота. Без паники, без истерики. Так сказать благородная, знающая себе цену пустота. Ни локонов, ни блеска, ни лоска. Последнее слово вызывает ухмылку. Но продолжать ход мыслей о лоске тяжело. Голова наполнена ватой. Болит. Вата давит на мозг, из-за этого мысли такие же ватные, как и конечности. Вата во всем теле. Она впитывает в себя кровь и замедляет ее ход по венам. Наверно, из-за этого все время холодно. Заматываешься одеялом, принимаешь позу эмбриона, не помогает. Тепла нет. Внутри нет. Кровь, смешанная с ватой, не греет. Холодно. Одна рука все время мерзнет больше другой. Странно. Возможно, в ней больше этой долбаной ваты. От этой мысли угол рта ползет вверх, улыбаться лень, но от мысли, что ты набитая ватой кукла, становится смешно. Кукла с разной температурой рук. Всунуть бы эту руку кому-то подмышку или в руку. Согреть бы. Но нет. Руки нет. И подмышки нет. Одеяло есть. Не помогает. Терпишь. Миришься. Привыкаешь. Горизонтальное положение откровенно напрягает. Это чувствуется остатками нервных окончаний, куда не попало вещество, сделанное из хлопка. Нервы на пределе, тело ноет, но анабиоз – дело серьезное. С ним надо с уважением. Кажется, чего легче? Встал, вернул лоск, пошел. Но вата сильнее. Давит. Тянет. Угнетает. Подавляет. Мотивации ноль.

Лежишь. Стараешься привыкнуть. Ко всему привыкаешь. Тянешь на голову одеяло, чтоб замкнуть цикл и сохранить теплый воздух. Дышишь еще пока. Это радует немного. Под одеялом кислорода все меньше, дышать все труднее, теплее не стало. Глупая затея. Кукла с внутренностями из ваты обречена на вечный холод.

Тянешь на голову наушники, нажимаешь в плеере кнопку. Хорошо. Музыка – пилюля всех времен и народов. Закрываешь глаза. Посреди черепной коробки, забитой ватой, где-то между ушей, слышатся звуки. Перед глазами картинки. Воспоминания. Чья-то рука, глаза, подмышка, слова. Да, слова – теплее всего. Между ребрами, где-то слева, ближе к грудине, появляется точка. Теплеет. Не шевелишься, боишься потерять точку тепла. Прислушиваешься. Небезнадежна. Но ваты много, надежды мало. Но все же. На губах улыбка. В груди мерцает. Сквозь вату и холодную кровь чувствуешь пульсирующее тепло. Маленькое, еле уловимое, но тепло.

Надо поделиться радостью, срочно. Кукла живая. Отбрасываешь одеяло. Шатает. Тело привыкло к горизонту, вертикаль не по зубам. Но точка же. Тепло в груди. Радость. Надо выстоять.

Телефон. Кнопки. Пустой дисплей. Пропущенных нет. Пустая телефонная книга. Тишина. Делиться не с кем. В груди холод. Дышать тяжелее. Неужели показалось? Нет. Вата мертвая, кукла живая. Надо вернуть, сохранить, разжечь.

Не спеша, переставляя ноги, бредешь на кухню. Вино. Бокал. Надо вернуть. В груди еще мерцает огонек. Зыбкий, еле уловимый. Но он есть.

Вино кровью течет по стенкам бокала. Настоящей кровью, не ватной. Смотришь. Глотаешь. Терпко. Обманное тепло течет по венам, наполняя тело теплом. Еще глоток и еще. Обжигает. Закрепить. Чтоб не ушло. Успела. Не ушло. Пусть искусственное, но теплое.

Подоконник. Улица. Мерцает фонарь. Прелые листья на земле, хрустальные капли с неба. Ветер. Люди. Бегут. Кутаются в одежды. Не видят друг друга. Прячутся под зонты от самих себя. Всеобщий анабиоз. Холодно.

Ветер

Ветер поднимал все предметы легкой и средней тяжести, неудачно лежащие на асфальте и других выпуклых поверхностях. Порывы его были настолько сильны, что даже старые пропитанные вековой влагой, с облезшей краской деревянные столбы кренились и жалобно скрипели от его натиска. Ржавые плафоны с мутными лампами болтались, издавая такой же ржавый звук, разбрасывая тусклый свет вокруг. Провода метались из стороны в сторону, а где скрутка была слабее, изредка вырвались огненные искры, издавая жуткий скрежет, наводя этим ужас на проходящих мимо. Обрывки старых газет и ненужного целлофана хороводом кружили в воздухе. Ветер как будто сорвался с надоевшей, назойливой, сковывающей, лишающей свободы, впивающейся в его плоть цепи, и теперь отрывался на всю. Залетая в сточные трубы и открытые окна заброшенных чердаков, он от радости завывал так, что внутри все холодело. Но ему было мало. Он срывал с несчастных прохожих шапки, гнул зонты, врывался под плащи и куртки, пронизывая собой до костей. Он точно знал: его ненавидят, его боятся, его не принимают, не понимают. И от беспомощности он выл. Выла душа – не принятая, не понятая. Еще больше срывая маску, в диком вихре он кружил и метался над землей, разрушая и ломая все на своем пути. Он знал: все равно не поймут, все равно не примут. Он был одинок и несчастен, но так прекрасен в своей безумной мощи.

Прохожие, по воле рока оказавшиеся один на один с этим чокнутым, плотнее кутались в одежду и ускоряли шаг в надежде скорее закрыть за собой дверь теплой квартиры, залить кипятком заварку и согреть себя изнутри горячей сладкой коричневой водой. Уйти, спрятаться, забыть. Оставить его один на один.

Жуткое сизо-черное небо висело на расстоянии вытянутой руки. Было видно по ярким вспышкам молний, иногда разрывающих его нутро своим сиянием, как оно ликовало и восхищалось безумством ветра. Раскаты грома были похожи на демонический хохот, заполняющий собой все звуковое пространство. Ледяные струи воды лились с неба непрерывным потоком, послушно следуя за порывами воздуха. Безумная пляска стихий – единая, жуткая, мощная, завораживающая…

И я как завороженный не мог сдвинуться с места. Ветер кружил вокруг меня, пытаясь уничтожить, задавить, растоптать своей мощью. Он ударял холодными резкими потоками воздуха мне в лицо. Леденящие струи воды пропитывали меня всего. Моя душа была мокрой и холодной. Но я стоял. Я стоял как прикованный, не в силах сдвинуться с места. Я смотрел на эту сумасшедшую пляску и завидовал. Я завидовал ветру. Сбросив оковы, он кружился в безумном танце. Он был свободен. Его сила разрушала, но вызвала восторг.

Ветер с еще большим упорством пытался сломить меня. Он злился, он был в бешенстве. Казалось, были только я и он. Те редкие прохожие, которые еще не успели добраться домой, сгорбившись и закутавшись, пробегая мимо, при виде меня шарахались в сторону. Они считали меня сумасшедшим. А я и хотел им быть. Как ветер. Таким же безумным и свободным. Сбросить оковы, вбиваемые годами в наши тела, разрушить рамки, стереть стереотипы, выйти за грани.

Я подставлял распахнутую грудь под холодные потоки воздуха, впитывая этот чистый свободный кислород всем телом. Мое лицо омывала холодная влага, льющаяся с неба, смывая все, что налипло, впиталось, вросло. Я чувствовал каждой клеткой своего несчастного тела – я освобождаюсь. Я гордился собой, уважал. И я почувствовал – ветер понял. Он осознал, что я свой, такой же несчастный, отвергнутый, непонятный, непринятый, такой же безумный, как и он, рвущийся к свободе. И в какой-то миг мы стали едины. Двое сумасшедших, отвергнутых, непонятных… обретших друг друга.

Ссора в глаголах

Проснулась. Открыла. Выключила. Закрыла. Потянулась. Накрылась.

Высунула. Протянула. Взяла. Посмотрела. Не увидела. Набрала. Подождала. Отключила. Вспомнила. Поссорились. Расстроилась. Встала. Умылась. Почистила. Вытерлась. Нанесла. Подождала. Припудрилась. Посмотрела. Вздохнула.

Прошла. Достала. Насыпала. Сварила. Помешала. Глотнула. Затянулась. Выдохнула.

Подошла. Открыла. Задумалась. Достала. Повертела. Надела. Посмотрела. Передумала. Сняла. Засунула. Задумалась. Достала. Натянула. Посмотрела. Закрыла.

Вышла. Захлопнула. Спустилась. Поздоровалась. Открыла. Села. Завела. Выкрутила. Тронулась. Включила. Заслушалась. Открыла. Затянулась. Выдохнула.

Позвонила. Не взял. Удивилась. Задумалась. Набрала. Подождала. Отключила. Положила. Посмотрела. Затянулась. Поехала.

Подрезали. Нажала. Затормозила. Матюгнулась. Посигналила. Припарковалась. Не разрешили. Обозвали. Промолчала. Сглотнула. Поникла. Села. Завела. Тронулась. Поцарапала. Вышла. Посмотрела. Расстроилась. Удержалась. Не заплакала. Набрала. Не взял. Зашла. Поздоровалась. Села.

Посмотрела. Подписала. Посмотрела. Отложила. Позвала. Возмутилась. Отчитала. Отправила.

Встала. Нажала. Подставила. Задумалась. Очнулась. Расстроилась. Вытерла. Глотнула. Поставила. Досыпала. Размешала. Глотнула. Взяла. Посмотрела. Расстроилась. Набрала. Подождала. Отключила. Швырнула. Объяснила. Заболела. Попрощалась. Вышла. Споткнулась. Ударилась. Расплакалась. Открыла. Села. Не завела. Нажала. Прислушалась. Затянулась. Закрыла. Смахнула. Вытерла. Завела. Тронулась.

Зашла. Толкнули. Промолчала. Выбрала. Положила. Передумала. Поменяла. Подошла. Стала. Задумалась. Толкнули. Очнулась. Достала. Рассчиталась. Упаковала. Вышла. Споткнулась. Чертыхнулась. Не заплакала. Села. Завела. Тронулась. Открыла. Затянулась. Выдохнула. Зашла. Включила. Зажмурилась. Привыкла.

Открыла. Позвала. Не услышала. Вздохнула. Поникла. Достала. Нажала. Посмотрела. Расстроилась. Расплакалась. Набрала. Подождала. Отключилась. Удалила. Распаковала. Поставила. Ввинтила. Вытянула. Налила. Глотнула. Затянулась. Задумалась. Всхлипнула. Смахнула. Глотнула. Поникла.

Скинула. Легла. Накрылась. Сжалась. Расплакалась. Повернулась. Уткнулась. Заснула.

Нить

Красная шелковая нить рождается в сердцах. Это только наивные могут утверждать, что нитки вытягивают из шелкопрядов, обрабатывают, красят и доводят до нужного состояния. Нет, они не правы. В сердце у каждого свой маленький кокон, а в нем – маленький отрезок. Ну, сказку о Кощее все читали… Дуб, на дубе сундук, в сундуке животина сидит, в ней – яйцо, в яйце – игла… Как-то так.

Нить соединяет сердца. Два сердца – один отрезок. И он растет, ищет вторую часть свою. В другом сердце ищет. Находит – срастается. Прочно, крепко. И не важно, в каких частях галактики сердца бытуют. Нить длинная. Она растягивается, сжимается, закручивается, пружинит, но не рвется. Где бы вы ни находились, куда бы ни уезжали, как бы ни прятались, от себя ни убегали… Нить бесконечна и прочна. Если два отрезка в какой-то момент нашли друг друга и соединились, поверьте, место стыка неразрывно. Никакое расстояние, преграды, заботы не разорвут ее. Она не боится огня, она не боится ножниц. Она может протираться об острые слова, но не стираться. Она может надрываться о слабые поступки, но не рваться. Она сильна, прочна и бесстрашна. Она все может вынести, преодолеть. Одного боится – рук человеческих, неаккуратных, способных вырвать ее с корнем, разорвать, развязать.

Сказку о Кощее же все читали. Бессмертный, бесстрашный, а иглу пальцами раз – и гаплык! С нитью – та же беда. Прочная, крепкая, бесконечная, но если пальцами неаккуратно потянуть, как бантик развяжется, разорвется, назад не завяжешь.

Не пробуйте, не рискуйте. Не рвите ее собственноручно, не марайте пальцами, не делайте этого. Вдруг потом жалко станет, назад вернуть захотите, а связывать бесполезно, не вяжется она.

…Нить знает, куда тянет. Она только с тем сердцем срастается, в котором ее вторая половина находится, на небе кем-то давно заложенная. Шелковые, красные нити рождаются на небесах. Берегите их.

Овалы

Овальный город. Овальные дома. Овальные улицы. Овальные фонари, в которых нет ламп. Овальные темные окна. За каждым овальным окном, неизвестная овальная жизнь.

Вот за овальным, таким темным, на овальной кухне за овальным столом сидит овальный мужик. Овальную голову руками подпер, овальные мысли думает. Рядом стакан овальный с водкой до половины овалом колышется. Жена утром овальную сумку собрала, ушла. Детей овальных прихватила. Сказала – денег овальных мало. А что мужику делать? Он мужик – овальный. На заводе овальном день-ночь стоит. Все, что может. Больше не платят. Был бы он ученым квадратным, линии четкие, замкнутые, углы прямые, может, придумал чего. А так овал, он и в Африке овал. Вот и сидит водку овальную жгучую вместе со слезами овальными солеными глотает.

А в этом… Истеричка орет. Сама, как копье, острая, только рот овальный открывается и вопли овальные летят. Сына воспитывает. А он так овально сжался, в овальный диван вдавился, овалами хлопает, в чем его вина овальная понять не может. А беда не в нем. Беда в маме овально-острой. Мозг у нее овальный совсем сделался. Овального папу сгрызла, вот на сына такого же перекинула агрессию свою овальную. Папа с сыном овалы, друг на друга похожие, одинаковые… раздражают. Ведь нашла б себе тогда давно квадратного рыцаря, четкого, с углами прямыми, жизнь в овал не превратилась. По кругу этого овала как белка не скакала, по прямым бы ходила. Это она так мозгом своим овальным думает, тешит себя, желает. Но и рыцаря квадратного она бы сожрала и в овал превратила. Но у каждого своя правда. Только сына жалко – не виноват, что тоже овальный получился.

А вот еще одно… Темное, овальное. В углу огонек овальный мерцает. А за ним овальная старушка сидит, овальные молитвы о дочке читает. Дочка в квадратный, четкий, с углами прямыми, большой город вырвалась, в квадратную превратилась и забыла мать овальную. А у той душа овальным кольцом сжалась и ком овальный в горле прочно засел. Все, что осталось, молитвы овальные овальному Богу слать. Может, услышит. Так и сидит сама в овальной комнате у овального окна, каждый овальный день и каждую овальную ночь, ждет, надеется овальную весточку получить. Но пока с ней только тишина и боль овальная.

Глаза переводишь… Дальше смотришь. Вот такое же овальное, но светлое. Интересно. Стыдно, но тянешься, заглядываешь. Овальная комната, овальная мебель, овальная семья. Все такое овально-правильное. Овальный папа на диване овальном, овальная мама за овальной плитой овальный борщ готовит. Дети овальные, каждый за своим овальным компьютером сидят. И вроде окно, хоть и овальное, но светлое, и комната яркая, но как-то все по своим овалам, по отдельности.

Овальную маму на работе премии овальной лишили, она мужу овальному пожаловалась по овальный привычке, а он, вместо прямой поддержки, овальной «дурой» ее обозвал. Вот стоит теперь овальной ложкой овальный борщ мешает, овальной обиде в овальной душе место ищет.

А мужа овального любовница, такая же овальная, долбит овальными требованиями и претензиями. Овального развода требует. А он овальных обещаний натыкал, а сейчас понял: устал от овальных требований, и от жизни овальной устал. Какая разница, какой овал на какой менять? Вот и вылил от овальной беспомощности зло свое овальное на жену. Лежит теперь новости овальные читать пытается, но суть овальная в мозг не проникает. Так, вид овальный делает.

А дети за компьютерами овальными свои страхи овальные прячут. Овальную беду чувствуют, а сделать ничего не могут. Вот и прячутся за овалами искусственными.

Так смотришь по окнам овальным – душа овальной становится. И так хочется овалы эти схватить, разорвать, разогнуть что есть сил. И по-новому собрать. Только не в квадраты, четкие, с углами прямыми переделать. А в кривую, изогнутую… которая и жену мужику вернет. Концами изогнутыми зацепит – и жизнь у них наладится, и денег хватит. А мужа с дивана поднимет, пусть по кривой, но к жене направит, обнять заставит. А на листе бумаги изогнется, буквами ляжет и письмом от дочки к матери прилетит.

Пусть кривая, пусть изогнутая, с взлетами и падениями, но только живая, естественная, не овально-замкнутая.

Пауза

Вот бежишь по кругу жизни. Дом, работа, дети, магазин, дом, уроки, ужин. А надо и завтрак продумать заодно. На комоде пыль собралась, а на потолке в углу паутина – стыдно голову поднять. По телефону подруга звонит, кот заболел, надо поддержать, посоветовать, а в машине колесо спускает, надо заехать, подкачать, но уже неделю как забываешь. В школе собрание, пятое, а ты ни на одном не была. Родители косо смотрят, учитель фыркает, а ты просто по времени, честно, никак вложиться не можешь. Хочешь, но не можешь, а может, и не хочешь, но надо же.

А в десять вечера, когда ты глаза открытыми еще держать пытаешься, но с трудом, тебе под нос дневник сунут, а в нем синей ручкой по белым листам корявым детским почерком написано: «Поделка из каштанов, шишек, листьев, желудей – на завтра!», и глаза жалобно из-под дневника выглядывают, просят. Ничего страшного, что у тебя дома и в радиусе десяти километров от него ни одной шишки и ни одного желудя. Даже клея банального нет. И фантазия на нуле. Но выхода нет… глаза жалобные.

Находишь, делаешь, фантазируешь. До трех ночи фантазируешь. Глаза жалобные спят давно, а ты пыхтишь. Ведь совместные поделки детей и родителей объединяют. И ничего, что на работу отчет на завтра не сделала, который позавчера сдать надо было. Дети важнее.

И вот так бежишь, бежишь, вроде и ничего. Не жалуешься, нет. Даже радуешься, жизнь насыщенная, интересная… Но из магазина выходишь, в руках пятнадцать пакетов, в машину прешь. Детям витамины, яблоки, груши, молочко. И вот когда к багажнику полшага сделать осталось, полиэтилен-предатель по швам треснул, витамины на асфальт выбрасывая, вот тогда и понимаешь: последняя капля.

Садишься рядом, все равно что бордюр грязный, а ты в брюках белых и прохожие как на чокнутую смотрят. Яблоко с земли поднимаешь, о куртку протираешь и ешь его. То, что микробы, – безразлично. В этот момент, поглощая грязное яблоко, понимаешь: нужна пауза.

Останавливаешься и глушишь мотор жизни. Закрываешь дверь на амбарный замок от всего мира, ключ выбрасываешь, телефон, интернет рубишь и тишина. Сам на сам. Даже жутко как-то, непривычно. Прислушиваешься, привыкаешь. А потом расслабляешься, выдыхаешь. Натягиваешь пижаму махровую, носки пушистые, смываешь с лица косметику, хвост в узел. И понимаешь: вот оно счастье.

Неспешно наливаешь в чашку горячий ароматный чай и смакуешь. Не залпом на ходу, а маленькими глотками, приятно согревающими гортань. Вдыхаешь аромат.

В уши музыка льется, не какая в магнитоле заиграла случайно, а любимая. Глаза закрываются, в теле – умиротворение.

Достаешь с полки любимую книжку, перелистываешь, перечитываешь. Улыбаешься, плачешь, восхищаешься тому, как люди умудряются из букв обычных мелодию прекрасную сотворить, которая в душе эхом отзывается, согревает.

К роялю подходишь. Жалко его, стоит пылью припавший, давно не тронутый пальцами человеческими. Все некогда. Пыль рукой смахиваешь, крышку медленно поднимаешь, по клавишам проводишь, и отзывается он звуками на твои прикосновения, нежно так, радостно. Слышно – соскучился, истосковался. По человеческому теплу истосковался. Как и ты по его черно-белым клавишам. Перебираешь пальцами по ним, а в ответ мелодия красивая забытая льется. И так тепло внутри, так спокойно!..

Без разницы, что на работе аврал, а у сына завтра контрольная, а колесо так и не накачала. Так безразлично все это! Понимаешь, ни колесо, ни работа, ни контрольная никуда не денутся. А тебе отдохнуть надо, паузу сделать. И пусть весь мир подождет.

Одинокий кит

«В северной части Тихого океана уже 20 лет плавает одинокий кит, который не может общаться с родственниками, потому что разговаривает не на той частоте. Самый одинокий кит в мире – по имени «52 Герца», поет свою песню, но никакой другой кит ему не будет отвечать, так как его просто не слышат. Вот так и продолжается его путешествие по морям и океанам в полном одиночестве. Дело не в том, что он не пытается общаться с соплеменниками, он делает это постоянно. Но кит поет так высоко, что на этой частоте звука никакой другой кит не сможет ему ответить. Проблема в том, что остальные киты общаются на частотах 15-25 Герц, то есть услышать никто из них его не может. Он, скорее всего, обречен вечно скитаться в одиночестве по бескрайним просторам океана».

А вот теперь задумайтесь, как это нереально страшно находиться в ПОЛНОМ одиночестве. Не знаю, как у вас, но у меня от этой мысли все внутри переворачивается и холодеет. Он плывет в темной толще воды, он ищет родных, он поет что есть мочи свои песни, с каждым днем теряя надежду. Вы думаете: он кит, он не понимает, не чувствует. Он понимает и чувствует, поверьте. А чувствует он то, что надежды нет. Он тычется своим огромным носом в черное бесконечное пространство… Ищет, зовет, но ничего в ответ. Мокрая, холодная пустота. Кто так пошутил над ним? Какой творец засунул при рождении в него голос в 52 Герца? Зачем его обрекли на вечную темноту?

Вы говорите, что вы одиноки? Вы, которые живете среди подобных, которые могут вас услышать, если вы, конечно, что-то скажете. Вы имеете возможность попросить, объяснить, сказать, просто поговорить. И не машите отрицательно головой – имеете, если захотите.

А он не имеет. Он хочет, но не может. Физически. Ваше одиночество, моральное, бывает по вашему желанию. Да, где-то не поняты, где-то не приняты… Измените, пересмотрите – и вы сможете. Его одиночество – физическое. Голое, черное, безнадежное. Вы остаетесь в одиночестве на день, два неделю, и вы паникуете. Вы ищете попутчиков, случайных прохожих, только бы заполнить эту пустоту. А он двадцать лет в полной тишине, из которой нет выхода. Нет! Выхода! И после этого вы хотите сказать, что вы одиноки?

Я

Я открыл глаза и прислушался. Между вчера и сегодня меня разделяла целая, бесконечная, пропитанная алкоголем и одиночеством ночь. Что изменилось? Одно я знал точно: я стал на ночь старше. За спиной вечность. За спиной буйство красок, насыщенные цвета.

Цветное детство… Дом бабушки, пропахнувший уютом и мятным чаем. Яркий, светлый, цветной. Цветная колыбельная, успокаивающая. За спиной чувства с безумством эмоций, от которых кругом шла голова. За спиной сумасшедшие цветные поступки. За спиной протянутая рука, когда хреново. Живая, яркая, настоящая. Цветной смех, цветные слезы. За спиной все… яркое, цветное, настоящее.

А сейчас…

За окном бесцветное небо, бесцветные дома, бесцветные эмоции, бесцветные люди, бесцветный я. Вокруг бесцветный вакуум. Я – центр его. Голый, одинокий, бесцветный центр. лучше один на один Один на один в прозрачной пустоте. Внутри комок мерзкого бесцветного бесформенного желатина, перекрывающий доступ кислорода. Как бы я хотел разорвать этот вакуум и наполнить все цветом – тем ярким, живым, настоящим.

Я изо всех сил тыкал кистью в палитру, сглатывая бесцветные слезы, чтоб разрисовать, добавить контрастов, чтоб этому желеобразному куску дерьма внутри добавить если уж не ярких цветов, то хотя бы полутонов, но палитра была такая же бесцветная, как и все вокруг. Дома, эмоции, люди, я…

Дикая

Ее называли дикой. Дикой, которую невозможно укротить. Она была не подвластна законам. Гордая, непреклонная, строптивая. Всем бриллиантам мира она предпочитала браслеты с обсидианом. На шее вместо рубинов висели амулеты из дерева. Сумку от Версаче она, не задумываясь, променивала на белый песок под босыми ногами и бриз, путающий волосы. Она была терпкая, как турецкий кофе на рассвете. Она была живая… и не могла притворяться другой. У нее была дикая, вольная душа. Все попытки скрыть это разбивались в прах. Она не могла жить иначе. Она была невероятно прекрасна в своей первозданной красоте.

Ее сердце часто разбивалось, разлетаясь на хрустальные осколки. Сколько раз она, срываясь, летела в пропасть, разбиваясь об острые рифы! Не было и малейшей надежды воскреснуть. Но она вставала. Сдирая в кровь руки, сбивая в кровь ноги, разрывая в клочья одежду, ползла вверх, по отвесным скалам, к солнцу, собирая по пути хрустальные осколки своего сердца, оживляя его верой в себя. Гордая, непреклонная, строптивая, упертая.

Каждый раз, поднимаясь с колен, она гордилась собой. Ее глаза сияли диким светом. Довольная, гордая, непобедимая, одинокая. Сколько самодовольных, опытных укротителей пытались приручить ее, утихомирить, сломать. В попытках надеть на нее золотой ошейник они терпели крах, полное поражение. Они падали к ее ногам, умоляя подчиниться. Но это не про нее. Она не могла. Дикая, строптивая, гордая. Потому что она была не «одна из»… Она была «единственная»…

Золотой ошейник душил ее, золотые клетки лишали свободы. Дикая, гордая, одинокая, свободная. Танцующая при луне, пьющая звездный свет, следующая за первыми лучами солнца. Ей нужен был воин. Дикий, свободный. Она точно знала: ему будет нужна ее сила, ее энергия. Он будет смотреть на нее и видеть не зверя, которого нужно укрощать, а душу, которой нужно восхищаться. Она знала, что играть с ним не получится. Но за это его можно будет любить даже больше, чем тех, кто сдавался в плен в течение первого часа.

Ее неукротимость покорит его, но, в отличие от других, он не будет этого бояться. Важно то, что когда он будет бороться за право обладать ее сердцем, он будет точно знать, что она – самый главный приз, выпавший в его жизни. А ей нужен тот, кто разожжет огонь в ее глазах, а не потушит его своей неуверенностью и страхами. Ему не обязательно убивать драконов, чтобы заслужить ее любовь. Но она будет уверена – он пройдет без страха и огонь, и воду, только бы увидеть ее улыбку.

У него такая же вольная, неукротимая, свободная, дикая душа, и он тоже ищет ее. Когда он найдет ее, поймет, что наконец-то нашел ту, которая видит его дикую душу и не боится ее. А она всегда будет чувствовать жар его огня.

У Дикой должен быть он. И только ему она сможет показать настоящую любовь. Она не сдастся. Гордая, дикая, непреклонная, упертая. Она будет ждать ЕГО! Выть на луну, танцевать при звездном свете, петь вместе с птицами, разжигать костер души, плакать вместе с дождем. Она знает… Он услышит. Он найдет ее по волчьему вою, по птичьим трелям, по морским брызгам. Дикая, гордая, строптивая, непреклонная… ОН ищет тебя.

Жизнь – это танец

Жизнь – это танец. От начала и до последнего вздоха. До седьмого пота. До кровавых мозолей. До разорванных связок. До адской боли. Каждодневный каторжный труд. Труд над собой. Каждую минуту ты должен становиться лучше. Вперед, вверх. С детства. Всю жизнь.

Боли не чувствуешь. Ни тогда, когда тебя в узел, ни сейчас, когда ноги в кровь. Встаешь, идешь. Становишься к станку, ноги бинтом вяжешь, челюсти сжимаешь и пашешь. Пашешь на преодоление. Плевать, что слезы. Плевать, что больно. Дыхание заканчивается, но останавливаться нельзя. Слишком много позади, чтобы стать. Только вперед, только вверх. В размашистом вальсе или страстном танго – неважно, но только не на месте. Бинт в крови, пот по спине, но вот второе открылось и опять – вперед, вверх. Иначе забудут, заменят, растопчут. Надо быть лучшей, первой. Улыбка до ушей, платье в стразах, каблук – десятка и всем на зависть. Смотрят, завидуют.

– Ишь как порхает! Улыбка с лица не сходит. Жизнь мед, проблем нет. Ее б на наше место, – в спину смотрят, яд льют. А ты мимо. Улыбка, осанка. Пусть льют. Пусть завидуют.

Только когда один остаешься, по стене сползаешь, сил вдохнуть нет. Хочется все к чертям… Остановиться, сгорбиться, улыбку стянуть, вместо десятки кеды напялить. Домой, в кровать, чашку чая и спать. Но нет! Нельзя! Вся жизнь труд. Через боль, через преодоление.

Каждый день, каждую ночь, двадцать четыре часа в сутки – вперед, вверх. Каждое движение до эталонной четкости. Сто раз по кругу. Выдыхаешь, смотришь – хорошо, но надо лучше. И опять все по новой – вперед, вверх.

Жизнь – это танец. А в танцах – одно призовое.

Тишина

Никогда не оставляйте людей наедине с тишиной. Поверьте, это страшно. Все, что угодно. Кричите, ругайтесь, смейтесь, объясняйте, говорите, посылайте, наконец, но не молчите. Есть слова, буквы, знаки – все, что угодно, но не тишина. Вы же не знаете, насколько силен человек. А вдруг не настолько, как вы думаете, а вдруг споткнется об нее, тишину эту, не устоит, упадет?

Найдите время, найдите силы, найдите возможность, мужество, наконец, но найдите. Тишина убивает, ломает, разрывает. Она заполняет собой все пространство, сжирает мысли, чувства, ощущения. В одну минуту человек глохнет, исчезает, растворяется в ней. Вот только что был полноценным – руки, ноги, голова, уши на месте… функционируют. И в один миг – калека. Вы даже не представляете, какая паника разрывает тело.

Тишина бывает разной. Бывает, запираешься от всех, звук жизни выключаешь, но за окном, вдалеке, все равно слышишь скрип тормозных колодок, слышишь, как колокола в церкви бьют. Красиво. А дождь барабанит по жестянке на подоконнике. За стенкой соседи ссорятся – она кричит, он сопит. Но в этой тишине все равно слышно его недовольное сопение, даже через стенку. Это другое, это не страшно. Иногда даже в кайф. Такая успокаивающая тишина, по собственному желанию…

Страшно другое. Когда стук мышцы в груди не слышен, когда в голове все мысли беззвучны, когда уши изо всех сил пытаются скрип колодок услышать, но не могут, а легкие вроде как воздух тянут еще, но ни вдохов, ни выдохов не слышно. Рот открывается, а звуков – ноль, об тишину разбиваются и падают, звуки эти. И ощущение замкнутого пространства, сдавливает, сжимает, скручивает, не дает легким даже бесшумно воздух втянуть. Бьешь кулаками в черные стены, но нет… звуконепроницаемые.

Такая тишина черного цвета… Мертвая. На лице оскал у нее жуткий, но довольный. Знает: она непобедима. Костлявыми пальцами за душу держит, в глаза смотрит, ухмыляется. Бежать, не убежишь – она в тебе. От себя бежать некуда. Пытаешься вырвать ее, с мясом, с корнем, через боль, через муки, но тщетно – она сильнее, цепко держит. Смотришь полными ужаса глазами ей в глазницы пустые, черные, о пощаде молишь, но она безжалостна – не уйдет, не отпустит. Понимаешь, выход один – смириться. От осознания этого резкая боль пронзает тело. Падаешь на колени, складываешься пополам, ненавидишь себя за слабость. Побежден. Унижен. Растоптан. Внутри все чернеет. Тишина полноправно входит в свои владения. Чувствуешь, как она медленно заполняет собой каждую клетку. Каждую мертвую клетку. Тебя нет – есть она.

Несколько слов, несколько букв. Найдите! Скажите! Крикните! И вы спасете несчастного. Тишина боится слов. Вы думаете, молчать ваше право? Да, прав, но ситуации разные. Когда комфортно, молчите. Слушайте ветер, дождь, птиц. Но когда человек упал – кричите. Кричите что есть мочи, рвите связки, разбивайте стены. Отбросьте принципы, обиду, злость, гордость. Или можете не успеть. Вы думаете, у вас много времени? Нет! Нет времени. Раны рубцуются быстро, но шрамы потом не рассасываются.

Обида пройдет, принципы сотрутся, злость уляжется… и вдруг слова найдутся, а сказать некому будет. И застрянут слова не сказанные лезвием в горле. До конца дней застрянут. Ведь человек честно ждал этих слов. До последней секунды ждал. Он верил, он тарабанил, он из последних сил пытался устоять, не сломаться. Он знал, что вы скажете, успеете, разобьете, протянете, спасете. До последней секунды знал…

Но вы не успели, тишина оказалась проворней. Она безжалостна, она растворяет, ломает, поглощает полностью, безвозвратно. Тишина черного цвета. Мертвая. Никогда не оставляйте людей наедине с ней.

Сын

Слушаешь, как в ухо сопит, по щеке теплое дыхание, а через шею ручка маленькая, нежная, но тяжелая. Дышать сложно, но лежишь, не шевелишься. Разбудить боишься. Голову слегка поворачиваешь, смотришь, сердце терпким умилением сжимается. Вроде мужчина, вроде взрослый, а тело нежностью до краев…

А он спит, улыбается, мульт, наверное, во сне смотрит, что-то бормочет сквозь сон. Интересно, что там показывают… Миньонов или Бэтмена? О, вот смеяться во сне начал… Смотришь на него, сам улыбаешься, и внутри так тепло становится, спокойно. Точно Миньонов, раз смеется. И ничего, что всю ночь вдоль и поперек кровати ездил, ногами в разные неожиданные места стучал, спать не давал. Ему все можно. Потому что он – твое все! Счастье, радость, жизнь твоя.

Тихо, так, чтоб сон сладкий не нарушить, с кровати сползаешь. И вроде ни звука, ни шороха, но вдруг: «Па, ты куда?».. Как будто шестым чувством…

Смотришь на него… Вот оно, счастье… Глаза бездонные, наивные, на тебя снизу смотрят… Верят, внимают. Ты же для него большой, сильный, всемогущий. В обиду не дашь, от всех бед спасешь, всех обидчиков накажешь. А ведь и правда, спасешь, накажешь. Себя не пожалеешь, все отдашь, до последнего. Сердце, если надо, из груди своей достанешь, только чтоб он счастлив был.

Бывает срываешься. Устал, замотался, не работе аврал, а он по голове скачет, ему твой аврал нипочем, ему весело, ему шалить хочется. Но ругаешься не по-настоящему. Злости нет. Так, ради приличия…

Эта любовь стоит в отдельной графе. Ее ни с чем сравнить нельзя. Она несравнима, необъяснима. На уровне шестого чувства. Безгранична, нескончаема. Нет у нее ни конца, ни края. А начало есть.

Шел ты по жизни спокойно, беззаботно, думать не думал… И вдруг тетка в белом халате плюх в руки сверток – маленький, невесомый. Растерялся, и так с опаской край ткани с лица убрал, а там… Глаза твои, нос твой, рот твой, кровь твоя, душа твоя, жизнь твоя в свертке этом оказалась! Вот так и понеслась любовь. Бескорыстная, все понимающая. Сильнейшая из всех эмоций на этой земле, а главное, взаимная.

Иногда на душе так гадко становится, сил нет, выть хочется. Прижимаешь к себе комочек этот, в глаза ясные смотришь, и дышать легче. Жить дальше хочется. Для него жить.

Растет, взрослеет, а ты рядом по жизни идешь, за руку держишь. И Господа каждый день молишь, чтоб не упал, не споткнулся, не оступился. И не важно, кем станет – врачом, шофером, космонавтом, банкиром, миллионером. Главное, чтоб Человеком стал! Человеком с большой буквы! Здоровым счастливым Человеком!!!

Я так долго тебя искала…

Путаясь в суете этих бесконечных дней, я шла сама по этой безликой жизни. Бредя ее серыми закоулкам, я постоянно упиралась в тупик. Как в лабиринте, куда не повернешь – везде стена. Просить помощи я перестала где-то на двадцать восьмом году жизни. У всех свои заботы, дела, никто не будет тащить тебя за руку в поисках выхода. Иногда времени на совет не хватает, а тут такое… Сказать честно, я привыкла рассчитывать на себя, так сказать, иммунитет выработался. Но иногда желание уткнуться во что-то теплое, родное, сильное начинало зашкаливать. Объяснять себе, что ты сильная – бесполезно. Говорить можно сколько угодно, но веры в это нет. Я сдувалась. Сдувалась, как резиновый мешочек с воздухом, именуемый воздушным шариком. Я тыкалась как слепой котенок в поисках того родного, теплого, сильного, но при ближнем рассмотрении понимала, все было чужое и до боли холодное.

Вера со временем притупилась. Одиночество, мерзко скалясь, вглядываясь в меня пустыми глазницами, постоянно стучалось ко мне в дверь. Днем было проще. Создавая вид бурной деятельности, можно было от него отмахнуться. Но ночью крыть было нечем, сил на эту игру не оставалось. Я смиренно распахивала дверь и впускала его.

Всю ночь мы пили на кухне чай, как правило, молча. Знаете, сон и одиночество друг друга исключают. Холодная пустая кровать не заводит, темные стены давят, а мысли всю ночь сверлят мозг. А так… на кухне горит свет, чай парует, одиночество на табуретке рядом. Вроде как и ничего. Правда, смотришь на него – жутко становится, но не выгонишь, как бы неудобно, да и жалко. Думаете, ему лучше? Все от него шарахаются, двери плотно закрывают. Судорожно попутчиков ищут, чтоб пустоту заполнить и ему места не оставить. И не важно, твои люди или нет, главное, чтоб рядом был кто-то.

Я не могла так. Уж лучше сам, чем с чужим человеком…

…Ты появился ниоткуда. Я спешила по делам, суета дней заставляла двигаться, не замечая ничего вокруг. Я споткнулась и упала к тебе в объятия. Вот так, с размаха, носом в родное, теплое, сильное. Это чувствуется сразу – спутать невозможно. Ты крепко держал меня, глядя сверху вниз. Чуть с насмешкой добрые глаза, губы в еле заметной улыбке и исходящее из тебя чувство покоя. Одной секунды хватило понять – родной…

– Ты не против, если я возьму этот камень, о который ты споткнулась? – поднимая булыжник, спросил ты, все с той же улыбкой.

– Зачем? – удивилась я.

– Мы его сохраним, на память. В знак благодарности. Если б не он, я бы тебя не нашел, а я так долго тебя искал…

Скажите…

– Скажите хоть слово, пожалуйста. Одно или несколько. Какое-то простое предложение без сложных оборотов. Это же совсем не сложно, что вам стоит? Ну почему вы молчите? Мне очень нужно услышать. Очень.

Знаете, я ведь женщиной родилась, очень нежной, слабой, ранимой. Это я в процессе так закалилась. Раньше так не было, а теперь все постоянно говорят, какая сильная я…

Нет, вы не подумайте… Внешне я очень сильная и выносливая. Даже гордая и не преступная. Сама все умею, все могу. Но это там, в жизни. Вы меня там, если б увидели, – не узнали. А тут, с вами, я как-то совсем расклеилась, сдулась, слабой стать захотелось. Но это только тут. Вы, главное, не бойтесь, я умею все контролировать…

Может, скажете, что я красивая. Это легко. Всего-то пара слов. Смотрите, у меня глаза бирюзового цвета, такие редко увидишь. Мне всегда мама в детстве говорила, что очень красивые, а папа ей вторил. И рот у меня правильный. А посмотрите волосы, волосы-то какие! Длинные, русые, с пепельным налетом. Свой цвет, естественный, честно. Ну красиво же?! Что ж вам стоит? Или родители врали мне? Я просто им верила. А может, и вы тогда соврете? Понятно, не соврете…

Ну, скажите тогда, например, что я умна. Нет, конечно, я очень глупая, сама знаю, но вы можете опять же соврать. Вам мелочь – мне приятно. Ну?.. Нет, не скажете? Ну хоть что-то, пожалуйста, скажите. Хоть одно… нежное, мягкое, теплое. Такое, как женщинам говорят.

Знаете, как внутри холодно? Вы представить себе не можете. Прямо от холода этого судорогой тело сводит. Бедное сердце испариной покрывается. Страшно-то как становится. А вдруг заржавеет сердце мое совсем, без шансов на почин. А что потом? Ну, представьте, как же мне с ржавым сердцем жить-то?! Что ж вы все молчите и смотрите на меня? Ну каких-то пару слов, всего-то. Мне много не надо!

…А может, вы мне скажете? Или вы? Кто-нибудь!.. Пожалуйста. Мне уже все равно кто, лишь бы не сама себе. Просто я привкус ржавчины этой уже во рту чувствую. Жутко мне как-то. Не по себе прям. Вы понимаете, я сама себе сказать не могу, как-то неправдоподобно получается, не верю я сама себе. А вам поверю.

Ну, хорошо, если я некрасивая и глупая, может, я хоть нужна вам. Вот такая, какая есть. Скажите, что я нужна вам. Вы не подумайте, на вас ответственность за меня не ляжет. Это просто несколько слов и все. Я очень понятливая, я пойму, что это просто так, по моей просьбе. И не буду приставать к вам с дальнейшими требованиями, и претензий не появится, и обязательств у вас передо мной. Это как игра, понимаете? Просто скажите, что я нужна вам, а я запомню эти слова навсегда. Они греть меня будут. Тогда, когда ночь и холодно. Вспомню, улыбнусь, и все же легче станет. А вдруг от ржавчины меня спасут… слова эти? Жить куда легче, когда знаешь, что нужен. Иначе я чувствую, как вся ржавчиной этой покрываюсь. Прямо холодеет все внутри. Какое чувство жуткое! Скажите, что нужна вам, пожалуйста!.. Нет… не скажете, молчите. Понимаю.

Просто страшно мне очень… ненужной быть. Наверное, не понять вам этого. Видно, вы очень нужный. А я вот как-то не попала в эти ряды. Все сама да сама. А знаете, сам себе ты не нужен, когда никому больше. Иногда прям всем существом услышать это надо. Очень. Ну чтоб за жизнь эту хоть как-то зацепиться. Но вы молчите, и они все молчат…

Ну что вы на меня как на чокнутую смотрите?! Я только слегка и безобидна. Мне просто слова ваши нужны. Двигаться дальше не могу. Тону я в тишине этой, в пустоте раствориться боюсь, одиночество вот-вот и поглотит меня. А что потом? Меня ведь не станет. Я понимаю, вам то что? Пойдете дальше и не вспомните. А я и осуждать не буду. Просто мне жуть как страшно сейчас. Вот и прошу вас руку протянуть. Я разочек подержусь за нее, тепла вашего толику возьму и отпущу. Вы даже не почувствуете, а мне все же легче будет…

Молчите… Руки в карманы спрятали. Понимаю. Что ж всем руки протягивать, так и рук на всех не хватит.

Ну, может, вы хоть цветок мне на память подарите? Что вы сразу так насупились?! Мне покупать букетов больших и помпезных не надо. Деньги еще на меня тратить. Вот, смотрите, растет… маленький, незаметный. Мне и этого для счастья хватит. Я знаю, что срывать цветы нехорошо, живые они, но мне один всего, вот этот, на память. Я ведь тоже живая.

В вазу поставлю, прикасаться нежно буду, вспоминать. Теплее будет. Не так одиноко. А потом не выброшу, засушу. В книжку любимую положу, временами доставать буду, смотреть. Что вам стоит? Наклониться, сорвать и сделать вид, что от чистого. Просто сама себе не тот эффект, понимаете? Не греет… Нет? Не сорвете, не подарите.

Ну что Вы, я не злюсь и не обижаюсь. Я ж вам говорила – я очень понятливая. Я вас лучше, чем себя, понимаю. А точнее, себя совсем не понимаю, а вас всех – да. Только мне еще холоднее от этого. Иногда уж очень хочется, чтоб и меня кто-то хоть разок… понял.

Что-то совсем с вами заболталась… Бежать мне надо. А вы забудьте, что вам тут наговорила. Роль я учила, понимаете? Актриса я. Забудьте все, выбросьте. Не одинокая я и… сильная.

Я соскучилась

Привет, это я. Как ты?.. Я соскучилась. Знаю, что нельзя, но так получилось. Ночью увидела во сне твои глаза и сразу поняла, что соскучилась. Сквозь темноту ночи небесно-голубые, я хорошо их помню. Помню, ты улыбался. Смотрел на меня и улыбался. Я потянулась к тебе, хотела прижаться. Когда мне было страшно, я всегда прижималась к тебе… не успела. Сон закончился. Я изо всех сил пыталась его удержать, но он растаял в серости комнаты, забрав с собой тебя. Я до сих пор вижу твою улыбку. Люблю ее…

У меня все хорошо, не волнуйся. Иду по этой огромной планете среди людей. Сама. Я знаю, где-то по ней идешь и ты. Мы рядом в этой галактике, но между нами миллионы километров, между нами миллионы веков…

Иногда хочется бросить все и вычеркнуть это расстояние. Сократить, убрать, уничтожить, но останавливаюсь… Зачем?

Я уже не помню, как это, когда земля уходит из-под ног. Я уже не помню, как это, когда перехватывает дыхание и голова идет кругом. Я пытаюсь вспомнить, какими мы были тогда, в юности… Свободными, дерзкими. Когда легкие втягивали воздух под завязку. Мы думали, что это навечно…

Говорят, время лечит. Нет. Оно всего-навсего притупляет боль. Упаковывает в плотный черный пакет и засовывает ее на антресоль нашего сознания. И вроде живешь дальше, но ноша давит, тяжесть непосильна. Она находит место проявить себя. Она сочится болью во снах, в обрывках воспоминаний, в звуках песен. Каждый раз оставляя горечь внутри…

Я много раз набирала твой номер, но так и не позвонила. Я уверена, ты делал так же. Но вечный вопрос «зачем?» не дает двинуться с места. Как огромный булыжник, привязанный к ногам, тянет на дно. Зачем?.. Зачем быть однажды… Если это не на века… Зачем, если у нас нет будущего…

Я соскучилась.

Монолог – это…

А что это?.. Монологи бывают разными. Бывают на сцене, бывают в дурдоме, бывают в голове.

Мой монолог – в голове. Сама с собой – тихо, бесшумно, про себя. Если быть точной – это монолог с тобой. Только я за нас двоих говорю. Если бы ты рядом был, диалогом это звалось, но тебя нет, сама пытаюсь диалог имитировать. Не очень получается. Но что сделать, слова без спроса льются нескончаемым потоком. В общем, даже интересно. Они все объемные – у них есть звук, интонация, тональность. Я бы даже сказала цвет. Да, представь, у каждого слова свой цвет. Но сейчас, когда тебя нет, почему-то преобладает серая гамма.

Правда, от этого потока, если честно, немного болит голова. Какой-то особенной болью, не так, как обычно. Она как будто наполнена – буквами, точками, запятыми, кавычками. Их так много, от тяжести устаешь. Так хочется иногда нажать кнопку и выключить хотя бы ненадолго, но кнопки нет. Выключить мысли невозможно, я пробовала. Читай книги, смотри телевизор, листай журналы, слушай музыку… Все впустую. Буквально на первых минутах ты ловишь себя на том, что не видишь букв, не слышишь слов, только мысли. Вопросы и ответы. Предложения – короткие и длинные, сложные и простые, с оборотами или без.

А вот с музыкой тяжелее. У каждой песни своя история, свои эмоции, воспоминания. Начинаешь слушать и как будто уносишься туда в прошлое. В прошлом быть сложно. Неважно хорошо было или плохо. От осознания, что хорошее прошло, делается грустно. Плохое давит горечью.

Только «здесь и сейчас», как говорят психологи. Вот и строю монолог в голове – «здесь и сейчас». Но «здесь» тебя нет, а «сейчас» я сама. Как чокнутая, за двоих общаюсь. Увлекаюсь, начинаю размахивать руками, смеяться. Ненормальная. Всегда была ненормальной. Только с тобой рядом могла не скрывать этого. Ты ко мне со всей снисходительностью относился… Глаза закатывал, улыбку прятал, строгим старался казаться. Не получалось.

Воспоминания. Они то и выстраивают буквы в слова, слова в предложения. В этот бесконечный текст в голове. Воображение к буквам добавляет картинки. Перед глазами мелькают они – картинки из прошлого или несбывшегося будущего.

Сложнее всего ночью, когда картинки и буквы заснуть не дают. Тишина вокруг, и ты по подушке как волчок крутишься. Хоть баранов считай, хоть овец. Пока в голове покоя нет, сна не будет. А какой покой, когда нескончаемый цикл букв по кругу слова выстраивает. Каждую ночь слайд шоу с субтитрами, только и успевай слова считывать, не до сна…

Монолог – это разговор самого с собой. Беседа… сложная.

Ночь

Ночь такое время суток, когда обостряются все чувства. Попробуйте утром сказать или подумать то, что вы думали ночью. Не получится. Свет преломляет мысли. Он стирает их, облачая в стандартное мышление. Включает понятия, что хорошо, что плохо. Что правильно, что нет. В свете дня мы зашорены рамками, в которые нас всовывали десятилетиями. И очень страшно, когда яркий свет дня пронизывает нашу сущность, оголяя самые сокровенные мысли, чувства. При свете видны малейшие изъяны. А как страшно показаться неполноценным, ущербным. Оголить то, что не для общего видения. Прячешь глубже, чтоб свет не проник в нутро твое и не засветил негативом все то, что там, в темноте ночной остается…

Утром клеишь на зубную пасту улыбку, кремом на лицо наносишь толику цинизма. За цинизмом лучше всего прятаться. Сто процентная маска – не пробиваемая. И верят же. Кто-то даже сволочью считает. Но там, где цинизм, и равнодушие включается. Не циклишься. Сволочь и сволочь, дурак и дурак. Какая разница. Правды все равно не узнают.

Вот так и рулишь при свете дня. Такой себе циничный равнодушный пофигист, которому все ровно…

Бесишь силой своей окружающих. Ведь уверены, что больно не бывает. Не бывает страшно, одиноко, тоскливо. Уверены, что не хочется упереться в плечо и признаться во всем этом. И неважно кому.

Молчишь, чтобы не разочаровать. Образ не сломать, годами заученный. Зубы сцепляешь и улыбаешься. Ведь свет ярок и беспощаден. Своими фотонами он во сто крат усилит все сказанное. Хоть одно слово сорвется, когда молчать устанешь. Все! Жалеть кинутся… «Как же, как же!!! Мы же и так знали, что ж ты сразу не сказал?»

Тут же опеку со сладким привкусом и ехидной улыбкой на тебя наденут, советами затыкают, кусок сердоболия, как нищему, начнут пихать. И так жалобно все смотреть станут, что тошнить начнет. Молчишь.

А ночью свет выключаешь, одеялом ее черным укутываешься и чувствуешь, как по каждой клеточке тела тепло течет. Признаешься себе во всем том, что вот еще каких-то пару часов назад при свете дня отрицал с пеной у рта. Упираешься в плечо свое и ведешь нескончаемую беседу… о вечном. Слушатель ценный – не перебьет, не осудит, жалеть не станет. Поймет и примет… Таким, какой есть… Ущербным и немощным.

А не дай бог с эмоциями не справишься, скажешь ночью о сокровенном кому-то, не сможешь в себе удержать, утром жалеть начнешь. Шутками перекрывать станешь. На алкоголь пенять. Неловко-то будет. И страшно… Как будто при свете дня голым перед кем-то оказаться… Не комильфо…

Вот так и держишь за удила этот цикл бесконечный. Все контролируешь… Все продумываешь… Жизнь делится на свет и тьму… Но как же хочется в свете… хоть раз… в плечо… и все наизнанку… несказанное…

Знаешь, что я бы могла

Знаешь, что я бы могла? Ничего особенного… Но я бы могла варить тебе шикарный кофе по утрам, пока ты собирался на работу. Я могла бы делать тебе на ужин творог с овощами и зеленью, так как это самый полезный ужин для спортсменов. А на обед я могла бы готовить тебе борщ, самый вкусный из всех, которые ты когда-либо пробовал. Я могла бы вечером перед работой гладить твои рубашки, а потом утром накидывать их на себя. Я могла бы молча с улыбкой опускать крышку унитаза. Нет, конечно, еще я могла громко орать, соприкасаясь с холодным фаянсом, но это, думаю, было бы смешно. Я могла бы собирать по дому твои носки. Я могла покупать тебе самые красивые семейные трусы и любоваться тобой в них. Я могла ждать тебя с работы, во сколько бы ты ни возвращался. Или нет. Я могла бы забирать тебя с работы. Я тихо сидела в машине и ждала, когда ты выйдешь, уставший, замотанный, закроешь дверь и оставишь суету за ней. Тогда я включала спокойное радио, и мы ехали молча. А потом, дома, я могла бы положить твою голову себе на колени и нежно гладить, забирая твою усталость. Я могла бы рассказывать перед сном тебе красивые истории, под которые ты засыпал спокойным сном. Я могла бы держать тебя за руку, если б ты ночью просыпался от кошмара. Тебе тогда было бы не так страшно и одиноко. А когда ты не хотел говорить, я могла бы молчать. Молчать столько, сколько нужно. Хотя это так для меня трудно, но ради тебя я бы могла. Когда ты слушал в наушниках музыку, я могла бы наливать тебе вина в бокал, не отвлекая своим присутствием. А когда тебе нужно было говорить, я могла слушать тебя часами. Я могла смотреть с тобой фильмы, и мы бы обязательно смеялись или плакали вместе.

Я даже могла тебя не ревновать, хотя, поверь, я очень ревнива. Но я могла быть уверена, что я лучшая из всех, кто был. Я могла быть самой красивой женщиной для тебя, и ты бы гордился мной. Я могла бы любить тебя той любовью, которая дается одни раз в жизни небесами. Безусловной любовью, ничего не требующей взамен. Я могла бы спать с тобой под одним одеялом. Это важно, не смейся. Намного удобней спать под разными, но я бы смогла под одним с тобой.

Я могла бы оберегать твою душу от слез, забирать твои печали себе. Я могла бы безустанно повторять тебе, что ты лучший человек на этой земле, и самое главное то, что ты бы мне верил. Я могла сделать тебя счастливым… Хоть немножко счастливым. Я бы все могла! Но я не могу… Я фантом…

Но я могу быть Облаком, закрывающим тебя от палящего солнца…

Мыслью, вызывающей улыбку на твоем лице…

Дождем, теплым летним дождем, который смоет твои печали…

Океаном – бескрайним, бушующим, но в котором ты никогда не утонешь…

Я могу бы быть Огнем, жарким, пламенным, согревающим, который никогда тебя не обожжет…

Я могу быть Светом, зовущим и ярким, указывающим тебе путь…

Я все для тебя могу!!!

Амбивалентность

Амбивалентность… Какое интересное слово… Означает оно – двойственность…

Я амбивалентна… Двойственна… Меня две…

Одна нежная, чувствительная, слабая, ранимая, ведомая, верующая безоговорочно в изначальную доброту каждого человека и божью благодать. Вторая – сильная, самодостаточная, покрытая толстым слоем цинизма и сарказма… Та, которая уже ни во что не верит… а окружающие просто бесят. И все на расстоянии вытянутой руки… При сближении – расстрел.

Думаете, легко? Честно, нет.

Постоянная борьба утомляет. Какая из них победит – неизвестно. Как правило, это всегда неожиданность. Плачевно то, что когда так нужна сильная, почему-то включается слабая и наоборот. Теряешься, путаешься… паниковать начинаешь. Но амбивалентность – это диагноз.

Сильная прет вперед. Никто не нужен. Ничто не нужно. Все сама.

– Любовь? Что это?

– Поддержка? А вы о чем?

– Забота? Ну вы меня просто рассмешили.

Это бред. Нет любви! Так точно в этом убедили, что выключила понятие это лет десять назад и, знаете, не ошиблась.

Обязательства? Да что вы… При первых ухабах с плеч и наутек… Попробуй, догони.

Поддержка… Из области фантастики. Как только споткнешься, опереться, как правило, не на кого. Во время обязательств убегают.

Какая забота? Что вы несете? Он бухает, она страдает… Дети плачут. Ну или наоборот… Он страдает, она бухает… Но детям все равно хуже. Вот и вся забота.

Так зачем? Скажите, зачем это все, если сам? Сам от себя не убежишь… и поддержишь, и позаботишься. Скажу больше: предать себя не как. Но если полное одиночество за предательство самого себя не в счет, значит, я права.

И все бы хорошо… Живи, пыхти и радуйся… Но вы же помните… Я – амбивалентна!

Вторая Я с этим мириться не хочет. А правильней сказать – не может. Ну не потеряла она, дура, веру в светлое и настоящее… В людей верит… В любовь верит… Как ни пинали, как жизнь ни учила, не закалилась… Слабачка! В плечо твердое верит, чтоб нос свой уткнуть в него, руки от холода подмышками спрятать хочет. Нежная больно… мерзнет. А еще ей слышать хочется, что любима, что желанна, нужна… И конфеты хочет, как маленькой… Чтоб не сама себе, а… сюрпризом. И все ждет, что погладят, приласкают, обнимут, своей назовут… Скажут на ухо, что не отпустят… И отдать – никому не отдадут. А она и уходить не будет. Прижмется к груди, как мышь, и затихнет… И теплом своим любой лед растопит, и нежностью своей неизрасходованной любые раны залечит…

Только не нужно это… Как только грудь находит, так пинать и начинают… Ну принято так сейчас в обществе… Не ценно светлое и настоящее.. Всем хлеба и зрелищ хочется… да позадорней.

Теряется моя вторая половина… Сжимается, тушуется. Понять, что делать, не может. Ведь все так просто… Любовь, она ведь миллионы лет любовь… Понимание, забота, поддержка, уют, тепло, ласка, восхищение, улыбки, смех… Но не потребительство, не вечные упреки, не перетягивание одеяла – кто сильнее, тот и победил.

– Что это? Что случилось с этим чувством? Почему его так опошлили? – задает она мне вечный вопрос.

А что сказать в ответ? Потому что разучились… Потому что взять легче, чем дать… Вот и гребут каждый под себя… Только забывают… Под себя в итоге только мочиться хорошо получится.

А она глазищами хлопает, смотрит на меня и понять ничего не может. И слезы горячие по щекам текут… Останавливать ей их все сложней становится. Прижимаю к себе… Жалко же… Своя как-никак. И так крепко жму, искренне… Со всей болью накопленной. Придушить… навсегда… чтоб не мучилась больше… Сложно быть амбивалентной… Легче сильной!

Успеть

Мне очень хочется успеть. Очень много успеть за эту короткую, стремительную жизнь. Нет, не карьера, деньги, слава, признание… Нет, не это все…

Мне очень хочется успеть подарить улыбки всем вам, которых я люблю. Хочется обнять, поцеловать, прижать, согреть. Очень хочется сказать все то несказанное, спрятанное… То, что внутри… Не для общего обозрения.

Мы прячем это сокровенное в себе, откладывая на потом, в надежде, что догадаются, поймут, считают между строк. Но читать между строк сложно… Все равно молчим, прячем, боимся.

Боимся, что не правильно поймут. Посчитают слабыми, навязчивыми, сумасшедшими, а может, это просто не надо. Вдруг это лишнее? Вдруг так не принято? Страх сдерживает. Стереотипные схемы в голове не отпускают. И ты засовываешь поглубже в себя эти теплые нежные слова и поступки. Но интуитивно понимаешь: разве может быть ненужным доброе искреннее слово, идущее из души? Разве может быть лишней улыбка, рожденная сердцем. Разве могут быть ненужными нежные поступки, дарящие тепло и уют? Ведь самый черствый человек оттаивает, когда ему говорят, что любим, что нужен…

А вдруг не успеешь это все сделать, а кому-то надо? Вдруг именно этого слова кто-то ждет больше жизни? Мы боимся говорить то, что мы думаем. Мы складываем эти слова на полки нашего сознания, туда же засовываем несовершенные поступки и несем этот груз всю жизнь… в страхе быть неправильно понятыми. Под его тяжестью мы гнемся, но боимся прогнуться. Он давит и тянет к земле, а если бы не он, мы могли бы смотреть в небо. А мы все опасаемся показаться слабыми, навязчивыми, уязвимыми. И молчим. Заполненное этой тишиной сознание трещит по швам, но мы не сдаем позиций.

Прикрывая чувства сарказмом, переводя что-то очень важное в шутку… мы прячемся. Прячемся за своими страхами. А потом, стоя лицом перед смертью, мы понимаем абсурдность этого. Мы готовы отдать все, что у нас есть: деньги, карьеру, признание, повернуть вспять и выкрикнуть все то, что когда-то застряло в горле и не слетело с уст. Мы готовы сделать то, что так хотели… Лишний раз обнять, поцеловать, сорвать цветок, подарить стих… Все, что угодно… Все то, что побоялись… Но возврата нет… Прошедшего времени не существует… Прошедшие есть только мысли, воспоминания, сожаления…

Я не боюсь. Я не боюсь показаться смешной, я не боюсь показаться глупой, слабой, навязчивой, сумасшедшей. Я ничего не боюсь. Только одного… Я боюсь не успеть это сделать. Сказать, протянуть, поддержать. Сделать самое важное для каждого из вас. Каждому по отдельности, глядя в глаза… Держа за руку…

Я боюсь не успеть обнять, приласкать… Прикоснуться прохладной ладонью к горячему лбу – охладить, успокоить. Я боюсь не успеть прижать и сказать: «Ты мне нужен/нужна». Я боюсь не успеть прошептать: ЦТы лучше всех», «Я верю в тебя», «Я горжусь тобой»… Искренне, от души сказать правду. Не побоявшись, что это вызовет гордыню. Не побоявшись показаться глупой. Я знаю: это поддержит и добавит веры. Веры в себя. И возможно, когда силы будут на исходе, вспомнив эти слова человек, поднимется с коленей, выпрямит спину, поднимет голову и увидит солнце…

Я боюсь не успеть отдать то тепло, которое во мне, которым я могу согреть вас… Я боюсь не успеть оторвать его от себя и по кускам раздать вам… Вам, кого люблю.

Я исчезла

Я борюсь сама с собой. Зачем – не знаю. Проверка насколько сильна? Возможно.

Я отрезала тебя. Одним движением. Вырвала с куском плоти. Болит, ноет, кровоточит. Кусок оказался слишком большим. Меня теперь половина или четверть. Не знаю. Ты тоже об этом не знаешь.

Ты всегда считал меня сильной. У меня не было выбора, приходилось соответствовать. Но ты ошибся… Вопреки твоим ожиданиям я оказалась слаба. Проверка рухнула как карточный домик. Я оказалась слабее всех тех женщин, которых ты знал.

Знаешь, я зависла. На нас. На тебе и мне. Больше, чем надо. Больше, чем можно. Зависимость от людей самая сильная. От алкоголя легче отказаться… чем от человека. Но отказываясь от последнего, прибегаешь к первому. Как ни крути, а от зависимости никуда не деться. Но мы – два полюса, и у нас нет будущего. Создавая иллюзорный мир, нужно помнить: это самый страшный самообман. И самый болезненный. Когда это мир иллюзий, выстроенный мной, рухнет, ты будешь первый, кто от меня отвернется. Ты не протянешь мне руку, не пойдешь за мной. Я знаю, не отрицай это.

Я запуталась. Я потерялась. Я загнала себя в ловушку… сама. Как из нее выйти, я не знаю. Вход был, а выхода нет. Цельные металлические прутья, и нет двери. Я не могу выразить свои чувства к тебе. Я не знаю, как их назвать, как обозначить… Я не знаю, что это… Наверно, это и не важно. Какая разница, какой ярлык на них повесить? Какую табличку прибить и какое слово на ней написать. Любовь? Дружба? Банальная привычка? «На одной волне»? Ведь все это просто слова. Ничего не значащие, пустые слова. То, что внутри нас, словами не определить…

Но я все равно пыталась понять, кто мы. Кто ты, кто я… в этом всем… Не поняла. Название «нам» я так и не нашла.

Моя оставшаяся половина болит. Какой-то безнадежной болью, которая, мне кажется, не пройдет.

Если б ты протянул мне руку, я осталась… Хотя не знаю. Но как бы там ни было… твоей руки мне не дождаться.

Мне стало тяжело все контролировать. Я всегда справлялась с этим на отлично. Что произошло сейчас? Возможно, я сломалась.

Какие-то бесформенные ожидания, какие-то абстрактные мысли съедали меня изнутри. Я не могла понять их суть, но они мне мешали. Ты не знал об этом, а я бы никогда тебе это не сказала. Зачем?

Все это… зачем?!

Я рубанула. Одним движением. Я не могла так больше. Как так, я не знаю. Большего я не хотела, меньшего тоже, так, как было… тоже было не то. В голове пустота. Я действительно запуталась.

Зачем вселенная толкнула нас друг к другу? Ведь все мы не случайны на этой земле. Мы появляемся в жизни друг друга, чтоб выполнить какую-то миссию. Но ты и я зачем? Этот ответ я тоже найти не могу.

Из моей оставшейся половины течет кровь. Это естественный процесс при живой ране. Только вопрос: мертвой она станет? Или будет кровоточить до конца моих дней? Мне страшно.

Как ты? Я не знаю. Я очень хочу знать, но мне остается только надеяться, что хорошо. Ты не в курсе моих метаний и мучений, а значит, у тебя свои заботы. Решай их. Обо мне не думай. Никогда не думай. Забудь, сотри, переступи… Если ты еще так не сделал. Ты же сам говорил, что умеешь так.

Я не умею. Но учусь. У тебя. Ты всегда был хорошим учителем, а я – хорошей ученицей. Я многому у тебя научилась. С тобой рядом я могла быть собой… волшебной, космической, чокнутой… Сейчас я стала «обычной». Опять обычной. От этого меня мутит. Я разучилась быть «обычной», а научить теперь меня некому.

Я не знаю, правильно я сделала или нет. Но мне больно… очень. Наверное, это было единственное, что я могла сделать. Пусть через боль, через преодоление. Я принесла себя в жертву… Только вопрос: кому? Себе, наверное. Я вечная жертва обстоятельств.

Одна проблема… Я продолжаю с тобой говорить. Все время. Вслух или про себя, днем или ночью. Это доводит меня до исступления. Справиться с этим я не могу… Это выше моих сил.

Прости меня… Мы сами создаем себе трагедии и варимся в них. Я создала, но я не варюсь… я погибаю. Я не знала, что отрывая тебя, разорву себя… Меня больше нет. Я осталась в той половине, которую оторвала… В твоей половине. Я исчезла.

Без китов ей никак

Впускаешь людей в свой океан, выворачиваешь душу наизнанку, за руку держать пытаешься, боль себе их взять хочешь, слезы с лица стираешь, улыбку надвое делишь, а они взамен убивают твоих китов. Молча, неожиданно. Вставляя нож где-то в области хребта, медленно прокручивают его до рукояти. Что при этом чувствуют, понять сложно, но факт остается фактом. Почему так происходит – объяснения не найти. Но так было всегда. Жизненный цикл: сильнейший съедает слабейшего. Естественный отбор. Хорошую теорию Дарвин выдвинул, с одной промашкой – не про животных она.

Сын Божий тоже в эту мясорубку попал. Нож в спину от Иуды не ждал, за одним столом ел, но как ни крути, а нож оказался в нужном месте, где-то в области хребта. Сзади. В спину. Неожиданно.

Христос простил предателя, но он Сын Божий, ему по сроку службы прощать положено было. А простым смертным как быть? Слабым обычным людям. Тоже прощать?

Хорошо… Пытаешься по пути Господнему идти, с обидой, в глотку вцепившейся, борешься. В мешок ее прячешь, в мусорный бак несешь. Боль, разрывающую на куски, в узел вяжешь, в огонь бросаешь. Мысли вечные, изнутри съедающие, из головы алкоголем травишь. Спиртом мозг пропитываешь, чтоб заглушить все чувства сразу. Не слышать, не видеть, не думать, не чувствовать…

Но вот вопрос: с китами что делать? Бедные твари в недоумении корчатся от боли, в глаза тебе жалобно смотрят, ответа ждут. А сказать нечего, слезы с глаз смахиваешь и молчишь. Такова их участь. Такова жизнь. Естественный отбор. Кто кого и когда предаст неизвестно, но всегда кто-то будет предан – это априори, закон, правило. Просто вопрос времени.

Этих огромных тварей в тебе становится все меньше. Пытаешься спасти, сохранить, тянешь ножи обратно, затыкаешь рваные раны, из которых потоком хлещет кровь, но… Бесполезные действия. При всей видимой величине и силе киты слабы, от предательства они гибнут. Нож в спине – серьезная рана. Не заживает, не рассасывается, спасти от нее невозможно. Как опухоль, расползается по телу, кровоточит, гниет, губит.

С каждым годом ран становится все больше, затыкать не как. Бинты и вата тут бессильны. В панике понимаешь, что не спасти. Китов своих не спасти, а как жить без них дальше?

На счету каждого вошедшего в твою жизнь – смерть этого несчастного. Ни одного не осталось, все вымерли. Одно тело осталось, как решето израненное. Из отверстий кровь сочится. Смотришь, миришься, забиваешь. Чего париться? Недолго осталось. С пустой дырявой душой долго не живут. Без китов ей, душе, никак…

Аура

А знаете, идите вы все лесом! Грубо? Ну, простите. Просто деликатность на нуле. Так надоело ею, деликатностью, пользоваться. Объективность включать. Понимать всех. Переживать, волноваться. Обидеть бояться. Что ж я, самая лысая? Нет. Копна вроде по пояс. Так что как все хочу. На себя и для себя. Дура закончилась, стерва включилась. Сколько можно глотать и вытирать плевки ваши? Я ж на салфетках так обанкрочусь. Уже не знаю, с какой стороны тереть. Или захлебнусь так сглатывать постоянно. Все, глоталка сломалась, честно. Перекрыло ее, монолитом бетонным. Не глотается больше. Так что извините, но вам не сюда.

А что вы так удивились? Нет, ну я, конечно, понимаю, что дуру рядом иметь всем удобно. Такая себе карманная полость для слива. Лишнюю влагу из организма всегда слить можно или отходы переработанные. Чего церемониться? С ней можно, дура же! Все поймет, все примет, глотнет и вытрет. Зашибись вариант удобный. А то, что дура живая, ну у нее эмоции, чувства, как у живых есть, так это вообще пусть не парит. Все переварит… Все глотнет…

Но у дур есть один огромный недостаток – они имеют свойство заканчиваться. Что так удивленно смотрите? Не знали? Глаза навыкате, рот вон как расперло, слюны под завязку собралось, слово выговорить не можете, а сплюнуть-то уже и некуда. Извините, понимаю, сложно вам теперь придется. Но вы по сторонам посмотрите, может, найдете еще такую. Хотя вряд ли, разочарую: один экземпляр был, музейный экспонат, вымирающий вид динозавра, так сказать. Так что не обессудьте, но шансы у вас на нуле, еще одну такую не найти. Давитесь своей слюной неизрасходованной теперь сами. Все себе и все в себя. Ну, это же ваш жизненный принцип?!

Что так уставились? В двери топчитесь, мнетесь. Что-то мямлите: «Что с тобой случилось? Ты так изменилась. А как же дальше?»

Я изменилась?! Да что вы?! Где? В каком месте?! Че, плюнуть некуда? Или вам теперь душевного общения не хватает? Аль проблемы накопились, слить надо? Сорри, вы теперь не по адресу.

А где вы были, когда я к вам стучала? Что ж вы ставни плотненько перед носом захлопывали? Да мне-то много и не надо было, запросы невелики. Но чисто по-человечески, понимаете?

Знаете, отдавать, конечно, очень хорошо, но иногда, если честно и взять хочется. «Делай добро и бросай его в воду» – отличный принцип, но у дур тоже человеческое срабатывает… Если уж не обраточку, то, как минимум, и не пинок под зад. Дура дурой, но как ни крути живая все-таки. Тоже споткнуться, упасть, ошибиться может, не каменная. Но вы же не знали! Как же, как же, понимаю… Вы же думали, дур не поддерживают, с колен не поднимают, с ними вообще, как правило, не церемонятся. Мимо проходят. Не цацы, сами справятся. Но незнание законов от ответственности не освобождает. Законы человечности для всех равны… На дур они тоже распространяются.

Так что ж вы сейчас, извините, приперлись? Я уже сама встала, с коленей грязь очистила, слюну вашу стерла. Как видите, пряменько стою, уверенно. У вас же дела свои были, заботы, перепады настроения… забыли, что ли? Вам же некогда было обо мне подумать, поддержать, поднять. Чего сейчас глазками хлопаете? Чего-то ждете? Общения легкого захотелось. Простите, закончилось. Исчерпалась, так сказать, легкость и простота. Это же у вас все просто, а у дур, знаете ли, сложно все очень. Извините, дура закрыта. На вечный переучет закрыта. Переучет ценностей.

Мне сейчас от вас уже ничего и не надо. Мне тогда вы нужны были, когда встать не могла. А сейчас спасибо… сама, все сама. Быстро учусь, на лету схватываю.

Ну вот. Теперь у вас агрессия включилась. Кричать начали, браниться. Я понимаю, что лучшая защита – нападение, но вы не напрягайтесь, не надо защищаться. Я вас не обвиняю, у меня к вам ни вопросов, ни претензий. Это же вы тут руками машете! Но зря стараетесь… Я вас не слышу. Разговаривать лень. Вы теперь для меня пу-сто-та. Что ж, я к вам с душой нараспашку, а вы, простите, задницей ко мне? Красиво конечно, но нечестно как-то. Так что извините, сами так научили, я ж говорю, ученица я хорошая.

Да что ж такое?! Опять: «Почему так изменилась?»

Словами, понимаю, объяснять бесполезно, может, спину показать? Там же шрамов ножевых столько, что нормальные не живут с таким количеством! А вы говорите, изменилась. Тут подохнуть надо было бы, а не измениться, ну, если начистоту. Но, как говорил классик, не дождетесь. Я пока раны эти зализывала, знаете, сколько передумала, пересмотрела, сама себе на все вопросы ответила?

Скажу вам, предательство, по сути, – вещь ценная. Это сразу дышать нечем, а потом действительность в реальных цветах видится. Красиво. Это вам не через розовые очки по сторонам пялиться… В одном тоне все видеть. Тут такой спектр по глазам бьет, что дух захватывает, и сила неимоверная появляется. Так что я теперь скала, камень. Захочу – растопчу и проглочу. Вот так.

Так что прощайте, удачи, лекция закончена. Вопросов у меня к вам больше нет и не будет. Ножи ваши вам по почте вышлю. Поэтому проходим мимо, не оглядываемся. Невысказанные вопросы при себе оставляем, глазки от удивления не выпячиваем, образ мой из памяти вытираем. Что же вы думали, вечно пользовать? Смешные вы. Я ж сказала: недостаток у дур один, когда к ним, опять же, извините, задницей… Заканчиваются они. Долго смотрят, любуются, а потом в один миг – раз и пусто.

Так что я у себя все равно останусь, а у вас меня больше нет.

Кто я

Я судорожно пытаюсь вспомнить. Я забыл. Не помню. Я ищу зацепку, но ее нет. Я потерял себя тысячу лет назад, найти не могу. На висках серые вздутые вены. Я все время ищу ответ. Мой мозг устал. Он отторгает меня. Кто я?

Багровое солнце нагло висит в небе. Оно не освещает, скорее, сжирает все окружающее пространство, заполняя его мерзким кровавым светом, который пропитывает собой каждый миллиметр. Этот плоский диск, прикрученный кем-то к небу, тепла давно не излучает. Холод и свет. Яркий до бесстыдства кроваво-ржавый свет, пронизывающий глаза резкой болью при попытке поднять веки. Каждая моя попытка терпит крах… Резкая боль и слезы. Слезы и боль. Разрывающая на куски, утопичная, черная, нескончаемая боль. Кто я? Я – боль?

Я больше не пытаюсь открыть глаза. Не смогу больше это сделать. Не смогу больше увидеть все, что вокруг. Все то, что я видел раньше, то, что любил, ценил… Но я не помню, что это было. Как это было, я тоже не могу вспомнить. Образы покрыты мраком, мозг вытер все… безвозвратно. Перед закрытыми глазами жуткая непроглядная темнота. Кто я? Я – темнота?

А что вокруг сейчас?.. Ничего. Выжженная солнцем целина и я. Больше никого нет. Я сам.

Тысячу лет сам… И солнце, от которого мутит… Все окрашено в красный свет этого жуткого монстра. Я не вижу это, но чувствую нутром.

Пустота. Такая же кроваво-ржавая пустота. Вокруг, везде, всюду. Я наедине с ней. Как слепой старец, тысячу лет тычусь из угла в угол в попытке найти хоть кого-то, оставшегося рядом. Я пытаюсь открыть глаза и узреть хоть что-то. Родное лицо, знакомые глаза, хоть какой-то, пусть и размытый, но образ. Образ из прошлого, оттуда, где был я. Я хочу вспомнить, кто я. Вспомнить, кем я был, где я был. Я хочу узнать свое имя!.. Но тщетно… Я цепляюсь за темноту, в которой нет ни малейшего просвета. Я не могу открыть глаз, а на ощупь – только голые стены. Бесконечные голые, холодные стены, которые никогда не кончаются.

Я изможденный слепой старец, тяну изрезанные в кровь руки по этим холодным камням, перебираю пальцами по острым выступам в надежде наткнуться на что-то теплое… Инерция… мной движет инерция и страх. Страх, что я потерялся в вечности, застрял между мирами… Я превратился в пустоту… Я не могу даже увидеть, где я. Вокруг вечный мрак и пустота. Кто я? Я – пустота?

Я не хочу мириться, не могу. Сил практически нет, но животный страх раздирает мою плоть, выворачивая ее наизнанку. Я бегу от него, бегу, не знаю куда. Натыкаясь на острые стены, я чувствую боль… Кровь течет холодными змеями по моему израненному телу. Моя кровь такая же холодная, как и солнце.

Я разрываю себя на куски, чтоб избавиться от страха… Убежать, скрыться, исчезнуть! Вырвать с мясом! Но он цепко держит своей костлявой рукой мое горло, сжимая его изо всех сил. Дышать нечем. Мое тело колотит озноб… Я чувствую разряды тока, пронизывающие мою плоть… и холод. Солнце не греет. Свет… этого красного куска дерьма… до боли холодный. Я привык… Я чувствую, как по спине катятся липкие ледяные капли. Сейчас я знаю точно, страх и я – одно целое, я не избавлюсь от него никогда… От панического, раздирающего нутро страха. Кто я? Я – страх?

Я смирился. Я не смогу вспомнить. Я не смогу найти ответ. Мои глаза закрыты навечно. Я волочу свое изможденное тело, я все так же на ощупь бреду по острым камням, спотыкаясь и падая, вставая и опять спотыкаясь. Страх идет рядом, самодовольно скалясь.

Одежда разорвана в клочья, я не вижу это, но от этого острее чувствую холод.

Звать и кричать бесполезно. Я пробовал. Звенящая тишина вокруг не позволяет. Ее законам перечить нельзя. Я против воли пытаюсь открыть рот, но чувствую, как, тягучая, едкая, она бесстыдным приторным потоком вливается в меня. Заполняя собой под завязку всего. Мутит. Рвотные спазмы воротят меня наизнанку, но тишина обволакивает меня со всех сторон, выблевать ее невозможно. Она пропитывает собой каждую клетку… Меня нет, есть она… Кто я? Я – тишина?

Я опустился на колени. Сил двигаться дальше нет. Я поражен. Я не вспомню, кто я. Спасти себя я не смогу. Если бы я вспомнил, хотя бы имя… Надежда была. А так…

Я не вижу, но чувствую злорадный оскал на плоском ржавом диске. Тишину разрезает мерзкий скрипучий смех.

– Ты хочешь узнать, кто ты? Ты хочешь себя спасти? – Голос ржавчиной ввинчивается сквозь тишину в мой мозг.

– Да, – в никуда говорю я.

– Ты обречен!

Смех острыми осколками разбивается у моих ног.

– Да, ты – боль! Да, ты – темнота! Ты – пустота, страх и тишина!!! Потому что имя твое – ОДИНОЧЕСТВО!!! Ты обречен на вечные муки. Ты никогда не увидишь свет, ты не вспомнишь любимый образ, ты не вернешься домой. Тебя ненавидят, от тебя бегут, спасаясь в толпе. У тебя нет дома, тебя никто никогда не любил, тебя никто никогда не ждал и тебя никто никогда не спасет! У тебя нет шансов. Ты никогда не умрешь и будешь мучиться вечно!..

…Я – одиночество…

Я оставила себе тебя

Я оставила тебя… Спрятала… глубоко… Где-то в себе… Откуда невозможно достать. Спрятала от посторонних глаз… рук… слов… мыслей.

Не смогла тебя вычеркнуть, забыть? Нет. Не захотела. Категорически! Я решила оставить тебя себе… В себе… Навсегда. Положить где-то там… под ребрами, за сердцем, там, где никто не увидит и не достанет, а я никому не скажу, показывать я тоже не собираюсь, об этом буду знать только я.

Все воспоминания о тебе я сложила в коробку… красивую, с резными краями. Сама делала ее, старалась. Она должна была быть такой же красивой, как и они. Доверить такую тонкую работу я никому не смогла… Красивые воспоминания – красивая коробка.

В ее крышке был маленький золотой ключ, такой же резной, как и края. Дно украшала мягкая шелковая ткань – легкая, струящаяся, точь-в-точь, как и воспоминания, которые с легкостью шелка струились в моей голове. Их было много… Они были приятные, теплые, нежные. Потерять их среди других будничных мыслей я не смогла, не захотела. Пусть лучше там… внутри.

Я достала их все до одного. В голове они бы перепутались, смешались, затерялись. Они могли измениться, поддаться эмоциям, плохому настроению, покрыться негативом. Или просто покрыться пылью, за ненадобностью. Но я так не хочу. Разве можно так с ними? Там, где сердце, за ребрами, кровь течет быстро – пыль не задержится, я точно знаю, а в коробке они останутся навсегда неизменными… Такими же теплыми и нежными.

Просматривая каждое воспоминание, как фотографии в альбоме, я улыбалась… Было спокойно и уютно. Где-то там под ребрами, за сердцем, что-то сжималось и согревало теплом тех приятных эмоций.

Каждое воспоминание я завернула в белое кружево, нежное и тонкое, как паутина с витиеватым узором. Между каждым, я вложила цветы лаванды, которые окутывали их мягким ароматом. Все это я аккуратно упаковала в коробку, повернула ключ и бросила его в уносящийся поток времени.

Теперь коробка лежит там… под ребрами, за сердцем.

Невысказанные слова я сплела из бисера. Каждую бисеринку-букву я нанизывала на прочную нить, составляя красивый орнамент слов, слова я вплетала в узоры предложений. Маленькие стеклянные камушки сверкали и переливались в моих руках. Слова были красивые, писать их на простом листе в клетку было бы просто кощунством. Только так… из сверкающего бисера… кропотливо… Слов было много, твои и мои, я плела за двоих. Твои слова были другими… Женская нежность моих и мужская сила твоих сплетались в необычный сказочный узор. Пальцы бегло мелькали перед глазами… Я плела, не отрываясь, пока в руках не закончились все буквы. Наклонившись, я перекинула искрящуюся бисерную ленту из несказанных слов через щиколотку и завязала «змеиным» узлом, самым крепким из всех узлов, чтоб не разорвалась… Я оставила их себе навсегда.

Теперь все любуются этим прекрасным украшением, не в силах оторвать глаз, восхищаются… Спрашивают, где купила… Молчу, улыбаюсь.

«Там где купила, больше нет. Единственный в мире экземпляр. Только у меня».

В безумном потоке жизни твой образ стал таять, вытесняться тем, что было пред глазами… Я испугалась. Среди образов, летящих сквозь меня, я подумала, что твой может потеряться, растаять, исчезнуть. Вдруг в какой-то миг закрою глаза и не увижу, не вспомню, не восстановлю…

Я достала бумагу, карандаш, кисть. Я писала. Писала твой образ и днем и ночью, без остановки, чтоб не забыть, чтоб успеть. Я не умею рисовать, но кисть двигалась сама, увлекая мою руку за собой. Она прописывала каждую мелочь, каждый изгиб, вспоминала каждую деталь, каждую эмоцию. Она металась без остановки по английскому листу бумаги высочайшего качества, ручной работы. Только на английском и только ручной… Для твоего образа других вариантов быть не могло. Результат был выше моих ожиданий… Ты спокоен, на губах улыбка… Как всегда, красив. Я сбрызнула лист духами, перевязала красной лентой и вложила туда же, под ребра, поглубже, к коробке… с резными краями.

Под ребрами осталась маленькая незаполненная ниша. Я что-то забыла. Упустить даже мелочь я не могла. Посмотрев по сторонам, я увидела музыку… Твою музыку. Она играла только с тобой, без тебя она тоскливо молча лежала в углу сваленными в кучу на пол нотами. Я опустилась на колени возле черной горы этих музыкальных знаков и провела рукой по закорючкам. Ноты встрепенулись, раздался звенящий резкий звук. Я улыбнулась.

Медленно, неспешно я стала разбирать их, сортируя по местам. Занятие было трудоемким – как пазл. Некоторые не подходили, приходилось рыться, искать те, что были нужны. Пока я пыталась все это упорядочить, звуки летели жуткой какофонией, но я искала, вставляла, подбирала, и постепенно ноты ровными рядами выстраивались в прекрасное звучание. Они звучали, как раньше… с тобой.

Открыв дверь чердака, я осмотрелась. В полумраке под слоем пыли на столе стояла старая музыкальная шкатулка. Я взяла ее и спустилась вниз. Красивая фарфоровая емкость для музыки давно сломалась и молча коротала свой век под потолком. Смахнув пыль, я приоткрыла крышку. Маленькая балерина грустно стояла в застывшей позе.

Я собрала черные диезы и бемоли, прихватила скрипичные ключи и бекары и высыпала их в шкатулку. Туда же следом я аккуратными рядами вложила ноты и прокрутила ключ до упора. Мелодия потекла тихим эхом, нежно заполняя собой все вокруг. Балерина всплеснула руками, на ее лице появилась улыбка, и она плавно закружилась в танце.

Я закрыла глаза. Под ребрами, где-то за сердцем, под приятно давящей тяжестью новой ноши появилось умиротворение. Я успокоилась. Я все сделала. Все было разложено по местам, так, как надо. Я сохранила все. Я все оставила себе… Спрятала… от всех… Навсегда. Я оставила себе тебя…

Да, любила

Ты хочешь знать, любила ли я тебя? Зачем тебе это сейчас? Все смыто водой времени. Хотя ладно, отвечу. Да, любила. Тогда, давно, в прошлой жизни.

Ты смотришь на меня с укором. Почему? Потому что не сказала? Но ты не спрашивал, а я думала, об этом говорить не обязательно. Ведь я любила тебя не для себя, я любила тебя для тебя, зачем кричать об этом во всеуслышание?..

Да, я любила тебя так, как никто никогда никого не любил. Я думала, что так не умею, но оказалось иначе. В моей любви к тебе была заключена любовь матери к сыну, любовь женщины к мужчине, любовь бога к детям, любовь вселенной к жизни, любовь солнца к небу, а звезд – к луне. Моя любовь была любовью друга, который не предаст и всегда будет рядом. Моя любовь была как бальзам, которым я могла лечить твои раны. Моей любви хватило бы на тысячелетия всем людям на этой земле, если б была возможность разорвать ее на куски и раздать им. Моя любовь была тихой, незаметной, она была во мне, но она оберегала тебя от всех бед, как молитва матери, оберегающая свое дитя. Моя любовь родилась не на земле, она была рождена там, на небе, среди звезд, и земное было ей чуждо… Прости, что не сказала тебе это все тогда… А сейчас… Стоит ли сейчас об этом…

Ты не рассмотрел это волшебное чувство, ты повел себя как обычный человек, растворившись в тумане жизни. И это нормально. Но я долго всматривалась в его белое полотно, чтоб увидеть тебя, оно было столь плотным, что я не смогла. Звать обратно не в моих правилах… Как только полотно тумана белым молоком скрыло тебя полностью – я стерла словно ластиком все. Одним махом… чувства, мысли, эмоции. Да, я так умею, жизнь научила. Это легко. Сложнее хранить воспоминания, которые съедают изнутри. Сложнее удерживать живыми надежды, которые, по сути уже мертвы. Сложно ждать, не зная, чего ждешь. Это все не по мне. Никогда не любила сопли, никогда не любила несчастных. Одно скажу… Любовь было жалко… Она смотрела мне в глаза с мольбой не убивать ее. Но я убила. Одним резким движением свернула ей шею, как курице, которую готовят в суп. Что? У тебя на глазах слезы? У нее перед смертью они были тоже…

И ты знаешь, вытирая ластиком все подчистую, становишься как белый лист. Одна беда – рисовать я на нем больше не могу. После убийства несчастной мои руки в крови, она не смывается, пачкаю все вокруг.

Прости, но я не знаю тебя, ты посторонний человек – один из этой многоликой толпы. Для меня ты растворился в ней, слился, исчез. Стал такой же, как все, не лучше, не хуже… А у меня есть одно

нерушимое правило… Уважать абсолютно всех, но с незнакомыми людьми о любви не говорить…

Content

Савицкая Василиса За ширмой