Александр Секацкий

Философия возможных миров

Издано при финансовой поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям в рамках Федеральной целевой программы «Культура России (2012–2018 годы)»

© А. Секацкий, 2016

© ООО «Издательство К. Тублина», 2016

© А. Веселов, оформление, 2016

* * *

От автора

Возможные миры, описанные в этой книге, не связаны с так называемой логикой возможных миров, берущей начало еще от Лейбница. Некоторые из них суть результаты продумывания мысли туда, где уже не хватает полноты аргументов, но еще остается азарт, заставляющий двигаться дальше, – и надежда передать этот азарт читателю. Другие, сами по себе, безусловно, вымышленные, представляются мне средствами для лучшего постижения действительности – той, в которой мы живем, порой сами того не сознавая. Есть и такие, что возникли неизвестно откуда, оказавшись сюрпризом для самого автора.

И все же у книги есть сквозная тема – я бы определил ее как проблему комплектации души. Над этой проблемой я намерен работать и дальше, а сейчас предоставляю вниманию читателя то, что получилось. Судить прошу строго и безжалостно.

А. С.

Раздел 1

Как если бы

Пришел серенький волчок

Спасительность континуума и опыт разрыва

В науке проблема дискретности, несоизмеримости, разрыва в общем виде так и не поставлена. Из теоремы Геделя следует, что в множестве, сколь угодно обширном, могут появиться элементы, которые невыводимы из имеющегося списка правил, а также утверждения, недоказуемые в рамках принятой системы операций и одновременно не противоречащие другим результатам операций. То есть это множество, даже если оно еще не множество всех множеств, разомкнуто или разорвано. Математики не любят задумываться, куда и каким образом разомкнуто странное множество, но им нравится, что заводятся такие странные, непредсказуемые объекты.

Жаль, однако, что никто не задумался о другом: о том, что, возможно, эти объекты выглядят бессвязными, поскольку была разорвана связь, связующие звенья были удалены, изъяты из мира. Как, куда и зачем – никому не приходит в голову мыслить в этом направлении, а ведь речь идет о сфере матезиса, где прилегают друг к другу даже такие элементы, которые изгнаны из всех прочих континуумов. Но и тут возникает вопрос: почему эластичная математическая упаковка мира такая дырявая? Почему так называемые мировые константы, будь то скорость света c или постоянная Планка h, окружены зияющими дырами? Они оплетают канву событий как паутинки, а не как полотнище…

Психическая реальность изорвана, в ней нет континуума – так можно подытожить учение Фрейда. С тех пор прошло немало времени, и пора бы уже разобраться, откуда берутся провалы бессознательного, или, если угодно, черные дыры сознания. Первичная сцена выдернута из памяти, на месте выдирки остался разрыв. Он влияет (да еще как!) на функцию оставшегося континуума, того самого, что описал Декарт. Почему мы не помним, и даже изо всех сил не помним, почему убегаем от неопознанного, вычисляем, рационализируем? Фрейд отвечал: таково требование «я». Наше «я» смотрит на зияние только что или давно исчезнувшего события или феномена и спешит заполнить пропасть близлежащими феноменами, как будто ничего на их месте и не было, как будто и самого места не было. Континуум психического содержит множество пробоин, и психика – штука куда более дырявая, чем математика.

О разрывах можно продолжать и продолжать, они везде, не успеет затянуться рана, затянуться кажущейся когерентностью, умопостигаемостью, – и вдруг на новом месте появляется свежая выдирка. Почему же молчат об этом и сколько можно молчать? Как будто бы весь опыт разрыва связан только с обрушением сознания в пропасть бессознательного. Батай, а затем и Жижек выбрали эту тему как главную для своего творчества. А слабо́ было бы написать о том, как выдирают людей? Про то, как они, неизвестно кто, неизвестно зачем, откуда и куда, выхватывают куски пространства, как кубики, да так, что пропадает навеки все, что вошло в кусок? А дыра быстро затягивается, хотя и не во всех слоях сущего одновременно, даже в памяти случайных свидетелей по-разному. Дикий страх оплавляет края, чтобы зияние дальше не расползалось, и вот уже все прохожие проходят сквозь отсутствующее и сквозь отсутствующих как сквозь пустое место. Только не ясно, что происходит с общей вместимостью, с местоизмещением мира после выдирания.

Я не собираюсь ничего скрывать и намерен поведать, как выдрали Витька. Мне было четырнадцать лет, Витек Сапунов был моим одноклассником. В тот день мы вышли из школы вместе, я, Витек и Бобер, и пошли сначала провожать Боброва. Он жил на улице Солдата Корзуна, мы иногда ходили по мостику через речку Новую и тогда тоже пошли по мостику. Витек рассказывал про охоту на лис у англичан – то, что он вчера прочитал в какой-то книжке, – и это случилось на полуслове.

Что-то разверзлось (небеса, хляби небесные, еще какие-нибудь хляби), и Витька выдрали напрочь, выдрали именно вместе с куском пространства. Его выдернули из пространства, но и место, занимаемое им, выдернули тоже. Я шел слева, услышал только легкий свист, почувствовал укол ужаса, очень острый, – и все, Витька больше не было. Я тогда находился к нему ближе, чем Бобер, и те, кто выдрал его с мясом из нашего мира, задели край моего рукава, осталась дырка, на землю не упало ни одной ниточки. И ветерок тоже выдрали на какое-то мгновение, и память у Боброва и двух прохожих, которые шли навстречу, память насчет Витька, насчет того, что только что случилось. Потом в своей жизни я видел еще несколько изъятий, научился распознавать, под конец даже чувствовать разрывы и дыры, но первый укол ужаса остался самым сильным. Так было мне поведано важное знание о мире. Но теперь я знаю и то, что опыт разрыва, опыт выдирания куска сущего есть практически у всех, только этот опыт изгнан из памяти. Ведь даже если первичная сцена вытесняется из-за ее несовместимости с континуумом психического (все же Фрейд был очень проницателен), то уж выдирка, случившаяся в твоем присутствии, и подавно вытесняется из сознания: пудовые гири забвения тут же вешаются и на характерный легкий свист, и на то, что выдрано, и на того, кто выдран, невзирая на степень близости. Люди теряли в один миг родственников, знакомых, собачек – и ничего. Дыра в памяти затягивалась едва ли не с той же скоростью, что и сквозной разрыв в слоях сущего. С того момента, как Витька выхватили из пространства, и вплоть до сегодняшнего дня я изучаю опыт разрыва – и пришел к выводу, что следы изъятия в никуда все равно остаются в той или иной форме, форма же следа отчасти зависит от того, что и из какого слоя было выдрано.

Проводя расспросы, я выяснил (если вообще удавалось разговорить очевидцев), что свист помнят если не все, то большинство, а вот визуальные впечатления весьма индивидуальны – если опять же они вообще есть. Мне запомнилось, хотя, возможно, это тоже подмена воспоминаний, что был какой-то коготь, мгновенно протянувшийся из неведомых далей и схвативший первое попавшееся. Я думаю, никакой особой предрасположенности выдернуть именно Витька не было, – я, Бобров, соседний кусок пространства с неровными краями могли с таким же успехом стать жертвами выдирки. То есть основания для изъятия того или иного фрагмента сущего наверняка есть, но они уж точно трансцендентны человеческому разуму. Пути выхватывающей Длани и Когтя выдирающего неисповедимы. Иногда мне представляется, что это ковш серебристого, хотя и невидимого экскаватора, ковш, способный мгновенно вгрызаться в любую облюбованную наличность – в плоть, в гравитационное поле, в абсолютно черное тело, в прошлое. Да, и в прошлое как давно минувшее, так и совсем еще свежее – и отовсюду выдирать кусок произвольного размера, оставляя рваные, но быстро зарастающие края.

Другие свидетели разрывов, из которых мне удалось что-то вытянуть (увы, их немного, очень похоже, что эти первичные сцены вытесняются быстрее, надежнее и дальше всего), приводят свои образы. Например, склевывание: «невидимая Птица склюнула что-то налету и помчалась дальше» или «гигантский липкий язык Лягушки выбросился откуда-то из космоса, и – прощай, Жулька (фокстерьер), – больше я ее не видел».

Что же касается Виктора Сапунова, то самым удивительным для меня стала скорость затягивания сквозной дыры. Прямо стоит перед глазами, как Бобров побледнел, сглотнул слюну и сказал: «Ну, свяжешься, блин, с этим Витьком, вечно какие-то проблемы», и больше он о Сапунове не упоминал. Никогда. И в дальнейшем всячески избегал оставаться со мной наедине. Учительница в классе на следующий день, делая перекличку, фамилию Сапунов даже не озвучила – ее взгляд скользнул через пустующее место за партой и проскочил дальше.

Мой более чем тридцатилетний опыт расследования показал, что, несмотря на чрезвычайную затрудненность прямых свидетельств (увы, коготь Выдры смазан эликсиром амнезии), с ситуацией внезапного исчезновения, выхватывания, хоть однажды сталкивается едва ли не каждый. Косвенных свидетельств более чем достаточно, пусть общая картина далека от ясности. Я не сомневаюсь, что на стыке философии, физики, математики, психоанализа, истории и практического сталкерства когда-нибудь возникнет наука, которая займется топографией дыр, прорех и участков замещенной событийной ткани, тех многочисленных «кусочков пластыря», которыми буквально залеплено все происходящее, любая внешняя стабильность, любой континуум. Важнейшая особенность человеческого познания, укрывшаяся от внимания Канта, это счастливое игнорирование прорех и склеек, естественное тяготение к спасительному континууму, проявляющее себя на всех уровнях – от первичной сенсорики до идей диалектического разума.

Сейчас еще несколько слов о прямых свидетельствах разрывов, по отношению к которым человечество проявляет завидный героизм, руководствуясь девизом «В упор не видеть». Мне удалось собрать десяток рассказов, но приводить их целиком нет никакого смысла, поскольку отнесены они будут все равно куда-нибудь в «историю болезни», то есть по ведомству психиатрии. Но вот последний эпизод, дающий представление и об остальных. В прошлом году, будучи в Самаре, я зашел в какой-то бар выпить кофе, и поскольку свободных столиков не было, я подсел к мужчине за ближайшим столом, который на мой вопрос: «Можно?» – просто кивнул. Минут десять мы молча пили кофе, после чего мужчина встал, собираясь уходить, и вдруг, пристально взглянув на меня, сказал:

– Имейте в виду, они выдергивают людей. – И ушел, не оглядываясь.

Я хотел сказать ему: «Я знаю», но не сказал.

Допивая кофе, я думал, что так примерно и выглядят редчайшие случаи обмена опытом прямых разрывов. И о том, что Вселенная не только по периметру, но и в толще, во всех ее слоях буквально покрыта бермудскими треугольниками самых различных размеров. И кем же нужно быть, чтобы видеть в первую очередь не эти зияния, а гладкий континуум, для которого всегда наготове подходящее имя, например, «умопостигаемость», имманентность, связность, целостность, прозрачность, то есть все добродетели познания и самого разума. Для этого, конечно, достаточно просто быть обычным человеком.

Обходить, не видеть, не подавать виду

Переоткрытие психики как Бермудского архипелага принадлежит Фрейду, хотя прямых свидетельств умудрился в упор не увидеть и сам Зигмунд Фрейд. Что касается страха по краям, липкого страха, расходящегося мгновенными метастазами, то, пожалуй, точнее всего он описан у Станислава Лема в повести «Воспитание Цифруши». Одна из новелл называется «Рассказ Первого Размороженца», там размороженный герой рассказывает свою историю участия в галактическом оркестре, репетирующем музыку сфер. В оркестре собраны лучшие музыканты близлежащих галактик – и они очень стараются, тщательно обсуждают все недочеты, настойчиво ищут причину срыва гармонии, перебирая все мыслимые и немыслимые обстоятельства. Кроме одного, о котором ни слова. Ни намека, ни полслова.

«И еще замечаю: в самом темном углу зала – шкаф, величиною с целый орган, черный, огромный, затворенный, а в нем окошечко зарешеченное, и, если случается фальшь позаметнее, мелькнет там глаз, мокрый и жгучий, ужасно противный, и спрашиваю у тромбониста, кто там? А тот молчит. Я к контрабасу – молчит. Виолончель – молчит. Треугольник – молчит. А флейта пикколо пнула меня в лодыжку. Вспомнил я о совете старца и молча уже играю, то есть стучу. Вдруг скрип нестерпимый, открывается Шкаф в Углу, и вылазит оттуда Некто Пятиэтажный, черный как ночь, с глазами что мельничные жернова, и между колоннами плюхается не примеряясь, будто в лесу, и, сидя, разглядывает нас мокро и жгуче. О мраморный зад музы спиной волосатой скребет, другая муза у него под локтем, ну и жуткий же этот Углан, как глянешь, так по спине мурашки! Вот тогда-то и стала совсем пропадать у меня охота музицировать в Филармонии Гафния, потому что Углан как начал свой зев разевать, так все раскрывал его и раскрывал, а по причине общей громадности и габаритов шло это дольше, чем мне того бы хотелось, в середке же было мерзко до ужаса – и клыки были мерзкие, и язык за ними еще мерзейший… Оглядываюсь – близ меня контрабас и труба, и тоже рот разеваю, чтобы спросить, кто, мол, сие чудовище, откуда и почему, а также зачем, и вообще – с каким смыслом? Но тут припомнились увещевания старца, в голове зазвучало: “Что бы ты ни увидел ужасного – ни слова, ни звука, ни гугу”, а потому, одумавшись, дальше играю, а поджилки трясутся, слабеют коленки. Различаю ноты, тараща глаза, но неотчетливо как-то, словно мухи наделали, не понять, где квинта, где кварта, пятнышки, кляксы, все расплывается, как сто чертей, – верно, черти и принесли эти ноты, думаю, и тишина воцаряется тактов на восемь, а в ней ах до чего отвратительный звук: едкий, сгущенный, муторный, зубодерный и глоточный сип раздается, Углан зевнул, зубами щелкнул, потягивается, хребет щетинистый трет о задок музы, выглянул из своего угла, принюхался, пыхом пыхнул, а потом и жрыкнул, да-да, жрыкнулось ему, в сей храмовой тишине, филармонически сосредоточенной, ужасно гадостный Жрык, но никто не видит ничего и не слышит!»[1]

Чудовище, «невидимое в упор», не просто жрыкает, но и время от времени хрумкает музыкантов, то выхватывая тромбониста, то отправляя в пасть, в свой зев арфистку или трубу с вытянутой рукой трубача. Блестяще описана Лемом атмосфера всепроникающего страха и мгновенного забвения, тонко описываются «разборы полетов», где анализируются все ошибочки музыкантов, все до мелочей, до мельчайших нюансов трактовки замысла композитора и дирижера. Все, кроме Углана Жрыкающего, без разбора выдирающего музыкантов, оставляющего кровоточащие куски пространства. Как же напоминает это сверхцензуру нашей повседневности, заставляющую подозревать что угодно и кого угодно, лишь бы не упоминать о жрыкающем, о Выдре. В свое время Фрейд провозгласил: пациент готов признаться в гораздо более мерзких мерзостях, лишь бы скрыть истинную первопричину своего невроза. Однако этот же упрек можно адресовать и психоанализу в целом: тщательно исследуя неоднородность психического, пытаясь осветить светом сознания все щели, психоанализ проходит мимо вопиющих зияний – совсем как оркестранты, ежедневно репетирующие музыку сфер. Создается впечатление, что такая сосредоточенность на провалах бессознательного имеет целью прежде всего отвлечь от других провалов, образовавшихся из-за выдергивания людей, беспричинного изъятия огромных фрагментов прошлого из-за работы дырокола памяти и дырокола истории.

Впрочем, Фрейд, бросивший вызов представлениям о континуальности психики, заслуживает упрека в наименьшей степени. Исследованные им механизмы вытеснения, рационализации и прочие инструменты инаковидимости важны для сквозного исследования разрыва. А вот тезис Гегеля насчет «могущества духа», состоящего в том, чтобы «удержать себя в абсолютной разорванности», следует дополнить: не только удержать, но и отдавать себе полный отчет о разрыве всех гомогенностей, о неизбежности разрыва, о том, что истина бытия состоит в его разорванности.

Забалтывать и недоговаривать

Если игнорировать изъятия объектов и их фрагментов еще как-то удается ценой допусков, неточностей, недостающей массы и избыточных теорий, то просто игнорировать выдергивания людей, видимо, невозможно, напряжение сил, страхов, забвения чревато истерическим, а то и шизофреническим срывом. Навык игнорирования дыр в континууме подстрахован эвфемизмами и экивоками, вроде бы нечто прикрывающими, намекающими на что-то, но тем самым еще тщательнее скрывающими. Приведу примеры. Вот эвфемизм «серенький волчок» – на его месте, конечно, могла бы оказаться Баба-яга, злой дух или еще кто-нибудь…

Придет серенький волчок

И ухватит за бочок…

Волки съедят, Баба-яга заберет – в одной только русской традиции таких формул десятки. Попробуем разобраться, каково содержание послания и его смысл. Послание разворачивает картину весьма и весьма далекую от действительности, действительность явно не имеет отношения к предостережению относительно диких зверей, которые водятся в диком лесу и могут растерзать. Серенький волчок – это совсем другое. Он ведь не водится в темной комнате, не бегает по тротуарам и городским улицам, не караулит в садиках и яслях. Зато во всех этих местах (и, похоже, во всех местах вообще) водится нечто совсем другое, иносказательно именуемое, например, Сереньким Волчком (далее с прописной). Или тем жрыкающим, сидевшим в оркестровой яме, но и там оно (он) было, конечно, в переодетом виде.

Странность Серого Волчка, его неуместность, проглядывает сквозь эвфемизм незатейливых высказываний. Зачем пугать детей? Зачем убаюкивать их теми же словами, которыми их только что пугали? Общим в семантическом поле глаголов «съест», «унесет», «заберет» является то, что не останется следов, поэтому не годится просто «убьет», «умертвит», несмотря на несколько большую степень реальности соответствующей угрозы. Есть и промежуточное состояние «по кусочкам не соберешь». Какие уж кусочки… В целом тотальность исчезновения обычно подчеркивается (иррациональность, правда, состоит в том, что подобные колыбельные адресованы собственным детям), куда более надежно сокрыто другое обстоятельство, а именно абсолютная непостижимость, немотивированность пришествия Волчка и его последующего деяния (что, наверное, впечатлило Норштейна и вдохновило его на «Сказку сказок»). В заговорах взрослых пришествие Серенького Волчка может быть вторичным образом мотивировано непослушанием, баловством, беспокоящим поведением и прочими пустяками, но такая мотивация только лишь затемняет тайну его Пришествия. Если в словах, которые сказаны в сердцах (будешь доставать – волку отдам), заметна подмена, привнесение некоторого «воспитательного резона», то в убаюкивающей колыбельной покров эвфемизма минимален: не ложися на краю… Всего-то заснул на краю – этого уже и достаточно для волка, уже и схватит, и утащит во калиновый лесок, под ракитовый кусток, умчит в тридевятое царство… А будешь предусмотрительным (послушным), ляжешь у стеночки и – что ж, с той же вероятностью или, лучше сказать, непредсказуемостью Волчок выхватит и оттуда.

Почему? А потому что в мире, по которому он шастает, нет стеночек, этот континуум не полон, он с дырками и прорехами: даже при самом строгом математическом слежении появляются объекты, не выводимые из континуума, не доказуемые и не опровергаемые в нем. Там, где выдергивают людей без объяснения причин (да и без наличия оных), там мы все на краю. И это «там» – здесь, вот в чем дело. Здесь, за соседним углом, в отчем доме, в детской спальне.

Когда серенький волчок, когда явится волчок,

Агнца себе найдет и утащит во лесок.

Думается мне, что не случаен интерес к простой детской песенке, не случаен и удивительный мультфильм Юрия Норштейна – воистину запредельная сказка, повествующая о том, о чем принято дружно молчать и что может быть озвучено лишь в двух тональностях – либо в тональности леденящего ужаса, либо в интонации детской колыбельной, всегда вмещающей в себя самую радикальную философию мира.

В связи с пришествием Волчка стоит сказать несколько слов о смерти, вещи весьма печальной, но все же привычной, медленно сглаживающей собственные разрывы и быстро – чужие. Когда хотят выразить непоправимость смерти, ее внезапность, «не укладываемость в голове», нередко говорят: «Смерть вырвала из наших рядов…» – и в этом случае называют смерть не своим именем, если угодно, клевещут на нее. Смерть не вырывает из рядов бесследно, ей предшествуют пуля, нож, болезнь, старость, усталость от жизни и сама жизнь в ее исполненности. Совсем не волчьи повадки у смерти, она плавно вписана в мир естественных феноменов, и лишь в том случае, когда с трудом помнящие говорят о внезапно пропавшем: «Где-то сгинул», они, возможно, приближаются к сути дела. При всей своей непоправимости смерть все равно остается внутри континуума умопостигаемости. Покинувшие мир посредством смерти не забыты, или, лучше сказать, память о них угасает медленно, некоторых из них мы помним до сих пор. Иное дело детский серенький волчок, он же Жрык, он же Выдра, запускающая свой коготь из ниоткуда и уносящая, возможно, первую попавшуюся добычу в никуда. Да хоть бы и под ракитовый кусток, поскольку любой ответ будет все равно гаданием на кофейной гуще: там нет локализации, никакой. То есть колыбельная права и еще в одном аспекте: хотя о месте обитания Волчка ничего не известно, не известно, так сказать, в позитивном плане, но апофатически очевидно, что эта нелокальность находится по ту строну добра и зла, причинности, да и пространства, поскольку она не локальность. Дело в том, что выдергивают людей непослушных, подлых, о чем-то задумавшихся, бегущих стометровку, а также покладистых, заслуживающих уважения окружающих, имеющих четверых детей. Максимальная точность возможной локализации и указана в колыбельной: просто оказавшихся с краю (крайних) с той уже отмеченной поправкой, что для Волчка не существует внутреннего, защищенного и заговоренного. Его внезапной добычей может с равной вероятностью стать и тот, кто тише едет, и тот, кто лезет поперек батьки в пекло, и тот, кто забрался в уголок, чтоб никто не уволок. Впрочем, привлечь внимание Волчка какой-нибудь особенной приманкой тоже невозможно, в этом его отличие от Бога и от дьявола.

Природа выдергивания

О ней мы все еще ничего не знаем, кроме того, что естественный ход вещей подобных разрывов не предусматривает – об этом, в частности, говорит закон сохранения энергии, в том числе его современная формулировка, как сохранение импульса, четности и тому подобное. Но, во-первых, естественный ход вещей, собственно природа, греческий «фюзис», сам однажды установился по мере остывания Вселенной. Во-вторых, современная физика и прежде всего квантовая механика (и в ней теория Multiverses Эверетта – Дойча) подсказывают, в каком направлении может лежать объяснение. Я попробую кратко описать возможное применение инструментария квантовой механики в чрезвычайно адаптированном виде, используя всего несколько инструментов, которые в итоге сами как бы выдернуты[2].

Итак. Многие полагают, что самое полное уничтожение называется аннигиляцией. Частица сталкивается с античастицей, и в результате встречи обе они в своей экземплярности исчезают. Но при этом выделяется квант энергии, то есть исчезновение все же не является совсем бесследным. Стало быть, аннигиляция не годится для теории разрыва, она происходит внутри континуума, внутри Универсума в смысле Universe. Или иначе «ничто», возникающее в результате такого уничтожения, слишком предсказуемо, оно подчиняется правилам, в том числе и правилам арифметики.

Зато подходит другой феномен, ведущий на самое дно ничто, – суперпозиция. Обобщенно говоря, речь идет о следующем. Представим себе квантовый объект, например, это будет пара элементарных частиц. Этот объект, его еще называют квантовый ансамбль, находится в состоянии n↑ и n↓, в дальнейшем я буду записывать суперпозицию как (n↑, n↓), хотя этот способ и не является общепринятым. Вопрос: каким образом квантовый ансамбль находится в этом двойственном состоянии? Ведь и вода может находиться в любом из трех состояний, однако эти состояния отделены друг от друга, и вода не может пребывать во всех трех состояниях сразу: если угодно, этому препятствует время, главный изолятор, разделитель феноменов в Универсуме. Строгая логическая дизъюнкция «или – или» разлагается на оппозиции «до – после» и «там – здесь». Не так обстоит дело с квантовым объектом n, его существование представляет собой пару, точнее говоря, комплект вида (n↑, n↓). Можно предположить, что запасов времени в микромире просто не хватает, чтобы разделить этот комплект на строгие альтернативы, – и мы имеем дело с суперпозицией, то есть с самой элементарной связкой, которая только возможна. Физики уже давно освоили, можно сказать, привыкли к такой доальтернативной группировке реальности в квантовом мире: «Индивидуальные частицы не имеют своих собственных состояний, а существуют только в сложных взаимосвязях с другими частицами, называемыми корреляциями»[3].

Комплекты вида (n↑, n↓), а в общем случае вида (n↑, n↓ …n?) отнюдь не результаты сложения отдельных дискретных составляющих, не букетики, составленные из цветов. Ни в одном из них нет ни «розы», ни «лилии», есть что-то вроде «ролии» – и нужно произвести выдирку, разрыв, чтобы извлечь из комплекта (ро……лия) розу или лилию. Мир устроен так, что мы не можем предрешить, что именно будет выдернуто, – но суперпозиция будет разрушена, и нам придется иметь дело с раскомплектованной, впервые индивидуализированной «ролией», будь она хоть розой, хоть лилией. Увы, паноптическая метафора и вызванные ею наглядные представления все время дают сбой, а значит, и повод для недоразумений. Букеты нашего мира – не суперпозиции, поэтому, если мы выдергиваем из них розу, лилия остается в вазе. Ведь наши букеты всегда «вторичны», собраны из спасенных, сохраненных индивидуальностей, из тех, которые еще не обособлены в исходных комплектах (n↑, n↓). Изначально же дело обстоит так: если мы выдернули розу, то «ролия» вместе с лилией исчезают навеки – тут, наверное, можно догадаться, к чему я клоню. Но не будем спешить, возможно, речь идет о построении общей Теории Разрыва, куда более фундаментальной, чем, например, общая теория систем Людвига фон Берталанфи, имеющая дело с обособленными элементами, которые не размазаны, как электрон по своей орбите. Как бы там ни было, но наличие суперпозиций и существование комплектов вида (n↑, n↓) доказано в том смысле, в каком физика вообще может что-то доказывать, если речь идет о квантовом мире. Кошка Шредингера (кстати, примерно в половине случаев описываемая как кот) такой же законный обитатель микромира, как кошка Мурка – обитательница вашего дома. Вопрос в том, насколько разнятся их повадки. Описать повадки кошки / кота Шредингера норовит едва ли не каждый уважающий себя физик, если он обращается к вопросам квантовой механики. Огрубляя и упрощая, дело сводится к следующему: квантовая кошечка (объект n) представляет собой ансамбль, то есть комплект по крайней мере двух состояний, n↑ и n↓. Ничто не мешает нам придать состоянию n↑ значение «жива», а состоянию n↓ – значение «сдохла». В квантовой среде, где обитает кошечка, встречаются и не такие странности. Квантовую кошку зовут Жидохла, раз уж квантовый цветок называется «ролия»… И она прекрасно существует в своем комплекте! В состоянии «жива» кошке свойственно мурлыкать, в состоянии «сдохла» – пованивать; Жидохла этим и занимается – то мурлыкает, то пованивает без какого-либо ущерба для своей комплектности. Примерно так согласно физикам и выглядит корпускулярно-волновой дуализм, и квантовый мир есть не что иное, как стая таких кошек, сплетающихся хвостами, – до тех пор, пока мы не решили точно установить, в каком именно состоянии находится конкретная Жидохла. Это можно сделать, измерив соответствующий параметр (в распоряжении физиков находится сегодня множество подобных приборов), то есть акцентировав одно из состояний, n↑ или n↓, после чего кошечка больше не мурлыкает, а только пованивает.

При всей кажущейся невинности произведенного измерения происходит разрыв суперпозиции (декогеренция) – самое радикальное уничтожение или исчезновение, по сравнению с которым стирание в порошок, сжигание, да и сама аннигиляция – всего лишь незначительные флуктуации Универсума. Как только роза выхвачена из комплекта, потенциальная лилия, произраставшая вместе с ней (точнее говоря, они мирно произрастали друг в друге, составляя «ролию»), исчезает безвозвратно. Более того, это исчезновение ничем не компенсируется с точки зрения всех известных формулировок закона сохранения[4], так что физикам следует подумать над более общим принципом сохранения, чем-нибудь вроде закона затягивания разрыва, хотя он будет и законом несохранения, то есть расширением теоремы Геделя на весь физический Универсум.

Таковы, стало быть, известные всем повадки кошки Шредингера, и главный вопрос состоит в том, в какой мере их можно распространить на обычную Мурку, учитывая, что где-то между ними располагается Чеширский Кот, способный редуцироваться до собственной улыбки. Возможна ли суперпозиция макрообъектов – вот в чем вопрос, по поводу которого физики качают головами, но все же не могут ответить однозначно прежде всего потому, что нет понимания смысла данного вопроса. И хотя физик-экспериментатор, акцентирующий одно из состояний объекта и тем самым разрывающий суперпозицию, ведет себя как Серенький Волчок, свое собственное возможное бытие на краю он, конечно, не рассматривает.

Ну а мы рассмотрим еще одну важную особенность объектов вида (n↑, n↓), к которым относится, в частности, и «ролия»; ее, этот объект, в более полном виде можно записать как (ро<за>, <ли>лия). Состояния n↑ и n↓ могут располагаться совсем рядом и буквально друг в друге, однако это необязательно. Будучи состояниями одного объекта, находящегося в суперпозиции, они могут располагаться и далековато друг от друга. Пенроуз, интерпретируя знаменитый опыт с интерференцией света, пишет: «Щели не обязательно должны располагаться поблизости друг от друга для того, чтобы фотон мог пройти сквозь них одновременно»[5]. Если между источником света и щелями-проемами в экране разместить так называемое «полупосеребренное зеркало» под углом в сорок пять градусов, мы получим любопытный эффект: «Как и в случае фотона, возникающего из двух щелей, волновая функция имеет два пика, но теперь эти пики разнесены на большее расстояние. Один пик описывает отраженный фотон, другой – фотон, прошедший сквозь зеркало. Кроме того, расстояние между пиками со временем становится все больше и больше, увеличиваясь беспредельно. Представьте себе, что эти две части волновой функции уходят в пространство и что мы ждем целый год. Тогда два пика волновой функции фотона окажутся на расстоянии светового года друг от друга. [То есть] каким-то образом фотон оказывается сразу в двух местах, разделенных расстоянием в один световой год!»[6]

Подчеркнем: речь идет об одном и том же объекте n, две версии которого неразличимы, пока не измерены, притом что одна из них может быть описана как «в огороде бузина», а другая – «в Киеве дядька». И опять же вернемся пока к Пенроузу, хотя подобного рода пассажи можно найти во множестве книг и статей по квантовой механике:

«По правилам квантовой механики любые два состояния, сколько бы сильно они ни отличались друг от друга, могут существовать в любой комплексной линейной суперпозиции. Более того, любой объект, состоящий из отдельных частиц, должен обладать способностью существовать в такой суперпозиции пространственно далеко разнесенных состояний и тем самым находиться в двух местах сразу! В этом отношении формализм квантовой механики не проводит различия между отдельными частицами и сложными системами, состоящими из многих частиц. Почему же тогда мы не наблюдаем в повседневной жизни макроскопические тела, например, теннисные шарики или даже людей, находящихся в двух совершенно различных местах? Это глубокий вопрос, и современная квантовая теория по сути дела не дает нам удовлетворительного ответа на него»[7].

Вопрос о судьбе суперпозиций в современном мире вызывает у Пенроуза целый ряд затруднений, приходится физику-философу в поисках решения ходить вокруг да около:

«Когда эффекты различных квантовых альтернатив оказываются увеличенными до классического уровня, так что различия между альтернативами становятся столь большими, что мы можем воспринимать их непосредственно, тогда такие суперпозиции с комплексными коэффициентами, по-видимому, перестают существовать… действительные числа теперь играют роль настоящих вероятностей для рассматриваемых альтернатив»[8].

Однако убедительное теоретическое объяснение редуцирования суперпозиций отсутствует, в конечном счете приходится просто опираться на то, что ничего подобного мы не видели, и Роджер Пенроуз это честно признает: «…между квантовой механикой и экспериментами не было обнаружено никаких расхождений, если не рассматривать, разумеется, явное отсутствие линейной суперпозиции крикетных шаров как контраргумент. Мое личное мнение сводится к тому, что несуществование линейных суперпозиций крикетных шаров действительно является контраргументом!»[9] То есть Пенроуз говорит: я не видел своими глазами, чтобы крикетные шары так вот запросто, за здорово живешь исчезали… Но это потому, что его не было тогда на мосту через речку Новую, тогда, когда выдрали Витька, Виктора Сапунова. Будь он рядом, свидетельство стало бы решающим и не давало бы ему покоя. И хотя закон затягивания разрыва, являющийся высшим обобщением закона сохранения энергии, касается, конечно же, и памяти, однако память, по-видимому, единственная среда, где ничто не исчезает бесследно: даже самое глубокое забвение не тождественно небытию. Если только найдется приемлемая форма, память сможет вспомнить все – в этом, в частности, убеждает нас психоанализ, а «физический закон» – вполне приемлемая форма репрезентации даже леденящего ужаса. Фрейд был прав в том, что забывается самое ранящее, шокирующее, порой несовместимое с психической вменяемостью. Он просто не дошел до конца в своем анамнезе, остановился на разного рода первичных сценах и первичных травмах, связанных с сексуальным насилием и вообще с пробуждающейся сексуальностью. Однако самое жуткое (geheimnisse) и невыносимое, то, что действительно несовместимо с вменяемостью, случается тогда, когда происходит разрыв суперпозиции, лопается допричинная струна-связка и исчезает что-то или, может быть, кто-то. У Серого Волчка свидетелей всегда меньше, чем у Эдипа, да и те преимущественно рассредоточены по психбольницам. В частности, и потому, что наука этого не объясняет. Но хочется верить, что приближается к объяснению. Спросим себя, в каком случае объекты макромира, будь они крикетными шарами, кошками или людьми, могут быть представлены в виде ансамблей или объектов вида (n↑, n↓)? Ответ чрезвычайно прост и вполне согласуется с физикой микромира: в том случае, если об этой комплектности никто ничего не знает. Как о кошке Шредингера вплоть до проведения решающего эксперимента.

К счастью, все мы носим в себе ящичек внутреннего мира, который вскрытию не подлежит. Нет ничего страшнее, чем проговориться о его содержимом, поэтому для подстраховки мы и сами в точности не знаем, что в нем. Возможно, там «ролии» цветут и кошка Жидохла гуляет сама по себе. Комплектность оказывается нарушенной, если относительно любого из этих состояний становится нечто точно известно: например, если вдруг раскрывается маленькая постыдная тайна. Такая тайна, ничтожная и невинная сама по себе, становится абсолютной властью (или дикостью), если входит в комплект некой психической реальности. Скажем, она является скрытым параметром (n↓) какого-нибудь существующего у всех на виду n – ну хотя бы «добросовестного работника» или «заботливого мужа»… И вот жена вдруг говорит: «Милый, мне с тобой так хорошо, но зачем, когда ты запираешься в своем кабинете, ты время от времени невпопад напеваешь: цуба-цуба, цуба-цуба… Не делай этого, прошу тебя!» В этот самый момент с «заботливым мужем» происходит то же самое, что с Кощеем Бессмертным, когда Иван-царевич ломает иглу: «заботливый муж» в один момент как бы развоплощается, а человек лишается сам не знает чего, он становится другим человеком.

Теперь наконец, после акцентирования маленькой постыдной тайны, становится понятным, что психический объект под названием «заботливый муж» представлял собой тоже своего рода комплект (n↑, n↓), где параметру n↑ соответствовало наполненное чувствами, ответственное бытие, а параметру n↓ всего навсего цуба-цуба…

Взятый навскидку пример демонстрирует важнейший императив сколько-нибудь устойчивых и длительных отношений: люди, не трогайте лягушачьи шкурки друг друга! Иначе в поисках сестрицы / братца, жениха/невесты придется искать тридевятое царство, тридесятое государство или мчаться во лесок под ракитовый кусток.

Здесь речь идет о психических реальностях, которые удобно рассматривать как объекты пси-поля, и мы можем сказать, что некоторые объекты этого поля, не исключено, что самые важные, суть суперпозиции единства, имеющие вид (n↑, n↓), и их стабильное или квазистабильное существование зависит как раз от отсутствия «решающего выбора» (Einselection), оно определяется укрытостью от Серенького Волчка. Но о транслокальных размещениях нужен особый разговор, в данном случае нам достаточно самой простой рабочей модели, зато применимой на куда более широком поле реальности, включающем в себя и крикетные шары, и человеческие тела, и конкретно Виктора Сапунова. Классическая физика тут ничем не могла помочь, поскольку исходила из естественной установки, что тела существуют в мире тел, соотношения между которыми достаточно прозрачны. Это прежде всего соударения, отталкивания и прочие контактные локальные взаимодействия, готовые иллюстрации детерминизма. Есть также силы дальнодействия во главе с гравитацией, но и они осуществляются в непрерывности, которая может быть принципиально отслежена. Другое дело – суперпозиции, которые могут «защелкиваться» безотносительно к локальным координатам, образуя не просто «устойчивые пары», а единые объекты, имеющие две стороны медали. Например:

1. <Частица, летящая к экрану>, <частица в далеком созвездии Тау Кита>.

2. <В огороде бузина>, <в Киеве дядька>.

3. <Любовь до гроба>, <цуба-цуба>. Парадокс еще в том, что с классической точки зрения нужно что-то совсем невероятное для подобных сцеплений – прихоть всемогущего Творца или что-то сопоставимое с ней. Отнюдь! Современная физика демонстрирует, что суперпозиция и есть простейшая, допричинная связь, и даже не связь, а защелкивание: для нее достаточно чего-нибудь первого попавшегося – пока еще не до разборчивости. Макрообъекты, то есть физические тела, включены в природу, в фюзис, и внутри природы они связаны причинными связями, принято говорить, что они взаимно детерминированы. В суперпозиции же они просто защелкнуты, и уже в таком виде, в такой упаковке доставлены для куда более тесной причинной связи, им еще предстоит сплестись в континуум, а затем и в Универсум.

И еще. Поскольку объект n стабильно существует в виде комплекта (n↑, n↓) до тех пор, пока он не определен, не измерен, пока не произведена процедура решающего выбора, можно предположить, что в макромире, то есть в природе в строгом смысле слова, удалось уцелеть лишь тем суперпозициям, «обратная сторона» которых расположена где-то чрезвычайно далеко и отнюдь не обязательно в смысле пространственной удаленности – где-то в тридевятом царстве, в трансцендентном. И если для суперпозиции квантовых объектов расстояние не имеет значения, то для всех счетных объектов, стянутых в континуум, это не так, они все извлечены из суперпозиций, если только их комплектность была расположена в зоне досягаемости причинных взаимодействий. Стало быть, все еще остающиеся суперпозиции макромира трансцендентны – не обязательно в теологическом смысле. Так или иначе, никто не мешает нам представлять некоторые имеющиеся единства, будь то крикетные шары, кошечки или елочные игрушки, в виде уже упомянутых ансамблей, теневая сторона которых невидима никому, кроме Серенького Волчка.

Кстати, насчет елочных игрушек народ давно что-то подозревает. Время от времени можно услышать странный анекдот, заслуживающий не только улыбки: «Будьте внимательны! В продажу в массовом порядке поступили поддельные елочные игрушки. По внешнему виду они ничем не отличаются от настоящих, но, в отличие от них, не доставляют никакой радости».

А сколько людей, которые представляют собой поддельные елочные игрушки! Вот они ходят, разговаривают, продают и покупают и по виду ничем не отличаются от настоящих. Но Выдра повыдрала их тайные ипостаси, оставив только тела, и поэтому они никому не доставляют радости, даже себе. Поразительнее всего то, что страшная пропажа остается почти столь же незаметной, как участь бедного Витька. Вот как обстоит дело.

Как в сказке

В этом загадочном вопросе разрыва и защелкивания суперпозиций Большой Вселенной привлечение сказочного, фольклорного, антропологического материала нужно не для красного словца. Дело в том, что немотивированное исчезновение, выдергивание людей и предметов приобрело по-настоящему скандальный характер лишь тогда, когда наука в полной мере смогла продемонстрировать свою мощь и преуспела в объяснении природы. Торжество науки, просвещенного разума сопровождалось борьбой с предрассудками, решительным отбрасыванием всего, что не вмещалось в континуум, а поскольку исчезновение, да еще с нарушением закона сохранения энергии, в континуум никак не вписывалось, оно было отвергнуто с максимально возможной язвительностью. Должно было пройти триста лет со времен Декарта, чтобы Хью Эверетт смог высказать концепцию иных возможных миров (Multiverse), а Бор и Гейзенберг сформулировать свой принцип дополнительности. Пожалуй, сегодня уже безо всякого пренебрежения (все обезврежено) можно присмотреться к донаучному способу разрыва суперпозиций, «раскомплектования комплектов». Наличие потусторонней зацепки в таком комплекте, как «человек» или «душа», не вызывало сомнений у «донаучных», но весьма наблюдательных мыслителей. Например, представление о персональном ангеле-хранителе легко интерпретировать именно подобным образом. Скажем, влиятельного покровителя из числа сильных мира сего иметь полезно и важно, особенно полезно это в том случае, когда все знают, кто он. Иметь ангела-хранителя несравненно важнее, но его охраняющее присутствие будет длиться до тех пор, пока его никто не знает (хотите, назовите это корпускулярно-волновым дуализмом). Сугубая предосторожность в отношении к трансцендентным зацепкам, к состояниям n↓ хорошо просматривается в отношении тайных имен и вообще в отношении одного из древнейших запретов поминать имя Божие всуе.

Разворачиваемый архаическим сознанием (или пралогическим мышлением, если воспользоваться термином Леви Брюля) параллельный мир можно упрекнуть разве что в излишнем антропоморфизме, хотя даже самые общие определения, такие как «мир теней», не заслуживают строгой критики, – можно сказать, достаточно удобная рабочая модель. Во всяком случае, понятийный аппарат классической физики, лапласовский детерминизм, куда менее пригоден для описания квантовой реальности, чем язык пралогического мышления. Исчезновение Витька одинаково потрясло бы и Лапласа, и Яду, великого шамана Индигирки и Верхнего побережья, но шаман мог бы предложить более внятные объяснения случившемуся. Во всяком случае, у ангелов-хранителей все еще нет конкурентов.

Да, никто не знает, могут ли они там, в горнем мире, размещаться на кончике иглы и в каком количестве, обладают ли видимостью, вообще какой-нибудь степенью физического представительства в Универсуме. Достоверно известно лишь, что они могут хранить объект вида (n↑, n↓), скажем, Сократа или Виктора, они дополняют их комплектность до полноты существования. Но если сосчитать, акцентировать, зарегистрировать или как-то иначе спугнуть ангела-хранителя, тогда он отлетит, суперпозиция разомкнется – и пусть даже это случится за тридевять земель, за пределами Универсума (Universe), где-нибудь в Мультиверсуме (Multiverse), в одном из ветвящихся возможных миров – все равно идущий по мосту Витек тут же на полуслове, на полувздохе исчезнет с легким свистом, и сквозное отверстие в Универсуме мгновенно затянется. Поразительным образом объяснительную силу сохраняют многие концепты пралогического мышления, как, впрочем, и реальности пралогического бытия.

Как выглядят в свете этих объяснений, например, оборотни? Их можно рассматривать как остаточные (реликтовые) следы близких суперпозиций, когда состояния n↑ и n↓ не слишком далеко разошлись друг от друга и сцепка (в свое время) произошла совсем рядом. В самом деле, человек, волк и лисица, безусловно, близкородственные состояния, для абстрактного внешнего (иномирного) наблюдателя их интерференция дает ничтожный параллакс. Зато вблизи такое сдвоенное существование пугает, в остывающем каузальном мире оно, в сущности, неприемлемо. Поэтому можно сказать, что больше всего не повезло именно этим ходячим иллюстрациям эффектов квантовой нелокальности: они исчезли быстрее всего, как, по-видимому, и все «макрообъекты», у которых «расстояние» между «половинками» оказывалось различимым, человекоразмерным. Ведь достаточно акцентировать нечто избранное (Einselection), выбросить лягушачью шкурку, и «ролия» пропадет, останется роза или лилия. Комплекты, у которых сокрытые параметры спрятаны в трансцендентном, оказались намного более устойчивыми: далекие ангелы-хранители, обитающие где-то в тридевятом царстве, на родине души, возможно, все еще хранят нас, поскольку далеки и невидимы. А ипостаси, конкурирующие между собой в видимом мире, выбраковывались всегда, они и сегодня безжалостно пресекаются психиатрией.

Суперпозиция и экзистенция

Там, где задействованы материальные тела вроде крикетных шаров, стереотипы классической физики, включая наглядное представление, особенно сильны. Непонятно лишь, зачем строить все картинки на примере этого самого успокоенного (если не сказать, отстойного) уголка Вселенной, зачем делать это до сих пор? Возьмем мир людей и его реальность: тут не увидеть суперпозицию (или чрезвычайно похожую на нее комплектацию) может только слепой. Представим себе партию в покер. Игроки делают ставки, повышают их, кто-то сбрасывает карты, а кто-то продолжает игру. Сосредоточим свой взгляд на игроке по имени Виктор. Он поставил огромную для себя сумму и находится в ожидании, как отреагируют партнеры. Те не знают, что у него на руках, и теряются в догадках. Сообщество как бы ведет параллельное существование в ветвящихся мирах. Они могут поочередно сбросить карты, отказавшись от дальнейшей игры, и тогда Виктор выйдет чистым победителем. Может быть, кто-то захочет уточнить: победитель определится в зависимости от старшинства комбинаций. Кстати, ставка может быть и повышена – и тут снова развилка: для Виктора это возможность стать еще богаче, проиграть все или просто не найти денег на ответ.

Но пока ничего этого не случилось, пока Виктор в состоянии максимальной укомплектованности сидит за игорным столом, приближается к материализации уже как бы купленный домик на берегу моря, где он с любимой женщиной начинает давно откладываемую жизнь, с прогулками на лодке, которые начинаются уже сейчас. Все это будет неминуемо, как только и если только Виктор выиграет. Другой мир, в котором Виктор пребывает, достаточно мрачен – там проигрывается состояние, наступает безвестность, ведущая к смерти или смирению. Собственно, Виктор, сидящий сейчас за столом, и есть «объект» (n↑, n↓), его мерцающий, перемежающийся режим присутствия и составляет суть бытия за игорным столом. В состоянии суперпозиции он полон сил, надежд, скрытых возможностей.

Соперник Виктора Игорь, сидящий напротив, находится в затруднении: перед ним какой-то оборотень, от которого неизвестно чего и ждать. Чтобы справиться с противником, нужно его вычислить, а как это сделать? Убить оборотня и убить кошку / кота Шредингера возможно одним и тем же способом: нужно узнать, где их смерть, то есть вычислить. Пока Виктор размазан в пространстве присутствия, он недоступен для манипулятивных процедур, его «свойства» и само его существование невыводимы из континуума и не сводимы к нему. Но представим себе, что Игорю удалось сконструировать установку, позволяющую точно измерить нужный параметр, что-то вроде скрытого зеркальца, способного показывать карты партнера. Как только это произошло, суперпозиция разрушена, Виктор потерял весь свой избыток бытия, он больше не «квантовый объект». Попутно мы получаем также ответ на вопрос (лучше сказать, иллюстрацию), почему погибает кошка Шредингера. Поскольку Игорю известен скрытый параметр, он уже выиграл (если не каждую партию, то уж точно игру). В результате тот Виктор, который находится в домике у моря и ласкает любимую, умирает. В новой ситуации определенности его мерцающее бытие фиксируется в континууме предопределенного отныне поведения, квантовый ансамбль редуцируется к одному из состояний, и соответственно мироизмещение, событийная вместимость, субъекта Виктор падает до состояния монопольного линейного причинения. Важно подчеркнуть, что эта судьбоносная перемена произошла несмотря на то, что сам Виктор ничего не делал, – его просто вычислили, посчитали – и убили в нем кошку Шредингера.

Речь, конечно, идет о суперпозициях в экзистенциальных измерениях и отчасти в измерении психологическом. Тело выступает здесь как великий замедлитель и как место крепления – через него дана принадлежность к природе. Тело связывает флуктуации, тем самым минимизируя роль разного рода беспричинных или, точнее говоря, допричинных событий. Эти простейшие события, однако, остаются в принципе возможными даже тогда, когда весь мир вроде бы окончательно умер тепловой смертью, то есть наступила максимальная энтропия. У Пенроуза, который рассматривает распределение частицы в фазовом пространстве, или в «ящике Хокинга» (а им может быть и Вселенная, и чем меньше ячеек в этом ящике, тем ближе он к тепловой смерти), можно найти следующее интересное замечание о роли флуктуаций:

«Энтропия возрастает, потому что, следуя вдоль стрелок, с течением времени мы, как правило, переходим ко все более крупным ячейкам. В конечном итоге точка фазового пространства оказывается затерянной внутри самой большой ячейки – а именно той, что соответствует тепловому равновесию (максимальной энтропии). Однако это будет справедливо только до определенной степени. Если подождать достаточно долго, то точка фазового пространства окажется в какой-то момент в ячейке меньших размеров, и энтропия соответственно уменьшится. Как правило, это состояние длится (сравнительно) недолго и энтропия вскоре снова увеличивается при возвращении точки фазового пространства в самую крупную ячейку. Это – флуктуация, сопровождаемая мимолетным понижением энтропии. Обычно значительного падения энтропии не происходит, но в очень редких случаях возникает огромная флуктуация и энтропия может уменьшиться существенно и остаться малой на протяжении значительного времени»[10].

Сказанное здесь нужно уточнить. Внезапные и даже огромные флуктуации действительно оказываются последним шансом, тогда мир неминуемо движется к тепловому выравниванию. Но тогда, когда некая ячейка фазового пространства «маркирована» или, скажем так, является привилегированной (как, допустим, человеческий мир), тогда поток флуктуаций и есть столбовая дорога к энтропии. Система допусков и замедлений, составляющая в совокупности природу, фюзис, как раз и служит для связывания диких флуктуаций. По отношению к душе таким замедлителем является человеческое тело.

Однако замедлитель замедлителем, но сущность души неотделима от риска суперпозиции или целой гирлянды суперпозиций, ранжированных по степени важности, опасности или краткости / длительности. Начиная от суперпозиции самого бытия, возможно, защелкнувшейся в результате флуктуации, и вплоть до исследованных Фрейдом идентификаций и еще более эфемерных отождествлений – всюду мы имеем дело со странными объектами вида (n↑, n↓), просто в случае души они уже «перетащены» в особую ячейку, и, следовательно, их преобразования, которые могут представлять собой «осознание» или, например, «отреагирование», далеко не всегда являются терапевтически полезными. В наиболее важных случаях они оказываются тем, что в физике называют «редукцией вектора состояния», – утратой теневой подстраховочной реальности, одного из модусов n↑ или n↓. То есть происходит отлет, исчезновение ангела-хранителя. По отношению к комплектации субъекта это падение мерности, даже если перещелкнута темная сторона. В общем виде можно сказать: чем глубже лежит слой реальности, в котором размыкается суперпозиция, тем катастрофичнее последствия – вплоть до выдергивания (выдрали Витька), но и, как ни парадоксально, тем бесследнее происходит исчезновение. Свидетели, способные вспомнить, наперечет. Вернемся к нашему примеру с другим Виктором, играющим в покер. Пока у него на руках неведомая другим участникам игры комбинация (не сканированная счетными устройствами сознания), он представляет собой квантовый ансамбль, благодаря чему вокруг него витает облако возможностей. Всмотримся в него.

Суперпозиция и судьба

Люди, во всяком случае лучшие из них, несломленные и несдавшиеся, имеют на руках некую комбинацию, неведомую окружающим, а зачастую и им самим. Возможно, они никогда не садились за игорный стол и не прикасались к картам, но они, потенциальные Викторы, сделали свои ставки либо пребывают в размышлении, где, когда и как заявить о себе. Имея на руках основополагающую тайную комбинацию, они (они – это мы) пока играют по мелочи, почти понарошку, для поддержания тонуса, всячески избегая выкладывать на первый попавшийся стол свои тайные козыри. Шифр комбинации, остающийся действенным до тех пор, пока не расшифрован, и есть судьба. Теперь один из самых навязчивых вопросов: «Можно ли знать свою судьбу?» – наконец проясняется. Даже странно, что никто до сих пор не произвел напрашивающегося сопоставления с элементарными частицами и их корпускулярно-волновым дуализмом. Можно ли с точностью определить положение электрона на орбите? Можно ли все-таки узнать, жива или мертва кошка Шредингера? Можно ли знать свою судьбу?

Что тут скажешь? Условия, при которых мы можем точно узнать участь квантовой кошки, известны: нужен контрольный эксперимент, он в точности все покажет. Результат эксперимента будет строго альтернативным: кошка жива или кошка мертва, это так называемая исключающая дизъюнкция. Но при любом исходе эксперимента, собственно, кошка Шредингера, Жидохла, погибнет – ну, можно сказать, исчезнет. «Ролия», Жидохла, судьба существуют до тех пор, пока тайная комбинация остается нераскрытой. Вот и среди людей немало ходит тех, кто относится к классу мертвых кошек Шредингера: они вроде бы живы, ходят на работу, покупают сосиски и путевки в Хургаду, они смотрят сериалы и неплохо выглядят. Но, присмотревшись к таким индивидам, хочется сказать про себя: кошка сдохла, хвост облез. Выигрыши и проигрыши могут чередоваться с удивительной скоростью, но в случае раскрытия тайной комбинации, тех самых карт, выпавших при сдаче, потенциальный Виктор (victor) превращается в безнадежного лузера.

Над этим следует задуматься, поскольку речь явно идет о некотором выдергивании, хотя и не вместе с телом. Как если бы множество геделевского типа, в котором мерцали невыводимые элементы, после засвечивания комбинации становилось счетным и это новое множество состояний только по привычке, по инерции продолжало именоваться душой. Произошедшее падение мощности, после которого элементы поведения можно в принципе пересчитать и учесть, уместно назвать группировкой ratio – и это будет «редукция вектора состояния» в экзистенциальном измерении, как говорится, в лучшем случае. Другой исход, связанный с фиксацией состояния n↓, а не n↑, называется помрачением, и он тоже возможен в случае раскомплектации, распада объекта (n↑, n↓). Не будем сейчас вдаваться в соблазнительные этимологические изыскания в области соответствующих оценок – «замкнуло», «переклинило», «сдвинулся», «свихнулся», «съехал с катушек»… В действительности потерявший судьбу новорожденный агент ratio, послушный силам социального манипулирования и прозрачный для других, точно так же съехал с катушек, как и раскомплектованный обладатель состояния n↓, просто он съехал в другую сторону. У него больше нет судьбы, поскольку судьба его известна… А стало быть, как и для всякой квантовой нелокальности, пребывание в состоянии «известно» означает редукцию вектора состояния, то есть расформирование комплекта и переход к иному рангу реальности. Не для всякого положения вещей (Tatsachen в том смысле, в каком этот термин использует Витгенштейн) их познание оказывается безнаказанным. Полностью безнаказанно познается только то, что связано в природу, что уже извлечено из суперпозиций, соотнесено с самим собой, как говорит Гегель. Ну и, так сказать, раскомплектовано до состояний крикетных шаров, роз и лилий. Только в стабилизированной природе, в макромире возможны вторичные букеты, такие сочетания, при которых входящие в них элементы остаются в ранге единичной экземплярности, не переходят в режим мерцающего существования квантовых кошек. Всякая строгая инвентаризация познания есть не что иное, как подсчет дохлых кошек. Иное дело понимание, оно само разворачивается в мерцающем режиме. Понимание, предчувствие, раздвоенность без решающего эксперимента, без Einselection, вовсе не являются чем-то несовершенным, они просто иные виды познания, неприменимые к раскомплектованным объектам, к множествам элементов, соединенных прозрачными каузальными связями. По отношению же к суперпозициям всех видов и предчувствие, и раздвоенность вполне аутентичны: они дают пощаду квантовым кошкам и сохраняют за каждым Виктором возможность виктории.

Судьба принадлежит к классу квантовых нелокальностей, она тоже своего рода кошка из отряда кошачьих Шредингера. При этом она никакая не злодейка, а, наоборот, спасительница, ведь и свобода воли есть мерцающий режим присутствия в соответствии с судьбой. Но простой принадлежностью к квантово-кошачьим дело здесь не исчерпывается. Прежде мы по умолчанию рассматривали линейные суперпозиции, которые как раз и представлены комплектом двух состояний. Судьба, конечно, не является линейной суперпозицией, хотя в частных случаях она и может быть сведена к альтернативе (n↑, n↓). Судьба – это именно тайная комбинация, складываемая даже не из пяти карт, как в обычном покере, а из куда более обширного набора, где одна или несколько карт могут внезапно открыться, причем либо только «для себя», либо для всех участников этой партии. Да и карты судьбы, ее игральные кости, не имеют стандартного вида, они обычно неопознаваемы в качестве альтернатив друг другу.

И все же, и тем не менее. Сравнение человека, идущего по жизни, бесстрашно балансируя между уверенностью и блефом, и человека, Виктора или Игоря, сидящего напротив своего визави с неизвестной для него комбинацией, работает. Когда есть что-то за душой, есть и сама душа, и воистину поразительна сила неразгаданности тайной комбинации, являющаяся судьбой в действии. Очень часто эта сила превосходит рациональные, обозримые ресурсы уверенности и властвования: деньги, покровительство, служебное положение – человек с затейливой комбинацией карт судьбы побеждает раскомплектованного агента хотя бы потому, что является воистину субъектом, пребывающим в полной мерности, а его конкурент, что бы за ним ни стояло и каким бы чином он ни был облечен, остается всего лишь дохлой кошкой Шредингера. А также потому, что тайная, неведомая комбинация дает силу обуздания превратностей бытия.

Носитель неразгаданной, потенциально какой угодно комбинации, конечно, настораживает, но он же и обезоруживает, в том числе и в смысле чувственной притягательности. Пожалуй даже, это свидетельство является наиболее точным, поскольку на поприще собирания урожая влюбленностей, обладатель(ница) судьбы, даже трагической, неизменно побеждает дохлую кошку Шредингера в человеческом обличье. Таким образом, рассмотрение человеческой экзистенции с точки зрения линейных и комплексных суперпозиций приоткрывает новые горизонты постижения: похоже, что контурная карта познания обретает наконец свой объем. Ну а Эрик Берн, написавший когда-то неплохую книжку «Игры, в которые играют люди», сосредоточился почему-то на играх в бирюльки, а до главной игры так и не дошел. Игра судьбы, связанная с наличием тайной комбинации, так и осталась им не замеченной, быть может, как раз потому, что отвлекающие (ролевые) игры он принял за главные.

И вот еще вопрос, в той или иной форме поднимавшийся в большинстве моральных трактатов: что есть счастье или счастливая жизнь? Лучший ответ тут, пожалуй, дал Аристотель, который (как и все греки) считал, что нельзя судить о счастье человека, пока жизнь его не завершена. Если вдуматься, ответ Аристотеля отсылает как раз к тайной комбинации и речь идет о том, чтобы она сработала как ставка целой жизни, которая тем самым осталась бы не проигранной или не разыгранной на кону. Проясняются и слова Григория Сковороды, его великое философское завещание: мир ловил меня в свои сети, да не поймал… Наш пример с игрой в покер сгодится и здесь: пока на руках Виктора нераскрытая комбинация, его параллельная жизнь не отключена от возможности проживания. Мы могли бы вывести эту проекцию на экран: вот южный приморский городок, чайки над морем, Виктор и его женщина идут в ближайший магазин за продуктами, здороваются с соседями, с которыми счастливая пара уже успела познакомиться. Вот в компании здешних жителей Виктор идет через мостик – и он, идущий, пусть даже призрачно идущий, ни о чем таком не подозревает. Разве что поглядывает на мальчишку-велосипедиста, едущего навстречу. В этот момент другой участник игры, Игорь, засвечивает тайную комбинацию, и Виктора тут же выдергивают. Вслед за этим гаснет экран, но мы успеваем заметить недоумение его спутников и то, как мальчишка на велосипеде проехал через образовавшееся пустое место. На проекции все было видно именно так: посторонние участники воображаемого мира на какое-то мгновение пережили (продержались дольше) того, кто этот мир вообразил или воображает. Сейчас, впрочем, важно отметить другое. Следует ввести разделение, не уступающее по своей радикальности различию между живыми и мертвыми. Немало людей, ходящих по мостам и улицам, необратимо раскомплектованы, их ангел-хранитель отлетел, а тайная комбинация раскрыта. Их судьбы исчерпаны. Но они живы, они числятся среди живых, среди полноправных субъектов. Та к вот в некотором смысле они мертвее тех, кого мир так и не поймал в свои сети, тех, кто ушел, не раскрыв до конца комбинации. С угасанием, отмиранием тела их параллельные миры не захлопнулись: они, сохранившие тайную комбинацию судьбы, поступили в распоряжение ангела-хранителя. Они там, куда Серенькому Волчку никогда не добраться.

Критика диалектического разума

Если точно знать, что выдергивают людей, что в любом континууме, претендующем на всеохватность, неизбежны прорехи, появляется возможность создания метатеории: операции внутри «хорошо упорядоченных» множеств будут ее частным случаем. Интеллектуальные представления, претендующие на всеобщность, поддаются коррекции с учетом эффектов квантовой нелокальности, редукции вектора состояния. Диалектика, в том числе гегелевская диалектика, не является исключением.

Что можно добавить к бытию и небытию, к становлению, к различению и полаганию, вообще к блистательному диалектическому аттракциону, разворачивающемуся в «Феноменологии духа» и «Науке логики»? То есть добавлять можно что угодно в порядке конкретизации и детализации, а вот с позиций перехода к более общему уровню, как бы с позиций Multiverse? Вот диалектическое противоречие, главный аттракцион всего предприятия, с него и начнем. Возьмем ли мы логическую форму а & ~а, представляющую собой проекцию действующего отрицания на плоскость логических схематизмов, или саму работу негативности в динамическом аспекте, мы столкнемся с допущением, которое является очевидным лишь на первый взгляд, лишь до тех пор, пока мы не обратим внимание на защелкивание суперпозиций, благодаря которому и возникает комплектация. Гегель все время возвращался к теме первоначал бытия:

«Мы уже показали, что началом служит бытие, как таковое, значит, качественное бытие. Из сравнения качества с количеством легко увидеть, что по своей природе качество есть первое. Ибо количество есть качество, ставшее уже отрицательным; величина есть определенность, которая больше не едина с бытием, а уже отлична от него, она снятое, ставшее безразличным качество. Она включает в себя изменчивость бытия, не изменяя самой вещи, бытия, определением которого она служит; качественная же определенность едина со своим бытием, она не выходит за его пределы и не находится внутри его, а есть его непосредственная ограниченность. Поэтому качество как непосредственная определенность есть первая определенность, и с него следует начинать»[11].

В действительности (и в этом поправка) качество не первая определенность, качество – устойчивая и хорошо различенная определенность. С ней, собственно, и работает диалектика, используя оптикоцентрическую метафору: угол падения, угол отражения, рефлексия, проекция. Эта метафора теоретически осмыслена, начиная с Платона, и хорошо себя зарекомендовала, став, по сути дела, рабочим языком философии.

Речь не идет о полном отказе от нее, скорее, о том, чтобы ее расширить и, помимо геометрической оптики прямых лучей, ввести в методологический оборот такие понятия, как «дифракция» и «интерференция света»; как раз интерференция пучка фотонов и по сей день служит лучшей иллюстрацией квантово-механических эффектов.

Возвращаясь к квантовой определенности, мы оказываемся в пределах континуума, где результатом преобразования, исчезновения качества, будет некоторое другое качество, столь же определенное как в-себе, так и для-другого. Переход от одного качества к другому может осуществляться скачком посредством внутренних противоречий, но устойчивая экземплярность вещей, качеств не может самопроизвольно исчезнуть из континуума, имя которому Универсум, и даже из визуального поля, где зоны становления предстают как питомники устойчивой экземплярности. И всякое сущее может иметь или в себе или вовне собственное отрицание, свое иное, то, что закономерно придет на смену, пройдя при этом через мостик причинности. Но свое иное – это противостоящее качеству качество, нечто уже раскомплектованное и собранное заново, находящееся внутри фюзиса, сущего, какое оно есть и каким стало. Связь с фигурой своего иного, как и все виды каузальных связей, является достаточно поздней. Требуется, чтобы из «ролий» уже были извлечены розы и лилии, после чего из них можно, конечно, составлять букетики бытия и гербарии познания.

Знать себя, быть собой

Подойдем к вопросу комплектации с другой стороны. Тезис «познай самого себя» индуцирует, как правило, неверный порядок вопрошания с весьма поверхностной формой удивления – как мы ленивы и не любопытны или как мы боимся неприятных сюрпризов. Прежде, однако, следовало бы разобраться, в каком смысле «знать себя» есть добродетель человека.

В субъектной реальности «знать себя» – это одновременно нечто очевидное, нечто мистическое и нечто труднейшее. При этом, однако, за пределами субъектной сферы рефлексивная позиция «знать себя» указывает, напротив, на некоторую простейшую данность – именно ее Сартр называет «бытие в себе» или просто «в себе». Например, сущее знает себя, поскольку регенерирует себя по собственному образу и подобию – длит во времени и создает тем самым прочность единичного, данность как данность самому себе. То есть быть в качестве сущего и «знать себя» – это одно и то же. Это простейшее утверждение кажется чем-то невероятным лишь из-за того, что в сфере субъекта, откуда оно предстает констатирующим рефлексивным удвоением, простое соотношение с самим собой выглядит чем-то недостижимым, поскольку уже утрачено.

Увы, от частого и бессмысленного употребления термина стерлось важнейшее понятие гегелевской диалектики, в данном случае – онтологическая достоверность и значимость соотношения с самим собой (собственно опосредованность). Актуализовать, освежить его помогает несколько наивная, корявая, но эвристически очень плодотворная формулировка Натана Солодухо:

«Принцип масляного масла – это принцип двойного существования, который выражается следующим образом: существование существующего, то есть то, что реально существует, существует вдвойне. Существовать вдвойне – это не значит существовать дважды или двукратно, ибо двойное существование целостно и однократно, но оно есть существование двухмерное, квадратичное, со страховкой. В отличие от этого, несуществующее тоже существует, но существует “одномерно”, существует как существование несуществующего.

Исходя из сказанного, бытие подчиняется принципу масляного масла, небытие – не подчиняется. Принцип двойного существования (или дублирования) задается в самом определении Бытия как существующей реальности»[12].

Действительно, удвоенность, дублирование, короче говоря, соотношение с самим собой рассматривается Гегелем как устойчивое, «никуда не девающееся» сущее: без соотношения с самим собой мы имеем дело лишь с исчезающим моментом. Тут следует задержаться, поскольку мера странности довольно высока и понимание сути дела есть одновременно и понимание исходной онтологической универсалии. Необходимо свести вместе свисающие концы.

Итак, то, что реально существует, существует вдвойне. Или – соотносится с самим собой. Но. «Соотносится с самим собой» – это с точки зрения расхожих представлений есть нечто «гносеологическое», познавательное и в этом качестве вполне представимое. Теперь же получается, что это познавательное, рефлексивное и даже логическое обладает неким бытийным рангом – и не каким-то там рангом вроде онтологического статуса представлений, а рангом «подстраховки» и, в общем-то, конституирования самого бытия в качестве устойчивого сущего, отличного от ничто, противостоящего ничтожению. Как же выглядит это соотношение с самим собой, удвоенность, «знание себя» в мире физических взаимодействий и чем оно является среди них – вот в чем вопрос.

Мы-то привыкли, что в пространстве познания познавательные усилия невесомы для познающего – то ли дело хотя бы «пинок»… А тут оказывается, что удвоение, опосредование, нечто совершенно познавательное, как раз и обеспечивает то, что есть сущее, в качестве сущего, а не в качестве, наоборот, ничто! Как же внутри фюзиса отследить эту исходную операцию? Ответа пока нет, у самого Гегеля наименее убедителен постулируемый переход от сферы чистого бытия и соотношения с самим собой к философии природы, к «химизму» и «механизму» (столь же беспомощны и последующие «магнетизм» и «электризм»).

Поэтому пребудем пока в сфере онтологической рефлексии, имея в виду возможное последующее прояснение статуса в категориях самого фюзиса. Вот «масло масляное», классический образец тавтологии, – разве недостаточно сказать просто «масло»?

Однако прав упрямый Солодухо, немасляное масло, неподчинение соотношению масло масляное, это и есть небытие. Не удвоенное, не соотнесенное с самим собой бытие есть ничто, чистое ничто, которое от бытия ничем не отличается, потому что оно вообще ничем не отличается, поскольку «отличаться чем-то» значит, по крайней мере, соотноситься с самим собой. И тут просто нельзя не привести прямой пассаж из рассуждений Солодухо, даваемый, увы, без всякой ссылки на Гегеля:

«Форма без содержания есть ничто, как и содержание без формы, сущность без явления есть ничто… Ничто формально есть все в потенциале. И это так. Форма без содержания реально не существует, как не существует явление без сущности, случайность без необходимости. Оторвано друг от друга они реально не существуют, то есть представляют собой ничто, реальность несуществующего.

Одна сторона существования, оторванная от другой стороны, есть ничто. Одно существование без своего другого существования есть ничто. Вот что такое ничто. Ничто это только одно существование, одно “есть”, одно “да”. Ничто есть то, чего нет. “Есть” – “нет”, существование – несуществующего. А нечто это двойное существование, это “есть” – “есть”, нечто есть то, что есть. Существование – существующего»[13].

У Гегеля бытие, чистое бытие, есть ничто, само ничто. Оно всегда лишь момент, не соотнесенный с самим собой и в силу того ничтожный. Чтобы зацепиться за кромку существования, нужно соотнестись с собой. А вы что думали? Что для существования нужно обладать массой и подчиняться силе тяжести? Занимать место в пространстве? Не исключено – но все это потом, это и многое другое, а для начала нужно хотя бы соотнестись с самим собой, стать маслом масляным, а не просто маслом, стать формой некоторого содержания, а не просто формой. Бытие, чистое бытие, есть ничто, и только удвоенное бытие есть бытие. Как тут не вспомнить русскую (а может быть, и цыганскую) пословицу «Один сын – нет сына, два сына – это полсына, а вот три сына – сын».

Кое-что проясняется насчет вещи-в-себе, проясняются феноменологическая правота Канта и онтологическая истина Гегеля. Невозможность знать вещь-в-себе, подчеркиваемая Кантом, относится лишь к весьма специфической вещи-в-себе, а именно к субъекту, для которого «в-себе» проблематично и как знание, и как бытие. Относительно же сканирования всех прочих «в-себе», представляющих мир объектов, дело обстоит куда проще и надежнее («Мы не знаем вещи-в-себе – да нет ничего проще, чем знать ее», – говорит Гегель). В самом деле, «знать вещь-в-себе» и просто «знать» – это одно и то же. А вот знать себя – это порой операция, требующая высшего пилотажа.

«Возникает понимание, насколько, в сущности, далека современная мысль, которая считает, что человек живет среди фикций и не знает вещей-в-себе, от истины. Человек – это единственное сущее, которое обречено на то, чтобы только и иметь дело с вещами-в-себе! Которые, конечно, уже никакие не в-себе… Да, человек единственное из сущих, которое живет в открытости всем сущим и их бытию, собственно, в этом и есть бытие человека, задаваться вопросом о том, каково быть мышью или другим сущим, спрашивать о бытии этого сущего или просто о бытии!»[14]

Здесь же знаменитый тезис Сартра, можно сказать, важнейший постулат экзистенциализма: «человек есть то, чем он не является». То есть «смысл человека» – это быть иным и всякий раз быть иным, человеческое познание есть бытие по образу и подобию иного.

В знании самого себя все сущее успокаивается и стабилизируется, обретая тем самым устойчивость в соотношении с иным, – человек лишен подобной опоры, он не стабилен и сущностно пуст. Но и пустота его нестабильна и есть некое падение, в котором он то и дело цепляется за уступы с помощью знака. Вспомним Витгенштейна: как мы понимаем другого, если в нашем распоряжении только знаки? И прекрасный контрвопрос: а как он сам себя понимает, если в его распоряжении только знаки, те же самые знаки?

Дело, быть может, в том, что знаковое бытие (семиосфера) очень легкое, первоначально оно только падение и излучение, в нем нет мощных стабилизирующих сил, вторичных аттракторов, возникающих по мере оформления новой Вселенной.

Сущее, знающее не самого (самое) себя, а только иное, причастно к небытию, пустотно или, говоря словами Хайдеггера, выдвинуто в ничто. Как еще можно описать это удивительное сущее, которое точно в такой же мере есть и ничто? Это декартовское cogito, которое больше всего хотело найти двойное «да», нечто столь же простое, как масло масляное, но ни в чем не может найти простейшей опоры душа-сознание, кроме как в акте самого поиска…

Одна из даосских притч утверждает: кувшин делается не из пустоты, а из глины. Но нужен он именно ради пустоты, пустота – это рабочая поверхность кувшина, его внутреннее и воистину его сущность.

Хорошая притча, и ее можно продолжить. И сделаем это так.

Пустота нужна кувшину, чтобы ее можно было заполнить, – это локальная пустота. А если сделать ее «нелокальной», например выбить дно, кувшин потеряет смысл и перестанет быть кувшином.

Душа подобна кувшину в одном отношении и не подобна в другом. Человек тоже создан из глины (из материи) и, подобно кувшину, тоже ради пустоты внутри. Ее, эту пустоту, можно было бы назвать душой, но прежде следует произвести расподобление. Интересующая нас пустота нелокальна, она бездонна. Если к ней приделать дно, кувшин души потеряет смысл – испортится. Тогда душа исчезнет. Останется ее след, напоминание, но исчезнет сама душа – выдвинутость в ничто можно понимать и так.

Не только философия дао, но и Хаабад используют пустоту кувшина для описания производства души в результате творческого вторжения небытия. Сжатие-цимцум тоже знаменует соотнесение с самим собой и, следовательно, обретение полноты, устойчивости бытия как обыкновенного сущего. И только разбиение сосудов, выбивание дна из кувшина порождает воронку души, ту самую встречную жажду, благодаря которой Тора изливается в мир. Отсюда, кстати, следует, что даже если государство, согласно Аристотелю, есть «некое общение», то душа тем более представляет собой процессуальность, в ней нет стационарных состояний, которые можно было бы изымать из возобновляемой катастрофы – сдавать на склад, архивировать, а затем вновь использовать для производства души.

Вместо этого есть состояние свободного падения, разбившееся бытие, расколовшееся масло масляное, соотнесенность которого с самим собой невосстановима. Если верна пословица «Чужая душа – потемки», то какой же непроглядной ночью оказывается порой собственная душа. Чужие души можно объективировать и изучать их в качестве своего рода объектов на уровне масла масляного, чем и занимается психология. Но знать самого себя по аналогии с объектом – это как раз и значит знать иное, замещая этим знанием ego cogito, простое, но недостижимое для души живой соотношение с самим собой.

И что же? Свободное падение предстает как данность, однако, говоря словами гадалки: на чем сердце успокоится? Если в результате катастрофы, лишившись удвоенности, подстрахованной стабилизации и пребывая в свободном падении под звон разбивающихся сосудов и являет себя душа, то в чем же мое бытие в отличие от небытия? Знание как знание иного не гарантирует и не производит бытия-в-себе, а в форме для-себя, напомним, «я» есть то, чем оно («я») не является. И что же это такое – то, чем я не являюсь?

Это, например, мое обещание. Обещание и есть самополагание, в отличие от масла, от организма, который длит и продлевает себя, поскольку «знает себя», по крайней мере, простейшим способом соотношения с собой. «Я» соотносится с собой как с тем, чего нет, не через гарантированное познание, а через обещание. Обещание – это и вправду «субъектосодержащая порода», и оно исходит из негативности, из отрицания анонимного и скучного «есть» и полагает небытие как сущее. Обещание уже есть, как если бы оно содержало двойное «да». Характерно, что самоанализ по типу психоанализа тоже обнаруживает структуру «да – нет», но то, что я о себе узнал, одновременно оказывается вычеркнутым из актуального «я»: его уже нет. А вот обещание, которого в качестве результата, напротив, еще нет, в качестве «я»-присутствия уже есть. «Я» инвестируется в обещание целиком, неделимым образом, в том же смысле, в каком неделима душа. Вспомним, как вводится это двойное «да»:

– Ладно, будет тебе велосипед.

– Но когда же он будет?

– Я сказал, будет, значит, будет.

Разве это не напоминает утверждение по схеме соотношения с самим собой? В нем просматривается классическая схема:

– Масло.

– Какое масло?

– Масляное масло!

То есть двойное «да», не обретаемое человеком в его самопознании и уж тем более в его эмпирическом присутствии, обретается в определенной ничто-форме небытия, а именно – в обещании. Стало быть, что было, того нет, что будет, то будет, а на чем сердце успокоится – на обещании. Если тебе пообещали и если не успокоится раньше времени сердце того, кто пообещал. Именно обещанием утверждается и длится человеческое присутствие.

– Обещай мне, что купишь. Обещай, что будешь любить. Обещай, что не бросишь. Обещай, что никогда больше.

– Обещаю!

Двойное «да» – так оно выглядит в человеческом мире и только так доступно душе.

Появляется объяснение и для трудностей, связанных с удержанием и исполнением обещания. Дело в том, что обещание – это и есть творение из ничего, и в этом акте самополагания человек стоит ближе всего к Богу. Передо мной, как и перед ним, лежит неопределенность тоху ва боху – будущее, которое для меня есть сумма превратностей, где все может повернуться так или эдак, где ничто не закреплено своим удвоением или удержанием, и даже если реальность, заставляющая сообразовываться с собой, в высшей степени «масляная», для авторизованного бытия, для аутентичного «я»-присутствия такая реальность открывается исключительно как бытие-для-другого – мой мир не развернут в собственной определенности, бытие «я» ни в чем не объективировано, пока я ничего не пообещал. Обещанное заявлено как нечто прочное – как вещь или прочнее вещи. Прочнее потому, что оно уже есть, еще не будучи наличным, и в таком же модусе присутствия есть и я сам. Я сам, мое собственное масло масляное, сбитое из ничего, ex nihilo.

Пожалуй, что все удивительные, непостижимые преобразования в рамках фюзиса, такие как неопределенность Бора – Гейзенберга, квантовая нелокальность, Einselection, меркнут перед удержанием небытия посредством обещания и его внесением в реальность на правах высшей реальности.

Имеет ли обещание как бытие форму в себе? По Гегелю, в-себе – это соотнесенность с собой, которой только еще предстоит явленность и обретение формы бытия-для-себя и бытия-для-иного. Для Сартра, напротив, в себе есть окончательное закрытие бытия, поэтому бытие есть прежде всего прошлое, абсолютное в себе.

Поскольку у Гегеля момент перехода от в-себе к для-себя не акцентирован, иногда можно понять дело так, что в-себе-бытие обнаруживает следующим шагом для-себя как более высокую стадию развития – и такое понимание представляло бы собой панлогизм. На самом деле здесь выполняется другой принцип: все развиваемо, но не все развивается. Собственно говоря, в-себе есть тупиковая форма, она не содержит внутреннего импульса саморазвертывания. Масло, конечно, масляное, но вот «масляность» (вязкость) извлекаема извне благодаря вмешательству познающего. Действительный путь от в-себе к для-себя проходит через вторжение ничто, и начинается он с подрыва двойного «да», с радикальной потери устойчивости, потери простого соотношения с самим собой.

Но если заступание в бытие от первого лица есть отпадение от удвоенности, как бы результат радиоактивного распада формы в-себе, то можно ли рассматривать обещание как вторично обретенное бытие-в-себе? По Сартру, в отличие от Гегеля, бытие в себе – это прошлое, окончательно ставшее, непроницаемое бытие. В этом качестве в себе противопоставляется подлинности Dasein или «я»-присутствия. Намываемая временем весомость есть, конечно, опора, но эта опора одновременно и балласт. Это дно бездонного кувшина, делающее его непригодным в качестве души.

Тем не менее обещание есть новая форма в себе. Оно воистину взятое в оборот небытие, удерживаемое между наличными формами и «сингуляризующее» их во имя будущего. Но обещание это еще и обособленное ничто, заимствующее от неопределенного ничто тягу нехватки, а от аннигилируемых наличных форм – их ресурс прошлого в активированном виде.

Далее обещание конституирует и собственное настоящее – как мое собственное. Оно не отвечает на вопрос «как живешь?», но отвечает на вопрос «чем живешь?», и сущее, которое всегда есть то, чем оно не является, могло бы ответить: живу обещанием. Однако этот честный ответ на вопрос «чем живешь?» практически отсутствует в человеческом самоотчете, там преобладает альтернативный источник жизни-чем, источник вечно отложенного настоящего, который гласит: живу надеждой. Надежда предстает как необходимая крупица будущего, ибо невозможно жить только прошлым, одним только в себе. Ведь в себе не активирует субъекта. Но надежда в свою очередь не образует формы в себе, жить надеждой значит жить милостью других, милостью Другого, а при явном отсутствии такой милости – милостью Всевышнего. Надежда аннигилирует настоящее, делая его в себе ничтожным, абсолютно зависимым от будущего.

И только обещание конституирует устойчивую форму «я живу». Оно, обещание, есть основание не только надежды, но и уверенности и в силу этого имеет статус практической истины. Ведь во всех других экзистенциальных случаях истина санкционирована выполнением соответствующей процедуры: доказательством, экспериментом, приведением к стандартной форме, и, наконец (что самое загадочное), истина требует некой фактичности, чего-то фактического. Обещание же учреждает достоверность практического разума и процедуру удостоверивания «обещано – сделано». Сказал – значит сделаю. Важно, что учреждаемая истина не просто дискурсивна, она объемна, она есть то, чем живу, само настоящее. В этом смысле истина обещания более истинна – как форма переживания, как горизонт настоящего, – чем, например, абстрактная логическая истина. Ведь эпистемологические истины – это тождества в ином, привилегированные моменты вне-себя-бытия или познания, тогда как обещание достоверно как в-себе-бытие. То есть в нем, в обещании, как в колесе Лао-цзы, как раз сходятся все тридцать спиц, да еще имеется и пустота между ними. В обещании будущее предполагается столь же надежным, каким бывает только прошлое. Обещание теургично, поскольку в нем настоящее творится из ничего, но творимый мир предстает уже не как простая флуктуация небытия, а как обетованное сущее.

Особая тема – обещание и деньги: то, что деньги вообще могут работать, то, что, помимо золотого содержания, они содержат в себе несравненно более драгоценный квант пустоты, небытия, есть свидетельство происхождения денег из сферы обещания. На это указывает и важнейший экономический принцип: полезность умеренной инфляции. Поскольку обещание есть творимое из ничего бытие, то деньги, собирая обещания в той мере, в какой их можно лишить персонификации, предстают как кувшин бытия, который наполовину пуст, ибо содержания еще нет, но обещано, оно есть вопреки природе, но согласно деньгам.

Что ж, диалектика, не использующая всей мощности даже оптикоцентрической метафоры, обречена играть ту же роль, что и физика Ньютона перед лицом теории относительности. Допустим, что локальные подконтрольные сочленения диалектического аттракциона и представляют собой лучший из лучших миров, но даже и в этом мире есть своя изнанка (или свои изнанки?). В одной из них тихо поет ангел-хранитель, в другую утаскивает Серенький Волчок – что-то вроде свернутых измерений, о которых уверенно говорит современная космология.

Но, впрочем, учет суперпозиций не может входить в сферу самоотчета, а значит, и в построения философии. По ряду причин. Во-первых, защелкивание в суперпозицию – это, в сущности, допричинное взаимодействие, устанавливающееся по уже знакомой нам схеме «В огороде бузина, а в Киеве дядька». Опять же мы можем вспомнить важнейший, по мнению Аристотеля, вопрос: что связывает вещи, по природе своей не связанные? В поэзии их связывает рифма, случайное созвучие, но «онтологический аналог» рифмы диалектикой не отслеживается из-за отсутствия умопостигаемости в этом феномене. Или, иными словами, из-за отсутствия регулярности, навязчивого повторения, позволяющего сжать себя в дискретную определенность качества, в экземплярность вещи, предмета, твердого тела. Комплектация суперпозиций лишена такой нормативности, возникающие связи слишком труднообозримы и непредсказуемы, и диалектический аттракцион не может, не умеет с ними работать.

А во-вторых, как уже отмечалось, реальность, соответствующая уровню суперпозиций, уничтожаема систематизирующим и классифицирующим познанием. Можно, конечно, сказать, уничтожаемая во имя бытия, в порядке проводимой дехимеризации – но тем не менее…

Тем не менее, если исключить из сферы самоотчета деяния Серенького Волчка, гегелевская версия диалектики остается самой полной и гибкой из всех имеющихся. Следует, пожалуй, поразмышлять еще о сравнении с поэзией. Поэзия представляет собой семиозис, то есть символическое, знаковое производство, и поэтические отношения внутри стиха, внутри самой поэзии, как кажется, должны быть сугубо внутренним делом искусства. Хочется сказать, что нет ничего более противоположного генезису, чем поэзис, результатом которого является поэзия. Ведь семиозис в целом и стихосложение в частности представляются чрезвычайно экзотическим видом деятельности в мире, где властвуют физические процессы. Но деятельность сознания открывает новую страницу реальности, начинающуюся, странным образом, с возврата к тем видам взаимодействий, которые не вошли в состав природы, фюзиса. Поэтому семиозис запросто связывает вещи, по природе своей (и вообще по природе) не связанные, – например, сочетания звуков и красок[15]. Кристалл рубина связан множеством сил природы, но со своим именем он связан посредством семиозиса. Эта связь оказывается своего рода квантовой нелокальностью, внезапным защелкиванием чрезвычайно далеко отстающих друг от друга феноменов: посредством такого защелкивания возникает замещение, которое не может возникнуть из слишком уж близкодействующих сил фюзиса. Природа вообще представляет собой очень близкую и тесную связь, конденсирующуюся из повторений, регулярностей, из времени как такового. Упаковка сущего в природу приостанавливает ветвление миров, и хотя это отдельная большая тема, здесь уместно будет заметить, что характерные связи природы носят многоразовый характер, тогда как суперпозиция однократна и в силу этого непознаваема в привычном смысле слова – мы знаем, чем заканчиваются попытки ее познать. Кстати, связь означаемого с означающим тоже кажется многоразовой, но в действительности она навсегда однократна.

Но еще до того, как посредством длительности и регулярности обособляется природа (континуум), простейшие формы взаимодействия уже могут сдерживать ветвление миров, хотя такого рода сдержки и противовесы не образуют континуума. То есть загадочные явления микромира, поражающие своей сложностью и непостижимостью, на самом деле непостижимо просты, внутри самой природы они образуют наиболее архаическую часть связей.

Так же и с рифмовкой: рифма внутри семиозиса занимает то же место, что и суперпозиция внутри фюзиса. Созвучия, не несущие в себе смысла, кажутся чем-то избыточным, чем-то таким, до чего руки дойдут в последнюю очередь, между тем мы точно знаем, что именно поэзия стала первым литературным жанром: поэзия уже явлена задолго до того, как сплетается повествовательная ткань прозы. Внутри поэзии есть и высоты избыточности, и следы глубокой архаики, проявляющиеся и сейчас в первичных, досмысловых созвучиях (типа увековеченной благодаря Маяковскому рифмовки «отца – лам-ца-дрица-ца»). Глубоко архаичны, например, детские считалки: «Эники-бэники ели вареники…» – они, так же как и заклинания, проклятия и прочие комплекты вида (n↑, n↓), возникают удивительно сходным образом, образуются еще прежде «простого соотношения с самим собой» (Гегель), когда масло не загустело и еще не масляное. Придет Серенький Волчок и ухватит за бочок – он мог бы ухватить и за ухо, и за штаны, но защелкнулась рифмовка, и Волчок здесь. А вот если хватают не за бочок, а «за грехи», к примеру, то перед нами вовсе не Волчок, не Выдра, а существо куда менее хтоническое, может быть, Бог или дьявол.

Детские считалки и детские колыбельные – «это совсем даже не ерунда», как любил говаривать Мюллер из памятного телесериала, это немногие из сохранившихся островков мистического ужаса от мгновенно затягивающихся «выдираний» и столь же причудливых защелкиваний. Экспедиции на территорию столь глубокого затмения редки, описание одной из них можно найти у Владимира Мартынова, передающего свое впечатление от картины Рене Магритта «La vie heureuse»:

«Мы никогда не сможем сказать о том, что чувствует и что думает эта полуженщина-полуплод под шелест листьев, колеблемых нежным дуновением ветра, несущего с собой речные запахи и ароматы лугов, ибо сказать значит расположить определенные слова в определенном грамматическом порядке, между тем как состояние, в котором пребывает это создание, реально причастное к стихиям земли и стихиям неба, не знает ни времени, ни слов, ни грамматики. Это некое дограмматическое иероглифическое состояние, и нам, живущим в грамматическом мире, невозможно ни пережить его, ни надеяться прикоснуться к его сути. Мы можем сказать лишь то, что это поистине “La vie heureuse” – блаженная счастливая жизнь, где единая реальность не распалась еще на “я” и мир, на субъект и объект, на сон и бодрствование и где все пребывает в некоем непостижимом для нас единстве момента, длящегося вечность.

Однако это блаженное единство неизбежно распадется в тот момент, когда в силу каких-то причин соединительный черенок иссохнет, надломится и полуженщина-полуплод упадет в густую высокую траву под деревом. Картина Магритта умалчивает о том, что должно произойти после того…»[16]

Почти все, что может произойти «после того», уже произошло: и полуженщина-полуплод Магритта, и «ролия», и кошка Жидохла остались в Эдеме. В результате «грехопадения», связывания в природу, все эти комплекты были раскомплектованы, суперпозиции сменились «простыми соотношениями с самим собой», которыми и конституируется Dasein. Впрочем, все, да не все – мы не знаем ни точного числа остаточных суперпозиций, ни частоты их распадений, в результате которых, в частности, выдергивают людей. Для Серенького Волчка все еще есть работа. Хочется привести еще одно, удивительное по своей сохранности и «узнаваемости» воспоминание Мартынова, тем более что оно касается потусторонних кошачьих:

«Иллюстрации к “Алисе в Стране чудес” и к “Алисе в Зазеркалье” в детстве производили на меня какое-то магическое впечатление, и я мог рассматривать их часами, но почему-то особое внимание привлекали иллюстрации, связанные с Чеширским Котом, на которых изображалось его поэтапное исчезновение. Сначала кот сидел на ветке, потом от него оставалась одна улыбка, потом не оставалось ничего, а потом так же поэтапно, но в обратном порядке он появлялся в другом месте. Наверное, именно эта способность к чудесному перемещению в пространстве, при котором, исчезнув из одной точки пространства, можно было тут же оказаться в любой произвольно выбранной другой точке, послужила толчком для возникновения в моем сознании одной формулы: “Коты везде, коты кругом, коты построили свой дом”. Действительно, исходя из опыта Чеширского Кота, можно заметить, что кот – это такое существо, которое может находиться сразу “везде” и “кругом”, ибо в любой момент он может появиться в любой произвольно выбранной им точке пространства. Вместе с тем он может и не находиться там, где находится, о чем свидетельствует ситуация с черной кошкой Конфуция…»[17]

Опять к психологии

Эти котики не так уж безобидны, как может показаться на первый взгляд. Их невинность зависит от опыта забвения затянувшейся раны. Читая Мартынова, я вспомнил своих котиков, а заодно и тогдашнее чувство приближения к страшной, тщательно охраняемой тайне. Каждое лето родители возили нас с братом в отпуск в деревню. Путь лежал через Москву, где мы на несколько дней останавливались у тетушки, а из окна дома, где мы останавливались, были хорошо видны огромные буквы: «Салон Трикотажница» – характерная реклама советских времен. Когда нас укладывали спать, буквы уже светились голубоватым неоновым светом, и не смотреть на них было нельзя. Надпись очень беспокоила меня, и я уже в шесть лет понял, в чем дело: надпись была шифровкой. Причем шифровкой, воплощающей некую тайну мира и адресованной лично мне. Шифровка гласила: ТРИ КОТА ЖНЕЦА (у шестилетнего ребенка грамматика не вызывала сомнений). Каждый год послание передавалось заново с неослабевающей силой, завораживающее ощущение причастности к Тайне было связано с тем, что никто ничего не подозревал: в доме жили люди, другие люди ходили мимо, смотрели на эти светящиеся буквы, но только мне одному доставлялось послание. Я долго смотрел на него, облокотившись на подушку, тогда буквы расступались и возникали три кота, они сплетались хвостами и каждый держал в лапах серп… Три кота-жнеца. Настоящее озарение, впрочем, настигло меня не сразу, лишь в четвертый приезд, когда все в точности повторилось, – тогда я понял, что эти три кота – мои грозные покровители, что они помогут мне в разрешении неразрешимых загадок, но они же когда-нибудь расцепят свои хвосты, и тогда я исчезну. Непередаваемо манящее ощущение тайного знания перемежалось нешуточным ужасом. Резонанс ужаса такой же модальности я потом испытал еще только раз, когда на мосту выдернули Витька со свистом. Страхи разного рода, конечно, приходилось испытывать время от времени, но они были не сравнимы по степени, а главное – по качеству: даже страх смерти как смерти вообще относится к иной модальности. Вывеска вскоре померкла в сознании, но все же три кота-жнеца изредка всплывали – в частности, при чтении Мартынова. Да и кот Шредингера, тотемное животное квантовой механики, быть может, когда-то явился своему создателю, маленькому Эрвину, в какой-нибудь схожей своей странностью ситуации и не успокоился, пока не добился своеобразной гарантии увековечивания.

По отношению к остальным психическим связям (каузальным или собственно психологическим) тут мы имеем дело с суперпозицией[18]. Жаль, что Фрейда не постигло озарение и он остановился на описании природы психического, то есть тех связей, которые так или иначе включены в континуум психики, пусть даже этот континуум содержит условно изолированные подмножества «я», «оно» и сверх-«я». В отличие от фиксаций, суперпозиции не причастны к развитию либидо (Эроса), они не поддаются сублимации или рационализации, не присутствуют ни в каких «ошибочных действиях»; они как бы не смешиваются с «остальной» психической реальностью, но могут быть «перещелкнуты»[19], как каналы телевизора, – другое дело, что психика, у которой остается только один канал, подвергается редукции вектора состояния и теряет свое имя.

Классификация экзистенциальных и инфрапсихических комплектов все еще дело будущего, пока можно сказать, что линейные суперпозиции вида (n↑, n↓) представляют собой глубокий background. Пока неплохо было бы ввести различие между фиксациями и фиксами. Фиксации относятся, безусловно, к сфере психического близкодействия, к экономии либидо, как принято выражаться в современном психоанализе, и тем самым напоминают, скажем, электромагнитные взаимодействия внутри природы-фюзиса. Фиксы – это результат психического дальнодействия, настолько дальнего, что его принято называть трансцендентным или потусторонним. Фиксы (идеи фикс) напоминают квантовые нелокальности, каждый из «векторов состояния» пребывает только в своем поле близкодействия, происходящее в этом поле способно вызвать многие трансформации, включая смерть. Тем не менее, пока суперпозиция остается ненарушенной, трансцендентные ей события не понесут никакого ущерба. Однако опять же этот вынесенный из каузального поля объект n↑, до которого вроде никак не достать, отнюдь не чужд пребывающему здесь, в каузальном поле, объекту n↓, поскольку это, пусть парадоксальным образом, тот же самый объект! Как душа и тело или как тотем и принадлежащий к этому тотему воин. Сенсорика здравого смысла, основанная на связях каузального поля, то есть природы, считывает единственную и наиболее позднюю версию самотождественности, которую англичане называют «to stay in one peace», понятно, что символом «одного куска» является целостность тела, целостность, достигаемая силами близкодействия. Архаический способ установления идентичности не предполагал герметизации, приоритета соотношения с самим собой: достаточно было просто предотвратить ветвление миров, добиться некоторой зацепки, случайного защелкивания, всегда однократного, несмотря на любую долгосрочность, – тогда как причинная связь связывает прочно и надолго, будь она самопричинением или инопричинением. Консолидация фюзиса оставляет исходное отождествление далеко на периферии, где-то в масштабе соотношений, измеряемых «планковской длиной», «h», – но практика некаузальных отношений, отброшенная или связанная природой, вновь возобновляется в семиозисе или, скажем так, в духовной жизни.

Ну, представим себе пробу голоса в виде космогонического мультфильма, сопровождаемого тувинским горловым пением. Гортанные созвучия возникают, расходятся, отражаются в реверберациях и уходят безвозвратно. Но вот возникает случайная сцепка, представляемая как уже известная нам рифма: отца – лам-ца-дри-ца-ца.

Главное – заполучить хоть какую-нибудь задержку, потом уже волны смысла накроют и прочитают первичный текст, подвергнут его перепричинению, но крупицы первичных зацепок скрепляют и продолжают скреплять нарабатываемую материю стартующего семиозиса, весь самовозрастающий логос.

Эники-бэники ели вареники,

Эники-бэники флос —

Вышел пузатый матрос!

Матрос, да еще и пузатый – это уже что-то! Вот так же неожиданно вышел на улицу Киева дядька и затерялся бы, пропал навеки – но неожиданно застрял в огородной бузине… В данном случае такое застревание оказалось более прочным, чем отношение дяди к племяннику, оно стало поговоркой, вторично избранным и преднамеренно удержанным сцеплением. Попал (влип) в историю и мат рос – опять же благодаря считалке. Кот Шредингера и вовсе обрел бессмертие. Но вот коты Мартынова и мои собственные три кота-жнеца, как это и бывает в подавляющем большинстве случаев, оказались пригодны для одного-единственного причинения, а однократное причинение к детерминизму не относится и причинением не является.

Итак, согласно теореме Геделя, разрывы появляются (обнаруживаются) во всяком достаточно полном или претендующем на полноту множестве. Важнейшей характеристикой (параметром) геделевских разрывов является их сингулярность, если угодно, всякий раз единичность: если вышел пузатый матрос, то ждать его следующего появления можно до скончания веков, зато в ближайшей точке разрыва на авансцену может выйти киевский дядька. Таков вердикт современной математики: даже матезис полон разрывов, математически однородный континуум недостижим, единая математика существует для Универсума, но ее нет у Мультиверсума.

Та же картина и в физике. По краям хорошо упакованного фюзиса, подлежащего исчислению и прогнозированию, встречаются одноразовые нелокальные связи, столь «тонкие», что акт исчисления (Einselection) исчерпывает, безвозвратно расходует их. А это опять-таки означает, что в самом фюзисе есть беспричинные разрывы, хотя, если кому-то не нравится слово «беспричинные», можно говорить, что причина всякий раз иная, случайная и непредсказуемая, как непредсказуем и получившийся в результате разрыва аленький цветочек, выдернутый из «ролии» в процессе редукции вектора состояния. Это значит, что в букете экземплярностей мира сего нет-нет да и попадаются нездешние цветы, непригодные для цветников и клумб, самопроизвольно исчезающие из гербария. То есть каузальные связи стали господствующими, повсюду преобладающими и составляющими саму суть природы. Однако комплекты (n↑, n↓) не исчезли совсем, равно как и принцип их комплектации – а именно защелкивание разбегающихся миров в суперпозицию. Мы не знаем, какое количество имеющихся экземплярностей представлено в виде комплектов, ведь если не задето состояние n↑, комплект может вести себя как физический объект с заданными параметрами, устойчивый в силу надежной сокрытости своего «хвоста». Зато мы знаем, что все имеющиеся комплекты, сколько бы их ни было, находятся в неразоблаченном состоянии. Можно сказать и так: только неразоблаченные и остались, благо рассекретить их нелегко. Раскрыть тайну банковских вкладов, выведать военную или государственную тайну, даже тайны сердечные, в сущности, не проблема, но поди догадайся, откуда вышел пузатый матрос и кто спрятался за кустами бузины в огороде?

И все же разрывы случаются. Пропадают корабли, выдергивают людей, и если бы был налажен строгий учет всех крикетных шаров Земли, недостача обнаруживалась бы за каждый отчетный период. Следует к тому же еще раз подчеркнуть: все изъятия такого рода происходят с нарушением закона сохранения энергии[20], однако они подчиняются закону затягивания разрыва (благодаря чему, в частности, случаи «несохранения» энергии ускользают от проверки), причем независимо от миров, в которых в итоге оказывается раскомплектованный объект: остался ли огрызок объекта здесь в виде безнадежного лузера, пешки в чужих руках, или оказался там неизвестно в каком виде, хоть в виде высохшей лягушачьей шкурки…

Ну и непосредственно в психике, важнейшей реальности человеческого мира, несмотря на все регулярности, далеко превосходящие по своей сложности регулярности и цикличности природы, существуют и разрывы, и защелкивания, причем в отличие от фюзиса, где комплекты (n↑, n↓) относятся как бы к маргинальному фоновому уровню, в психической ткани это ее ажурные узоры, которые только и позволяют говорить о наличии сознания. Это странные строительные кирпичики, из них как-то складывается дом субъекта («коты построили свой дом»), точнее, его фундамент, хотя глагол «складываться» тут никак не подходит, просто нет другого глагола, способного описывать конструктивную роль мерцающего режима «зоны психе». Существующая психология как раз фундамент не описывает, она начинает с когерентной ткани психического как данности, психология до сих пор представляет собой эмпирическое микроисследование внутри континуума работающей психики. Иначе психология личности не пропустила бы основополагающие факты первичного защелкивания – вроде тех, о которых поведал Владимир Мартынов в конце своего эссе «Три эпитафии»:

«Став взрослым, я навсегда утратил доступ к целостной мудрости своего детства, но, кто знает, может быть, мне вновь удастся обрести ее после смерти? Вот почему мне бы очень хотелось, чтобы на моей могильной плите (если таковая вообще будет) были выбиты именно эти слова:

Коты везде. Коты кругом.

Коты построили свой дом.

Потом коты распили квас.

Потом коты пустились в пляс»[21].

Уверен, многие думают о чем-то похожем, пусть смутно и неотчетливо. И я – про своих трех жнецов. И еще думаю, что могло случиться с тотемной связкой Виктора Сапунова, с его предполагаемыми котиками? Наверное, пришел Серенький Волчок и преждевременно спугнул их – это явно его работа.

Как затягивается воронка: избирательность памяти

Одним из важнейших открытий психологии XX столетия стало установление того факта, что забвение оказалось отнюдь не недостатком памяти, не случайным сбоем, а активным процессом и, может быть, даже высшим пилотажем сознания. Ницше и Фрейд с разных сторон исследовали диалектику памяти и забвения, но и они не внесли ясности в удивление Августина. Вот что пишет Виктор Аллахвердов, один из самых проницательных психологов, исследовавших феномен памяти:

«Что именно происходит в нашей памяти, мы толком сами не знаем. Для человека инструкция “запомни!” в каком-то смысле сродни телеграмме “волнуйся. Подробности письмом!”, ибо он не имеет ясного алгоритма, определяющего, что именно он при этом должен делать. Человек не способен осознанно управлять ни запечатлением информации в памяти, ни извлечением из нее этой информации. Мы забываем, не зная, почему мы это делаем. Забывание явно протекает иначе, чем в современном компьютере, – человек не пользуется кнопкой “стереть информацию”. Как, впрочем, не пользуется и кнопкой “сохранить информацию” – никто не умеет осознанно управлять физико-химическими процессами. А ведь не бывает сознательного процесса без памяти. Память, как обычно любят говорить психологи, – сквозной процесс, пронизывающий всю психическую деятельность. Ну действительно, что бы человек ни делал, о чем бы ни думал, он должен хотя бы помнить о том, что это он делает, а не кто-либо другой, помнить язык, на котором он выражает свои мысли, помнить людей и предметы, о которых он думает, помнить, что он думал о них раньше, чтобы не думать о них все время одно и то же, и т. д.»[22].

Пока это общие слова, впрочем, справедливые, но дальше начинается самое интересное, то, что для нас сейчас важно:

«Сознание даже включает в себя и свое отсутствие – неосознаваемое, оказывается, тоже каким-то образом осознается. В своих исследованиях я обнаружил, что то, что однажды не было осознано, имеет тенденцию при следующем предъявлении снова не осознаваться… Это удивительно: ведь для того, чтобы некий знак повторно не воспроизвести (или не опознать), надо помнить, что именно этот знак не следует воспроизводить (или опознавать), узнать его при повторном предъявлении и не воспроизвести… Однажды принятое решение о неосознании имеет тенденцию повторяться»[23].

Наконец, особого внимания заслуживают ссылки на эксперименты его коллег:

«В. Ф. Петренко и В. В. Кучеренко в экспериментах совсем другого типа демонстрируют, что человек действительно может целенаправленно не осознавать то, что хорошо воспринимает. Испытуемым, которые находились в третьей стадии гипноза, характеризуемой, в частности, последующей амнезией, внушалось, что по выходе из гипноза они не будут видеть некоторые предметы. По выходе из гипнотического состояния испытуемых просили перечислить предметы, лежащие перед ними на столе, среди которых находились и “запрещенные”. Испытуемые действительно не указывали на запрещенные предметы, но “не видели” также и другие предметы, семантически с ними связанные. Например, если испытуемым внушалось, что они не будут видеть сигареты, то они не замечали при перечислении не только лежащую на столе пачку сигарет, но и пепельницу с окурками и т. п. Некоторые предметы, семантически связанные с запрещенными, могли быть указаны испытуемым, но в этом случае он забывал их функцию. Например, один из участников эксперимента, указав на лежащую на столе зажигалку, назвал ее “цилиндриком”, другой именовал “тюбиком для валидола”, третий с недоумением разглядывал зажигалку, пытаясь понять, что это за предмет»[24].

Результаты опытов Петренко, Кучеренко и Аллахвердова я могу полностью подтвердить, притом без привлечения гипноза. У меня сохранилась фотография нашего четвертого класса, коллективная школьная фотка советских времен, где среди своих одноклассников сфотографирован и Виктор Сапунов. Я показывал ее шестерым одноклассникам, всем, кого удалось отыскать спустя тридцать лет после исчезновения Виктора. Результаты расспросов были поразительны, не менее поразительны, чем вопрос «что это за цилиндрик?».

Юлия Буланова знала, кажется, про всех: «А вот, смотри, Игореха, он уже третий раз женился… А Ирка Прядкина – она в Чите, я к ней в прошлом году ездила… Бобров – ну Бобра сейчас не узнать, поперек себя шире…»

Я ждал, когда она доберется до Витька, но про него не было сказано ни слова. Вообще ничего. Тогда я спросил:

– А этого узнаешь?

– Нет. Как он сюда попал? Совсем не помню, чтобы он с нами учился.

– Это же Витек, Виктор Сапунов. Он исчез, загадочно пропал… Неужели не помнишь?

– Нет, не помню. Ты что-то путаешь.

Виктора не опознал никто. Я всякий раз задавал дополнительный вопрос: «А это кто?» – и самой удивительной была реакция Юры Ф. Он комментировал фотографию не менее эмоционально, чем Юля, то и дело восклицая: «Ну Светка! Надо же, какой она была, я и забыл. А это Серега! А Бобер!»

И тут я спросил: «А вот этот, между Светкой Лялиной и Бобром, не помнишь его?»

Я мог бы назвать это фантастическим провалом восприятия и невероятным дефектом памяти, но поскольку Юра был последним из «испытуемых», я уже понимал, что дефект памяти был скорее у меня. Да, удивительно, конечно, что никто из опрошенных одноклассников не помнил Витька, но, наверное, еще удивительнее то, что его помнил я (помнил – это не то слово). Я не могу объяснить этого, но я его не просто помню, я то и дело мысленно возвращаюсь к событию исчезновения, к тому моменту, когда мы шли через мост и Витька выдрали со свистом. Наверное, и за это расследование я взялся для того, чтобы объяснить себе, что именно случилось, как такое могло случиться, и, если получится, дать возможность припомнить читателям нечто подобное из собственной жизни.

Фрейд многократно писал о том, как выпадают из памяти названия предметов, улиц, имена людей, если они как-то связаны с «первичной сценой». Воронка психической травмы затягивается быстрее, чем зарастает рана, но нарыв и его последствия могут быть не менее печальными. Вопреки расхожему мнению психоанализ вовсе не настаивает на непременном припоминании каждой первичной сцены, вспомнить нужно лишь то, что плохо забылось и вследствие этого нарывает внутри. Тогда воспоминание хоть и будет болезненным, но вызовет очищение-отреагирование, и тогда воронка благополучно затянется.

Однако для выстраивания универсальной теории этих данных недостаточно.

Утечка и герметизация

Забывание каких-то нейтральных мелочей, почему оно вообще так тревожит? Сколько усилий, например, может быть потрачено на припоминание фамилии одноклассника. А чувство досады, похожее на ноющую занозу: как бы ее все-таки вытащить (в данном случае, наоборот, восполнить недостающее, исцелить)? Получается, что изрядные пробелы в образовании беспокоят куда меньше, они, по крайней мере, не провоцируют мучительных усилий восстановления упущенного. Иногда и потеря «реальной вещи» беспокоит значительно меньше. В чем же тут дело?

Знаменитая теория забывания по Фрейду, один из крае угольных камней психоанализа, стала, пожалуй, первым охотно принятым объяснением, она даже способствовала примирению и с остальным содержанием учения, поначалу принимаемым в штыки. Тем не менее тут по-прежнему много неясного. Вот любопытные наблюдения из романа английского писателя Иэна Макьюэна: «Бедная Молли. Началось с покалывания в руке, когда она ловила такси у ресторана “Дорчестер”; ощущение это так и не прошло. Через несколько недель она уже с трудом вспоминала слова. “Парламент”, “химию”, “пропеллер” она могла себе простить, но “сливки”, “кровать”, “зеркало” – это было хуже. Когда временно исчезли “аканф” и “брезола”, она обратилась к врачу, ожидая, что ее успокоят… Однако ее направили на обследование, и, можно сказать, оттуда она уже не вернулась»[25].

Тут случай слишком далеко зашедший, и писатель начинает с того, что все днище корабля, можно сказать, уже в дырках. Уместно, однако, предположить, что уже первая пробоина, касающаяся отнюдь не «сливок» и не «пропеллера», а именно фамилии одноклассника, которая вроде бы всегда помнилась, или какой-нибудь другой мелкой мелочи, вселяет то ли тревогу, то ли досаду… Некое странное психоиммунологическое ощущение, которому нет точного имени.

Следует предположить, что это здоровая иммунная реакция. Можно выдвинуть и более смелое предположение: чувство беспокойства, равно как и усилие припоминания, заслуживает всяческой поддержки, ибо, если не предотвратить утечку, начнется стремительная разгерметизация, и тогда дело дойдет до пропеллера, а там и до сливок. Но если все же дать себе труд вспомнить, произвести соответствующие ремонтные работы и убедиться в успехе, то утечка будет предотвращена. Полезность такого достаточно странного действия требует научных объяснений, а их нет. Но вот приемлемая аналогия. Полученную рану следует перевязать, и даже маленькую ранку лучше заклеить пластырем и как-то обработать – иначе возможно нежелательное продолжение процесса. Ранки памяти тоже стоит зализывать: навести справки, уточнить, вернуться и повторить, убедившись, что заминка устранена.

Кстати, многие, не зная почему и зачем, именно так и делают – но, во-первых, далеко не все, а во-вторых, небрежность зачастую берет свое. И тогда процесс рано или поздно вступает в кумулятивную фазу. Я почему-то убежден, не имея, впрочем, строгих доказательств, что настойчивое сознательное устранение пробелов в памяти есть элемент заботы о себе, некая высокая форма психогигиены, собственного мемориального контроля. Ближайшей к мемориальному контролю является забота о сохранении навыка ученичества как противостояние силам угасания и вектору смерти. Быстрая проверка на тему «я все еще помню это» свидетельствует о вхождении в полноту присутствия, где каждая деталь еще может понадобиться для новых ассоциаций, и потому сигнал о ее отсутствии – вовсе не пустяк, он требует реакции, так это оставлять нельзя. Заделайте крошечную дырочку в воздушном шарике, иначе он завтра к вечеру сдуется и сморщится. Ведь личная память, входящая в полноту присутствия, это такой же шарик, пусть даже очень большой, – и если не реагировать на проколы, волны меморифагии будут только усиливаться, и «завтра к вечеру» дело дойдет до пропеллера и сливок… Но и наоборот, при наличии внимания к этой высокой психогигиене заделывания дырочек в памяти полнота присутствия будет восстанавливаться и сохраняться. И новая позиция ясности будет обретена лишь в том случае, если сохранится прежняя позиция памяти, хотя бы как трамплин, от которого можно отталкиваться в заботе о себе. Вот что значит тщательное восстановление деталей пропеллера.

Важно отметить, что мемориальный контроль напрямую не соотносится с сохранением объема памяти, критерием является именно чувство досады, «забывание по Фрейду», так и не разгаданное Фрейдом, хотя принципиальная установка психоанализа справедлива: надо вспомнить, это важно.

Восстановление мучащего пробела в памяти следует, пожалуй, сопоставить с обдумыванием проблемы, когда «эврика!» никак не приходит и все вращается вокруг да около. На первый взгляд кажется, что это вещи несопоставимой значимости. С одной стороны, ego cogito, попытка обрести понимание, которое почему-то никак не приходит, и каждый согласится, что усилия понимания, сколько бы они ни продолжались, стоят того, чтобы на них настаивать. С другой – выпавшая из памяти мелочь, даже не пропеллер, а, например, его лопасть всего-то навсего. Однако моменты беспокойства, досады в обоих случаях похожи: что-то мучительно не сходится. Возможно, что речь идет о симметричных процессах на разных или даже на противоположных полюсах. В одном случае – прорыв к усвоению, в другом – сопротивление отсвоению. Но успех сопротивления забвению может передаваться по цепочке, по эстафете и на полюс усвоения, постижения. А учитывая единство сознания, вследствие разгерметизации и прогрессирующего отсвоения запросто может пострадать и навык схватывания, решения проблемы.

Настойчивость в возвращении отсвоенного (забывшегося) аккумулирует силы для решающего броска к новому присвоению.

Методология, берущая на себя задачу создать универсальное орудие познания, помимо общих утверждений, содержит и множество самых разношерстных полезных советов, но остается неопознанная лакуна на том месте, где должна быть практика мемориального самоконтроля, искусство возвращения отсвоенного и утраченного.

Никто так и не оценил по достоинству выдающееся методологическое открытие Ханны Арендт: «Чтобы записать мысль, нужно перестать мыслить ее как мысль, нужно выйти из этого состояния и вспомнить помысленное». В действительности глагол «вспомнить» здесь вовсе не противоположен глаголу «мыслить», он представляет собой вторую или просто иную фазу cogito. А чтобы «вспомнить помысленное», необходима работа по устранению разгерметизации, функция мемориального самоконтроля должна быть все время активирована.

Стало быть, и собственно психоаналитическое выпадение, забывание по Фрейду, даже допуская, что в частных случаях Фрейд прав, должно быть интерпретировано более широко, как симптом общего снижения витальности и свертывания полноты присутствия.

Если бы для личности, для портрета познающего требовалось что-то вроде отпечатка пальцев, то есть некий уникальный идентификатор, то им вполне могла бы стать специфическая затрудненность припоминания и конфигурация выпадения. Можно сдать экзамен по любой дисциплине и получить оценку уровня знаний и профессиональной компетентности, но для общей интеллектуальной компетентности намного важнее вдруг случившееся выпадение: эта штука… как ее… ну, у пропеллера… как лепесток у цветка… Тут все важно: и локализация забытого, и траектория припоминания, и тот факт, удалось ли, наконец, восстановить, вспомнить лопасть самостоятельно или все же потребовалась подсказка. Причудливая топография забывания и траектория успешного или тщетного припоминания-восстановления – это дактилоскопия личности, хронограмма присутствия.

И все же для прояснения целостной картины необходимо привлечение данных и методов квантовой механики, причем не в качестве экзотической иллюстрации, а для понимания самой сути дела. Требуется прямое сопоставление, очная ставка предельно разнородных феноменов, радикально меняющих сам способ рассмотрения. Защелкивание суперпозиций и комплектация квантовых объектов, затягивание разрывов, образующихся в результате «декогеренции», стягивание регулярностей в природу, уже подвластную закону сохранения энергии, самотождественность, ее обеспечение, мнемотехника и амнестические стратегии сознания, неопознанная зажигалка, «исчезнувший» с фотографий Витек – таковы ключевые моменты, призванные объяснить друг друга. Причем размышление показывает, что иногда сознание на стороне памяти, оно противится спонтанному забвению, самопроизвольному рассеиванию информации. Иногда оно, наоборот, всецело на стороне забвения, то есть оно, сознание, совершает работу забвения – и в этих случаях оно тоже противодействует хаосу, нечленораздельному импринтингу низшего уровня. Противонаправленные участки последовательно сменяют друг друга, а иногда они включены параллельно.

Во многих случаях помнить проще, чем забыть, и тогда работа негативности способна достигать высшего пилотажа, производя сложный феномен направленного неузнавания, недоступный никакому компьютерному моделированию.

Не узнавать зажигалку? Разве не об этом прекрасная буддистская притча, когда на протяжении двадцати лет, проходя мимо одного и того же места, учитель спрашивает ученика: «Что ты видишь?» – и получает ответ: «Я вижу камень», на чем их разговор и заканчивается. Но однажды, через двадцать лет, ученик промолчал в ответ на заданный вопрос, и наставник сказал: «Вот теперь ты видишь камень». Ибо нарушение импринтинга автоматического опознавания – это если и не само просветление, то уж точно прелюдия к нему. Равно как и мужество узнать, требующееся совсем на другом участке.

Современная форма тестов чаще всего управляется инструкцией «нужное подчеркнуть» (в той или иной форме). Крайне любопытно и загадочно, почему для спонтанного сознания господствующей является другая стратегия – «ненужное – вычеркнуть!». Вот и степень невежества (глупости) кажется большей тогда, когда все ответы приемлемы, нежели тогда, когда не нравится ни один… Мы не знаем, почему это так, но тех участков, где именно команда «забыть!» свидетельствует о включенности сознания, заметно больше, чем участков, где включенность сознания представлена командой «запомнить!». Возможное объяснение состоит в том, что избирательная память решает задачу самосохранения, необходимость затягивания дыр, разрывов и последующей регенерации, – похожее объяснение можно найти уже у Лейбница.

У него нет принципиального разделения между физической и психической реальностью – и та и другая представлены монадами. Каждая монада обладает простейшим, то есть смутным и неотчетливым восприятием, причем, по мнению философа, каждой монаде таким смутным и неотчетливым образом дан весь остальной мир. Дело всего лишь в том, что память элементарной монады не избирательна, но в принципе все, что вообще связано временем в природе, все связанное в природу, может быть сопоставлено с состоянием одной единственной монады[26]. Подход Лейбница допускает интересную трактовку, согласующуюся с современной квантовой физикой. Простейшую фоновую память, или «память Лейбница», можно отождествить со всей совокупностью событий и феноменов, образуемых четырьмя взаимодействиями: гравитационным, сильным, слабым и электромагнитным. Все они так или иначе составляют континуум, то есть связаны некоторым регулярным образом, связаны временем и во времени, поэтому, в зависимости от обстоятельств, их можно называть как связями природы, так и связями памяти – «памяти Лейбница». Эта «память» не имеет субъектов, она, в сущности, не является чьей-то, но у нее есть топография, она неоднородна с точки зрения поглощения регулярностей. Если карта не имеет разрывов, ни один участок не может быть изъят из нее, то неизымаемость уже есть некая простейшая память. Таким образом, монады суть элементарные топографические пометки на карте фоновой памяти континуума.

Поставив вопрос так, важно отметить две вещи. Во-первых, будучи континуумом, «память Лейбница» не включает в себя суперпозиции и предшествующее становящемуся Универсуму свободное ветвление возможных миров. Выражаясь математически, мощность этой памяти не включает множества комплексных чисел. «Память Лейбница» размещена во времени как история, как прошлое и как действительность. Ясно, что в таких условиях первый жест сознания, точнее, первая операция, ведущая к сознанию, будет представлять собой выборочную блокировку паразитарной данности мира. Ведь в каком-то смысле помнить больше, чем содержится в фоновой памяти природы, уже нельзя, можно только помнить яснее, и прояснение идет параллельно как в восприятии (в континууме бесконечно малых восприятий, выражаясь в духе Лейбница), так и в самой конфигурации сущего, где за счет разрыва суперпозиций (декогеренции) и соотношения с самим собой образуются, а затем и начинают преобладать компактные экземплярности. Все объекты, если они хорошенько раскомплектованы, суть компактные экземплярности, но «душа», «сознание», «человек» к классу таких объектов не относятся, хотя могут быть отброшены в этот класс в случае утери трансцендентной составляющей.

Кстати, если по объему превзойти «память Лейбница» нельзя, то возникает вопрос: возможно ли потерять даже ее, иными словами, возможны ли события, не сохраняющиеся в «памяти Лейбница», события, не оставляющие следов в природе? Ответ положительный – да. Такие события возможны, и это как раз распады суперпозиций, редукции вектора состояния. Переход от объекта (n↑, n↓) к соотнесенному с самим собой наличному объекту n не оставляет никаких следов, ибо распад суперпозиции уносит альтернативное состояние в безвременье ветвящихся возможных миров, которые не связаны в континуум, так как друг друга не стесняют, у них нет общего пространства, в котором они были бы как-то локализованы, каждое возможное состояние тут же и дано, так что не нужно ничего раздвигать и теснить.

Странно, что мы говорим здесь об актах запоминания/ забвения как о некоторых событиях самого сущего, но формирование природы, выборка, консолидация Универсума из Мультиверсума есть первичное событие памяти – расхождение начинается потом. Только когда память приватизируется, становится чьей-то, а тем более человеческой памятью, содержание ее может изыматься из природы, и мы опять-таки не в силах проследить всех звеньев этого иллюзиона: многое, слишком многое выпадает. Но и человеческая память, и «моя память», будучи причастной к первичному феномену и будучи в известном смысле его модификацией, отнюдь не сводится к работе нейронов головного мозга, она включает в себя все слои и уровни, в том числе и «память Лейбница».

Следовательно, запомнить то, что не остается даже в «памяти Лейбница», хотя странным образом и возможно, но лишь в ситуации существенного системного сбоя либо посредством искусственных приемов, один из которых состоит в том, чтобы дать удовлетворительное объяснение происшедшему. Когда-то таким удовлетворительным объяснением, способствующим сохранению в памяти странных феноменов, могла служить «теория нечистой силы», быть может, даже ссылка на Серенького Волчка, но коль скоро эти средства перестали работать, а взамен их ничего не предложено, фиксация чудовищного означает репликацию разрыва, его дальнейшую прогрессию и соответственно дрейф навстречу подступающему безумию. Надо ли говорить, что такое запоминание не приветствуется.

Кстати, и «забыть» фоновое содержание «памяти Лейбница» в свою очередь далеко не просто, как раз в этом направлении и устремлена поступь разгорающегося сознания, вооруженного дыроколом памяти. Эволюция от элементарной монады к человеческой душе, точнее, разуму, лучше всего может быть описана в терминах герметизации – что означает блокировку сырой, паразитарной данности мира, неустанную работу забвения по отношению к природной среде, к «памяти Лейбница», и, наконец, формирование герметичной капсулы «я». Ворота восприятия должны быть закрыты, люки задраены под наплывом смутного и неотчетливого, следует оставить только узкие бойницы, в которые входит строго избирательная данность внешнего мира. Подобные ограничения необходимы как в направлении актуального восприятия, где подключение к общему чувствилищу, к регулярностям и изохронизмам, заменяется на выборочные, точечные касания, так и в отношении истории касаний – должны быть отброшены те, что вызвали интоксикацию. «Память Лейбница» и некоторые вышележащие слои могут быть включены в человеческую память только после обработки шлифовальным кругом амнезии с целью устранения всех шероховатостей, наростов паразитарной памяти. Тогда вместо расплывчатой картины соучастия на горизонте возникают избранные объекты реагирования, то самое «ясное и отчетливое», что Декарт назвал собственно знанием. Ясная и отчетливая картина избранной данности мира формируется двумя путями.

Во-первых, размытость бушующего первичного Океаноса сжимается в дискретные объекты – не в последнюю очередь за счет выпадения хроносенсорики, вычеркивания из картины итогового восприятия результатов становления. Возьмем знаменитую картинку, на которой можно увидеть либо два профиля, либо кувшин. Человеческому зрению недоступно увидеть и то и другое сразу, в одной экспозиции: «кувшинопрофиль» должен быть расщеплен посредством Einselection, процедуры мгновенного решающего выбора. Но это, так сказать, последний, высший уровень, и можно представить себе, сколько фонового мусора было отброшено в ходе зачистки «памяти Лейбница» высшими монадами. Как уже отмечалось, восходящая линия развития реализует стратегию «вычеркнуть ненужное», так что ясное и отчетливое есть сухой остаток такого вычеркивания.

Во-вторых, неуклонно редуцируется зона контакта монады (в данном случае уже организма) с внешним миром. Если проследить, например, историю глаза (не в смысле Батая), то это будет история сужения, редукции светочувствительной зоны. Глаз ведь представляет собой остаточную и одновременно резко усиленную площадку светочувствительности: остальная поверхность тела как бы задраивается, закупоривается от воздействия световых лучей, и лишь в случае наступившей слепоты общая светочувствительность кожи несколько восстанавливается. То есть мы можем согласиться с Лейбницем: «монада не имеет окон». Следует лишь добавить: не имеет окон, проемов и разрывов потому, что все это заделано, заложено каменной кладкой и оставлены лишь перископы и локаторы ограниченных диапазонов, да еще кончики пальцев для считывания эротической сигнализации (эта функция делегируется и глазу, но уже как раз в смысле Батая, в подобных случаях и используется выражение «ощупывать глазами»). Общая тенденция состоит в том, что чем выше на эволюционной лестнице находится воспринимающее существо, тем герметичнее у него купол.

Герметическая капсула человеческого «я» имеет самые совершенные перископы и локаторы. Помимо простой блокировки паразитарной данности «памяти Лейбница», анализаторы личностного восприятия радикально перенастроены на собственный активный встречный поиск. Говоря точнее, подслушивание получает приоритет над расслышанностью, подсматривание – над созерцанием, и что уж говорить о кончиках пальцев. В сущности, зрение высшей монады, то есть субъекта, определяется его исходным подо-зрением. Но совершенствование сенсорики – это не единственный способ герметизации, еще важнее те приемы, в которых задействованы память и забвение. Проблема в том, справедливо замечает Ницше, чтобы выковать иную, правильную память, для которой общий объем информации, измеряемый в битах, мало что значит. Успешность этой памяти в человеческом мире в значительной мере измеряется степенью ее удаления от «памяти Лейбница», от смутной, одноплановой представленности «всего на свете» в памяти первичных монад. Человеческая память – это китайская кулинария, где вкусы блюд имитируют друг друга, тщательно скрывая свой первоисточник. Русские, принимающиеся за изучение польского языка, с удивлением обнаруживают, что глагол «zapomnec» по-польски означает «забыть», а слово «zapametowac», напротив, означает «запомнить». Все это было бы забавным казусом, если бы в иллюзионе высшей, то есть человеческой памяти дело не обстояло еще более запутанно. Здесь умное забывание то и дело торжествует над тупым запоминанием, а такой фактор, как открытость сознанию, или, наоборот, бессознательность, то и дело меняет свои полюса. Общей характеристикой высшей интегральной памяти является иерархия способов представленности. Ведь «память Лейбница», пусть она даже память обо всем, является равномерно смутной (туманной) на всем протяжении, и восприятие элементарных монад не имеет привилегированных участков. Но память индивида включает в себя такие модальности, как «выученное наизусть», «извлекаемое посредством ассоциаций», «сохраняемое посредством понятийных связей», «случайно утраченное», «преднамеренно забытое», «присутствующее всегда, но забываемое в решающий момент», «прочно забытое, но в решающий момент вспоминаемое», и множество других состояний, являющихся отдельными, как правило, неразгаданными мирами. Все они важны, хотя большинство неизвестно для чего важно. Во всяком случае, множество примеров фантастической памяти, приводимых и в психологической, и в художественной литературе, прекрасно сочетается с дебильностью или с тем или иным психическим расстройством.

Феноменальной памяти может быть недостаточно даже для простой вменяемости, и понятно почему – ведь это неизбирательная память, без разбора впускающая в себя паразитарную данность мира. То есть это очень плохая, скудная память, несмотря на свой колоссальный объем и общую вместимость. Чтобы сделать ее человекоразмерной, пригодной для обеспечения присутствия субъекта, необходимо эту память издырявить, изрешетить, как дуршлаг, разбить на отсеки и задраить пути прямого сообщения между ними. И лишь тогда при прочих равных условиях объем станет значимым параметром – хотя и не самым значимым, разумеется. Куда важнее некоторые высшие конфигурации, непосредственно интересующие меня в связи с феноменом Виктора Сапунова, – их вкратце можно определить как черные списки – вот их наличие однозначно свидетельствует о достижении человеческого ранга памяти, то есть памяти личности, субъекта.

Простейшим примером черного списка является опция мобильного телефона: если вы не желаете, чтобы тот или иной абонент до вас когда-нибудь дозвонился, вы вносите его номер в черный список, после чего, сколько бы он ни звонил, телефон скроет от вас это обстоятельство, и вы будете спокойны. Испытуемые Петренко и Кучеренко не узнали зажигалки (что за цилиндрик?), значит, с психикой у них все в порядке. Вот и мои одноклассники, разумеется, не просто забыли Витька, все сразу и ни с того ни с сего – каждый из них прекрасно (хотя и бессознательно) помнил, что именно он (она) забыл, чего именно нельзя припоминать ни при каких обстоятельствах под угрозой потери вменяемости. Возникающая здесь мертвая петля оказывается одновременно и сложнее, и безотказнее описанной Грегори Бейтсоном структуры «double bind»[27], а известную пословицу «Много будешь знать – скоро состаришься» следует дополнить другой: «Захочешь все помнить – умрешь в сумасшедшем доме».

Впрочем, это еще не все. Внесение в черный список как высший пилотаж памяти субъекта лишь внешне напоминает принцип работы сотового телефона. Телефонная или компьютерная программа под названием «черный список» будет, конечно, блокировать абонента, но достаточно тупо: стоит абоненту сменить номер, и мы вновь для него достижимы и уязвимы. Совсем не таков черный список субъектной памяти! То, что необходимо накрепко забыть и ни в коем случае не узнать, соответствующая контрольная инстанция распознает уже на дальних подступах. Распознает и не пропустит.

Вот как Фрейд описывает распространение табу:

«Главным и основным запрещением невроза является, как и при табу, прикосновение, отсюда и название: боязнь прикосновения – delire de toucher. Запрещение распространяется не только на непосредственное прикосновение телом, но обнимает и всякое прикосновение хотя бы и в переносном смысле слова. Все, что направляет мысль на запретное, вызывает мысленное соприкосновение, так же запрещено, как непосредственный физический контакт. Такое же расширение понятия имеется у табу.

Часть запрещений сама собой понятна по своим целям, другая, напротив, кажется непонятной, нелепой, бессмысленной…

Навязчивым запрещениям свойственна огромная подвижность, они распространяются какими угодно путями с одного объекта на другой и делают этот новый объект, по удачному выражению одной моей больной, “невозможным”»[28].

В своих текстах Фрейд подробно рассказывает, как работает это тщательное забывание, это невосприятие, авидья и ахимса. Черный список, его пропускная инстанция, не дожидается очной ставки, так сказать, прямого предъявления – его бдительность воистину феноменальна, он помнит самые мелкие детали того, чего ни в коем случае нельзя вспоминать. В текстах Фрейда фигурирует немало немецкоязычных примеров бдительности сторожевого забвения, но нетрудно сконструировать и русскоязычный образец.

Допустим, невозможный объект, внесенный в черный список, имеет фамилию Осинов. Фамилия с высокой степенью вероятности будет забыта, но при этом память о том, что именно забыто, сохранится, а все сторожевые посты будут оповещены. Из пищи, возможно, придется исключить подОСИНОВики, а может, и грибы вообще, все время будет вылетать из головы, какой именно кол вбивают в сердце вампира, попадающие в поле зрения осины будут именоваться тополями или просто деревьями и так далее… Еще раз напомню, что для успешной реализации соответствующей программы забывания нужна прекрасная память, недремлющая бдительность, иначе в один прекрасный день поставят перед фактом – чудовищным фактом.

Далее. Мы говорим о том, что человеческая память иерархична и в этом полностью противоположна фоновой «памяти Лейбница». Иерархично и ее важнейшее управляющее звено, инстанция ЧС (черного списка), имеющая собственные режимы секретности. Чем более объект запрещен или невозможен, тем глубже его темница, тем неумолимее его стража. Сразу приходит на ум анекдот про Вовочку. Папа, впервые решивший самостоятельно забрать своего сыночка из детского сада, уверенно входит в первую же дверь, на которой написано: «Хорошие, послушные дети», но его отправляют дальше, так он минует помещения «Нормальные дети», «Трудные дети» и подходит к железной двери с надписью: «Сволочи». Однако и здесь его ждет облом – есть, оказывается, еще одна, последняя дверь, на которой написано: «ВОВОЧКА». С иерархией черных списков дело обстоит примерно так же. У всех моих одноклассников, которым я тщетно показывал фотографию, на последней двери было написано: «ВИТЕК».

Навигация Фрейда позволяет установить этот факт. Проводя свое расследование, которое еще не закончено, я убедился, что «фрейдовские заморочки», первичные сцены и прочие сексуальные открытия, безусловно, нежелательны для припоминания. Они внесены в черный список, но их комната – не последняя. Моя одноклассница Л. во время вечера воспоминаний, проведенного в уютном ресторанчике, призналась и в подглядывании за братом, и еще кое в чем, на что психоаналитик мог бы потратить несколько сеансов. Но Виктора Сапунова она КАТЕГОРИЧЕСКИ НЕ ВСПОМНИЛА.

Кстати, в фольклоре существует немало жанров, призванных разгрузить «черный список Фрейда», – анекдоты с этим прекрасно справляются, обеспечивая разрядку. Но заключенные последней двери остаются в абсолютной тьме, они не подлежат даже осмеянию, уж слишком опасны. Разве что Серенький Волчок иногда оповестит о них своим протяжным воем.

Расходящиеся круги

Воронка памяти, она же воронка забвения, затягивается эффективно и быстро, но все же не с той абсолютной скоростью, с какой, по-видимому, происходит выдирание, хотя бы выдергивание розы или лилии из «ролии». Говоря абстрактно, после процедуры Einselection, вносящей квант определенности, можно даже сказать, квант непреложности, судьба розы и судьба «остатка» «ролии» различна. «Роза розовая» теперь укрепляется в своей однозначной экземплярности и принадлежит бытию. Ее коррелят, как бы пребывавший в одном из возможных миров Multiverse, прежде носил имя «возможно, лилия». Нельзя даже совсем исключить, что кто-то из тамошних обитателей, возможно, любовался «возможно, лилией»… Но в результате выборки, произведенной здесь, действительной лилии на том конце суперпозиции, конечно, не осталось. На вопрос: «Что же осталось?» – я ответил бы: «Дыра», и если еще спросили бы: «Черная ли это дыра?» – то ответил бы, что чернее не бывает. Образовалась прореха небытия, которую невозможно обрести никаким иным типом исчезновения – ни растерзанием, ни сжиганием, ни «стиранием в порошок», ни даже самой устрашающей «аннигиляцией». И даже Джон из прекрасного ковбойского анекдота, всегда готовый узнать своего друга Билла, всегда готовый сказать: «Привет, Билл, ты совсем не изменился», даже если Билла растерзают койоты и взору Джона представится только кучка их дерьма, – и он в случае выдергивания вынужден будет признать: вот теперь уж точно абзац!..

Но дырка затягивается – бесследно для природы, для «памяти Лейбница», и только в высшей формации памяти, в памяти субъекта, остаются следы, благодаря тщательной маскировке напоминающие следы, оставленные в воздухе улетевшими птицами. Просматриваются следы-разрывы и в структурах символического, прежде всего в матезисе, где они сгруппированы вокруг теоремы Геделя, и очевидность их присутствия состоит в том, что не существует такого математически когерентного пространства, в котором не мог бы появиться неопознанный объект, ускользнувший от любых заранее заданных правил вывода. Математика все же претендует на рассмотрение модели Мультиверсума, а связанная в Универсум природа сама образуется посредством удерживания и сжатия некоторых расходящихся миров, и если бы космос не научился «зализывать раны», он давно уже был бы растерзан, растащен по возможным мирам, не определенным ни по месту, ни по времени. Еще раз отметим решающее различие: все дело в том, где мы оказались: там, куда выдернута роза (или лилия, безразлично), или же на противоположной стороне, где образовался стремительно затягивающийся разрыв. В подавляющем большинстве случаев мы, конечно же, здесь, где работает сверхмощный скоросшиватель континуума. Сюда уже вытащена стабилизированная экземплярность мира, соотнесенные с собой розы, кристаллы, корабли и шары для гольфа. Тот факт, что среди вполне исчерпывающе посюсторонних объектов присутствуют и комплекты (n↑, n↓), объясняется ничтожной вероятностью их определения там — там, куда спроецировано альтернативное состояние квантового ансамбля с помощью полупосеребренного зеркала или иных, сегодня не слишком популярных трансцензоров вроде магического кристалла, философского камня, волшебной палочки… Вероятность ничтожна, но все же, как любят говорить математики, «имеется отличная от нуля вероятность»: отличие от нуля связано с избыточностью монад. Короче говоря, иногда все же лилия оказывается в потустороннем букетике, здесь же остается дырка от бублика – и это как раз случай Витька, вполне конкретный, локальный Бермудский треугольник. Его можно было бы нанести на карту происходящего, но имманентная ткань событий замкнулась, когерентность восстановлена, «память Лейбница», вмещающая все посюстороннее от сотворения времен, даже не всколыхнулась, и только человеческая память среагировала – но своеобразным, человекоразмерным способом: нечто поступило в черные списки и было заточено в темнице, расположенной глубже первичных сцен.

Нормальный человек не помнит и не может помнить деяний Серенького Волчка, но не помнить можно по-разному. Вторжения Серенького Волчка отсутствуют в человеческой памяти иначе, чем в фоновой, неперсональной «памяти Лейбница», они отсутствуют, так как отсутствует Жрыкающее Чудовище у музыкантов межгалактического оркестра, то есть отсутствуют во что бы то ни стало. Настоятельность этого небытия не сравнится с настоятельностью никакого присутствия, так уж обстоит дело у людей.

Страх случайно забыть то, что никоим образом не подлежит воспоминанию (случайно вспомнить), является собственным долгосрочным источником излучения, отличающимся, как уже было сказано, от страха смерти, хотя возможно и их смешение наподобие диффузии газов. Опять же вроде бы бессмысленно спорить, какой страх страшнее, я и не буду прибегать к оценочной шкале, оставлю ее при себе. Сейчас важнее другое: исследовать иррадиацию страха вокруг черного списка и создание соответствующей атмосферы. Она различна на ближних и дальних подступах к тайной комнате, пересечение же порога страха самим событием выдирания маркируется индивидуально – например, легким, едва слышным свистом, для которого я, впрочем, не могу подобрать акустических аналогов.

Вот человек остался один в квартире. Ночь, не спится. В соседней комнате, или на кухне, или под кроватью раздается шорох. Вздрагивает полка, вздрагивает и человек, но уже совершенно по другой причине… Как-то лет в семнадцать я написал детективный рассказ «Тихое бормотание» – рукопись потерялась, но смысл таков. В Лондоне периодически умирают одинокие люди, умирают у себя дома без каких-либо признаков насилия. Медэксперты фиксируют смерть от разрыва сердца, но фактически говорят, что смерть наступила от ужаса. Расследование ни к чему не приводит, пока за него не берется Рон Митчелл (про него я тогда написал еще пару историй). Проницательный детектив хоть и не сразу, но выяснил, что виновником гибели был страховой агент, а орудием смерти – тихое бормотание в полночь. Когда писался рассказ, были довольно популярны так называемые мешочки смеха – маленькие декоративные мешочки с тесемками, если на такой мешочек надавить, раздается смех (дурацкий, заразительный, какой угодно), смех был там как бы законсервирован. Но я подумал тогда: если можно законсервировать смех, то ведь можно упаковать и детский лепет, и тихое бормотание. Не так уж сложно снабдить мешочек простейшим таймером, часовым механизмом – страховой агент оставлял у своих клиентов такие мешочки, засовывал их куда-нибудь в неприметное и неожиданное место (например, в вентиляционное отверстие, между мебелью и стенкой), несколько мешочков с таймерами, выставленными на разное время в течение ночи. Бормотание было недолгим, с паузами, чтобы клиент не успел обнаружить его источник, – и ужас ночи делал свое дело.

Как именно страховщик мог получить свою выгоду, было не очень продумано, то есть концы с концами не сведены, но инструмент леденящего ужаса на дальних подступах был, я полагаю, изображен верно. Дело в том, что мешочек содержит самое эксклюзивное контрчеловеческое оружие – бормотание и всхлипы в ночи, нечто абсолютно беспредпосылочное и беспредметное. Допустим, в доме есть и другие живые существа: кошка, собака, рыбки, черепаха, как придумать оружие, абсолютно безвредное для них, но смертоносное для человека? Мешочек с неразборчивым полуночным бормотанием подходит идеально: черепаха и рыбки не отреагируют никак, кошка лениво приоткроет глаз, собака поднимет уши и, возможно, тихонько зарычит, а человек умрет от ужаса или сойдет с ума – он будет поражен оружием, избирательно воздействующим только на людей.

Можно, конечно, возразить: а слово? а «злые языки страшнее пистолета»? Созидательные и разрушительные последствия речи, конечно, необозримы. Но слово – это оружие, встречаемое во всеоружии, это сфера рацио по преимуществу, другой жанр, то, что можно конвертировать в слово, уже не запирается в последней темнице черных списков.

Атмосфера страха, с которой так или иначе доводилось соприкасаться каждому, лучше всего изучена не психологами и не философами, а режиссерами Голливуда. В фильмах ужасов сигнализация черных списков задействована весьма изобретательно: дверь скрипнула, птица ударилась в стекло, вода, набирающаяся в ванну, окрасилась кровью… Откуда мог взяться здесь парализующий страх, который иногда ошибочно называют животным страхом, попадая воистину пальцем в небо, ибо животные, которые боялись бы чего-то подобного, были бы уже не животными, а людьми. Слово «животный» правомерно лишь в том смысле, в каком оно указывает на глубину укорененности и независимую от сознания достоверность (действенность). Ведь затрагивается ядро личности, сама субъектность субъекта, что доказывает лишь факт вынесенности самого личностного ядра за пределы континуума, его выдвинутости в трансцендентное и существования в мерцающем режиме нелинейных суперпозиций.

Клавиатурой символического доступа Голливуд овладел, хотя в игре «Горячо, тепло, холодно» луч проектора блуждает бессистемно, ближе всего к сути дела подходя именно в прелюдии, где властвуют ничейные вздохи и самопроизвольно поворачивающиеся лицом к стене фотографии. Оживающие на экране мертвецы настораживают не столько своим внешним видом и повадками, сколько необходимостью схватить и утащить за собой. Почему бы, оказавшись здесь, им не заняться чтением книг или выращиванием цветов на клумбах, хоть кому-нибудь из них? Нет: вцепиться, удержать, не отпустить – ибо они, мертвецы, суть агенты-проводники целлулоидного ужаса, и этот сублимированный, прошедший через мощнейшие сепараторы символического ужас некоторым образом все же работает. Если к некоторым фильмам делают приписку: «Фильм основан на реальных событиях», то в данном случае можно написать кратенькую аннотацию к целому жанру: «Жанр основан на реальных опасениях». Целлулоидные мертвецы и функционально тождественные им прочие исчадия ада производят нужный Голливуду эффект по одной единственной причине: в мире действительно выдергивают людей.

Отнюдь не праздным является вопрос о последствиях подобного запугивания, вопрос, который чаще все же ставится в отношении порноиндустрии: как влияет она на распущенность вообще и на уровень сексуального насилия в частности? Одни считают, что распущенность растет, спровоцированная вседозволенной визуальностью, другие, наоборот, полагают, что порносреда впитывает деструктивные позывы, убирая их с улиц, – такова типичная тема многочисленных ток-шоу. Однако, что касается триллеров, они, вне всякого сомнения, абсорбируют распыленный страх и способствуют забвению, а то и невосприятию опыта разрыва. Вздох облегчения («это всего лишь кино») необязательно раздается только в кинозале, нередко такое происходит и в жизни, когда избирательная память услужливо проецирует случившееся, куда надо: это ведь было в кино.

Впрочем, не только создатели фильмов изучили способы создания атмосферы страха, но и политические режимы сознательно или бессознательно вносили соответствующие поправки в работу своих репрессивных аппаратов. В первую очередь приходит на ум НКВД и «образцовая» атмосфера страха, парализующая экзистенциальное измерение человека. Если обратить внимание на использованные для этого средства, удивительное сходство с прообразом великого страха бросается в глаза. Арестовывали глубокой ночью, без предварительных намеков, обвинительные формулировки поражали абсурдом – иррациональность происходящего подчеркивалась со всех сторон. Главной особенностью сталинских репрессий была не их массовость (чего только ни повидало человечество за свою историю), а полная непредсказуемость, отсутствие хоть сколько-нибудь надежной стратегии избегания. Арестовывали и тех, кто позволял себе неосторожное слово, и тех, кто пытался отмолчаться, и тех, кто рьяно участвовал в разоблачении других врагов. Под каток репрессий попадали маршалы и рядовые, академики и студенты, стрелочники и машинисты поездов. Не были исключением и сами чекисты, сплошь и рядом следователи НКВД разделяли судьбу своих недавних жертв. В мемуарах того времени то и дело встречается фраза: «Людей буквально выдергивали». Теперь понятно, к чему относится эта фраза: тут и Жрыкающий из рассказа Лема, всегда готовый схрумкать любого музыканта и любой инструмент, и, конечно, Выдра, Волчок, тщетно заклинаемый детскими колыбельными, не разбирающий послушных и непослушных, выхватывающий оказавшихся на краю – а край для него повсюду. Страшно и на войне, страшно в блокаду, тревогу и страх вызывает разруха, даже предчувствие гражданской войны. Но сумма приемов НКВД опиралась все же на нечто иное:

А где же наше мужество, солдат,

Когда мы возвращаемся назад?

Его, наверно, женщины крадут

И, как птенца, за пазуху кладут…

Окуджава прав: как птенца за пазуху, во лесок, под ракитовый кусток. И разрывы быстро затягиваются, что заставляет предположить, что и у Бога есть свой черный список, а не только Страшный суд для грешников.

Разрыв и семиозис

Откуда еще берется знание о неполноте любого континуума, о том, что не всякая связь является обозримой, знание о том, что овладение природой, укрощение, покорение стихий, сколь бы оно ни было успешным, не может распространяться туда, куда сама природа не распространяется, туда, откуда приходит Серенький Волчок? Можно запрячь в упряжку мирный атом, перепричинить множество каузальных связей, еще надежнее заблокировать черный список, но бермудские прорехи все равно останутся в ткани происходящего и не перестанут через них выдергивать людей.

Тем не менее теория разрыва является мощным методологическим инструментом, способным визуализировать границы естества. В том числе естества как опыта в смысле Канта. Если идти обратным путем и рассматривать связь явлений как затянувшуюся или затягивающуюся рану, тогда континуум опыта предстанет как некий осадок, в котором уже нет ничего трансцендентного, все опасности (антиномии, паралогизмы, амфиболии) остались за пределами явлений, в сфере трансцендентного применения разума и рассудка, – хотя, как понял впоследствии Гедель, разрыв может все равно обнаружиться где угодно.

Трансцендентальный объект возможного опыта, прекрасно проанализированный Кантом[29], не теряет своей значимости, но уместно теперь ставить вопрос о его происхождении. Трансцендентальный объект – и соответственно все стандартные объекты макромира, предметы нашего возможного опыта – возникают в результате постепенного остывания[30] и прогрессирующего упорядочивания гигантского фрагмента сущего, получающего название Универсум. Происходит редукция вектора состояния, в результате чего объекты вида (n↑, n↓), суперпозиции, преобразуются в «простые» объекты вида (n, n) или (n есть n), в масло масляное и розу розовую посредством соотношения с собой. Класс объектов (n↑, n↓), то есть объектов архаической комплектации, следует рассматривать как более широкий, включающий в себя и вырожденные или, быть может, лучше сказать, дважды рожденные экземпляры. Кроме того, опыт (хотя уже и не в смысле Канта) подсказывает, что помимо полностью обезвреженных объектов, лишившихся трансцендентной составляющей, мы также имеем дело с посюсторонними проекциями изначальных комплектов. Во всех связях физической причинности их «поведение» неотличимо от сплошь посюсторонних объектов типа крикетных шаров, но они могут беспричинно выбывать или неузнаваемо трансформироваться в случае внезапной потусторонней раскомплектации. Тут предуведомление о возможности разрыва не поможет, конечно, делу сохранения континуума, но оно может предотвратить разрыв сердца и, по крайней мере, спасти от методологического шока.

Наконец, мы имеем дело с феноменами сознания, которые расширены за пределы фюзиса-природы, в частности, потому, что лишены простого соотношения с самими собой. Сознание постоянно порождает объекты и объективации, но никогда не сводится к ним. Собственный режим присутствия сознания, режим «я»-присутствия, предполагает полную, нередуцированную укомплектованность, так что выход в трансцендентное – это не какой-нибудь бонус, требующий многолетней работы по обретению просветления, а аутентичный способ бытия сознания как такового. Провалы и перепады памяти отражают чрезвычайную сложность комплектации такого сущего, как субъект: в высшей памяти не работает режим автосохранения, в который включен континуум фюзиса, зато суперпозиции, не входящие в общую регулярность законов природы, имеют свое представительство в человеческой памяти.

В принципе формой такого представительства можно считать знак. Пока еще остается своего рода парадоксом тот факт, что семиозис в целом и во многих частностях поддается описанию в терминах нелинейных суперпозиций, в терминах теории разрыва. Ну в самом деле, разве что-нибудь в природе можно сравнить со связью означаемого и означающего, с отношением означивания, знаковой репрезентации? Все, что связано в природе, связано прочной причинной связью[31], и эта эластичная связка реализует себя прежде всего как замедлитель, удерживающий разбегание миров. Некоторые следствия (следствия вообще) суть чрезвычайно сложные «морские узлы», чтобы их завязать (причинить), требуется множество каузальных нитей, быть может, вся совокупность природы. Однако внутри природы ничто не могло бы произойти беспричинно: ни возникновение, ни уничтожение – все, не увязанное временем мира, остается за пределами естества, в Мультиверсуме. Внутренние связи, конечно, различаются между собой по прочности, связь между океаном и пролившимся на него облаком прочнее, нежели связь между высохшим листом дерева и глыбой гранита на противоположном берегу реки, – но и та и другая экземплярность могут встретиться в порядке естественного причинения. А вот лист в качестве означаемого не может встретиться со своим означающим, созвучием «лист», в порядке естественных причин, для их связи требуется уже другой, не естественный, а сверхъестественный порядок.

Иными словами, объекты семиозиса, знаки, представимы в виде комплектов (n↑, n↓), ибо, с одной стороны, нет ничего теснее связи означаемого и означающего, а с другой – нет ничего произвольнее. Сопоставление такой связи с суперпозицией и квантовой нелокальностью просто напрашивается: попробуем сосредоточиться на этой компаративистике.

Уже отмечалось сходство рифмы с нелокальным взаимодействием в микромире, впрочем, каких-либо естественнонаучных оснований для легитимации такого сходства нет – или пока нет. Рифма может отсутствовать в ближайшем окружении (в смысловом поле, в пространстве логического вывода, etc.) и найтись где угодно, то есть связь посредством рифмовки является примером нелокальности. Но это нелокальность второго порядка, так сказать, внутреннее дело семиозиса; квантовая механика еще даже не подошла к своим нелокальностям второго порядка. Семиотическая нелокальность первого порядка – это как раз и есть собственно означивание, комплектация странной, сверхустойчивой пары вида («в огороде бузина», «в Киеве дядька»), определенность такой частицы дополнена состоянием, реализованным даже не в далеком созвездии Тау Кита, а дальше самого пространства. Что из этой сцепки может воспоследовать, физики не знали и не знают, с этим имеют дело гуманитарные дисциплины, исследующие процесс производства и циркуляции символического, и тут, в этом исследовании, самая большая заслуга принадлежит, пожалуй, основоположнику структурализма Фердинанду де Соссюру. Именно Соссюр положил конец совершенно бесперспективным поискам материальной (естественной) связи между означаемым и означающим, признав факт разрыва (hiatus), а главное, показав, что знак может работать, выполнять свое предназначение лишь в том случае, если он не несет в себе никаких отягощающих связей наподобие тех, которыми связаны явления природы (феномены опыта).

Для того чтобы означающее могло проникнуть в любой контекст, могло свободно пересекать барьеры предметности, не спотыкаясь о них, необходимо избавиться даже от самой слабой естественной связи. Чувственное познание так или иначе образует гомеопатический ряд, восходящий от зрительного образа к «пинанию» стола и (допустим) его сжиганию, но означивание дейстительно ближе всего к суперпозиции, причем аналогия работает в обе стороны. Дистанция между знаком и денотатом такова, что ее невозможно задать в физическом пространстве, и тем не менее «стол» – это стол. В комплект, именуемый знаком, входят стол, стоящий посреди комнаты, и сочетание четырех графических символов с+т+о+л. Перед нами две взаимно трансцендентные версии того же самого, одного объекта. Вот ведь и кошка Шредингера, как живая, так и дохлая, это не две разные кошки, а одна единственная кошка Жидохла, просто ее единственность так скомплектована. Звукосочетание «стол» не имеет со своим деревянным означаемым никакой материальной, физической общности. Этот набор фонем ничем не похож (отношение сходства тут вообще не работает) на означаемое, просто он и есть стол. Быть похожим и быть тем же самым – не одно и то же, это взаимоисключающие характеристики. Знак есть то, что он означает по определению, по сути самой знаковости, и это ничего, что его денотат где-то в далеком созвездии Тау Кита, все равно нет у них никого ближе друг к другу: ведь и электрон, будь он волной или частицей, есть тот же самый объект, просто таков уж способ его существования, отличный даже от атома. Двуликие Янусы в мире объектов появились раньше, чем «одноликие», роза, мерцающая в «ролии», возникла раньше, чем роза розовая, раньше, чем масло масляное. После появления устойчивых макрообъектов двуликие Янусы, объекты (n↑, n↓), стали маргиналами сущего, однако они вновь возродились в семиозисе, в производстве символического.

Но возродились на иных, уже куда более безопасных основаниях, поскольку каждая из потусторонних комплектующих соотнесена с собой, хотя и особым образом – посредством всего наличного мира смыслов. То есть по отношению к исходной реальности защелкивания суперпозиций процедура означивания и дальнейшего значения выступает как действующая модель, в которой угроза редукции вектора состояния устранена, обезврежена и на смену полному непоправимому исчезновению приходит абсурдизация, обессмысливание. В семантике есть свой аналог редукции вектора состояния, это reductio ad absurdum, стратегия, которая вполне может быть и преднамеренной. Вот и логический абсурд, хотя он и далек от полной гибели всерьез, все же производит некое головокружение, vertigo. Действует здесь уже не Серенький Волчок, а его призрак или, может быть, даже призрак призрака, но даже призрачное существо, имеющее множество имен (например, «бармаглот», введенный Кэрроллом и поддержанный Делезом), способно очень чувствительно задевать своими коготками[32].

Итак, вырисовывается определенная иерархия. На исходном уровне, когда идет ветвление возможных миров, не ограничивающих друг друга хотя бы по причине отсутствия локализации во времени и пространстве, некоторые из них защелкиваются в суперпозицию, образуя первые объекты, похожие на котов / кошек Шредингера. Это мир, где «ролия» цветет и живет / не живет Жидохла. Затем этот мир постепенно стягивается в фюзис, в нем образуются долгоиграющие связи, регулярности, цикличности, все более настойчивое и привилегированное близкодействие, само время. Да, в нем заводится время. Но разрывы отнюдь не устраняются, сквозной коридор между уплотняющимся Универсумом и ветвящимися мирами Мультиверсума сохраняется всегда. Универсум буквально кишит хищными бермудскими треугольничками: «Коты везде. Коты кругом. Коты построили свой дом» (В. Мартынов). Появление сознания предстает как пробная экспансия Универсума к новым рубежам, действительным выходом в трансцендентное. Универсум словно бы качнулся назад, чтобы зацепить побольше хаоса и уцелеть. И уцелел. Но комплекты, образовавшиеся в результате большого семиотического взрыва, сопровождавшего становление сознания, были и остаются наименее устойчивыми относительно природы, их положение можно определить как устойчивое неравновесие[33]. Это зона, где акт решающего выбора, Einselection, вызывает глубокие потрясения и одновременно устанавливает распорки души, опоры экзистенциального измерения. Они похожи на драгоценные лягушачьи шкурки, и их следует беречь как зеницу ока – но, увы, не все удается сберечь, и многое пропадает до срока.

В этом неравновесии есть, однако, и своя устойчивость, которую можно назвать горизонтом смыслов. Под контролем сознания смыслы и значения устойчивы, но процесс их обуздания во многом напоминает первое силовое упорядочивание в рамках фюзиса. Вот что об этом пишет один из самых проницательных современных мыслителей Вольфганг Гигерич:

«Пространство радикально поменяло свою сущность, оно стало совокупностью локальностей. Локальность, в отличие от соразмерной миру дали топоса, ограниченна, рассматривая строго, она лишь точка. Поэтому то, что находится в локальности, само есть лишь локальность. Лев как некий “живой организм” теперь есть локальное пространство, которое он замещает своим телом вместе с присущими ему и для знатоков предсказуемыми способами поведения. Он заперт в границах тела и его свойствах и больше не может вылезти из кожи.

Природный лев совсем иной. Он необуздан и встречается как раз там, где его не бывает как биологического организма: на ночном небе в качестве созвездия, как пылающее солнце и солнечный бог на дневном небосводе и как львиное сердце и астрологический знак у людей. Природный лев может легко покинуть свою оболочку, он не прочно помещен в свою рыжую шкуру и может всплыть, к примеру, в алхимии в качестве зеленого льва. И как четвероногий, он не безвозвратно привязан к земле и может в качестве крылатого льва взмыть в воздух. Далеко не в первую очередь дикость льва состоит в повадках хищника, которые могут исследовать этологи, дикость есть не что иное, как свобода, свобода автономно и витально оставаться необузданным во всей мифической дали и глубине своего сущностного образа. Ужасное в дикости зверей, да и вообще в вещах состоит в том, что, пока они еще не оцеплены и не заключены в своих дефинициях, они не остаются покорно в границах своих тел и этологических свойств, а двигаются сами собой и могут ускользать в непредсказуемые области и образы. Дикость состоит в том, что природные звери в своем существе (как и ртуть) не схватываемы и не фиксируемы»[34].

Да, лев в первоначальном, хищном и диком, семиозисе легко пересекает экземплярность того или иного континуума, его прыжок достигает удаленных созвездий, человеческих имен, тотемных идентификаций. Чтобы спокойно значить, не впадая в буйство, не вдаваясь в крайности, «лев» воистину должен быть усмирен, окружен и оцеплен, как выражается Гигерич. Его рывки должны быть ограничены поднадзорной территорией, новым континуумом умопостигаемости. Не выпрыгивая из шкуры, ему предстоит оставаться в пределах своего семейства, рода и вида, ограничиваясь перемещениями между саванной, цирком и зоопарком.

«Первоначальный лев», на которого еще только наброшена была уздечка семиозиса, вел себя на манер кошки Шредингера и котов Мартынова, он рвал и метал, попеременно являя себя в запараллеленных мирах, чередуя ипостаси: одна из них – как огнегривый лев, другая – вол, исполненный очей. Память металась за ним везде, обеспечивая узнавание, поскольку сама еще была необработанной, дикой, не совсем человеческой памятью. Но искусные, совершенствуемые механизмы забвения, наряду с другими операциями когерентного усмирения, постепенно сделали свое дело: лев был загнан в клетку единственной более-менее прирученной суперпозиции («означающее», «означаемое»), где исходная случайная зацепка, отбившись от других случайностей, обрела характер неустранимой стигмы, а связь означивания, чрезвычайно рискованная в первые моменты, стала наконец сверхпрочным поводком, с которого льву уже не сорваться. Бич Надсмотрщика изгнал льва из алхимии, запретил ему вход в трансперсональные архетипы, пресек проявления львиности в самых неожиданных местах, помиловав только мир детских сказок, где Лев по-прежнему мог путешествовать по желтой кирпичной дороге и встречаться с Гудвином, Великим и Ужасным. И работа такого рода была проведена над всем символическим, в результате чего и удалось получить безопасные линейные суперпозиции, относительно безопасные, впрочем, – напомним, что в «остальной природе» нет и таких. Смысл, равно как и бессмыслица, продолжают нести угрозу для человеческого существа, но все же угрозу косвенную, не сравнимую с эпохой первоначального дикого семиозиса. Тогда, если врагу становилось вдруг известно твое тайное имя, ситуация Витька подступала угрожающе близко, тогда уже не было защиты от похищения души, от превращения и выдергивания.

Как бы там ни было, но в общем спектре приручения и доместикации, создания среды покорных полезных домашних животных и растений, решающим этапом было даже не приручение огня, как полагал Фрейд, а укрощение дикого семиозиса, усмирение того самого всепроникающего льва, которого столь образно описал Вольфганг Гигерич.

Знак сопровождает свой денотат повсюду, будь этот денотат хоть львом, хоть лягушкой, хоть облаком, ему не проникнуть без знакового сопровождения в человеческий мир. Можно было бы сказать, что денотат находится на очень длинном поводке у своего знака, – куда бы ни ускакала лягушка, от своего имени она не ускачет, но одновременно отношение знака и денотата есть отношение тождества. Мерцающий режим присутствия, своеобразный корпускулярно-волновой дуализм мы видим и в семиозисе, в отвоеванном у природы пространстве символических потоков. Но по сравнению с онтологическими и экзистенциальными суперпозициями, производящими разрывы континуумов, семиотическое знаковое бытие предстает именно как приручение, как мир, где выдергивание не фатально, где его результатом, например, является «всего лишь» абсурд. Попробуем рассмотреть эту ситуацию более пристально.

Мы, конечно же, обнаружим разрывы в знаковом континууме, где производятся значения и смыслы и где они, так сказать, обитают. Это апории, парадоксы, взрывы остроумия и прочие проявления поля абсурда, его локальные и транслокальные особенности. Подробное рассмотрение флуктуаций семиотического поля – задача особой дисциплины, так, впрочем, и не обособившейся из бесчисленных «семиологий» и «семиотик». А ведь стоило бы прежде всего поставить вопрос: почему стая сереньких волчков, облюбовавших семиотическое поле, кусает не больно? Можно заметить, что сфера символического, будучи по своему происхождению расширением в никуда, безоглядным выдвижением в хаос, со временем проделала ту же эволюцию, что и фюзис, превратившись во вторую природу. Автономные знаковые потоки совершают длинные холостые пробеги, не производя никакого видимого волнения в семантическом поле, и это значит, что связи в континууме смыслов обретают собственную регулярность. Означающие как полномочные представители означаемых вступают в контакты друг с другом, среди них есть и контакты третьей степени, о которых означаемые вообще не оповещаются. Нечто подобное происходит, например, в дипломатии и разведке, где делегированные участники тоже склонны вести собственную игру. В итоге близкодействие замыкает континуум природы, внутри которого формируются чрезвычайно устойчивые регулярности, именуемые каузальными связями. Все эти связи – сильные, слабые, электромагнитные, гравитационные – являются именно близкодействующими, то есть «внутрипространственными», в отличие от связей квантовой нелокальности, соединяющих бузину в огороде и дядьку в Киеве. Можно представить, что изначально этот комплексный объект существовал себе в мерцающем режиме то как раскидистая бузина, то как многострадальный дядька, то есть примерно так же, как существуют прочие ансамбли вида (n↑, n↓), но постепенно они, бузина и дядька, начинают все реже репрезентировать друг друга, связи бузины с растущей рядом рябиной, с ручейком, протекающим неподалеку, с жучками, живущими в листве, становятся прочнее, чем тождество со своей потусторонней киевской ипостасью, да и дядька больше привязывается к тетке, к ее обиходу и скарбу, нежели к своей внутренней сущностной бузине.

Соседское и родственное побеждает интимно-собственное, ближайшие окрестности ситуативной заброшенности вытесняют бытие на далекой родине, связь с ней становится все более пунктирной. Так возникает физика в узком смысле слова, как сложившаяся ритмика навязчивых повторений и регулярностей. Та к же примерно возникает и семиотика: хоровод означающих в своем ритмичном движении удаляется от площадки контактного означивания, так сказать, от контактов первой степени. Море волнуется раз, море волнуется два, море волнуется три, морская фигура на месте замри! В хороводе ряженые, но они словно бы теряют связь с тем, кто под маской, разрывают связь с самим собой, подчиняясь ритму семиозиса. Та к физика и семиотика замыкаются в собственные автономии, выводя из под своей юрисдикции лишь зоны разрывов, причем на примере семиотики исследовать акт семантического сличения-удостоверивания в чем-то даже проще.

Континуум чистой семиотики представляется вполне самодостаточным, что очень любили подчеркивать структуралисты. Пафос такого подчеркивания, впрочем, достаточно фальшив: какое нам дело до простого означивания, до банального сличения «льва» со львом и «стола» со столом, хоровод означающих – вот что действительно интересно: включиться в игру чистых означающих, в ней-то и происходит самое главное! В действительности за этой неявной, а то и явной установкой скрывается замаскированное бессилие и корпоративный эгоизм: отслеживать близкодействие, следить за хороводом, вообще перемещаться по плоскости имманентного, умопостигаемого куда как проще, чем всматриваться в пропасть разрыва, в бездонность трансцендентного.

Вот «ряженые» выбирают собственного короля, вот цепочки означающих перестраиваются для очередной фигуры, разбиваются на пары, пары меняются участниками и так далее. Танец увлекает и завораживает. А что под личиной? Где в этот момент пребывает означаемое и каким образом пребывает? Как реальный деревянный четвероногий стол участвует в плясках собственного полномочного представителя? Как простой, не Чеширский кот зависит от Кота Чеширского?

Потом коты распили квас.

Потом коты пустились в пляс.

Почему бы не задуматься над угрозой реального развоплощения, над словами Алисы, разрушающими целый мир: «Да вы всего лишь колода карт!» Одно только напоминание «ряженому», что он не сам от себя пришел, дорогого стоит, ибо отсылает к действительно решающему акту семиозиса. Но атмосфера гоголевского «Носа» доминирует и в речевых актах, и в семиотических изысканиях: никто не спешит указать сбежавшему носу на его истинное место (представительство). Нос присутствует в нескончаемом хороводе означающих – и что ему до проблем майора Ковалева?

Сингулярности, парадоксы, минные поля абсурда тем не менее то и дело возникают по краям и внутри «дискурса чистых означающих». Упоминавшийся лев вроде бы огражден, загнан в клетку, заточен в организм, в семейство, род и вид, откуда – ни-ни. Но где гарантия, что он не выпрыгнет вдруг из какой-нибудь ЛЕВитации, как три кота-жнеца из неоновой вывески, и кто знает, что он тогда натворит?

Вспомним пример из Романа Ингардена. Нам показывают картинку и спрашивают: что здесь нарисовано? Ответить нетрудно, и мы говорим: кошка схватила мышку. Однако какой-нибудь педант мог бы возразить: а вот и нет! Тут мы видим только, что изображение кошки схватило изображение мышки, и ничего больше![35] Сказав так, педант не придумывал никаких парадоксов, но спровоцировал сильнейшую волну абсурда. Допустим, в погоне за точностью мы решаемся внести систематическую поправку и всякий раз оповещать, что это всего лишь изображение кошки, а не сама кошка, – тем самым мы совершаем акт «расклинания» в соответствии с формулой Алисы («Да вы всего лишь колода карт!»). Такая поправка, заметим, соответствующая действительности, сразу приведет к роковому замедлению семиотической пляски, произойдет массовая редукция длинных цепочек означающих, что, по аналогии с биохимией, можно назвать дегенерацией. Представим себе фрагмент лекции:

– Итак, взглянув на это изображение и произнеся слово «лев», мы прежде всего должны восстановить связь с означаемым, которое, впрочем, находится недалеко отсюда – в ближайшем зоопарке, так что установление отношения означивания не займет у нас много времени… Студент Сидоров, что я сказал?

– Вы сказали слова, профессор.

– Правильно. Каково содержание каждого из них и каково содержание сообщения?

– …

Безопасность чисто символического оказывается нарушенной, хотя в реальности, так сказать, в здравом уме, подобное нарушение практически не встречается, ибо для предотвращения угрозы достаточно лишь не отдавать себе отчета в том, что кошка на картинке является изображением кошки, а не самой кошкой, – ведь и для существования Жидохлы нужно не отдавать себе отчета, в каком именно состоянии она пребывает. Говорить слова, забывая, что говоришь слова, – таково условие нормальной работы сознания. Память субъекта с этим справляется благодаря прекрасно налаженной работе забвения, благодаря тому, что ползучее запоминание (и тем более напоминание) пресекается всеми возможными способами. Достоевский, писатель очень чуткий к суперпозициям и вообще к кромке «здравого ума», в «Братьях Карамазовых» вкладывает в уста Смердякова следующие слова о книгах: «Про неправду все написано…»

По сути дела, Смердяков осуществляет радикальную критику символического, но Достоевский этой краткой репликой дает понять, что Смердяков – лакей, человек плоский, лишенный трансцендентного измерения, лишенный ангела-хранителя; он выдернут из того присутствия, куда уводят книги, из родины смыслов. И хотя ему повезло больше, чем Виктору Сапунову, разрыв прошел не столь глубоко, все же какие-то миры расцепились и мерность (глубина) субъекта оказалась разрушенной.

В обезвреженной игре означающих, сколь бы безмерной она ни казалась, какой бы длины хоровод ни выстраивался из цепочек означающих, всегда существуют контрольные точки, в которых происходит отсылка к денотату. Та к уж устроена трасса семиотического слалома. Пропуск даже одной, а тем более нескольких контрольных точек неизбежно вводит ситуацию абсурда или, по крайней мере, зону повышенной странности. И это доказывает, что в отличие от явлений природы, от феноменов опыта в смысле Канта, первоначальные участники семиозиса суть объекты вида (n↑, n↓), скомпонованные таким образом, что одно и то же сущее имеет как здешнюю, внутриприродную, так и потустороннюю версию существования.

Обратимся вновь к детским играм или ребяческим забавам, представляющим собой важнейшее экспериментальное поле семиотики. Каждому известно, что, если долго и непрерывно произносить вслух какое-нибудь слово, оно непременно обессмыслится. Тут есть тривиальные случаи, например, «шуба», но есть и более любопытные, допустим, «дыра». В ходе настойчивого повторения через некоторое время «дыра» преобразуется в глагол «рады», повторяющий слышит именно этот глагол, но потом снова возникает «дыра».

Итак, что мы можем извлечь из этого общедоступного эксперимента? А вот что: обессмысливание замедляется и приостанавливается, если обнаруживается другой знак, к которому и осуществляется отсылка: (дыра) – ды-ра-ды-ра-ды-(рады), то есть перепасовка дает дополнительный ресурс осмысленности. Вывод из детской забавы: непрерывный переброс отсылок и есть условие производства смысла. Знак существует в двух мирах, в каждом из них репрезентируя себя целиком. Но в плотном знаковом окружении он оказывается способным к автономному движению, к прокладыванию собственной траектории, где на крутых виражах происходит расцепление. Суть дела в том, что расцепление компенсируется соотношением с другими знаками, которое имеет динамический характер. Идет непрерывная перепасовка, и пока она продолжается, производится смысл – например, идет работа осмысления. Такая работа не может быть локальной, иначе окрестности опустошаются и возникает эффект «взбесившейся шубы» из рассказа Э. Распэ о бароне Мюнхаузене. Гарантом действующего семиозиса являются все означающие в совокупности и как совокупность. Внутри знаковых конструкций, в сфере чистых означающих, нет такого простого соотношения с самим собой, какое имеется в природе. Шуба, висящая в шкафу, непрерывно себя повторяет и соотносится с собой намного «настойчивее», нежели с рядом висящими другими одеяниями; так же ведет она себя, будучи изъятой из шкафа, подобно всякому предмету подчиняясь правилу «масло масляное». Такова шуба за пределами означивания, но в качестве означающего шуба не может вести себя подобным образом, ибо тут соотношение с самим собой лимитировано. Остается, конечно, простая тавтология «шуба есть шуба», но и она не приветствуется, поскольку ставит под вопрос привычную практику смыслопроизводства. Поэтому, помимо главного гаранта, помимо тождественности шубы и «шубы», устойчивость и жизнеспособность символического зависят от выполнения еще двух условий: от наличия всех означающих или, по крайней мере, их критической массы и от состояния свободного падения, или, если угодно, перепасовки, препятствующей абсолютной монополии тавтологий. При наличии двух последних условий действительно на некоторое время становится возможной игра чистых означающих. Устойчивость природы возникает благодаря соотношению с собой, феномен смысла – благодаря соотношению с иным[36]. Отсюда видно, что смыслы имеют хождение в качестве некой альтернативы прямому значению. Они возникают в круговороте, в свободном падении, и если вдруг не вовремя, неуместным образом предъявляется денотат, сама вещь, такое предъявление дезавуирует смысл как нечто избыточное по отношению к себе. Остается только удивляться, что эта развилка – либо значение, либо смысл – не привлекла надлежащего внимания. Хотя Пушкин обратил внимание на проблему в своем стихотворении:

Движенья нет, сказал мудрец брадатый.

Другой смолчал и стал пред ним ходить.

Сильнее бы не мог он возразить…

Ну что тут скажешь, разве не убедительное возражение представил оппонент?

Но Пушкин меланхолически замечает: «Однако ж прав упрямый Галилей». Здесь, как и во многих других случаях, основную работу проделали греки – среди важнейших тем диалогов Платона находится высмеивание указательного жеста, даже если это жест умозрительный:

– Что есть прекрасное? – спрашивает Сократ.

– Да это прекрасная статуя (амфора, кобылица, девушка), – отвечает его собеседник.

И Сократ встает на защиту смысла, требуя определить прекрасное само по себе, а не тыкать пальцем в амфоры и статуи. Таким образом, проясняются правила, которым подчиняется прирученный семиозис. До конца, конечно, семиозис не одомашнить, как того волка, которого сколько ни корми, он все в лес смотрит, как Серенького Волчка с его непредсказуемыми повадками. С одной стороны, угроза раскомплектации редукции вектора состояния: разрыв, приводящий к обрыву символического круговорота; но, с другой стороны, выделяются обширные участки, где означающие соотносятся друг с другом, избегая указательного жеста, семантического предъявления, на этих участках как раз и производится смысл, подлежащий проверке лишь в конечном итоге.

Стало быть, смыслопроизводство, по крайней мере на важнейших участках, напоминает виртуозный цирковой аттракцион, что-то вроде «езды без рук на одноколесном велосипеде»: требуется пускать в оборот один предмет за другим, не прикасаясь к ним, вводя их в скоростной вираж так, что виражи сами приобретают статус предметов, хотя и не имеют посюстороннего земного коррелята. В аттракционе смыслопроизводства виражи должны быть неотличимы от амфор и кобылиц, унесенных своими означающими и закрученных в вихревой столб, – иначе смысл не получится. Есть участки, на которых нельзя сбавлять скорость, иначе вылетишь из круга понимания; в таких случаях говорят о тех, кто «тормозит» и «не догоняет» и тем самым оказывается за пределами смыслополагания, не улавливает смысла. Настигнуть его мешает излишне прочная семантическая привязь. То же и с оставшимися означаемыми, ведь и сбор яблок идет быстрее, если не уточнять всякий раз параметры годности вроде червоточин и того факта, что в совокупный сбор попадет парочка яблок, сделанных из папье маше. В работающем семиозисе мы имеем дело с удивительным несмертельным разрывом, благодаря чему стремительно возрастает «скорость на плоскости» при общем падении мерности, необходимой для бытия души.

Но идем дальше. Благодаря скорости взаимной дистрибуции означающих возникает объем, быстро вращающаяся плоская поверхность ведет себя как лента Мебиуса, эффект объема усиливается многоуровневостью соотношения означающих: так получается глубокий смысл. Сейчас, когда семиозис действительно одомашнен и виртуозность понятийного дискурса не вызывает ощущения головокружительного циркового трюка, первые уроки и строгие правила обращения с опасными, дикими означающими выглядят странно. Сколько, к примеру, запретов поминания было отброшено после объявления их пустыми предрассудками! К чему это все – не поминать покойника, Бога всуе и прочее, что не к ночи будет помянуто. Торжествующий логос упразднил прежние ограничения, но взамен ввел свои собственные, например, строжайшие ограничения на указательный жест, легко протыкающий сферу умопостигаемого.

Из виртуозного жонглирования означающими родились и новый тип мудрости (включающий философию), и поэзия; уже упоминавшийся лев сохранил всю свою прыть в безопасном иносказательном смысле, и в мире в целом наступила эпоха безопасного символического. Конечно, пока мир этот очерчен поверхностью небольшой планеты, но с точки зрения устройства сущего эту великую трансмутацию можно считать событием космического масштаба. Управляемая термоядерная реакция – всего лишь ничтожная мелочь по сравнению с одомашниванием семиозиса, по сравнению с возможностью выходить в трансцендентное и заниматься там добычей полезного символического, сегодня уже можно сказать, заниматься в промышленных масштабах. Если исходить из этой позиции, совершенно по-другому выглядит человеческая история и прежде всего «история символических форм», если воспользоваться выражением Эрнста Кассирера.

Сложившийся взгляд Просвещения, в целом абсолютно преобладающий и сегодня, настаивает на вполне мифологической версии низложения мифа: сначала человечество «прозябало» в безнадежных предрассудках, но потом, следуя естественному свету разума (lumen naturalis), смогло от них освободиться, обрести рациональные основы и овладеть собственным будущим. Пока, правда, освободились только те, кто получил образование, в сущности, лишь сословие ученых, но свет знания, который несут ученые, постепенно позволит избавиться от заблуждений и остальному человечеству. Любопытно, что объем «предрассудков» настолько велик, что существенно превосходит объем грехов, рассматриваемых в качестве таковых традиционной религией. К заблуждениям невежественных времен отнесены колдовство, магия, языческие (и не только) обряды, инициация, а также эльфы, вампиры… Прекрасно выразился однажды израильский художник и философ Яков Хирам: многие вещи были бы совершенно невозможны, если бы не встречались на каждом шагу. Просвещение, несомненно, многократно увеличило бы список «невозможностей» и предрассудков, если бы не их встречаемость на каждом шагу…

Однако все это, все заблуждения и нелепости, относится к темным временам. С тех пор мир медленно, но неуклонно просвещается. Колоссальное количество усилий ушло на то, чтобы объяснить крайнюю символическую изощренность этих загадочных «древних» – и все равно непонятно, как можно было мириться с такой невероятной усложненностью картины мира? Почему-то никому не пришло в голову задаться вопросом: а может, дело не в различии картин одного и того же мира, а в различии самих миров? Разумеется, каузальные связи внутри того, что мы именуем природой, за такой промежуток времени не изменились, а вот сверхприродные, сверхъестественные отношения изменились, и даже очень. Одно дело – дикий семиозис и тяжелое символическое, совсем другое – обузданное знаковое производство.

Заклятия и проклятия, околдовывания, парализующее действие вещего слова могут выглядеть нелепостями в случае исчезновения того поля, на котором эти операции выполняются, ведь и корпускулярно-волновой дуализм перестает выполняться, когда мы переходим, например, к уровню химических взаимодействий. Скажем, первые три секунды после Большого взрыва и последующие три секунды дают нам совершенно разную Вселенную, и «свидетелям» первых трех секунд не поверили бы обитатели последующих, будь такое свидетельство возможным. Они, последующие, сказали бы: все происходит по законам природы, но были бы поставлены в тупик вопросом: а по каким законам происходят законы природы?

Антропогенная революция тоже представляет собой большой взрыв, в ходе которого возникает мир символического. Взрыв можно интерпретировать как прорыв хаоса через каузальный кокон фюзиса с появлением многочисленных странных аттракторов по линиям разрыва. Мир символического, или, собственно говоря, человеческий мир, нередко определяется как вторая природа, что вполне оправданно, – и тогда следует сказать, что, подобно первой, подобно самому фюзису, она тоже рождается из замедлений. Движение в сторону когерентности, связности, указывает на это: соседние связи, связи ближайшего окружения, постепенно получают решающее преобладание над непространственными отношениями самотождественности в иных мирах. В результате такого нарастающего преобладания стягивается пространство умопостигаемости, в котором, разумеется, хватает бермудских треугольников, но ветвление миров прекращено и трансформации приостановлены. Трансформации сменяются становлением, воспитанием и другими вариациями генезиса. С синтезом когерентного, умопостигаемого пространства повышается даже скорость семиозиса, но это именно «плоская скорость», при полной своей включенности позволяющая синтезировать новые смыслы и даже компенсирующая редукцию означаемых и раскомплектацию. Ясно, что по своей революционной роли приручение семиозиса существенно превосходит приручение огня. Но вернемся к первым секундам большого взрыва Сознания, обеспечившим выход в измерение символического и растянувшимся, возможно, на несколько тысячелетий. Сейчас, пожалуй, мы знаем о них меньше, чем о динамике первого Большого взрыва, породившего Универсум, а среди исследователей антропогенеза нет и тени того согласия, которое имеется сегодня в физике. У меня нет сейчас намерений подробно разворачивать собственную теорию, я хочу лишь объяснить себе исчезновение Витька, его выдергивание на ровном месте и еще хочу понять, почему никто этого не помнит. И почему помню я. Иногда я думаю, что помню о Викторе Сапунове лишь потому, что мои три кота-жнеца когда-то сцепились хвостами достаточно прочно, но это на уровне идеи фикс. Что же касается первого пункта, самого исчезновения, то он требует отнестись к «архаической картине мира» несколько реалистичнее, признав, что некоторые типы событий в условиях дикого семиозиса встречались значительно чаще. А среди главных усовершенствований, которые мы приобрели, находится несравненное искусство выборочного забвения, программа черных списков памяти, без которой не могла бы сформироваться, так сказать, научность науки. Затягивание разрывов восприятия, скажем, искреннее недоумение по поводу запрещенной зажигалки (это что за цилиндрик?), указывает на тот же путь, которым шла и сама природа, первая природа, отбраковывающая возможные миры, не вмещающиеся в тесноту времен. И если мысленно вычесть участки пройденной траектории, если хотя бы отчасти разблокировать черные списки памяти, первоначальный взрывной семиозис отобразит более раннюю, архаическую картину мира. Некоторые элементы дикого символического можно найти в трансперсональной психологии Юнга, и особенно в философии Вольфганга Гигерича.

Суммируя то, что не вызывает сомнения, можно сказать: первичный семиозис, включавший в себя и пралогическое мышление, и пралогическую чувственность, практически не знал участков замедления, на которых как раз и основана «зона психе», то есть человеческая психология как данность сегодняшнего дня. Допсихическая душа, или то, что Гигерич определяет как «soul-violence», «душа-насилие»[37], характеризуется трансформациями, быстрыми редукциями состояния, происходящими как бы по мановению руки или вложенной в нее волшебной палочки. Шаманские путешествия в иные миры, легкая прижизненная смена идентификаций, блуждающие души, обмен телами, инициация как вывод «спутника» на орбиту с целью его подключения к трансляции – при соответствующей корректировке терминов во многих этих явлениях физик опознает эффекты квантового мира. А метафизик зарегистрирует ситуацию, когда близкодействующие силы и каузальные связи еще не покрыли плотным коконом все поле происходящего, ткань событий прямо-таки зияет разрывами.

Но не все разрывы затянулись. Да, исчезновения, превращения, трансформации перешли в разряд неверифицируемых курьезов, нет сомнения, что по мере «устаканивания» семиозиса подобные происшествия случаются гораздо реже (и к тому же эффективно поглощаются черными списками памяти), – но они случаются. В мире, в котором мы живем, еще остаются бермудские треугольники. Здесь все еще выдергивают людей.

Поле абсурда и соответствующие полевые исследования

Важнейший апокриф психоанализа, столь любимый Лаканом, гласит: там, где было Оно, должно стать Я. Приведем его более общую версию: там, где была бездна небытия, затянувшаяся тонкой пленкой, там теперь лежит поле абсурда. Абсурд есть сублимированная аннигиляция, обрыв игры означающих, обрыв любой игры вообще. Натолкнувшись на нож, человек получает рану, столкнувшись с абсурдом, оказывается лишь слегка растерянным, выведенным из себя – подумать только, в каком безопасном мире мы живем… Головокружение, досада, ступор, порой вспышки ярости – так работают датчики абсурда, и можно сказать, что орган его детекции даже располагает собственным вестибулярным аппаратом, хотя индивидуальный разброс тут чрезвычайно велик. Учитывая общую извращенность клавиатуры чувственности у человеческого существа, можно сказать, что в общем поле самочувствия присутствует и «вкус к абсурду», встречающийся, пожалуй, ничуть не чаще, чем абсолютный музыкальный слух.

Но прежде чем разбираться с сенсорными датчиками абсурда, подключенными к ключевым точкам символического и одновременно к древнейшему вестибулярному аппарату, следует отметить, что, хотя семантический абсурд всего лишь жалкий коррелят онтологического небытия, хотя он не режет, подобно ножу, и не колет, как иголка, вхождение и пребывание в поле абсурда не так уж безопасны. Даже когда приведение к абсурду (reductio ad absurdum) состоялось только на поле символического, человек все же оказывается «сбит с толку», у него наступает легкий паралич воли, повышается уровень виктимности. Возможно, подобное состояние когда-то специально провоцировалось загадками – не будем вдаваться в вопрос, для чего это делалось. Достаточно сказать, что по-настоящему ужасное и сегодня приходит в мир в ауре предваряющего абсурда. Но в чисто семантических соприкосновениях бездонность бермудского ужаса едва сквозит, «sense of nonsense» относится к своему грозному прародителю как прививка оспы к самой оспе. Здесь, в этом пункте, каким-то удивительным образом сходятся избирательное сродство, столь любимое Гете, и последняя капля, всегда переполняющая чашу. Если клин клином вышибают, если Писание советует действовать, смертью смерть поправ, то не будет ли формулой высшего пилотажа превозмогать экзистенциальный тремор разрыва состоянием абсурда, добываемого в высших полях символического? Опыт Франсуа Вийона и Даниила Хармса на этот счет представляется крайне интересным, над ним стоит поразмышлять.

Хотя мы и не можем знать абсурд (как не можем, например, заморозить пламя), кое-что относительно абсурда нам все же известно. Известно его избирательное сродство с небытием или, лучше сказать, с хаосом, исходя из распространенных характеристик абсурда – его странности, бессвязности, разорванности, – мы можем сопоставить его поле с Мультиверсумом, когда все возможные исходы имеют равный статус и ни один не предпочтительнее другого. Ведь производство смысла прекращается тогда, когда утрачивается эксклюзивность, исчезает различие между смыслом и несмыслом. В ситуациях абсурда, бессмыслицы, размывается и то, что смыслу противоположно, а именно значение. Как раз значение является устойчивым, противоположным полюсом смысла, задавая и саму полярность. Архетип значения – это указательный жест, посредством которого можно указать на феномен, на вещь, избегая, впрочем, слишком частого применения этого отягощающего жеста. Смысл указательным жестом не конституируется, а только запрашивается, причем запрос считается сформулированным, если указка направлена в пустоту. Смыслу предшествует творческая пауза обессмысливания, которая не должна слишком затянуться: пребывание в безвоздушном пространстве абсурда имеет свои пределы для сознания. Ведь все корреляты, находящиеся по эту сторону, отлетают, точки опоры теряются. И кстати, специфическое чувство абсурда, vertigo, странным образом указывает на двумирность человека, на то, что его чувственность аффицируется не только стимулами этого мира.

Продолжая полевые исследования, следует внимательнее присмотреться к моментам сбоя. Чаще всего они пробегаются автоматически, поскольку режим защиты от сбоев есть один из важнейших режимов сознания, действующий по умолчанию. Ограничителем символических полетов и падений является, например, логика, для действенности которой бывает достаточно простого намерения ее соблюсти. В действительности самым фундаментальным принципом логики является добрая воля к истине, хотя бы даже к продолжению общения. Речь идет о некоем соучастии в игре: отдай пас, подбрось мячик, если мячик упадет, его подберут и игра не прекратится… И только если добрая воля к истине отсутствует и по отношению к истине ведется метаигра, как это практиковалось, скажем, греческими софистами, тогда никакие имманентные законы логики все равно не помогут. В сущности, теорема Геделя как раз об этом. Единственный способ справиться с вопросом о статусе множества всех множеств – не задавать его. Точнее, не задавать на каждом шагу. Отказаться от назойливого уточнения, что изображение кошки схватило изображение мышки. Суть дела в том, что внутренние несообразности логики – отнюдь не главный источник абсурда. Как уже отмечалось, поле абсурда высокого напряжения можно создать достаточно простыми приемами. Эхолалия, машинальное повторение всего услышанного, – и есть простейшее обессмысливание. Но разрушительным для нормального дискурса оказывается и всякое сверхнормативное замедление, показывающее, что в семиозисе мы имеем дело не только с изображением, но и с самой кошкой, способной поцарапать.

Великолепный образец у Хармса:

«Кока: Я сегодня женюсь.

Мать: Что?

Кока: Я говорю, что сегодня женюсь.

Мать: Что ты говоришь?

Кока: Се-го-во-дня-же-нюсь!

Мать: Же? что такое же?

Кока: Же-нить-ба!

Мать: Ба? Как это ба?»

В данном случае расщепление «сегодня женюсь» на «се-го-во-дня-же-нюсь» демонстрирует подступающее или уже подступившее безумие. Но попутно индуцируется сильнейшее поле абсурда. Хармс и другие обэриуты выступают в роли настоящих исследователей, экспериментирующих с процессами осмысления и обессмысливания: если обычной задачей литератора, да и вообще мыслителя, является стремление залатать дыру или обойти ее на скорости, перепрыгнуть с помощью далеких ассоциаций, то чинари-обэриуты, напротив, преднамеренно визуализируют точки разрыва. Провалившиеся в абсурд, как Алиса в кроличью нору, попадают в некое Зазеркалье, причем каждый в свое собственное. Если конфигурации смысла и тем более логические построения характеризуются претензией на всеобщность, то вторжение абсурда рассыпает все подобные построения на сингулярности. Возобновляется ветвление миров, из которых ни один не предпочтительнее другого, – и в этом радикальное отличие от смысловых построений, у которых вектор предпочтения всегда задан и зачастую определяется именно принципом всеобщей связанности: ничего удивительного, ведь и законы природы тоже формируются в соответствии с этим принципом, описанным Кантом в «Критике чистого разума». Находясь в пространстве смыслополагания, можно заметить, что не все смыслы одинаково хороши – и даже не все они в одинаковой мере смыслы. Они легко отбрасываются в результате взаимных сравнений, и хотя разными исследователями отбрасывается разное, сам вектор предпочтения одного из миров перед другими не вызывает сомнения.

Не так обстоит дело в поле абсурда. Абсурдно было бы думать, что один абсурд окажется абсурднее другого. О предпочтениях здесь нет и речи, разбегающиеся миры не стесняют друг друга. И неизвестно, как насчет ангелов или чертей, но мириады этих миров свободно размещаются на кончике иглы хотя бы потому, что они не связаны ни пространством, ни местом. У абсурда нет места, он неуместен.

Способы его избегания достойны удивления, и логика лишь один из этих способов – не самый глубоко внедренный и даже не самый автоматизированный. Тем большего удивления достойна нередко встречающаяся готовность добровольно отправиться на поле абсурда. Да, семиозис приручен и одомашнен, а его исконные, изначальные коридоры проходят сквозь экзистенциальное измерение, а не семиотическое. Но и в домашнем питомце может пробудиться дремлющий зверь: не успеешь опомниться, как Серенький Волчок выскочит из своей колыбельной и – прощай Витек. Испытатели абсурда, стало быть, чем-то похожи на космонавтов, они выходят в безвоздушное и бесструктурное пространство, в пространство, лишенное опоры и когерентности (впрочем, лишенное и «пространственности», раз уж на то пошло). Происходящее обессмысливание зеркально отражается в наступающем «обесчувствовании», то есть чувство тоже становится максимально неопределенным; под вопрос попадает, стало быть, и «материя абсурда», если следовать кантовской логике.

И еще: если все расходящиеся миры равноабсурдны, что же может дать путешествие, что тут можно исследовать?

Как ни странно, кое-что можно. Имеют значение два параметра: время пребывания в разрушенном пространстве семиозиса и коридор вхождения – последний смысловой отсек, из которого был осуществлен выход в открытый абсурд.

Вопрос о времени пребывания относится к технике безопасности и потому тесно связан с экзистенциальным и психиатрическим измерением. Дело в том, что хотя взрыв происходит в коконе символического и очень напоминает «разбиение сосудов», описываемое в философии Хабада[38], но разрывы образуются во всех сферах самоопределения субъекта. И тут напрашиваются некоторые параллели с радиоактивностью, где все зависит от дозы и длительности облучения. В случае интоксикации абсурдом возникает нечто подобное, но поскольку мы предположили, что ни один абсурд не абсурднее другого, именно времени принадлежит решающая роль, причем имеет значение негативный отсчет – срок изъятия из «нормальной» жизни. По мере того как изъятие продолжается или, если угодно, погруженность в абсурд прогрессирует, метастазы разрыва распространяются вширь и вглубь и вскоре становятся угрозой вменяемости. Проанализировать под этим углом зрения опыт Хармса, Ницше или Антонена Арто было бы крайне интересно, но это отдельная задача. Похоже, что в общем случае дело обстоит так же, как у ныряльщиков за жемчугом: кто-то может продержаться под водой не более минуты, кто-то несколько минут, но предел вменяемости быстро обозначается на горизонте.

Описанный Хармсом эффект Шустерлинга[39] гласит, что прерыв любой длительности ничего не меняет в этом мире, если он не превышает некоторого порогового значения, то есть остается как бы внутри кванта собственного времени. Допороговые погружения в абсурд совершенно безопасны (вот и Карл Иванович Шустерлинг из сказки Хармса только «на минуточку» снял шляпу и не почувствовал отскочившего молота), это острые мгновенные проколы, которые и проходят по ведомству остроумия.

Но если пробоина хроноизоляции оказывается более существенной, открываются ворота для необратимых последствий. Мутации психической и экзистенциальной сферы в таких случаях не заставляют себя долго ждать… Впрочем, мы не знаем, являются ли для Серенького Волчка такого рода локальные события значимым фактором, в принципе бермудский треугольник может образоваться в любой точке континуума, поскольку представляет собой разрыв не семиозиса, а самого фюзиса.

Удачливые ныряльщики за жемчугом, несомненно, обогатили литературу и философию – кстати, если в этих сферах духа и можно говорить о каком-то прогрессе, то он состоит в несомненном расширении полевых исследований абсурда и в общем возрастании числа ныряльщиков. Вплоть до Ницше решающий перевес в философии принадлежал жрецам логоса и стражам континуума, на свой лад к ним принадлежал даже Беркли, озабоченный непрерывностью духовной субстанции. Лишь XX столетие поставило проблему разрыва как в теоретической, так и в практической плоскости. Имена Арто, Витгенштейна, Беккета, Делеза и, разумеется, великих русских абсурдистов – обэриутов – являются зримыми свидетельствами прорыва в Прорыв и тем самым делают честь человеческой отваге. Ибо дело не только в обогащении практик символического, но в действительном расширении сознания в самом прямом смысле этого слова. Большинство традиционных контекстов, рекламируемых как расширение сознания, направлены в действительности на его сужение, на выстраивание защитных бастионов, что, впрочем, само по себе является важной задачей. В любой войне строительство укреплений бывает столь же необходимым, как и подготовка прорыва; даже самая авантюрная авантюра, вылазка на чужие территории, где кругом опасность, должна опираться на крепкий тыл, иметь надежные точки опоры. Но нужно называть вещи своими именами.

Практика медитации, усилия любого сосредоточенного эскапизма направлены на прекращение или усмирение спонтанного потока неконтролируемых мыслей, задача этих практик – блокировка стохастической составляющей сознания, устранение шума. Любопытно, что подхваченный кибернетикой термин «шум» в том же значении использовался в исихазме и практике йогачарьи – для обозначения рутинного, нежелательного состояния, которое и подлежит устранению. При всей экзотичности применяемых для этого приемов само устранение остается в рамках картезианской парадигмы и, в сущности, воспроизводит установку Декарта на достижение «ясного и отчетливого» в опыте смутных восприятий и блуждающих мыслей. Меры предосторожности, предлагаемые Декартом и, скажем, Шри Ауробиндой, при всех различиях обладают удивительными элементами сходства – например, ясно выраженным стремлением избавиться от непрошенной данности мира. Понятно также, что расширение сознания характеризуется противоположным вектором – бесстрашным культивированием тех самых «шумов», готовностью к «риску абсолютной разорванности», как говорил Гегель. Подобные риски, безусловно, практиковались и в «мировой эзотерике» в качестве особых духовных техник – тут и транс шамана, и танец суфиев, и другие примеры священного неистовства.

Под воздействием полей абсурда и образующихся вокруг них разломов происходит обвал всех когерентностей, включая логику. Нарастание шумов дает сложную феноменологическую картину, для которой характерна обрывочность, то есть быстрая смена, мелькание мыслей; связное сознание как бы распадается на отдельные площадки, хаотично сменяющие друг друга, – и каждая из них характеризует все сознание в момент предъявления. Площадки в принципе расположены внутри семиозиса, иначе мы имели бы дело с Сереньким Волчком, а не с Чеширским Котом, но все же экспансия абсурда затрагивает и чувственные группировки, причем столь же хаотически. Отсюда ощущение странности, чувство распада темпоральности. Стало быть, неудивительно, что время – продолжительность погружения – имеет такое значение. Рассмотрим кратковременный сбой, воспринимаемый обычно как ситуация остроумия: секундная утрата опоры похожа на эффект аттракциона в Диснейленде. Ярким примером могут служить лимерики Лира, «Винни Пух» Милна, да и английская детская литература в целом, впрочем, сказки-потешки многих народов выполняют ту же функцию освежения восприятия, выхватывания из пространства чистой текстуальности (дискурсивности), из автономной игры означающих. Остроумие, несмотря на достаточно жесткие темпоральные границы, все же имеет шкалу, некий диапазон, у дальних краев которого vertigo оказывается ощутимым и даже болезненным. Таковы, например, перформативные захваты, как в некоторых русских частушках:

На горе стоит точило,

На точиле – кожа.

Анька б…дь, и Манька б…дь,

И ты, Нинка, тоже.

Для «неупомянутых» слушателей тут – типичный образец озорного остроумия, поскольку Волчок пробежал мимо, в отдалении. Но из перечисленных та же Нинка может вздрогнуть, поскольку ее имя собственное вместе с иллокутивным указательным жестом вдруг беззащитно высветилось, как будто попало в поле зрения Выдры. Затронутость, в данном случае – легкая, отсылает тем не менее к архетипическим практикам, к временам, когда семиозис еще не был одомашнен и жест выдергивающего именования называли иначе: он имел отношение к заколдовыванию, к превращению, хочется сказать, к редукции вектора состояния, в результате чего субъект как бы овеществлялся, – но мы не знаем, как в точности это выглядело. Сегодня подавляющее большинство перформативов замкнулось в герметичное пространство семиозиса, остроумие и повышенная странность – таково их сегодняшнее чувственное сопровождение.

Более «дальние» вылазки уже неостроумны, господствующая тональность в них другая. Отталкиваясь от опыта обессмысливания мастеров дзен, Витгенштейна и тех же обэриутов, состояние погруженности зачастую можно определить как зависание. У Хармса есть подходящая к случаю формулировка:

А кошка отчасти идет по дороге,

Отчасти по воздуху плавно летит!

По сравнению с кошкой Шредингера, котом Льюиса Кэрролла и котами Мартынова, кошка Хармса продолжает мерцающее существование в столь наглядно представленной суперпозиции (n↑, n↓). Вслед за кошкой и сам Хармс, и его друзья-чинари повторяют тот же маневр, и их усилия закрепляют навыки сознания по нырянию в глубокие воды абсурда. Идущие вослед могут воспользоваться уловом. Относительно Кэрролла можно сказать, что философия XX века неплохо поработала для апроприации его достижений, что же касается Хармса и его товарищей, очевидно, что освоение этого опыта еще впереди.

Расследование продолжается

Суть великой дискриминации, вызывающей распад суперпозиции, осознали немногие. Ницше, описавший осадочные породы слишком человеческого, должен быть упомянут в первую очередь. Среди мыслителей, которым эпохальная редукция не давала покоя, был и Станислав Лем. В романе «Расследование», в самом конце, приведена примечательная беседа двух инспекторов Скотленд-Ярда, Шеппарда и Грегори:

«В учебнике по физике, в разделе об оптических обманах, был рисунок: можно увидеть либо белую вазу на черном фоне, либо два черных человеческих профиля на белом фоне. Мальчишкой я думал, что настоящим должно быть лишь одно изображение, да не мог определить, какое именно»[40].

Та к рассуждал Грегори, попадая в самую точку: откуда это желание признать настоящим лишь одно из альтернативных изображений? Почему так неприемлемо очевидное, а именно наличие в изображении и той и другой действительности (любопытно, что наличие разных возможностей приемлемо, но только не действительностей)? И в чем, собственно, обман? Альтернативность вазы и профилей представляется достойной иллюстрацией корпускулярно-волнового дуализма и принципа суперпозиции вообще: вот двоящийся, мерцающий объект (n↑, n↓), пребывающий в этой реальности, пока не зарегистрирована, например, ваза. Вопрос: что случилось в этот момент с профилями, какая судьба их постигла? Не та ли самая, что бедного Витька? И откуда взялся, выпрыгнул Серенький Волчок? И не его ли угрызения так беспокоили мальчика Грегори, мальчика Станислава и продолжают беспокоить множество других девочек и мальчиков? В безопасном итоговом мире на эти зияющие дыры поставлены заплатки – и инспектору Грегори ситуация представляется следующим образом:

«А что если все не так?.. Если мир не разложенная перед нами головоломка, а всего лишь бульон, где в хаотическом беспорядке плавают кусочки, иногда, по воле случая, сплетающиеся в нечто единое? Если все сущее фрагментарно, недоношено, ущербно, и события имеют либо конец без начала, либо середину, либо начало? А мы-то классифицируем, вылавливаем и реконструируем, складываем это в любовь, измену, поражение, хотя на деле мы и сами-то существуем только частично, неполно. Наши лица, наши судьбы формируются статистикой, мы случайный результат броуновского движения, люди – это незавершенные наброски, случайно запечатленные проекты. Совершенство, полнота, завершенность – редкое исключение, возникающее только потому, что всего неслыханно, невообразимо много! Грандиозность мира, неисчислимое его многообразие служат автоматическим регулятором будничного бытия, из-за этого заполняются пробелы и бреши, мысль ради собственного спасения находит и объединяет разрозненные фрагменты. Религия, философия – это клей, мы постоянно собираем и склеиваем разбегающиеся клочки статистики, придаем им смысл, лепим из них колокол нашего тщеславия, чтобы он прозвучал одним-единственным голосом!»[41]

То, что здесь описывается, как раз и представляет собой фюзис, сплетение обрывков и обрывки сплетений. А религия и философия – клей? Сначала, может быть, и клей, но потом резец, учреждающий новое переформатирование, такое, в котором профили сцеплены уже не с вазой, а, допустим, с высшим авторитетом, чтобы не было даже шанса разглядеть в них вазу или колоду карт. Ради великого переформатирования годятся всякие кусочки, а зияющие дыры можно научиться не замечать. Окончание разговора двух инспекторов очень примечательно:

«– …История – картина броуновских движений, статистический танец частиц, которые не перестают грезить об ином мире…

– Может, и Бог существует время от времени? – подал негромкую реплику Шеппард. Подавшись вперед, он отрешенно слушал то, что Грегори, не смея поднять глаз, с трудом выдавливал из себя.

– Возможно, – равнодушно ответил Грегори.

– А периоды его отсутствия весьма продолжительны, не правда ли?..

– Возможно, и мы… – начал он и замялся. – И мы возникаем только время от времени. Подчас мы просто исчезаем, растворяемся, а потом внезапной судорогой, внезапным усилием, соединяя на минуту распадающееся вместилище памяти… на день становимся собой…»[42]

Проницателен был Лем, хотя и смешал два последовательных уровня реальности и еще кое-что. Да, Бог, сущий в своей непостижимости, взывает к одновременной реальности вазы и профилей. Никакое суммирование в общем порядке причинения не приблизит к Господу, разве что чудо природы в целом, и то если божественный статус придать способности стягивать лоскутки, ставить заплатки, заглаживать разрывы, зализывать раны. Природа как осуждающий вердикт, как запретительный знак, вынесенный ветвлению миров, знак «стоп» для дурной бесконечности – вот событие, ближе всего подходящее к описанию творения из ничего. Но сам механизм замедлений, повторений и стягиваний в процедурном смысле не содержит ничего божественного. Слепая сила броуновского движения, сшивающая из лоскутов и пространство, и объекты в нем, лучше всего описана Гоголем под именем красной свитки. Каким бы изящным ни был фасон красной свитки, сползание фрагментов есть аутопоэзис материи, не требующий никакой боговдохновенности. Бог же пребывает в непостижимой реальности одновременной действительности вазы и профилей, которая не подлежит каузальному объяснению, ибо предшествует вязкой каузальности повседневности. Этой вязкости чаще всего достаточно, чтобы уберечь бочок, однако всякое случается, и поэтому, помимо хранящих сил природы, на нас наброшен еще купол блаженного забвения, через который проходят только короткие всхлипы.

Скелеты в шкафу

(ассортимент тел и репертуары телесности)

1.

Их прячут, о них не говорят, но, похоже, все знают, что у каждого есть свои скелеты в шкафу. Скелет может очутиться в шкафу, это довольно естественно, пожалуй, по степени вероятности такая возможность идет сразу после могилы. Та к что главная тайна состоит не в этом, а в том, что в шкафу, если присмотреться, есть не только скелеты, но что-то такое, от чего скелеты настойчиво отвлекают внимание.

Когда-то в детстве мне приснился сон, который стал для меня и до сих пор является важнейшей иллюстрацией к идее времени. Во сне я открываю шкаф с тяжелым предчувствием. Он стоит в комнате, которая мне знакома, знаком и сам шкаф, только почему-то прежде он никогда не открывался, просто стоял, не останавливая на себе даже беглого взгляда. И вот я понимаю, что деваться некуда, мне предстоит его открыть. Я оттягиваю (или сон оттягивает) это крайне нежелательное, опасное, но неизбежное событие. В шкафу ведь могут быть скелеты. Может быть, конечно, их там и нет, но содержимое никогда не открываемого шкафа представляет собой нечто такое, чего, пожалуй, лучше бы не видеть, нечто в духе Geheimniss, одновременно таинственное и жуткое. Я хожу по комнате, на шкаф даже не смотрю, но знаю, что этого знакомства мне сегодня никак не избежать. И вот, словно бы между делом, я его открываю.

И смотрю сначала искоса, проносящимся мимолетным взглядом, и вроде бы ничего ужасного. Нет скелетов. Скелетов нет, в шкафу висит одежда: плащи, пиджаки, платья. Чего же я так боялся – теперь мой взгляд готов проскользнуть дальше, но вдруг я замечаю, что это все-таки не одежда. Это висят тела. Они как бы драпированы одеждой, прикрыты ею, что ли, но тем не менее это тела, словно бы сдувшиеся, оболочки, из которых выпущен воздух. Тела висели на вешалках, готовые к употреблению, и как бы шли по росту: сначала, слева, небольшие подростковые тела, потом побольше, настоящие, взрослые, потом какие-то более просторные тела. Я понял, что все они мои, их предстоит износить. Через пелену ужаса я заметил, что тел довольно много, но вздох облегчения не состоялся: может быть, удастся износить не все, не факт, что это предусмотрено. Я проснулся.

2.

Несколько дней этот сон не давал мне покоя, а потом на протяжении жизни иногда возвращался. Не сам сон, а воспоминание о нем. Не очень-то мне удалось его осмыслить в духе Фрейда, зато я нашел здесь ключевую подсказку в понимании проблемы возраста.

В моей собственной интерпретации сновидения сменились разные стадии. Сначала ход размышлений был примерно таков. Шкаф длиною (или объемом) в жизнь, если повесить в нем всю одежду, которую мы успеваем переносить за время этой самой жизни, – поместится ли такой шкаф-гардероб в комнате? Навскидку трудно даже определить. Но вот если бы вместо одежд мы изнашивали сменные тела – вот они вполне могли бы поместиться в стенном шкафу… И тут, конечно, разные версии приходили в голову. Может быть, тела сдаются в гардероб по мере изнашивания и выхода из строя, может, в каком-то шкафу уже есть все тела-оболочки, тела навырост – мы не можем увидеть их заранее, но по мере надобности подходим к шкафу и переодеваемся, надеваем уже подготовленное к этому моменту тело. А может (и так я когда-то для себя предвосхитил идею преформизма Лейбница), все тела готовы уже заранее, от рождения или даже раньше, и проблема только в том, успеем ли мы примерить и износить все имеющиеся тела от первого до последнего и известно ли это обстоятельство Тому, кто тела заготовил?

Далее меня занимала мысль: такого шкафа, конечно, нет, но вот ведь он приснился – к чему бы это? И как выглядел бы мир, существуй шкаф сменных тел на самом деле? Могли бы мы видеть все приготовленные тела сразу или только ближайшие, только предстоящие?

Но в один прекрасный день я вдруг понял, что такой шкаф существует. Просто мы носим его с собой и носим в / на себе. Он вмонтирован в то тело, которое можно назвать стационарным, в то, которое есть сейчас. Просто в соответствии с принципами общей теории относительности место, занимаемое объектом в пространстве, может быть минимизировано или даже виртуализовано в зависимости от места, занимаемого во времени. Передвижной шкаф выдвинут и развернут в измерении времени, и потому точка его крепления к этому телу в некоторой степени условна. Но все пожизненные тела уже с нами, хотя, быть может, не все сразу. Пожалуй, до конца идея еще не осмысленна, но некоторые выводы и сопоставления убеждают меня в том, что она верна, – и вообще это прекрасная модель для понимания возраста, и особенно детства.

Отодвинув пока шкаф чуть в сторону, посмотрим, как сменяют друг друга наши обитатели. Вот только обитатели чего: тела? имени? души?

3.

Иллюзион времени представлен здесь в форме иллюзиона возраста – в самой головокружительной форме, раз речь идет о возрасте человека. На движущейся ленте конвейера одно за другим возникают живые существа, субъекты и квазисубъекты.

Собственно, выход из детства представляет собой прежде всего стабилизацию, резкий сброс скоростей метемпсихоза и вообще в значительной мере переход от режима трансформаций к режиму становления.

В каком-то смысле прижизненные детские и подростковые метаморфозы предоставляют почву для схем трансперсональной психологии: Тень, Anima, Animus и другие, актуализуемые по случаю или особым способом присутствия существа[43] (в честь Anima и Animus мы назовем их всех Аннами и снабдим порядковыми номерами), представляют собой синхроническую свертку индивидуумов, уже отживших в режиме соло. Впрочем, при некоторых обстоятельствах им случается вырваться в эфир, что опять же указывает на неполное отмирание, на сохранение в репертуаре присутствия «неубиенных младенцев» и юношей бледных со взором горящим. Возраст – это горнолыжный слалом с множеством трамплинов и промежуточных участков, которые не видны зрителям. Каждое новое появление в зоне видимости – это появление иного существа; самое странное состоит в том, что никто не замечает подмены, даже родители (они замечают меньше всего), прикрытие тождественностью тела действует гипнотически, хотя, конечно, если хорошенько присмотреться, упрямое отождествление окажется под вопросом.

Прибегая к сравнению, можно сказать так: если муж приходит с работы домой и обнаруживает, что в том месте, где стоял холодильник, стоит теперь стиральная машина, он без труда обнаруживает подмену и его не устроит ссылка на эволюцию: дескать, «холодильник постепенно эволюционировал и стал похож на стиральную машину, однако в действительности это все тот же холодильник».

Но при этом то, что происходит с Анечкой, ее головокружительные виражи, совершаемые посредством иллюзиона возраста, фантастическим образом остаются в зоне meconnaissance[44]. Здесь эволюция, воспитание, «постепенное подрастание» почему-то не вызывают сомнений, хотя в действительности различия между холодильником и стиральной машиной далеко не столь существенны, ведь и то и другое относится к классу силовых установок (или, скажем, бытовых машин), и по сравнению с переменами, происходящими с дочкой Анечкой, подмена на кухне есть сущий пустяк. Различие между Анечкой-1 и Анечкой-2 куда как основательнее незначительных вариаций внутри класса бытовых машин.

Таким образом, иллюзион возраста и вообще возраст как привилегированная человеческая реальность есть стремительный горнолыжный слалом вверх и сравнительно плавный спуск вниз, это движение, тратящее и порождающее (и передающее) движущегося, цепь трансформаций, скажем, от Анечки-1 к Анне-6 и далее к Анне Карловне. Судьба Анечек (или Джонов) различна и в высшей степени поучительна. Если выразиться предельно кратко, то детская психология – это и есть судьба Анечек, из чего следует, что современное состояние детской психологии, мягко говоря, оставляет желать.

Если, например, сравнить роли условной Анны-3 и Анны-4 в жизни Анны Карловны, можно найти немало неожиданного. Например, может оказаться, что стадия Imago, когда субъект был собран в Анечку-3, продолжалась совсем недолго, около месяца, а последующее существо, Анна-4, продержалось в активной фазе предъявленности к проживанию целый год. Тем не менее в структуре воспоминаний о детстве Анечка-3 решительно преобладает, то есть Анна Карловна помнит себя девочкой именно как Анечку-3, более того, уцелевшее представительство этой самой Анечки иногда запускается как механизм актуального восприятия – чаще всего в расфокусированных промежуточных состояниях. Однако из того факта, что опыт Анны-4 в последующих воспоминаниях практически не представлен или, как сказал бы Фрейд, репрессирован, вовсе не следует, что его не было, и даже не следует, что он хуже сохранился. Справедливо лишь, что у него иная форма сохранности, но ведь и роль этой Анночки была совсем другой. Данный опыт мог сохраниться не в ностальгических наплывах, а, например, в реакциях избегания, в страхах и фобиях и вообще в «минус-приемах», то есть не в том, что мы говорим, а в том, что мы не говорим, чего не замечаем. В том, что мы не замечаем именно этого, как раз и повинна Анечка-4, таково ее тяжелое наследие. Не замечать чего-то «просто так», вообще говоря, несвойственно человеку, круг незамечаемого, игнорируемого, определяется встроенными запретами в большей степени, чем всеми кантовскими a priori вместе взятыми.

То есть задача одного из Imago-субъектов – тщательно отследить именно то, чего впоследствии предстоит в упор не видеть, стало быть, этот чрезвычайно важный передаточный субъект затем поглощается совокупным бессознательным, если не сказать, что само бессознательное есть посмертие, инобытие какой-нибудь Анечки-4. Таким образом, знаменитый тезис Фрейда – Лакана «там, где было Оно, должно стать Я» существенно проблематизируется (хотя не для каждого и ни в коем случае не раньше времени, но вот противоположный тезис получает дополнительную поддержку: там, где теперь «оно», прежде было «я». Точнее говоря, как минимум одно из «я», очень важное. Территория бессознательного («оно») начинает обустраиваться как кладбище этих «я», а если быть еще ближе к сути – как место Жертвоприношения.

Принесенная жертва, однако, не была упокоена – могила пуста. Анечка-4 и ее сородичи в каждом из нас превратились в призраков, то есть их «смерть» означает, что они отделены от плоти, оттеснены, отодвинуты от перископов, через которые сквозит данность внешнего мира. Тем самым Анечка-4 погружена в галлюцинаторный мир, посылаемые ею сигналы SOS, попытки выйти на связь, проходя через фильтры зоны психе, окружающей ясное поле сознания, прослушиваются как негативные составляющие желания или как фобии, что в атомарном виде, вероятно, суть одно и то же. Общее имя им – перверсивное желание, а ведь всякое желание, заслуживающее этого имени, перверсивно, говорит Бодрийар[45]. Между тем Анечка-3 мертва иначе (кстати, здесь следует вспомнить утерянный текст Парменида «О неравенстве мертвых»[46]), ее иногда приглашают к перископам некогда принадлежавшего ей тела, ведь она память детства, зато в актуальном, повседневном режиме присутствия ее нет вообще, в отличие от Анны-4, отвечающей за избегание и за то, чего не следует видеть.

Кажется, вполне возможно, что разнообразные способы присутствия «своих умерших» являются эталонами и для других призраков, для покойных близких, для проникших в душу персонажей искусства, возможно, и для персонажей сновидений, хотя тут уместно говорить о популяционной психологии или даже о квантовой теории пси-поля.

В контексте иллюзиона возраста возникают другие нетривиальные вопросы: а можно ли допросить Анну-3, устроить ей очную ставку с Анной-4? И если да, то в какой мере психолог может выступить в качестве медиума, вызывающего духов? Или вот: чем грозит неполное умерщвление, недостаточное развоплощение сходящей стадии Imago, ведь здесь возможен целый спектр исходов – от революционной неотении до полной потери вменяемости?

Таким образом, в зависимости от установки процессуальность возраста можно рассматривать как порождение новых существ (преформированных или ситуативно детерминированных), а можно – как последовательное отмирание заступающих на вахту хроносубъектов. Во втором случае возраст предстает как пляска смерти, и всматривание в нее становится чем-то многообещающим.

В этой связи по-новому предстает роль взрослых вообще и воспитателей в частности. В их адрес нередко раздаются упреки: дескать, черствые, невнимательные, равнодушные, злые. Но конкретный анализ конкретных обстоятельств, точная хронометрия могут изменить акценты на противоположные: кое-какие ипостаси Imago следует вовремя умертвить и хорошенько похоронить, покрепче забив крышку гроба. Для сейчас живущего субъекта, разумеется, не знающего и знать не желающего о своей временности, такой воспитатель есть враг, ничего, кроме ненависти, не заслуживающий, – но для будущих Аннушек и Джонов дело обстоит не так просто. Во всяком случае, когда строгий воспитатель, безжалостно наставляющий воспитанника, говорит ему: «Потом сам же мне спасибо скажешь», он бывает одновременно и прав и неправ. Возможно, ему и скажут спасибо, но благодарящий явно будет не тем, кого воспитатель сейчас обуздывает.

Стало быть, к искусству воспитателя следует отнести не только навык майевтики, которым так хорошо владел Сократ (то есть умение принять и взрастить плод, росток нового бытия), но и, если угодно, навык киллера, предполагающий умение нанести точный удар (или, скорее, серию точечных ударов), чтобы без лишних мучений отправить в мир иной, туда, где Тень, Anima и прочие призраки, зажившегося и выжившего из возраста персонажа. И тот и другой навык можно считать частью педагогического призвания. Здесь реальность возраста составляет отдаленную аналогию с более мелким темпоральным узором, с ритмикой сна и пробуждения. Человек, способный не будить в другом зверя, а напротив, пробуждать в нем лучшие чувства, буквально на вес золота.

Конечно, действительно работающий конвейер возраста не может зависеть от такого ненадежного и случайного обстоятельства, как наличие чуткого педагога. Конвейер работает потому, что он снабжен таймерами, реагирующими на совокупные ожидания окружения и программы самоуничтожения, на встроенные сигналы отмирания.

4.

Сам собой возникает вопрос, оказывающийся одновременно и методологическим, и экзистенциальным: к чему все же привязать единство «я»? К имени? Но в случае с чередой Анечек единство имени чисто условно. Быть может, единство привязано к самоотчету? Он, во-первых, заведомо не полон, здесь Фрейд был совершенно прав, – но с неполнотой можно было бы и смириться. Самоотчет, однако, всегда сводится к наличному единству и, собственно, его конституирует. Если есть «я», оно всякий раз обеспечено единством самоотчета, но отсюда вовсе не следует, что это то же самое единство и то же самое «я». Вещь всегда что-то весит, но тождество веса не является гарантией сохранности той же самой вещи. То есть не единство «я» привязано к самоотчету, а самоотчет привязан к наличию «я», да и в этом случае его единство нуждается еще в некоторых конструктивных иллюзиях. Ну а тело? Можно было бы сказать, что все Анечки уживаются в одном и том же теле, которое сначала вытягивается, а затем и стачивается временем. Но это не тело, а его иллюзия, в данном случае срабатывает тождественность того же рода, что и тождественность имени. В чем-то это похоже и на тождественность одежды. Да, целый день мы видим на девушке одно и то же платье, целый год одно и то же тело, но зачем же спешить с выводами насчет непременности этого атрибута?

Если бы мы могли выбрать другой хрономасштаб и посмотреть оттуда, может быть, смена тел и не столь бы радикально отличалась от смены платьев или костюмов, возможно, мы скорее смогли бы зафиксировать единство фасона сменяемых тел, но и это спорный вопрос. Стало быть, существа внутреннего мира, передающие по эстафете наше имя, пребывают не в одном теле, а в одном шкафу (гардеробе). Честнее всего было бы сказать, что сохраняется только выдвижной (из времени) шкаф, место хранения слегка драпированных тел, которые никогда не мертвы (если они в шкафу), но не всегда живы в собственном смысле этого слова. Стало быть, известная из Чехова знаменитая фраза «многоуважаемый шкап» не столь уж далека от действительности, так вполне мог бы обратиться к человеку обитатель другого хронопоэзиса, хотя, конечно, решающий вопрос «что такое тело?» при этом не разрешается, а всего лишь переформатируется с учетом новых обстоятельств. Вспомним важный вывод: у огурца нет души прежде всего потому, что у него нет тела[47]. То есть наличие тела, в отличие от наличия шкафа (именно в отличие от наличия), не так уж очевидно и не всегда опознаваемо, как могло бы показаться. В стихотворении Саши Черного, переложенном в песню Псоем Короленко, есть загадочные, но очень подходящие к данному случаю строки:

Погоди, не спеши,

Не тоскуй, не жалей,

У волчицы твоей,

У лисицы твоей

Нет ни тела уже,

Ни души…

Редукция к единственному телу есть не что иное, как бытие к смерти в его простейшем спектральном разложении. Вначале есть всяческие тела и гардероб пополняется (каким образом – отдельный разговор), тела сезонные и демисезонные, тела на вырост (некоторым нравятся именно такие тела), тела любви и тела – панцири круговой обороны от мира, тела легкие, тяжелые, модные, солидные, тела, сначала нарисованные кисточкой на холсте, быть может, Ренуаром, а может, Шагалом, а затем примеренные и пришедшиеся впору, словом, всякие тела, ибо их есть у меня. И означает это полноту жизни. А в конце, если сразу переходить к концу, – всё, нет больше тел, один только рассохшийся шкаф, который по привычке принимают еще за человеческое тело.

Ну а коли нет тела, то нет и души – она, по крайней мере, точно уже не здесь, не в рассохшемся шкафу, – может быть, в песне, в песенке, которая спета.

И вот тогда, именно тогда, мы чаще всего и слышим слова признания: «заслуженный академик», «светоч», «светило», дорогой наш генеральный секретарь (секретер) – и за всем этим однозначно прочитывается: «многоуважаемый шкап». И в выборе украшений можно заметить характерное различие между телами и шкафами: тела украшают ожерельями, поцелуями, многообещающими взглядами, а вот ордена чаще всего привинчивают прямо к дверце шкафа, так что положить их потом на крышку гроба можно простым перемещением из вертикального в горизонтальное положение. Человеческое тело не бывает неодушевленным, а душа, воспламеняясь и закаляясь в телах, способна к экспансии на близлежащие территории, осуществляя себя в произведениях так, как хотела бы осуществляться в телах. Тем самым тезис «тела материальны» оказывается несколько двусмысленным, человеческие тела представлены и в тех измерениях, которые принято называть как раз духовными, и духовная их сторона представляет собой источник некоторого беспокойства. Обращаясь к исходной картинке «тела в шкафу», можно заметить, что «шкаф» (корпус) состоит из более прочного материала, но еще точнее сказать – из более прочной материальности; возможно, что висящие в шкафу тела и сам шкаф принадлежат к разным мирам, и если под человеческим телом понимать весь ассортимент или, по крайней мере, весь наличный ассортимент, то обособленность и иномирность души не то чтобы уж совсем потеряют свою уникальность, но окажутся в принципе сопоставимыми с уникальностью человеческой телесности. Оказывается осмысленным и такой тезис: душа от Бога, но и тело мое не от мира сего. Оно принадлежит соматориуму, то есть коллектору, который становится все более материальным лишь по мере опустошения, а вот в своей максимальной полноте, на излете детства, соматориум и есть душа, или, может быть, все же личностный центр, не уступающий душе по своей мощности. Каждое из тел, поскольку оно принадлежит (все еще принадлежит) соматориуму, есть нечто большее, чем тело, оно, например, есть условие конкретной соматизации присутствия. Извлечение тел из шкафа подталкивает нас к извлечению следствий из этого извлечения.

5.

Причастность к телу, наличие тела, является важной, а может быть, и важнейшей характеристикой существа. Интересен в этом отношении пограничный случай привидений и призраков: в принципе призрачное тело также годится, но поскольку «класс привидений» весьма многообразен, некоторые из них проходят не по ведомству существ, а по ведомству спецэффектов. Различения, кажущиеся схоластическими, едва ли не торпедируют основной вопрос философии: блики, миражи, голоса и, наконец, «полноценные привидения» – к кому они ближе, к спецэффектам собственного континуума или все же к человекообразным существам, у которых тоже порой спрашивают: ну что ты слоняешься, как привидение?

И призрачные тела Анечек – разве не они позволяет считать всех Анечек отдельными существами? Или, выражаясь несколько коряво, более или менее отдельными? Если не предпринять усилия и не разглядеть этих тел, то речь будет идти о характере, настроении, возрастных трудностях, ведь не каждому же снятся сны о скелетах в шкафу… Тем более сны о не скелетах.

Дело, однако, вот в чем. Пока метафизические основания отсутствуют для того или иного предпочтения, вполне уместно ориентироваться на эвристический потенциал (разве не этим определялся в свое время выбор и Ньютона, и Максвелла, и Эйнштейна?). Уполномоченные существа, как демоны Максвелла, многое объясняют, они проливают свет на иллюзион возраста, который без их участия никак не иллюминируется, так что мы остаемся при заезженной пластинке возрастной психологии, то есть при идейной нищете и разбитом корыте.

Пользуясь новыми возможностями открывшейся визуализации, можно двигаться в разных направлениях и получать приращение понимания. Сразу же обретает достоверность любимое выражение Фуко «политика тела», и особенно эвристически привлекательным становится такое понятие, как режим телесности. В новом понимании это, например, означает: либо тела пребывают еще в соматориуме, в шкафу (который, как мы предположили, материализуется только по мере убывания тел), либо они примерены и соматизируют присутствие здесь и сейчас. Режим телесности, поставленный на максимум в одном, определенном отношении, означает собственно тело, точнее говоря, человеческое тело в момент его данности другому. А поставленный на минимум? Таково всякое возобновляемое тело, изымаемое из соматориума, когда есть достойный, подходящий повод.

С этим связано едва ли не самое интересное направление размышлений. Вот Аня, Анна Карловна, подходит к шкафу, открывает его – и мы не знаем, сколько материализованных тел ей удастся увидеть сразу, одновременно. Если только одно – бедная Аннушка, если ничего – шкаф не откроется. В этом случае она уже мертва, независимо от работы сердечной мышцы. А если еще есть последнее сменное тело, то, как сказал Булгаков, Аннушка уже разлила масло… Но у юной Анечки, у этой девушки, тел много, и каждое тянется навстречу.

Итак, мы подходим к важному показателю, с помощью которого можно измерить витальность. Теперь можно сказать, что витальность – это рабочий объем переносного или стационарного соматориума, количество тел, доступных для последовательного или одновременного пользования. Это также многообразие режимов телесности или тела в ассортименте, то есть комплектация, характеризующее акме, расцвет индивидуальности. Когда о ком-то говорят, что он «живой человек», предполагается, что у него есть всякие тела и шкаф приветливо распахивается по утрам.

Ознакомимся с доступным содержимым шкафа. Некоторые находящиеся там тела уже не в пору и, следовательно, больше недоступны – они, например, изношены. Стерлась их сенсорика, их признанность, остается разве что смутная возможность использовать их в режиме сновидения и грезы. И все же немало тел в наличии и наготове. Вот легкое на подъем тело путешествий и странствий, его частенько хочется примерить, и как хорошо, когда оно впору. Рядом тела для прогулок по городу, для встреч со старыми друзьями. Вот тело любви и страсти – оно прекрасно, но его трудно носить, не уставая. Есть скафандры, они используются при необходимости минимизации контакта с внешним миром. Но самые расхожие тела – вот эти, их два. Одно из них, в сущности, роба – это тело работы, тело присутствия не в смысле Dasein, а в некотором гоголевском смысле[48]. А другое – тело, надеваемое тогда, когда снимается телороба: к нему словно бы приросли домашние тапочки и халат. Так вот. Если попытаться честно уяснить себе, в чем же заключается окончательная взрослость, отбросив всякие заклинания насчет ответственности, профессионализма, гражданского долга, в сухом остатке будет именно прикованность к двум телам. Безнадежно взрослые все время ходят «в робе», пока не облачатся в ленивое тело, обычно наброшенное на дверцу шкафа.

Поставив вопрос таким образом, мы можем более четко оценить ресурс сопротивления: он в немалой степени состоит в том, чтобы бороться за ассортимент телесного гардероба, в том, чтобы вопреки нажиму, вопреки изощренной манипулятивности бороться за сохранность всех своих тел и даже создавать новые тела. И здесь, конечно, возникает еще одна аналогия с формой одежды. Некоторые пространства или миры доступны лишь особым телам, которые соответственно должны быть в распоряжении.

Речь не идет о телах горнолыжников или альпинистов, специализированные тела спорта ближе всего к скафандрам с точки зрения блокировки посторонней сенсорики. Но тела тишины, тела прогулок и сосредоточенных размышлений и даже компактные, сжавшиеся в снаряд тела одержимости идеей – все они должны быть наготове, чтобы встать и идти.

Тела приоткрывают нам доступ в пространство – этот тезис допускает освещение с двух сторон. С одной стороны, активированные тела несут с собой что-то вроде дресс-кода, причем, хотя физический облик здесь тоже кое-что значит, он явно не на первом месте, куда важнее сенсорика, откликаемость на позывные других, сходным образом настроенных тел. Возникает вопрос: почему бы такую откликаемость, отзывчивость, не приписать всецело душе, душе как психее? Вот и поэты склонны считать, что тело препятствует вселенской отзывчивости души, доходящей до бесстыдства:

Душе осточертела

Сплошная оболочка…

(Арсений Тарковский)

И в то же время именно конкретный способ соматизации присутствия, определенный фасон потайного тела, обеспечивает избирательное сродство, и это совпадение в пространстве есть нечто иное, нежели родство душ, которое может возникнуть и в бестелесном формате, хотя бы через различные объективации – произведения, изделия и даже понаслышке… Потайные тела без скафандров создают легкое эротическое поле, в котором может не быть вовсе ничего эротического в привычном смысле (но может и быть), сближению в этом поле в целом подобает другое имя, которое пока не найдено. Пока достаточно сказать, что в случае задействования редких тел возникают слабые, едва дифференцированные поля – и тут, пожалуй, уместно взглянуть на ситуацию и с другой стороны.

А именно со стороны аналогий или, лучше сказать, возможностей, предоставляемых квантовой механикой. И тело и пространство в равной мере (хотя и на разных стадиях) являются производными чего-то третьего. Это третье есть время, или хронопоэзис. Посредством повторения, великой, непрерывно работающей тавтологии, намывается пространство и конденсируется телесность, но всеобщая история тел и пространств еще не написана. Тела как частицы создают собственное силовое поле и в нем перемещаются; поскольку эти перемещения значимы и стабильны, они образуют когерентное пространство, такое, в которое не влезть со стороны, не обладая заданным в этом пространстве и пригодным для него телом.

Некоторой иллюстрацией тут может служить бал-маскарад. Благодаря маскам и костюмам актуализуются особые вспомогательные авангардные тела, которые легко сочетаются друг с другом, образуя силовое поле и когерентное пространство, практически непроницаемое для посторонних, для тех, кто не снабжен распознающим это поле телом. Далеко не все поля выражены столь явно, как пространство маскарада, вероятно, некоторые из них относятся к глубокому фону, вроде остаточного поля Хиггса в общей космологии[49]. Они, по-видимому, обеспечивают общий феномен человекообразности. Начавшаяся сейчас революция в синтезе нового тела может визуализировать эти поля благодаря появлению альтернатив, вот и фильм Кэмерона «Аватар» можно интерпретировать как примерочную кабинку.

Итак, транспортные средства перемещаются в своей среде: по воде, под водой, на земле, в воздухе. Но возможно, что и воздух неоднороден, и там есть свои ямы и преграды, свои магистральные дороги и зоны мертвого штиля. Бабочке не долететь туда, куда долетит ласточка, но и ласточке в свою очередь не пробраться в тот воздух, в те его тайники, которые ведомы бабочкам и доступны для них. Животные решают проблему доступа в ту или иную среду как раз телами, у человека для этого есть еще и скафандры, и особые транспортные средства. Заметим, что здесь речь идет о физической размерности, хотя и она отнюдь не тождественна геометрической размерности, абстрактной трехмерной геометрии.

Тем не менее и человеческие тела обладают своим кодом доступа. Там, где одно тело не пройдет или может разбиться, другое выйдет на простор и будет жить-поживать. Более того, сенсорно-семиотическое пространство, открытое для доступа в человеческом случае, может служить различителем тел. Чтобы отличить ласточку от бабочки, нет нужды сравнивать их среду обитания, морфологические различия слишком очевидны – но тела человека из его персонального гардероба-соматориума замаскированы единством облика, и нужно хорошенько присмотреться, чтобы их различить. И если обратить внимание на то, куда они вхожи, где они как рыбы в воде, как бабочки над лужайкой, сразу становится ясно, что тождественность их мнимая, сходство только кажущееся: если человеческие тела рассматривать вместе с их сенсорно-соматическим пространством, различия будут столь же очевидны, как различия между дельфином и ящерицей. И поскольку любое тело конденсируется из повторений, и в шкафу размещены только такие, достаточно стабильные тела, они определенно обладают безусловной дистанцией различения, и лишь в неподвижном, в неактивированном виде их можно спутать. Как воздушные шарики: один будет зайчиком, другой – колбаской, третий – морковкой, но только если их надуть. И тела человеческие – их нужно установить в собственный режим скорости, в собственное пространство доступа, одним словом, их нужно соматизировать.

А может быть, так: сначала есть пробное тело, лишь слегка сметанное «на живую» нить иногдаслучаемости, потом подгонка и примерка челночными движениями повторений, обретение подручности, освоение коридора или уровня в сенсорно-соматическом пространстве – и лишь тогда тело готово и может, следовательно, быть размещено в гардеробе-соматориуме в состоянии «до востребования». И оно должно время от времени востребоваться, одухотворяться, анимироваться и действовать, иначе тело развоплощается и исчезает из шкафа. А вообще тела исчезают в основном по двум едва ли не противоположным причинам: в результате износа и в результате невостребованности. Само тело создается, нарабатывается привычкой, но утрачивается благодаря «отвычке». В случае износа тела лохмотья не возвращаются в шкаф, и исчезающие тела чаще всего исчезают вместе с представлением-напоминанием, что они там, в соматориуме, в принципе есть.

А исчезновение, развоплощение и истощение тел – это убыль жизни, сущностный видеоряд самоизживания и старения: не будем забывать, что самоизживание унесло куда больше жизней, чем войны или болезни, так что уточненный диагноз смерти чаще всего должен был бы гласить: преждевременное опустошение шкафа. Честнее всего было бы публиковать автонекрологи, предваряющие стандартные соболезнования со стороны. Что-то вроде следующего: «С глубоким прискорбием сообщаю: шкаф пуст. Осталось два тела, тело-роба и домашний халат. Стало быть, и пространства вочеловечивания закрыты. Оставшиеся тела уже не в шкафу, они наброшены на спинку стула. Оба они крайне изношены, и это последние тела. Та к что выражайте соболезнования сейчас, не дожидайтесь остановки сердца. Говорите мне, что во сне еще летают спущенные шарики и полинявшие солнечные зайчики…»

6.

Стало быть, объем соматориума есть прямое и весомое свидетельство витальности. Возникает и такой вопрос: а вот актеры, не они ли нагляднее всего демонстрируют тела, извлекаемые из хранилищ? Быть может, театральная сцена и есть тот подиум, на котором демонстрируются одушевленные тела, пригодные для персональных шкафов? И кто, как не актер, должен тогда обладать избытком витальности, если допустить близость между утверждениями «вот мои роли» и «вот мои тела» и даже допустить еще более сентиментальный вывод «мои тела – мое богатство»?

Доля истины тут, пожалуй, есть, и она объясняет могучее влечение на сцену, объясняет тот факт, что популярность актерской профессии последние сто лет зашкаливает.

Однако важно заметить, что доля истины разбавлена в данном случае многими долями лжи. То, с чем имеет дело актер, так называемые сценические образы и характеры, это тяжелые саркофаги, макеты тел, которые как бы крепятся на болванку – и в нее же постепенно превращается под-лежащее тело актера. Его образы, воплощенные на сцене и тем более на экране, и вправду в итоге способны пополнять другие шкафы. Однако для самозабвенного актера они являются своеобразными дозами наркотика, препятствующего выработке собственных тел, подобно тому как принимаемые «внешние» морфины и опиаты блокируют выработку внутренних морфинов. Момент лицедейства должен быть подкреплен открывающимся и расстилающимся пространством экзистенциальных возможностей – в таких случаях можно говорить об артистизме и артистичности, – что является прекрасной заботой о телах, их тренировкой и профилактикой. Но на плоскости сцены, где применяются тела, взятые напрокат, никакой заботы о себе не осуществляется. Более того, тело-болванка, идеально подходящее для демонстрации взятого напрокат «соматического инвентаря», как бы лишается собственной одушевленности, поскольку она может вызвать эффект сопротивления материала. Так что витальность актера весьма проблематична, он «сидит на телах» (на экспрессиях, мимиках, физиономиях и других узорах регулярности), как сидят на таблетках.

Однако что мешает нам рассмотреть театр как презентацию шкафа-соматориума в терминах бытия-для-другого, если уж и первые формы власти, и первые измененные состояния сознания играют эту роль? Почему и театру, где все играют роли, эту роль тоже не играть?

Маска с момента своего появления предназначалась для того, чтобы останавливать волны паразитарной имитации, статуарная поза тоже останавливает их. Но ведь тем самым как раз осуществляется упорядочивание, происходит соматизация бродячей или даже летучей экспрессии, мимики и всякого прочего пересмешничества. Лицедеи как раз создают каталог, реестр возможных тел, и не исключено, что сначала эту задачу выполняли храмовые жрецы или кто-нибудь из брахманского сословия. Следует предположить, что сами лицедеи не могут по-настоящему воспользоваться добычей. Почему? – потому что их трясет. Перетекающая через их тела миметическая волна действительно «жестче, чем лихорадка, оттреплет» (А. Ахматова). То есть они, эти первые «актеры», скорее не рыбаки, а сети, в которых бьется рыба.

Конечно, на них смотрят, и это первый бонус иноприсутствия, и все же добыча им не по плечу, получается перегруз, совершенно не нужный «в самой жизни»: конечный потребитель возьмет что-нибудь одно и что-то другое, возможно, несколько нюансов третьего, а избыток все равно не удастся устойчиво соматизировать.

Попутно приходит в голову и такое соображение: может, актеры не так уж и отличаются от моделей на подиуме в привычном смысле? Модели представляют и предлагают фасон одежды, причем во время показа это происходит довольно интенсивно, платья меняются одно за другим, а актер примерно в том же смысле демонстрирует мимику, пластику, экспрессию, модуляции голоса – то есть он презентирует тела, прохаживаясь по сцене. И единственно потому, что демонстрация фасона тела для соматориума требует больше времени, актер во время спектакля ограничивается, как правило, одной моделью, если только само сценическое действие не предполагает еще притворства внутри притворства, что нередко происходит, например, в комедиях. Задача комедий с самого начала словно бы состояла в том, чтобы продемонстрировать как можно больше тел.

Тела-шаржи представлялись в масках и с помощью кукол, плутовские тела комедий – за счет чудовищного переизбытка «прохиндейства», а трагические – за счет перегруженности пафосом и экзальтацией, они напрямую не годятся для собственного шкафа-соматориума, как, впрочем, и большая часть модной одежды, представляемой на подиуме. Эволюция театрального искусства в сторону психологической драмы словно бы имела в виду и возможность более непосредственного присвоения воплощаемых тел.

Так складывается следующая любопытная картина общих очертаний антропогенеза: «Делай как я!» Вот генераторы первичных текстов: введенные в транс и пребывающие в нем жрецы-сомнамбулы восклицают и пророчествуют; при этом познание принадлежит не им, они суть только говорящие скрижали. «Знающие» – это не они, а те, кто говорит как они, но находится на дистанции, выражаясь по-гегелевски, на дистанции рефлексивного удвоения. Вещатели, одержимые знанием, не могут с ним соотноситься и потому не суть знающие, не многим более знающие, чем книги «знают» текст, который они содержат. Знающий знает присвоенное, а пророк сам присвоен и потому не знает того, о чем пророчествует. Здесь классическая схема бытия-для-другого, классичность ее в том, что истинная привилегия другого завуалирована совсем не так, как в товаре, где форма для-другого настойчиво подчеркнута. А если интерес другого осознан и внятно сформулирован, бытие возвращается в форму для-себя – тогда только другому и достается то, что ему подобает, – видимость и эквивалент. Живые генераторы первичных текстов или обитатели экстаза сами не могут воспользоваться тем, что производят, поэтому их бытие несамостоятельно. Присвоение формы для себя или переход в эту форму осуществляются через цепочку превратностей и уже на иных основаниях.

С этой же ниши начинают и производители тел – храмовые лицедеи, скоморохи сакрального. Они впадают в имитацию, в спонтанное телопроизводство, как пророки в экстаз пророчествования, так что и их продукт может потребляться «с пользой для себя» только адресатами. Нас сейчас непосредственно интересует телопроизводство, и тут можно отметить, что спонтанные тела по своему статусу не так уж далеки от первичных текстов, из которых еще предстоит извлечь смысл (в частности, путем вложения его туда). И так же как для считывания смысла требуется дистанция осмысления, для «считывания» и апроприации тел требуется дистанция. Кривляющиеся, неистовствующие тела скоморохов еще непригодны для персонального соматориума, их можно будет приобрести и освоить, только когда осядет не управляемая (а управляющая) мимика, когда тело будет вписано в горизонт возможных пространств, а от одержимости останется только подсказка к применению. Актеры для такого рода апроприации пригодны едва ли не в последнюю очередь.

И это еще не все выводы из общей спекулятивной картины перехода от формы для-другого в форму в-себе и для-себя. Обладание только одним телом, всецело выстраиваемым и управляемым извне, оказывается как бы за рамками обладания человеческим телом вообще. В фильме Тарковского «Солярис» (как и в романе Лема) героиня хочет, но не может расстегнуть и снять платье, поскольку под платьем пустота. У нее нет тела. Правильнее будет сказать так: у нее нет другого тела, значит, у нее нет тела вообще. Несколько в ином контексте та же проблема затрагивается и в фильме «Универсальный солдат».

Должен существовать разброс вариантов соматизации, а значит, и дистанция по отношению к каждому из этих вариантов – она ничуть не менее важна, чем дистанция смысла. Так мы вновь возвращаемся к шкафу, по сравнению с которым все сейфы с сокровищами ничтожны. Если в нашем сейфе (соматориуме) не окажется или не останется сбережений, значит, фактическое расчеловечивание уже наступило.

Остается до конца не решенным один из важнейших вопросов. Если власть прекрасно освоена властвующими в форме для-себя, если текстопроизводство стало едва ли не господствующей формой заботы о себе вообще, то как быть с телопроизводством? Придется признать, что его подвела или пока подводит слабая авторизация, а также тот факт, что от презентации ярких характерных тел очевидным образом отстает презентация их горизонтов или пространственных расширений. Можно сказать, что кино стало революцией в деле телопроизводства: помимо гостеприимных вымышленных миров, кинематограф производит еще и авторизованные тела. Остановимся на этом подробнее.

7.

Авторизованное тело, такое, в котором сохраняется хотя бы один квант уникальности присутствия, это тело вместе с его расширениями, с тем полем или пространством, которое раскрывается навстречу его перемещениям, содержит силовые линии востребованности и резонаторы сладчайшего. Прежде всего это эротическое тело, у которого ярко выражен аспект визуализации, – оно не съеживается, а только расцветает под взглядами, поглощает энергию очень широкого спектра и устраивает ответную иллюминацию. Не все тела таковы, большинство из них нейтрально по отношению к эстетической экспрессии или нуждается в особой драпировке (отдельной форме бытия-для-другого).

В первую очередь это касается тела мысли, поскольку оно в значительной мере собирается из двигательных паразитизмов, из сжимания пальцев, почесывания затылка, нелепых гримас и прочих ужимок, поскольку все телесно-статуарное приходится приносить в жертву, ибо «мысль есть усеченное действие», как справедливо отмечает Анри Валлон[50]. Актерская экспрессия здесь не в состоянии дать ничего внутренне похожего на тело мысли. Другое дело – тело аскезы или медитации, тут хороший актер вполне может справиться с черновиком телопроизводства. В еще большей степени это относится к телу гнева и мести[51]: какими они должны быть, теперь знает каждый – персональные гардеробы заполнены фасонами от Шварценеггера и Сталлоне. Можно предположить, что эта важная функция выкройки и примерки обеспечивалась в архаике боевыми танцами, решавшими задачу избирательного телопроизводства. Теперь кинематограф, наследник волшебного фонаря, гиперреалистично справляется с ролью телесного закройщика – но именно гиперреалистичность в свою очередь содержит в себе подвох. Да, здесь тела даются вместе с их расширениями, с тем пространством, которое они разворачивают. Дело, однако, в том, что предложение может оказаться самодостаточным и даже избыточным: вместо того чтобы взять себе полюбившийся фасон, пройти через примерку и подгонку, зритель (потребитель) берет тело напрокат в реальном времени. Киноэкран становится как бы отсеком шкафа, выход из которого предусмотрен в другую сторону, так что в ассортименте посюсторонних тел кинематографические тела мести и ярости представлены крайне слабо[52], они как бы исчерпываются в потустороннем отреагировании.

Поэтому единственной сферой, где кинематограф является индустрией повседневного телопроизводства, остается эротика: тела соблазна, обольщения и даже страсти, производимые великим иллюзионом кино, безусловно, пополняют соответствующий репертуар повседневной телесности и даже кое в чем предопределяют его. Похоже, что в ряду произведений легкого символического им принадлежит особая роль, речь действительно идет о востребованных модулях, снабженных не только признанным дизайном одежды и оболочки, как на подиумах, но и контрольными точками, через которые проходит соматизация присутствия.

Актеров в этом качестве не принято рассматривать как особенно больших художников, что по сложившимся критериям искусства вполне справедливо. Но авторское тело Мэрилин Монро обогатило репертуар соматориумов, можно сказать, оно было телепортировано (кинопортировано) сотням тысяч получателей, вернее, получательниц во всех точках планеты. Востребование (восстановление), разумеется, всякий раз происходило с большими или меньшими искажениями, но искажений при чтении этого тела было куда меньше, чем, например, при чтении «Анны Карениной». Так что тело Мэрилин, средоточие соблазна и каприза, одно из самых провокационных тел женственности, быть может, как раз и стало одним из самых ярких образцов сверхискусственного – либо, наоборот, последним снарядом тяжелого символического, поскольку и для кинематографа магистральным является другой путь, когда экспонируемые тела остаются в параллельных мирах, лишь только усиливая собственную телоизоляцию. Иногда возникает ощущение, что поставлена задача смонтировать персональный шкаф там, а здесь довольствоваться тем, что есть.

8.

Сон, приснившийся мне когда-то, в процессе обдумывания вызвал и другую картинку. Вот оперативник из будущего, возможно, из ближайшего будущего, детектив их «полиции тел», склонился над сидящим на низенькой табуретке человеком. Человек жив, но инспектор констатирует тяжкое преступление: кражу со взломом. Сейф взломан, все тела похищены, нанесен серьезный экзистенциальный ущерб, насколько он совместим с жизнью, решат эксперты. Сейчас благодаря телу, оставшемуся на плечах, жизнь, конечно, теплится – но разве это жизнь?

Рассмотрим наше фантастическое предположение в максимальном приближении к действительности. Пожалуй, после всего уже изложенного «дело о похищении тел» выглядит не таким уж абсурдным. Мы уже знаем, что тела можно истратить, износить, можно по неряшливости ходить день за днем в одном и том же теле, отчего оно замасливается, засаливается, теряет индивидуальные кондиции. Но кража со взломом – ее интерпретация озадачивает.

На помощь приходит фильм Валерии Гай-Германики «Девочки». Там пятнадцатилетние московские школьницы устраивают настоящую крутую разборку по поводу действительно важного, волнующего вопроса. Одна из девочек предъявляет своей подружке не по-детски серьезное обвинение, предъявляет со слезами на глазах, с отчаянием и угрозой в голосе: «Ты украла мой стиль!» Обвиняемая изо всех сил оправдывается, но, что интересно, она вовсе не ставит под сомнение серьезность и опасность самого предъявления. И надо отдать должное прозорливости режиссера: ведь для пятнадцати-шестнадцатилетней девочки этот вопрос по своей значимости равносилен вопросу «быть или не быть?»!

В этом возрасте прямое «заимствование» стиля причиняет непосредственный вред соматизации присутствия. Какого рода этот вред и почему в дальнейшем люди, как правило, оказываются гораздо лучше защищенными от подобных краж со взломом? Для ответа на вопрос придется внимательнее рассмотреть, что же девочки-подростки понимают под «стилем». Сразу видно, что это не только одежда и особенности макияжа. Сюда входят также мимика, экспрессия, позы, интонации и прочие нюансы того же рода. Большинство из них считывается с какого-нибудь эталона ближайшей идентификации типа эмо, готики и прочего в том же роде, однако итоговый продукт авторизован, что для ближнего круга, для референтной группы может иметь эксклюзивную ценность. То, что похитила, своровала подружка, было именно телом, уникальной соматизацией присутствия. Из персонального шкафа украдено самое лучшее, самое нарядное, имееющее все подтвержденные расширения тело – разве можно сравнить эту потерю с тем, что «обчистили карманы»? Или с квартирной кражей? Тут уж обчистили так обчистили, произошло то, что теперь скорее соответствует прежнему смыслу глагола «обесчестили». Ущерб тут очевиден: вот родная тусовка, пресловутая референтная группа, в которой Ирочка-Ирчис была как рыба в воде, поскольку ее невозможно было спутать с кем-то другим. А теперь? Раз органы правопорядка не принимают к рассмотрению таких дел, приходится устраивать самосуд.

В этой ситуации есть ряд любопытных моментов. Если бы наша Ирочка вдруг стала телезвездой, если бы ее тело было широко растиражировано телеэкраном, а уж затем опосредованно заимствовано, такое заимствование не рассматривалось бы как похищение, как кража тела даже самым строгим судом. Суть в том, что авторские права были бы соблюдены, и в этом случае всякое заимствование лишь подчеркивало бы востребованность и усиливало популярность. И даже если бы та же соперница после этого и «украла стиль», над ней бы только посмеялись, а Ира не претерпела бы ущерба, ее все равно не спутали бы с кем-то другим – напротив, имело бы место приумножение присутствия. Впрочем, в эпоху массовой репродукции тела вступили еще раньше, чем, например, произведения изобразительного искусства, а посредством копирования оригинал украсть невозможно, лишь оригинальное заимствование может рассматриваться как кража у другого оригинала.

Следовательно, чтобы принять к рассмотрению дело о похищении тела, необходимо установить оригинальный характер похищенного. В этом отношении нет принципиальной разницы между литературным и «соматическим» плагиатом за исключением тяжести последствий и, как ни странно, удаленности рынков сбыта краденого. В случае литературы самый большой ущерб – это сбыт украденного под видом оригинала на мировом рынке, кража тела приносит наивысший ущерб в случае сбыта краденого в той же тусовке.

Если представить себе, что мы комментируем уголовный кодекс будущего, составленный с учетом реальной множественности тел, можно отметить, что кража тела со взломом является типично подростковым преступлением. Уже с наступлением юности повышается резистентность к хищению тел, и в дальнейшем такая резистентность продолжает расти. Воруют тела друг у дружки преимущественно нимфетки, в большинстве же случаев тела утрачиваются по небрежности, по неосторожности, по возрасту, по лени.

Еще более интересно рассмотреть поправки иного рода. Вот, скажем, отпечатки пальцев, выполняющие до сих пор важнейшую функцию идентификации преступника. Но отпечатки пальцев одинаковы у всех тел человека, а было бы интересно установить именно характерные параметры преступного тела – и именно это тело изъять из персонального шкафа-соматориума или ввести ограничения на его применение. Как могла бы выглядеть конфискация криминальных тел, не совсем понятно. Но возможны предположения.

Например. Тело, замеченное в травматических, психотравматических и автотравматических действиях, помечается чем-то вроде светящегося штрихкода (уж это точно не будет проблемой для полиции будущего), который актуализует повышенную бдительность окружающих и привлекает внимание контролирующих органов – соматического дозора. Впрочем, сигнал тревоги может остановить и самого телообладателя. Выдвижение опасного тела из шкафчика доступно отслеживанию уже сейчас – через повышение выброса адреналина, КГР, ЭЭГ, – но все это требует специального анализа, другое дело – мгновенный светящийся штрихкод… Кстати, в мире, где по решению суда, а то и психиатрической экспертизы осуществляется принудительная кастрация педофилов, маркировка и даже блокировка преступных тел вовсе не покажется чем-то таким уж тоталитарным.

Между прочим, и лишение свободы как мера пресечения может касаться не всех тел вообще, а лишь определенных, злонамеренных и запретных – что можно против этого возразить, если будет работать точная идентификация? По решению суда вскрывают наш соматориум и лишают свободы сроком на пять лет уличенное преступное тело…

Дальнейшие размышления на тему УК будущего опять наталкиваются на развилку. Направо пойдешь – и встает вопрос о пределах контроля за актуализуемыми телами. Одно дело – блокировка по решению суда и маркировка, оповещающая окружающих об опасности. Но есть ведь и тела войны – и как быть с возможностью их принудительной актуализации?

Налево пойдешь – и наткнешься на любопытное соображение. Ведь заблокированные тела отнюдь не то, что изношенные и одряхлевшие, они остаются в персональном шкафу, а значит, там же подвешены и открывающиеся им пространства. Предоставить ли им альтернативные режимы присутствия – в воображении, в сновидениях, в виртуальном мире, в искусстве в конце концов? Очень надеюсь, что об этом приснится следующий сон.

Теория трех ключиков

Эта теория пришла мне в голову лет двадцать назад, с тех пор она время от времени подтверждается, так что я наконец решил ее изложить. И начну, пожалуй, с иллюстрации.

Вот человек рождается, и при рождении ему выдают три ключика. Эти легкие, практически невесомые ключи висят наподобие маленького крестика, совершенно не утруждая владельца. Они нисколько не мешают, и в подавляющем большинстве случаев обладатель ключей просто забывает о них – порой навсегда забывает.

Между тем каждый ключик подходит к какой-нибудь двери или дверце; скажем так: в мире существует дверь, открываемая именно этим ключиком, вот только неизвестно, где она находится и что находится за ней. И, кстати, нет надежных подсказок, которые помогли бы это узнать: предчувствия обманывают за исключением тех случаев, когда дверца открылась, – тогда вошедший, проникший в сокровенное, непременно вспоминает, что предчувствие было.

В целом же попытки воспользоваться ключиком и открыть ту или иную дверь осуществляются методом проб и ошибок. Например, ничего такого я не думал, но вот оказался на даче у знакомых и, проходя мимо соседнего пустеющего домика, вдруг достал ключик, дверь открылась, и я нечто обрел. Или же это была шкатулка, был ларец, как-то и откуда-то взявшийся, ключик оказался ему впору, а содержимое ларца мне пригодилось, что-то изменило в моей жизни. Совсем необязательно иметь здесь в виду сокровища в традиционном смысле слова – просто записка, знак, важное приглашение, неожиданное объяснение в любви или объяснение устройства всего сущего…

Чаще всего бывает, что ключ пробуется зря, но сама частота таких попыток является некой психологической константой человека.

И еще. «Входимость» ключа (сходимость концов с концами) служит достаточным основанием и исчерпывающим объяснением происходящего проникновения. Почему ты здесь, как ты сюда попал? Что ты здесь делаешь? Вообще почему ты? Множество подобных вопросов снимается одной простой ссылкой: у меня был ключ, данный мне от рождения, и он подошел именно к этой дверце. Вот, стало быть, в чем дело, вот почему я здесь.

* * *

Таковы предварительные контуры теории, допускающей и даже требующей множества уточнений. Теория трех ключиков обладает, как принято говорить, большим эвристическим потенциалом, она объясняет некоторые экзистенциальные и психологические ситуации не хуже других теорий, а некоторые – гораздо лучше. Для определенного класса явлений она не годится, зато само существование теории трех ключиков сразу делает видимой обширную темную зону человеческой воли, по-новому предстает и идея судьбы.

* * *

Предварительно уместно кое-что сказать относительно теорий вообще. Всем известно, что развитие науки – это, в сущности, конкуренция теорий за право считаться лучшим объяснением. Хотелось бы, однако, подчеркнуть следующее, редко принимаемое во внимание обстоятельство: хотя критика существующих концепций составляет львиную долю того, что именуется наукой, и хотя от теории капризно требуют объяснить любой факт, высказывая ей в противном случае полное недоверие, все же каждая теория, даже самая плохонькая, что-то объясняет. Иными словами, существует ряд фактов (феноменов), под которые может быть подведен общий знаменатель, причем различными способами. Теоремы, конечно, считаются наиболее интересными из этих способов, они позволяют найти общий знаменатель для достаточно большого количества фактов, в том числе и для таких, которые прежде и в голову не пришло бы сопоставить, – и все же в распоряжении науки всегда было немалое количество теорий, в каком-то смысле избыточное количество. Некоторые из них отлично работали, ученые плодотворно пользовались ими как инструментами вплоть до появления новых теорий, которые в свою очередь брались на вооружение в весьма и весьма несовершенном виде, проходя доводку лишь впоследствии. Геоцентрическая теория Птолемея позволяла вести астрономические расчеты с приемлемой точностью, теория Коперника справлялась с этим поначалу хуже. Теория флогистона вполне удовлетворительно объясняла многие химические процессы – отчасти жаль, что с этими инструментами разучились работать. Но в сфере гуманитарных исследований ни один теоретический инструмент не выброшен на свалку. Возможно, это не так уж и плохо, пусть все они пока применяются в ожидании правильной инвентаризации, которая, возможно, чем-то будет напоминать инвентаризацию спортивных снарядов. Допустим, большинство предпочитает размяться с мячом, охотно включает скакалку, велотренажер, но всегда найдутся сторонники и более редких снарядов – кто-то пожелает метнуть молот, а кто-то пострелять из лука или арбалета.

Это все к тому, что теория трех ключиков может восприниматься как интеллектуальная гимнастика и даже как птолемеевская система, созданная уже после теории Коперника именно для проверки любопытной возможности связи феноменов. Предлагаемая здесь теория пригодна лишь для некоторого класса явлений, и одна из ее задач – способствовать приключениям чистого разума.

Разумеется, ключи не нужно понимать слишком буквально, равно как и двери, ведь и в строительной метафоре мы вовсе не думаем буквально представлять себе фундамент и процедуру возведения этажей, когда говорим о прочном фундаменте определенных взглядов. Речь в нашем случае идет об индивидуальных допусках или об избирательном родстве индивидов – и тут сразу теория подсказывает следующий ход. Одно дело – рутинное, привычное причинение в сфере практического разума, то есть собственно в житейском море, причинение по принципу «стерпится – слюбится», ну а если и не слюбится, все равно как-нибудь стерпится. Постепенное согласование, сближение позиций, опять же хорошо описывается русским глаголом «пообтерся». Но возможна и другая, более редкая форма причинения, не имеющая отношения к постепенности первого типа: мы неожиданно совпали. Я понял(а), что это моя половина, и сразу подобрал(а) к ней ключик… В этом случае возникает единство иного рода, такое, какое никогда не получается в результате долгого взаимного притирания. Поэтому с точки зрения притирания, с позиций становления и психологизма, внезапное взаимное воспламенение выглядит чем-то недостоверным – ну или чудесным. Однако идея избирательного сродства, столь любимая XVIII веком, в данном случае применима, и ее вполне можно рассматривать как вариант теории трех ключиков – и как многообещающую догадку, увы, не получившую развития. Инертные объекты, вялотекущие процессы внезапно меняют свою картину, если вдруг обнаруживается избирательное сродство, механизм такого взрывного вхождения давно уже стал частью физики и химии, способствовал открытию катализаторов и ферментов, однако его собственная территория, психология личности, осталась целиной. А ведь здесь находят свое применение не только ферменты или принцип дополнительности, но именно обретенные при рождении (вместе с душой) ключики, способные размыкать и смыкать прежде всего персональные узы, обеспечивать доступ в сокровенную ячейку другого, например, туда, где спрятана смерть. Ключик может открыть то, что было заперто, что могло бы так и не стать собственным достоянием, – лишь бы вовремя подвернулся обладатель врожденного, предначертанного ключика.

* * *

Итак, вот они, ключики, секретный код, чрезвычайный режим быстрого (instant) причинения. Можно предположить, что ключики способны взаимодействовать друг с другом на расстоянии, без попыток набора секретного кода. Тогда обладатели комплементарных записей, шифров испытывают взаимную симпатию или некую тягу, которая не носит психологического характера. Смутная идея такого подобия сказывается, например, в представлениях о зодиакальной совместимости – их сильная сторона состоит именно в удержании от психологического мотивирования. Взаимоотношения Овна и Рыб описываются, например, исходя из характера стихий, из квазифизического взаимоотношения воды, земли, воздуха и огня. Взаимное влечение может описываться и какой-нибудь игрой наподобие «камень, ножницы, бумага», ибо главная, основная интуиция таких взаимоотношений состоит в исключении, в элиминации рутинных связей, будь то «совместимость характеров» или ситуативная раскладка господства и подчинения. Вот ведь и в физике есть четыре вида взаимодействий, и, скажем, ядерные силы в макромире ничего непосредственно не причиняют – но при определенных обстоятельствах именно они решают все. В спектре влияний, где абсолютно преобладают гравитационные и электромагнитные силы, есть сингулярные точки, где решающее значение имеет, например, спин частицы – подобное положение существует и за пределами мира элементарных частиц. Например, в человеческом мире, где действуют не нуклоны, а персоны, спину может условно соответствовать предначертанный, доставшийся набор ключиков – скрытая экзистенциальная (персонологическая) монограмма, не раскрывающаяся в суете повседневности, но задающая узор судьбы.

Как описать «персонологический спин», эту экзистенциальную монограмму присутствия? Не очень-то мы это знаем, но опыт астрологии, ее скромное, но многовековое обаяние позволяет сделать кое-какие выводы. Главный вывод – описание должно быть «перпендикулярно» плоскости имманентного причинения, если угодно, оно должно быть принципиально несоизмеримо с расчетами основных мотиваций. Астрологическая константа – как число пи в ряду рациональных чисел: его некуда поместить при перечислении, но его влияния не избежать при долгосрочных расчетах. Положение звезд в момент рождения, аспекты, дома и соотношение этих показателей с получением высокого чина, с чудесным спасением при кораблекрушении, с солидным денежным кушем пользуется некоторым кредитом доверия по одной простой причине: потому что любая закономерность, будь она социологической, психологической или даже физиологической, дает принципиальный сбой, если речь идет о мире человеческих поступков и их последствий.

Вот, к примеру, сосед А. Ему ни в чем не повезло – жена бросила, денег вечно нет, на работе шансов на продвижение никаких.

– Причем же здесь астрология, – говорит наблюдатель S, – ведь этот А полный мудак, если уж резюмировать психологические наблюдения. То есть с ним все ясно без гороскопов и без ключиков.

Но вот одноклассник B добился успехов, денег – куры не клюют, с работой все в порядке, словом, полная противоположность А. Между тем и о нем достоверно известно – полный мудак, и тут никакой астрологии не надо. И какой же вывод? Может, в духе Хайяма?

Если мельницу, баню, роскошный дворец

Получает в подарок дурак и подлец,

А достойный идет в кабалу из-за хлеба —

Мне плевать на твою справедливость, творец!

Подобным же образом, однако, можно интерпретировать и противоположные случаи, когда во главу угла ставится как раз удачливость – тут тоже подойдет Хайям:

Пощади меня, боже, избавь от оков!

Их достойны святые – а я не таков.

Я подлец – если ты не жесток с подлецами.

Я глупец – если жалуешь ты дураков.

Та к что почва для астрологии с точки зрения распределения судьбы остается, но, конечно, знаки зодиака здесь совсем ни при чем, кроме того что они не психологичны. Можно выбрать любые координаты судьбы, лишь бы они отвечали этому условию. Замену для зодиакальной корреляции представить себе совсем не трудно. Например, сразу после рождения ребенка его отец и мать поочередно входят в темную комнату с фонариком. В комнате предварительно расставлен определенный набор растений в горшках и кадках – фикус, герань, маргаритка, столетник, бегония и так далее. Входящий включает фонарик, и первое же растение, выхваченное световым лучом, считается в дальнейшем флористическим покровителем. Предположим, отец определил персик, а мать выхватила маргаритку, и с этого момента новорожденный становится персиком по отцу и маргариткой по матери – во флороскопах он отныне фигурирует как ПМ, и нет никаких сомнений, что у обладателей одинаковых флороскопов найдется масса общих свойств, уж точно не меньше, чем у рожденных в одном зодиакальном созвездии. Ясно, что о «типичных маргаритках» можно будет говорить столь же уверенно и бегло, как и о типичных Рыбах, и новая наука, если только дать ей шанс, не замедлит обзавестись собственными специалистами, которые вступят в конкуренцию с астрологами, и флороскопы можно будет увидеть вместе с гороскопами на страница журналов – а то и вместо них (кстати, нечто подобное высказывал уже Курт Воннегут). Нетрудно представить себе и фрагменты повседневной беседы. И приемы знакомства, завязанные на флороскопах.

– Мы, двойные бегонии (сочетание ББ), вообще очень доверчивы. Это наша известная слабость. Зато мы всегда открыты, ни на чем не зацикливаемся.

– Ну, я-то ноготок… Ноготки любят подкалывать и прикалываться, уж не обижайся. А еще если по маме столетник, то, скажу тебе, это неисправимо. Зато так веселее жить.

Словом, союз ноготка и бегонии обещает быть нескучным и даже приятным. Кстати, все сказанное отнюдь не направлено против астрологии, скорее – против линейной психологии, против бихевиоризма и трактовки человеческих поступков по схеме «стимул – реакция». Теория трех ключиков обладает всеми преимуществами астрологии и флороскопии и при этом лишена их недостатков.

Во-первых, отпадают паразитарные, не относящиеся к делу ассоциации вроде «скользкая Рыба склонна уходишь от прямых контактов», «ноготки любят прикалываться», «Телец упирается рогом» и так далее.

Во-вторых, исчезает столь же паразитарная типизация, поскольку ключики суть ключевые точки персонологии, основания сингулярности и, стало быть, человеческой уникальности. Не будем забывать и о роли катализаторов и ферментов: три ключика суть как бы знаки отличия, незримо нашитые поверх регулярного причинения повседневности, без них «психическая ткань» пригодна только на раскрой и пошив животных шкур – ну и на обшивку больших социальных тел. В некоторых случаях и ключи, конечно, в силу остаточной наглядности могут ввести в заблуждение, вызвать свои, нерелевантные, паразитарные ассоциации, и тогда лучше говорить о персональных допусках или о наборе стандартных сингулярностей, трансцендентных как плоскости Weltlauf, так и друг другу. Но в большинстве случаев визуальный образ ключикам даже помогает, стимулируя ассоциации, которые оказываются плодотворными.

Итак, в мире человеческих поступков и свершений вводится новое потому что. Наряду со способностями, чертами характера, условиями жизни общества и прочими вескими и массовыми причинами вводится новое точечное объяснение: потому что подошел ключик. Сработал персональный допуск. А ключик подошел, потому что он был. Принципиальным, «ключевым» данное потому что становится в необобщаемых, судьбоносных деяниях и в столь же судьбоносных совпадениях.

* * *

Если идею потусторонней детерминации разрабатывала астрология, а горизонты избирательного сродства исследовала алхимия (наука как таковая принципиально занималась посюсторонним, конкретным причинением), то и в сфере человекознания возникали свои объяснительные схемы и даже объяснительные практики – и это не только хиромантия и другие практики гаданий. Едва ли не самой близкой к теории трех ключиков является концепция, которую в диалоге Платона «Пир» излагает Аристофан. Согласно ей каждый человек в момент заброски в мир подвергается «рассечению» и лишается своей половинки, которую потом приходится искать. Тогда счастье – это и есть объединение с найденной половинкой: муж и жена, одна сатана, плоть едина.

В этой до сих пор не исчерпавшей себя идее наиболее любопытный аспект состоит в том, что знаменитая предустановленная гармония Лейбница хоть и предустановлена, но почему-то не установлена – вот и приходится подбирать шифры и пробовать ключики. Более того, и эта мотивация отодвинута на второй план, она вступает в действие, когда запущен режим суперигры, запущен в соответствии с какой-то тайной суммой баллов.

Теория трех ключиков отличается от концепции, изложенной в «Пире», прежде всего вот чем. Потенциальные замочки, к которым подходит тот или иной ключ, находятся не только в душах и телах смертных, они разбросаны по всей сфере присутствия – и тут уже кому что досталось. Они как билетики из лотереи в Вавилоне, провидчески описанной Борхесом, – с той разницей, что регулярных розыгрышей не проводится. Вместо этого тебе может достаться обрывок газеты с цифрами, и если ты догадаешься сличить комбинацию, может оказаться, что обретешь суженую, или вдруг будешь вознесен по социальной лестнице, или таланты обретут внезапно единственно возможное применение. Или удача, фарт застигнут тебя каким-то иным, еще неясным способом. Конфигурация отверстия, в которое попадает один из твоих ключиков, не предрешена заранее, о ней в общем виде можно высказаться лишь на манер расхожей мудрости: кому суждено быть повешенным, тот не утонет.

Ключик потому-то и не один, их три, а может, два, а может, и целая связка. Один пригоден как раз для дел сердечных, другой – чтобы снискать благоволение императора, третий – для ситуации, которая может внезапно возникнуть, а может не возникнуть вообще (но нужно еще вспомнить в нужный момент о наличии ключа), и лишь в таком расширительном смысле теория трех ключиков вообще имеет смысл. Она гласит: золотой ключик есть у каждого, и где-то существует открываемая им дверь: быть может, за холстом в каморке папы Карло, может, в далекой Калифорнии, на острове Таити – бог знает где, и никто не знает когда. Карту персонального острова сокровищ, в отличие от связки ключей, при рождении никому не выдают; навскидку можно сказать, что больше шансов у того, кто не устает пробовать.

Опять же даже наличие ключиков нисколько не отменяет житейского минимализма – «не можешь достичь желаемого, научись желать достижимого», «по одежке протягивай ножки», «где родился, там и пригодился»… Если бы не эти отговорки, золотой ключик значительно чаще находил бы себе применение. И все же, если вооружиться теорией, горизонты munda humana несколько проясняются. Сразу же полезным оказывается предположение, что, помимо сугубо индивидуальных ключиков, существуют универсальные отмычки, которые вполне годятся для «раздолбанных» замков. Теорий универсальных отмычек в современной психологии полно, тут вполне годится даже какая-нибудь соционика. Работе с отмычкой можно научиться, научиться можно даже изготовлению отмычек. Создание и подгонка такого рода шаблонов – одно из самых важных, востребованных человеческих умений, оно идет сразу вслед за владением речью. Но всегда найдется Гамлет, который скажет: вы не умеете играть даже на флейте – что же вы пытаетесь играть на мне? Может быть, впрочем, и не скажет, а просто посмотрит отчужденно или с грустью…

Что самое удивительное, не так уж редки случаи, когда отмычкой изо всех сил работает обладатель золотого ключика; к тому же не будем забывать, что искусно подобранная или подогнанная отмычка всяко лучше ключика, который просто не от этой дверцы. Вот почему притирка-подгонка идет постоянно и коммуникаторы с хорошим набором отмычек всегда в цене.

И все же, хотя попадание ключа есть всякий раз однократная, неповторимая причина, принципиально не обобщаемая на тот или иной класс случаев, расстановка людей в мире, по крайней мере их правильная расстановка, объясняется зачастую именно поворотом ключа. Сколько сил было потрачено впустую, и результаты ничтожны – но вот вдруг сработал ключик, и все перевернулось, если угодно, расставилось по своим местам. Обрело устойчивость – как будто оно всегда так и было.

* * *

Поскольку результат срабатывания ключика здесь и сейчас ничего не сообщает о ситуации там и потом и не позволяет извлечь никаких уроков, за исключением негативных, дискредитирующих буквальное следование удачному прецеденту[53], мы всякий раз имеем дело с нелепыми казусами, с которыми наука, в сущности, не знает, что делать. Наука имеет дело с регулярностями, а теория трех ключиков направлена исключительно на сингулярности, и способ ее применения можно охарактеризовать как персональную герменевтику. У историка подобный способ описания, как правило, вызывает досаду и даже аллергию – но лишь до тех пор, пока он не обращен к своей персональной истории, и тут теория трех ключиков очень даже подходит, поскольку объяснение всегда имеет форму для меня. В зависимости от соответствия или несоответствия этой форме «чужая сингулярность» может показаться и неожиданно убедительной, и сущей ерундой.

Мне, например, убедительными и даже убеждающими представляются два казуса, вообще не имеющие отношения к истории. Первый описан в романе Алексея Толстого «Петр I» и относится к знакомству будущего самодержца с будущим всемогущим вельможей Александром Меншиковым.

В общих чертах это выглядело так. Царь-подросток гулял в саду и натолкнулся на неизвестно как пробравшегося туда мальчишку. Мальчик, которого звали Алексашка, имел совсем мало времени, чтобы произвести незабываемое впечатление на будущего государя, но он воспользовался ключиком (который всегда под рукой по определению). В данном случае он имел вид иголки, простой швейной иглы: Алексашка продел ее сквозь щеку, вытащил как ни в чем не бывало, и Петруша был покорен. Этим движением, этим неожиданным жестом Меншиков отпер себе дверь во власть, в историю, в полноту собственной осуществленности. Если скажут, что ключик здесь ни при чем, можно отметить, что он всякий раз ни при чем, но всякий раз именно он, персональный ключик, и открывает дверь личностного присутствия. Ибо такова природа необобщаемой сингулярности, а значит, и истории, ведь для истории в принципе недостаточно одних только регулярностей.

Второй, столь же сингулярный, но при этом архетипический случай – это ветхозаветная история Иосифа, блестяще воссозданная и переосмысленная Томасом Манном. История прекрасного сновидца, вознесенного из тюрьмы и ставшего по правую руку от фараона. Преимущество данной истории в том, что очертания ключика даны гораздо яснее, и они связаны со сном, с толкованием сновидений. Любопытно и поучительно, что в этом рассказе Иосиф пробовал свой ключик не раз, как минимум дважды, словно о чем-то догадываясь, но смутно – что понятно, ибо относительно набора ключиков никогда и не существует полной ясности. Первый раз это случилось в присутствии братьев, и вот как описывает этот эпизод Библия:

«Он сказал им: выслушайте сон, который я видел: вот, мы вяжем снопы посреди поля; и вот, мой сноп встал и стал прямо; и вот, ваши снопы стали кругом и поклонились моему снопу.

И сказали ему братья его: неужели ты будешь царствовать над нами? Неужели будешь владеть нами? И возненавидели его еще более за сны его и за слова его» (Быт. 37: 6–8).

Эффект сна был усугублен следующим сном, и в итоге Иосиф чудом остался жив, но был брошен в глухой колодец и в конце концов продан в рабство в Египет. Но и там он не отказался от попыток все же воспользоваться своим ключиком, от толкования сновидений. Иосиф истолковал сны хлебодару и виночерпию – тоже без видимых последствий. Впрочем, пробный поворот на сей раз оказался удачным, хотя чудесным образом оправданный виночерпий фараона на два года забыл своего благовестника. Но настал, наконец, и звездный час: семь тучных и семь тощих коров приснились самому фараону, и вторые, как известно, пожрали первых. И семь тучных колосьев в следующем или в том же самом сне были попраны колосьями сухими и пустотелыми.

Результаты придворных толкований были сочтены смехотворными – вот тогда и вспомнил виночерпий об Иосифе. Иосиф истолковал сон как подобает, сумев углядеть в нем государственный смысл, и заключил свое толкование следующим образом:

«А что сон повторился фараону дважды, это значит, что сие истинно слово Божие, и что вскоре Бог исполнит сие» (Быт. 41: 32).

Владыка Египта был впечатлен не меньше, чем будущий самодержец российский, так что судьба упрямого сновидца была предопределена:

«И сказал фараон Иосифу: так как Бог открыл тебе все сие, то нет столь разумного и мудрого, как ты; ты будешь над домом моим…» (Быт. 41: 39, 40).

Итак, допустим, несколько раз ключик не подошел, однако нашлась и для него дверца. У Иакова, отца Иоси фа, ключ к завету состоял в скромном кулинарном мастерстве и своевременности чечевичной похлебки, у сына обнаружилась склонность к толкованию сновидений, кто-то третий мог оказаться владельцем коня, когда прозвучали знаменитые слова: коня, коня, полцарства за коня!

Для теории ключиков самым главным служит то обстоятельство, что победа над обстоятельствами не является здесь добродетелью ни в каком смысле слова. Она не результат рациональных усилий, не достижение правильно устроенной воли, в противном случае наша теория просто окажется избыточной – тогда вполне достаточно дисциплинарной психологии и регулятивной этики. Связка незримых ключей, конечно, должна висеть на брелочке, коды доступа должны размещаться на определенном носителе, но почему тот или иной телесно-душевный носитель снабжен именно такими ключами, этого нельзя объяснить никакой формой регулярного причинения.

Идея о трех ключиках беспричинна, если под причиной понимать то, что поддается воспроизведению (некоторые еще более строгие логики вообще считают причиной лишь то, что всегда поддается воспроизведению), и вопрос рано или поздно следует поставить так: в какой мере объяснением может служить нечто, не указывающее на причину и причиной не являющееся? Указание на сингулярность объекта есть скорее его описание и регистрация, и подходит ли тут вообще слово «теория»? В каком-то смысле да, поскольку, помимо регулярных причин или просто регулярностей, воспроизводящих и удерживающих фюзис, есть еще экстраординарные причины и случайные события. Куда отнести возвышение Иосифа?

Не ограничиться ли просто непритязательной формулировкой: подвернулся благоприятный случай? И составить что-нибудь подходящее для букваря:

Случай как раз подвернулся,

Ключик в замке повернулся…

Но теории вероятности в принципе недостаточно для мира, который авторизован во всех своих важнейших моментах. Стохастический разброс управляет анонимными мирами, которые, впрочем, входят в человеческое присутствие, но как непременный фон. Хайдеггер говорит нам, что мирность мира принадлежит к роду Daseinmassig, а все прочие миры в этом смысле и не миры вовсе. Из этого тезиса можно как раз сделать вывод, что субъекту не обойтись без теории трех ключиков или чего-нибудь подобного, поскольку в мире, где живет он и где, следовательно, обитают субъекты, важнейшие персональные и межперсональные дверцы открываются «предустановленными» (чудесным образом обретенными) ключиками. Переходя на терминологию Канта, можно сказать, что «связка ключей» решительно отбрасывается при построениях чистого теоретического разума, но в результативности практического разума ей все равно принадлежит решающее слово. То есть ключики работают на практике и как практика, хотя их гносеологический статус остается под сомнением. Один мой знакомый математик, специалист по теории вероятности и математической статистике, очень любит вычерчивать кривые распределения вероятностей для объяснения любых социальных феноменов, однако для себя он понимает самое важное из случившегося как раз в духе теории трех ключиков:

«Только на следующий день я вышел на балкон, а в гостиницах балконы обычно примыкают друг к другу. На соседнем и стояла Катя, смотря вдаль, на меня даже не взглянула. А я взглянул и не могу сказать, что особо впечатлился. Но так, сам не знаю почему, вернулся в номер, взял из чемодана пакетик с орешками, снова вышел на балкон и сходу спросил: “Девушка, хотите орешков?” А она посмотрела на пакетик и достала из кармана халата точно такой же. И мы одновременно засмеялись. Вот так это и случилось, так я встретил Катю, лучшую женщину мира».

* * *

Знакомый математик не разрешил называть его имя, я и не буду, но против изложения собственной теории на этот счет он не возражал. Его собственная фишка называется «совпадение эвентограмм» и является разновидностью теории ключиков-замочков. Математик (раз уж нужна какая-нибудь фамилия, пусть он будет Лобачев) представил такой ход рассуждений:

«Мы вышли на свои балконы почти одновременно. Совпали пакетики с орешками, хотя, как потом выяснилось, ни я ни она не любители орешков. Оказалось, что ей, как и мне, нужно было завтра уезжать, – ну и совпала еще пара моментов, но это уже наше личное дело. Та к вот. Есть такое понятие – “наложение фонограммы” – один из современных приемов создания музыки и вообще интересных звуковых эффектов. Наложение спектрограммы – самый наглядный способ идентификации вещества. Далее. Мы говорим о совпадении убеждений, совпадении взглядов – это подходящие основания для сближения, а то и дружбы. Совпадение вкусов – еще более притягивающая вещь. Но подобное встречается нередко, я бы сказал, что это известные и действенные аттракторы в человеческом мире. По ним можно строить кривую распределения.

Но если наложение фонограмм дает такие интересные эффекты, то наложение индивидуальных событий и обстоятельств – вещь куда более уникальная. Тут, я думаю, как раз и подходит слово “эвентограмма” от английского “event”, “событие”. Она, эвентограмма, собственно говоря, только и обнаруживается в момент сравнения – но если наложение дает резонанс совпадений, то мало не покажется. Именно так получилось у меня с Катей. Мало ли что могло бы нас сблизить: молодость, подходящие обстоятельства, ну и вкусы, в конце-то концов, – но все это так, необязательно, как говорится, не очень-то и хотелось. Я точно помню, что с первого взгляда ничего такого особенного не испытал. Но балкон, орешки, выезд в один и тот же час и еще множество обстоятельств, которые сами собой озвучились, все это обнаружилось и совпало! Наложение эвентограмм дало фантастический резонанс! Как будто случайно вытащенный ключ повернулся в попавшемся замке без усилий (именно так выразился Лобачев. – А. С.). Ведь не могло же это случиться вообще ни с того ни с сего? Не говоря уже о том, что совпадение эвентограмм никогда не заканчивается просто так».

Вот и Лобачев тоже упомянул о ключе и замке, упомянул независимо от моей внутренней теории, но меня уже тогда интересовали теории судьбы для собственного пользования, и я собрал небольшую коллекцию их. Некоторые оказались довольно невразумительными и невнятными, так что теория Лобачева представляла собой скорее исключение. Кстати, в ответ на мой вопрос, не собирается ли он изложить нечто подобное в математической форме, Лобачев решительно ответил:

– Ни за что. Во-первых, это не имеет математической и вообще научной формы, хотя я-то знаю, что принцип работает. Есть и еще причина, но это к делу не относится.

– Боишься, что в опубликованном виде твоя теория утратит действенность? – предположил я.

– Вот-вот. Тут что-то вроде корпускулярно-волнового дуализма. Эту разновидность я, между прочим, называю научно-мистический дуализм: любой феномен, зарегистрированный наукой, неизбежно потеряет свою мистическую силу. И в данном случае пострадаю я. Не хотелось бы.

Несерьезные на первый взгляд опасения друга-математика соответствовали действительности, я-то это знал – теория ключиков их полностью подтверждала. Гносеология великих сингулярностей, тем более великих персональных сингулярностей, пока, увы, отсутствует, но практика таких сингулярностей сама себя утверждает и подтверждает.

Принцип совпадения эвентограмм описывает компактную область персональных резонансов. Уместность его введения вытекает прежде всего из непредсказуемости схождений и нерегулярности сравнений. Да, мысли (идеи), которыми мы обмениваемся, образуют собственную общность. Отношения товаров и властные отношения создают социальное единство, в котором индивиды могут быть простыми переменными. Стало быть, во всех этих областях действует автономное регулярное причинение, исследуемое соответствующей наукой – социологией, политэкономией, политологией, логикой, в конце концов. Но тем самым тут нет и особой достоверности, граничащей с ощущением чуда, хотя встретить настоящего единомышленника – это прекрасный пожизненный бонус. Важно другое: то, что может произойти в таких случаях в рамках ординарной коммуникации, это, конечно, роскошь человеческого общения, но она некоторым образом уже заложена в социальных институциях. А вот то, что возникает из наложения одного событийного штрихкода на другой, ничем не предусмотрено из сферы стабилизированной причинности, потому и резонанс здесь чаще всего напоминает цепную реакцию. То есть совпадение эвентограмм при сличении не может закончиться «так просто», итоговое событие производит впечатление чуда, чего-то нерукотворного именно в силу беспомощности привычных долгосрочных стратегий. В литературе, которая в этом отношении наблюдательнее любой науки, мы нередко встречаем соответствующие совпадения случайного и неминуемого. Ну вот, например, у Валентина Катаева:

«Он заметил под ее глазом у самого нижнего века, или даже на самом веке, маленькую, как маковое зернышко, родинку. Даже не маковую родинку, а соринку. Эта соринка под красивым глазом решила его судьбу. Яд любви и похоти проник не только в его тело, но и в душу»[54].

Математик Лобачев вполне мог познакомиться с женщиной, которую он назвал бы своей, при самых различных обстоятельствах – мог сыграть свою роль фактор длительности пребывания бок о бок, фактор расчета или привычки. Все это было бы обычно, медленно и психологично, как в популярной советской песенке: «Люди встречаются, люди влюбляются, женятся…»

Но и песня, и сериал, и сага могли быть созданы (и создаются) об ином, искрометном сближении людей, где главное укладывается в несколько часов, а может быть, и в считанные минуты, после чего мгновенное единство проходит суровую проверку временем и порой выдерживает ее – и через годы Лобачев говорит: «Так я встретил лучшую в мире женщину».

В основе – феномен вспышки при наложении эвентограмм, и эта вспышка может светить годами, ведь она была как бы переходом в другое устойчивое состояние.

Представим себя на месте Лобачева или Кати: вот нарастает волна совпадений, и куда же от нее деваться… Опять же факторов совместности бывает сколько угодно – и общие мысли, и, в конце концов, соседнее кресло в самолете. Но совпадение эвентограмм совсем не об этом: случайные орешки, знакомые тапочки, родинка на веке (и навеки!) – и все это в быстром предъявлении, как считываемый штрих-код, включивший все зеленые лампочки. Режим коммуникации как бы теряет управление со стороны участников, но поскольку типовых программ чтения здесь не существует, то открывается потаенный режим «все возможно!» и соответственно модус высшей персонификации.

Подобно тому как символом художественной фотографии является синтез вечного и мгновенного, так и совпавшая эвентограмма включает в себя моментальную актуализацию вечного и чего-то чрезвычайно разнородного, странного (как сбоку припека).

Озвучивание эвентограммы в ожидании совпадения – это один из важнейших эффектов поэзии, в русской поэзии непревзойденным мастером молниеносных совпадений является Осип Мандельштам.

Но все же для теории трех ключиков совпадение эвентограмм представляет собой только частный случай, хотя и чрезвычайно интересный. Для Иосифа и Александра Даниловича Меншикова триумф не связан с подобным наложением, хотя в более широком смысле онтологическая сходимость присутствовала и здесь.

Мир, в котором обитают субъекты и который пригоден для их обитания, непременно должен включать в себя линии онтологического сродства, и такие причины, которые невозможно распространить на других, но для того, для кого они все же причины, они суть важнейшие из причин.

* * *

Наложение эвентограмм позволяет также предложить дополнительные аргументы в пользу избирательного сродства и его высшей стадии – совпадающего ключика или общего кода доступа. Что еще мы имеем в виду, говоря о счастливом случае, об удивительном предзнаменовании?

Есть, конечно, случайность первого порядка, как есть тексты первого порядка, результатом считывания которых является не смысл, а нечто другое, например тело, как в случае считывания текстов ДНК. Случаи первого порядка «устроены» самой природой в рамках ее базисных регулярностей. В самом общем виде такие случайности определяются дистанцией поглощения: случайность фюзису обеспечивают разбегающиеся миры, которые успевают довольно далеко убежать, прежде чем они будут причислены к ближайшей регулярности. Мультиверсум непрерывного ветвления миров не знает ничего случайного, поскольку в нем нет и ничего закономерного, никаких предпочтений в отношении того или этого. Абсолютный Универсум с фиксированными «дистанциями поглощения» тоже не знает случайности. Таково, например, пространство логических исчислений: случайности исключены из логики благодаря строгой формулировке закона тождества «А есть А». В «самой» природе тоже есть закон тождества, но формулируется он не столь строго. В логике закон тождества подразумевает, что А есть А всегда и сразу, – но в природе дело обстоит иначе. Да, «А есть А» – но не сразу, а постепенно. Не то чтобы у различных исходов есть шанс убежать от отождествления (чудес не бывает), но некоторые «расклады событий» могут убежать довольно далеко, прежде чем будут «схвачены» и причислены к тому или иному «А». Их называют маловероятными или вообще случайными.

В мире, авторизованном субъектами и авторизованном под субъектов, появляются случайности второго порядка, собственно случаи. Они уже не определяются исключительно дистанцией поглощения или соответственно стохастическим разбросом. Случаи второго порядка – это сложные конфигурации, что подтверждается и этимологически (как немецкое Zu-fall и русское совпадение, указывающие на совместность падения-выпадания)[55]. Мы сейчас не будем вдаваться в глубинную онтологию, укажем только, что случай – это конструкция из дискретных исходов, которые могли бы случиться, со-лучиться, встретиться иначе, но главное то, что само авторизованное человеческое бытие задано преимущественно в окрестностях этих встреч, в новом конституированном пространстве, которое отсутствует в штатном, рутинном хронопоэзисе. Человеческий авторизованный мир – это не поглощенные регулярностями, заблудившиеся исходы, упорствующие в своей самостоятельности.

* * *

Бытие субъекта основывается и стоит на настойчивом утверждении различий между одними случаями и другими. Причем основания этих различий не имеют отношения к статистической вероятности. Если суммировать представления здравого смысла на сей счет, то окажется, что всяких случаев и случайностей в мире неисчислимое количество, причем совершенно независимых от человеческого промысла. С появлением человека много чего появляется в мире – но случай в последнюю очередь, разве что если человек и сам есть случай.

Так представляется дело здравому смыслу. Однако все случаи первого порядка образуют континуум, они именно эпизоды разбегания миров, ухода от настигающего отождествления, от ближайшего соотношения с самим собой. Новый класс невероятных самотождественных случаев приходит в мир именно с человеком. Только в наблюдении и регистрации совпадает то, что не могло совпасть в простой стохастической волне: человек удерживает и культивирует случай, всякий раз изымая его из больших тавтологий. Сравнение эвентограмм являет собой характерный образец этого процесса. Математика запрещает складывать или перемножать звезды и сливы, таков запрет несоизмеримости, и случаи первого порядка ему подчиняются. Но человеческие случаи, которые «связывают вещи, по природе своей не связанные», говоря словами Аристотеля, больше похожи на устроения человеческого разума, чем на случаи первого порядка; статистические разбросы частиц и исходов очень уж далеки от совпадения эвентограмм. Эти совпадения удерживаются и начинают значить, причем в удержаниях такого рода нет ничего миметического, в отличие от умопостигаемости, подчиняющейся принципу «порядок вещей и порядок идей один и тот же».

Важная мысль состоит в том, что случаи второго порядка, среди них человеческие сплетения и судьбы, не образуют чего-либо подобного науке. Не потому, что наука до этого еще не дошла, а именно потому, что отсутствует какая-либо природная связность, а вместо нее присутствуют бессвязность и выхваченность. Является ли, например, событием взаимное положение орешков в двух пакетах, один из которых – в кармане халата, а другой – в чемодане в другой комнате? Это не является даже «случаем» в статистическом смысле, поскольку нет общей большой регулярности. А если произвольно соотнести те же орешки, билеты на самолет и синхронизацию времени (выхода на балкон), не трогая при этом ни зажигалки в кармане, ни стульев в комнате, мы получим не просто уникальный исход, но такой исход, который в природе не существует ни с какой вероятностью, поскольку не существует в качестве исхода. В этом смысле потенциальных случаев второго порядка несравненно больше, чем случаев первого порядка. Производительные силы природы уступают человеческому поэзису в деле производства совпадений. Так, перемещение гусеницы по зеленому листу растения никак не соотносится с пролетом кометы через солнечную систему. Все сингулярности природы относительны и существуют лишь постольку, поскольку есть регулярности, – и только авторизация мира субъектом ведет к производству автономных сингулярностей. Так что знаменитый пример с обезьяной, беспорядочно шлепающей по клавишам и печатающей в итоге сонет Шекспира, должен быть пересмотрен в плане правильной расстановки акцентов. Вероятность появления некоторой последовательности букв ничтожна, но все же остается в пределах континуума; для производства такой последовательности производительным силам природы нужен лишь солидный ресурс времени. То есть настоящим чудом творение макаки все же не будет. Действительным чудом будет появление такого устройства, которое сможет опознать последовательность символов, оставленных макакой, в качестве сонета Шекспира, – что в свою очередь будет означать переход к миру случаев второго порядка. Речь идет о том, чтобы совершить «выдирку», выхватывание, чтобы вовремя, в нужный момент отобрать у макаки печатный лист и приписать выхваченному сначала некое единство, затем смысл (для чего смысл как таковой уже должен быть в мире) и, наконец, приписать уже прочно удерживаемому исходу все те достоинства, которые заслуженно приписываются произведению Шекспира. Из всех перечисленных операций актом трансцендирования будет именно выхватывание – пробное проворачивание ключа.

Тут уместно задуматься вот над чем. Предположим, обезьяна беспорядочно наносит пометки на некую поверхность, она, например, может шлепать хвостом, обмакивая его в краску; образцы подобного художественного творчества обезьян (и не только обезьян) имеются. Она может и беспорядочно обрывать листья вокруг, прыгая с ветки на ветку, – вся суть в том, что мы сочтем дискретной единицей, «исходом». Можно даже опустить в чернила лапу курицы и затем следить за пометками этого странного письма – подобные наблюдения тоже имеются, раз уж существует выражение «как курица лапой».

И вот эти пометки выхвачены и удержаны, они теперь существуют в единстве и последовательности. Правда, сонета Шекспира среди них не оказалось, так что стоило ли огород городить?

Тем не менее не все потеряно. Еще раз допустим, что была макака, и были клавиши, и мы в итоге обнаружили последовательность:

abbbabbaaacbbbbb/

Это далеко не Шекспир и не Чосер, но не будем сразу опускать руки на предмет безнадежного отсутствия смысла. Смысл достаточно заподозрить, то есть предположить, что он где-то спрятан, сокрыт, а дальше задача только в том, чтобы подобрать правильное отождествление. Не беда, если клавишей было только две, три или четыре, алфавит ДНК обходится как раз четырьмя клавишами и вполне успешно распечатывает организмы. Так, если мы заподозрим, что где-то здесь, в последовательности символов, скрывается банан, мы рано или поздно его извлечем, подобрав подходящее отождествление. С извлечением сонета Шекспира будет посложнее, но если предположить, что каждое послание записано собственным алфавитом, то и такого уж огромного количества протоколов не надо, нужно лишь хорошенько поработать с поиском разовых отождествлений, и, глядишь, получится хоть и притянутая за уши, но подборка мировой поэзии – в конце концов и со знаками зодиака проделываются подобные упражнения. То есть важнее всего задать мир, в котором определены случаи второго порядка, и тогда можно будет при известной настойчивости отыскать «подходящий случай». Наука упорядочивает всегда уже имеющиеся случаи, а судьба – с помощью трех ключиков – синтезирует новые, соединяя их в эвентограммы.

Гусеница, ползущая по листу, шансов не создает до тех пор, пока она не вползает в авторизованный мир, населенный субъектами. А уж здесь, в этом мире, у гусеницы столько же шансов, сколько и у пакетика с орешками. Можно, например, выделить некоторые участки ее траектории и выделить их в качестве исходов. Вот гусеница проползла загогулину, похожую на S, но это же знак доллара, это к деньгам. Теперь, через некоторое время, берем другую загогулину, она тоже что-то напоминает, очень похожа на очертания кукиша, а это значит, что ты сегодня в пролете… Внутри фюзиса не производятся подобные случаи, хотя именно там, внутри фюзиса, гусеница и ползет в свое удовольствие, участвуя заодно в различных статистических распределениях. Но чтобы показать доллар или кукиш, нужно выползти из природы.

Тихо, тихо ползи,

Улитка, по склону Фудзи

Вверх, до самых высот!

Все производительные силы природы, вместе взятые, не смогут прочертить маршрут улитки так, как прочертил его Кобаяси Исса. Пока улитка ползет в природе, она в круге первом, попадет ли она в круг гаданий и стихотворений – зависит не от нее.

* * *

Иногда самые лучшие ответы даются попутно, в этом тоже преимущество теории трех ключиков, которая, конечно, вовсе не теория, и не ключиков, и необязательно трех. Но спросим себя: а что такое наука как некое бытие, а не как способ мысленного упорядочивания? В качестве ответа можно указать на работающую технику или на тематическое общение и сказать: вот наука как бытие, а не как познание. А поэзия – что есть она и есть ли она что-нибудь, помимо чувств, возбуждаемых созвучиями? Вход в мир поэзии открыт через озвученные, хотя бы мысленно, строки, и мы вовсе не обязаны признавать, что сама поэзия этими строками и исчерпывается. Но возможен ли вообще другой вход, не через гносеологию, а через онтологию, когда мир оказывается поэтичным объективно и сам по себе?

И это вопрос иного рода, чем вопрос о доступности болтовни для глухонемых. Существует ведь взаимное перекрикивание вещей на восточном базаре, их хвастовство, громкое бахвальство включено в гул базарной толпы, но обладает и самостоятельностью, возможно даже, что, если вдруг наступит тишина, эти вещи закричат еще громче. Вот и орешки в пакетиках неожиданно воззвали друг к другу, срифмовались с родинками, с чем-то там еще – и резонировали поэзией самого сущего, для которой, как говорится, не нужно и слов, хотя слова, конечно, не помешают. Смысл вот в чем: когда подобные совпадения и выпадения есть, то и сама поэзия уже существует, ее остается только озвучить. Мир открыт в поэтическое измерение задолго до слов, но слова суть скоростной, незаменимый транспорт, позволяющий стремительно пересекать это измерение вдоль и поперек, позволяющий стать его господином или желанным гостем. Почему-то мне кажется, что теория трех ключиков должна быть ближе всего не тем, кто верит в судьбу (в нее можно верить по-разному), а поэтам. Они ведь существуют в режиме интенсивного поиска эвентограмм, они виртуозы скоростного транспорта избранных точных слов и знают, что случайность одновременно и неизбывна и драгоценна. И еще. Если возможен поэтический шедевр, совершенный кристалл стихотворения, то представительством такого шедевра в чистой онтологии присутствия будет именно подошедший, провернувшийся ключик музыкальной шкатулки. И мелодия этой шкатулки как самоцель – это не музыка сфер, которую издает правильно настроенный космос и слышат боги. Шкатулки не похожи друг на друга, мелодий никто не знает, пока они не сыграны, и то, что будет чарующей музыкой для кого-то, для других не выйдет из уровня шума.

И здесь снова возникает развилка поэзиса и гнозиса. Гнозис (и наука как его часть, его производная) миметичен, он списывает все отклонения на сопротивление материала и стремится следовать «ритму понятий» (Гегель), отыскивая его под многоцветьем видимости. Идеальный человек науки – это самописец гнозиса независимо от того, записывает ли самописец считанное языком Гегеля или языком Эйнштейна. И все же все устойчивое в мире есть результат соотношения сущего с самим собой, «аутогнозис», где природа между делом сама себя познает, допуская к этому процессу субъекта.

То ли дело аутопоэзис. Именно он ответственен за великую игру слов и за поэтическое замыкание случаев, принципиально отличное от регулярностей природы. Именно поэтому для конфигураций аутопоэзиса не годится регулярная наука (другой науки, впрочем, и не бывает) – ведь поэзия всегда нова, всегда как откровение, либо она не поэзия вовсе. Две вещи невозможны в этом мире: одноразовая наука и рутинная поэзия. Что отнюдь не опровергает существование теорий, подобных теории трех ключиков, ведь они относятся не к сфере предсказаний и регистраций, а к самому бытию, пусть даже к бытию не удвоенному и не укорененному в повторениях. Вот промелькнули слова замыкание и откровение, соединив их, мы как раз и получаем визуализацию вдруг-ключика, подошедшего к вдруг-ларчику. Вместо предсказания (прогностики) и классификации (регистрации) мы видим мерцающий режим смутного ожидания и внезапного опознания. Опознание носит творческий характер: «Вот он, сонет Шекспира!» – воскликнет тот, кто «правильно опознает» последовательность символов. «Вот она, судьба», – догадается созерцатель кофейной гущи, до этого бессистемно вращавший чашку в руках…

Случилось замыкание, нашлось и откровение – что было раньше? Вопрос не менее каверзный, чем знаменитый «что было раньше – курица или яйцо?». Только в данном случае в вопросе о соотношении замыкания и откровения нет никакой схоластики и он является не теоретическим, а непосредственно экзистенциальным. Можно сказать, что особый подкласс среди откровений составляют открытия.

Вот что, например, рассказала мне знакомая, приехавшая в Пушкинские Горы, чтобы проникнуться атмосферой:

«Я иду по поселку и вдруг слышу, как у входа в магазин женщина говорит своему, видимо, соседу: “Шел бы ты, Степаныч, домой, там твоя старуха который уже час в фортку во́пит”.

И меня осенило. Вдруг все сложилось невероятным образом. Я, во-первых, вспомнила пушкинские строки из “Сказки о царе Салтане”:

День и ночь царица вопит,

А дитя волну торопит…

Пушкин жил в Михайловском, он слышал это диалектное слово с ударением на первый слог – “вопит”, и оно естественно легло в его поэтическую строчку. Значит, и тогда крестьяне говорили так же… Это, понятно, не ахти какое открытие, но оно стало моим личным пониманием. Какую-то ничтожную часть того, что мне открылось, можно конвертировать в пушкинистику, но дело не в этом. Я с особой очевидностью открыла для себя важные вещи про поэзию вообще, да и про само время. Благодаря этому я потом поняла Августина и Бергсона. Да и с тех пор каждое лето стараюсь заехать в Пушгоры хоть на пару дней».

В этом рассказе просматриваются и откровение, и открытие, и совпадение эвентограмм. Чтение Пушкина, соответствующие размышления, праздная прогулка по деревне, люди, говорящие о чем-то своем. Ну и особое настроение – и вот, совпало, ключик провернулся, дверца открылась, произошло открытие…

Обращает на себя внимание чрезвычайно мощная «отдача», резонанс, никак не вытекающий из хода повседневных событий. Как срезонировали слова женщины у магазина и строчка Пушкина! Поэзия, замкнутая в круге символического, как бы совпала с поэзией самого бытия – именно таким и бывает эффект наложения эвентограмм. И, по сути, перед нами аутопоэзис самого бытия, что может иметь и имеет различные следствия, среди которых и мгновенное возникновение союза любящих, и открытие, в том числе и научное открытие. Общий вывод таков: если вдруг – ключик подходит к внезапному замыканию событийности, произойдет нечто такое, что мало не покажется. Десятилетиями пытались завоевать полцарства, но не было ни замочка, ни ключика, но вот оно получено – за коня.

Состояние «раньше – позже» в ситуации ключика и замочка, по-видимому, не может быть определено до конца. Время здесь не является строго упорядоченным в отношении предшествия и следования, как и в квантовой механике, объекты которой еще не упакованы в фюзис, в природу, а существуют как бы на кромке ветвления миров. Поскольку совпадение эвентограмм тоже является вопросом сингулярностей, а не регулярностей, нет ничего удивительного, что и здесь задействовано лишь зачаточное время, упорядочиваемое как раз в результате откровения, открытия, являющегося и открытием нового коридора событийности.

Открытия, производимые ключиками, еще не наука. Хотя они вполне могут быть рекрутированы в науку, пусть и привходящим образом, как сказал бы Аристотель. Но они не ниже науки, поскольку совершаются там, где регулярности отсутствуют. Мультиверсум разбегающихся миров предшествует природе, нашему привычному фюзису, занимающему срединное положение в совокупности происходящего. А случаи второго порядка даны после природы и как бы в стороне от нее, в иных измерениях, не захваченных и не оккупированных регулярностью. Наука может подойти к ним статистически, то есть с уровнем разрешения, который совершенно не пригоден для сферы поступков и для экзистенции вообще. Вот предварительная схема взаимного расположения этих регионов сущего и происходящего.

В природе поглощается и отсекается все нерегулярное, отсюда и шлейф вероятностного распределения. В человеческом мире сингулярное может сработать и тем самым авторизовать или отредактировать Универсум. Если в природе главная производительная сила – это тавтология, маниакальное повторение, то в сфере свободы и судьбы – это совпадение эвентограмм, золотой ключик.

* * *

Идея трех ключиков легко может быть модифицирована в ту или иную сторону, и каждая из версий способна оказаться интересной сама по себе. Но прежде чем рассмотреть некоторые напрашивающиеся модификации, хочется предложить еще одну заманчивую трактовку. Она связана с устойчивым стереотипом народного христианства, в соответствии с которым апостол Петр является хранителем ключей от рая.

Не те ли это ключи? Быть может, краткосрочный прижизненный рай тоже обеспечивает свой ключник (не Петр ли?), выдавая персональную связку при рождении или когда в нужное время и в нужном месте к ключу потянется рука? Мы носим с собой ключи от рая, от единственно достоверного, доступного проверке рая, не догадываясь об этом. Или догадываясь, но забывая из-за рутины, из-за крайней занятости о празднике, который всегда с тобой… А может, в связке у Петра только последний из персональных ключей и он будет выдан, только если душа воспользовалась в свое время остальными, прижизненными? Не должен ли сам рай открываться именно ключиком, персональным кодом доступа, а не посредством коллективного зачисления всех избранных? Кстати, если в посюстороннем мире имманентная причинность, включая последовательность воли, отделена от взрывного совпадения эвентограмм, нет ли чего-нибудь подобного и в восхищении Царства Небесного? Что, если спасение души – это одно и достигается оно через праведность, а блаженство (ну хоть бы и райское) есть нечто иное, обретаемое через дар и избранничество? Совпадение, конечно, возможно, но отнюдь не предрешено. Не исключено даже, что тот или иной персональный оазис блаженства относится к топологии ада. Во всяком случае, спасенная душа и райские кущи это даже не две стороны одной медали.

Чистая спекулятивность подобных сопоставлений отличается и от метафизических спекуляций, и от научной убедительности. Но ведь сфера компетенции теории трех ключиков в свою очередь недоступна научным притязаниям и философским обобщениям, претендующим на универсальность. Идея трех ключиков независимо от того, что открывают сами ключики, способна открывать потаенную сверхценную идею другой, встречной души. Обладатель такой идеи, разумеется, верит в нее, убежден в ее истинности, но верит иной верой и убежден иным убеждением, нежели те, кто следует процедуре научной верификации. Та к математик Лобачев является безусловным сторонником научной аргументации и сразу же отличит математически корректное утверждение от некорректного. Скажем больше: вкус научности знаком ему на уровне гурмана – однако сокровенная идея совпадения эвентограмм от этого нисколько не страдает.

В более общем виде можно сказать, что мрак суеверий, несомненно, рассеивается под воздействием взглядов Просвещения, но на связку ключиков лучи Просвещения не могут воздействовать в принципе в силу взаимной трансцендентности их территорий.

Опыт доверительного изложения теории трех ключиков интересен и сам по себе – в результате нередко открывается встречная шкатулочка сокровенного внутреннего и излагается собственная теория на сей счет.

Вот, скажем, Михаил Багмут, в отличие от математика Лобачева, носитель гуманитарной образованности и университетский преподаватель. А также ценитель хорового пения, знаток иконописи и многого другого. Выслушав идею о персональных ключиках как проводниках высшей формы причинения, Михаил сказал:

– Я вот что иногда думаю. Почему нет ясных указаний насчет предназначения человека? Одни намеки, как будто неведение поддерживается специально. Будто скрывается тут какая-то страшная тайна, и если узнает ее человек, то станет негодным для своего предназначения… Негодным с точки зрения того, кто его предназначил, кому принадлежит душа.

– То есть намеки и знамения рисуют одно, а на самом деле значимо совсем другое, – поддержал я Михаила, почувствовав ауру идеи фикс.

– Да, другое. Очень неприглядное, но самое главное – неприлично простое. Вот смотри: души завершают свой земной путь, а потом Бог их прибирает, забирает себе. Хотя и не все сразу. Знаешь, на что это похоже?

– На что?

– На приготовление пищи. На откорм стада. Ну, считай, что эта кулинарная операция работает тут просто как метафора. Господь «вдохнул душу живу». Вложил душу в смертное тело и ждет. То есть следит за процессом – очень быстрым, кстати, с точки зрения его времени. Ну а души, томящиеся в телах, напоминают, например, яйца по-китайски – те самые, которые закапываются в землю и там должны правильно протухнуть, тогда получится кулинарный шедевр и выяснится, что игра стоила свеч. Но они могут быть еще неготовы, могут неправильно протухнуть, и тогда Господь говорит: какая мерзость. «Сие есть мерзость предо мною…» Можно было бы и выбросить, но, в отличие от китайских яиц, божьи души очень ценны, и они отправляются на переработку, идут в чистилище, в ад… Сроки очищения в аду, конечно, куда как длиннее быстрого приготовления в телах, да и конечный продукт уже не обладает той ценностью. Ну разве именно что можно пользоваться, так сказать, на черный день. На Судный день, то есть.

Тут Михаил пристально посмотрел на меня, ожидая иронической реплики и готовый к контратаке. Но я ответил:

– Что-то в этом есть. Души праведников чисты, безгрешны и, как ты говоришь, готовы к употреблению. Они радуют Господа. А вот души грешников…

– Смердят. Но их нужно извлечь из тел и отправить в переработку. Бог вскрывает человека, как устрицу, обливает лимонным соком смерти, предварительно посыпав соль на раны, и вкушает с наслаждением – если это души праведников, они удостаиваются похвалы Господа. На этом этапе, так сказать, происходит отделение зерен от плевел. И зря смеешься, это объясняет всю принципиальную сокрытость Замысла. Кстати, покруче твоих ключиков будет.

– Да я и не думаю смеяться, наоборот, пытаюсь вникнуть. Получается, что люди – это как бы горшки для приготовления пищи богов.

– Нет, горшки – это наши смертные тела. Мы сами как личности – это и есть пища. Понимаешь, – горячился Михаил, – этим многое объясняется. Например, призывы во что бы то ни стало хранить, беречь свою душу. Для чего? Чтобы она обрела жизнь вечную – она, душа, а не я, ее обладатель…

Вот такая идея фикс была изложена в обмен на мою прекрасную теорию – и она была далеко не единственной теорией экстраординарной причинности, которую мне довелось выслушать. Как если бы рассказ о трех ключиках сам служил кодом доступа к особого рода откровенности, такой, какая входит в мир открытым текстом лишь в случае безумия. Но по опыту я склонен теперь считать, что идея фикс открывается как бы на первый поворот ключа и она показывает, что ключ вообще способен проворачиваться. Это не совпадение эвентограмм, хотя оно похоже на триумфальный успех в толковании сновидений. Следующий, размыкающий поворот ключика в таких случаях, как правило, не происходит, хотя он возможен.

Следующий поворот может открыть маленькую постыдную тайну, и тогда третий поворот есть своего рода жест доброй воли, готовность принять своего. Но совершив это, войдя в светлицу и в темницу души, в эту анфиладу внутренних комнат, покинуть территорию безнаказанно уже не удастся, неизбежны потери с обеих сторон. Поэтому подобные вторжения редко совершаются из чистого любопытства (напомним, что это лишь один класс случаев проникновения, объясняемых теорией трех ключиков). В целом же можно выделить несколько модификаций, существенно отличающихся друг от друга.

Во-первых, гордиев узел или лук Одиссея, ситуация, предполагающая наличие «объектов», как бы заточенных под персональный ключик, который рано или поздно найдется и подойдет. Некоторые гордиевы узлы допускают возможность «шлифовать болванку», возобновляя попытки, но ясно, что не все, большинство дожидается (и опять же большинство дожидается напрасно) совпадения персонального кода. Если это так, то суть загадки вовсе не в том, чтобы отделить мудрость от невежества, «размышление» в таких случаях не приносит плодов. Срабатывает только быстрый – «навскидку» – ответ, и потому архетипические загадки наиболее абсурдны, и ключ просто либо подходит, либо нет. Правильная отгадка намного ближе к счастливому лотерейному билетику, чем к результатам вдумчивого анализа. Посредством счастливого билетика приобретается то, чего нельзя заслужить никаким другим способом, – как раз в этом смысл избирательного доступа, и в этом же смысл благосклонности богов. Сама загадка есть текст первого порядка («пока меня не знают, я нечто, а как узнали – я ничто»), персональный ключик срабатывает один раз, а потом аннигилируется вместе с замком, этим он отличается от связки повседневных ключей от квартиры. Согласно Замыслу во второй раз завязывать гордиев узел не предполагалось. Однократность причинения характерна для всех ситуаций, охватываемых теорией трех ключиков, другое дело – способы защиты от взлома, образующие некоторую систему.

Датчик случайных чисел, без которого не обходится совпадение эвентограмм, ставит теорию трех ключиков под вопрос, но отнюдь не дискредитирует ее. Интересно выглядят в этом смысле разного рода лотереи. Казалось бы, вот уж чистый случай – однако сами выигравшие, те, кому фортуна улыбнулась, очень склонны считать, что тут им помог некий волшебный ключик, правильно понятая подсказка или нечто обретенное при рождении и предначертанное свыше. Может быть, уверенность их безосновательна по отношению к данному классу ситуаций, но она является косвенным свидетельством того, что такой род высшего однократного причинения существует.

Осматриваясь кругом на предмет дальнейшей применимости теории, я наталкиваюсь на роман Кафки «Процесс». Едва ли не самый известный эпизод романа – колебания главного героя у Врат Закона. Герой так и не решается пройти через них, предполагая, что таких умников было предостаточно. В этом как раз и состоит мудрость, опытность и искушенность: не попадаться на провокации, учиться на чужих ошибках – семь раз отмерь, один раз отрежь. Не звени зазря потайными ключами, не подставляйся. И это правда житейской мудрости. Но истина в том, что, быть может, эти ворота предназначались именно для тебя, и, следовательно, зеленая улица удачи гарантируется не мудростью и не опытом, а правильно подобранным ключиком.

* * *

Конечно, возникает множество ситуативных поправок к теории, которые, впрочем, не обесценивают лежащую в основе ее интуицию, поскольку роль ключиков отнюдь не сводится к объяснению, более того, как инструмент теоретического разума теория не слишком убедительна и ограниченно применима. Но зато как оружие практического разума, как некая конфигурация самого бытия и притом бытия в свободе эта идея по-настоящему плодотворна – да и конструкции чистого теоретического разума без нее оказываются безжизненными. Как практический инструмент она незаменима. Вот, скажем, две версии.

1. Набор ключиков дается каждому от рождения (или от момента вспышки сознания). Но одни так и не встречают своего замочка. Другие в силу душевной инерции, лени и даже излишней опытности не дают себе труда на всякий случай попробовать или попросту забывают о своем сокровенном инструменте. И лишь считанные единицы находят божьему дару настоящее применение.

2. Большинство людей просто обделены при раздаче, им никаких ключей и не выдавали. Некоторые из них тяжким упорным трудом могут кое-чего достигнуть, другие, сколько бы ни старались, остаются у разбитого корыта – оно и есть их потолок.

Не проще ли сказать, что есть избранные свыше и прочие, словом, Иов и дети Иова?

Экспериментальным путем истинность той или иной версии непроверяема. Вот человек, жизнь которого не состоялась: как узнать, был ли у него заветный ключик или его не додали при раздаче?

И все же есть некоторые метафизические и даже практические соображения в пользу первой версии. Суть в том, что пути Господни неисповедимы. Если даже допустить, что часть Промысла, касающаяся спасения души, нам известна, то все же Поль Валери абсолютно прав относительно того, что нам неведомы литературные вкусы Господа Бога. Что общего у праведника Ноя, прекрасного Иосифа и хитрого Иакова? Разве не уместно было бы сказать, что вместо общего знаменателя у них были сработавшие персональные ключики? А у апостолов Иисуса – почему именно они были избраны?

В отношении счастливчиков, избранных самой историей, ответ еще более очевиден – и отнюдь не в пользу каких-то их выдающихся качеств. Скорее почти все они оказались избранниками вопреки их очевидной ничтожности. Что ж, придется признать, что дистрибуция дара и дистрибуция праведности независимы друг от друга, и золотой ключик никак не привязан к моральным достоинствам и даже, похоже, к фактору простой обаятельности. Зато исключительно важна акупунктура времени, принципиально отличающая человеческое бытие от существования объектов природы. Словно бы Бог, поразмыслив, как отличить человеческие события от природных феноменов и сверхъестественное от естественного, решил раздать персональные коды доступа, предварительно изъяв важнейшие структуры событийности из сетей каузальных связей и предусмотрев для них чрезвычайные (аварийные) входы и выходы. Пока чрезвычайные режимы не задействованы, все идет своим чередом, осуществляется естественный ход вещей, не исключающий эксцессы и катастрофы. Но сверхдетерминация, возникающая в сингулярных точках, учреждает мир субъекта, настоящий полноценный мир присутствия. Вообще свобода воли или автономия чистого практического разума – это чрезвычайный режим причинения, если угодно, эксцесс, стабилизированный в качестве нормы. Хотя ключики применимы только в уникальных (замочных) скважинах, однако по принципу als ob эта применимость распространена, расширена на все поле Weltlauf. Отсюда можно сделать двоякий вывод.

1. Всеобщность категорического императива и автономного законодательства воли в целом возможны лишь потому, что ключики есть у каждого, а значит, и без них можно действовать, как если бы они применялись.

2. Расширение «как если бы» живет заимствованной достоверностью и зависит от эксклюзивных случаев срабатывания. Эти случаи, в свою очередь, сопряжены не только со сверхдетерминизмом, но и со сверхдостоверностью.

Кстати, как раз поэтому Кант, рассматривая континуум als ob или автономную сферу человеческого определения, свободную от посторонних мотивов, в качестве главного и единственного доказательства бытия Бога, был, по существу, не прав. В персональном мире срабатывание ключика является самым убедительным доказательством. Достоверность собственной уникальности, обретаемая в этот момент, без какой-либо теологии провозглашает открытым текстом: есть я и есть Бог. Развитие этого тезиса – собственно открытия-откровения – может уже варьироваться.

Шанс всегда есть, потому что есть душа одновременно и моя и Божья. Это очень компактное знание, и оно не зависит от «экспериментальной базы». Поэтому в составе прочих знаний чистого теоретического разума оно чувствует себя неуютно, что неудивительно – ибо не там его место. Идея трех ключиков есть идея чистого практического разума (именно идея, а не императив, вопреки Канту) и атрибут достоверности «я»-присутствия. «Я»-присутствие, лишившееся такой идеи, падает в ранге, стушевывается, а то и вовсе отбрасывается в область das Man и становится отработанным материалом. Приведенные обстоятельства должны нас склонить к тому, что при раздаче никто не обижен, иначе пришлось бы сказать что-то вроде следующего: все люди равны перед законами морали, но у одних есть душа, а у других нет.

Стало быть, дело все же в совпадении эвентограмм. Именно шанс такого совпадения время от времени актуализует знаменитый афоризм: когда нет другого выхода, ищут другой вход. Смертные одарены способностями, правами, разумом, душой – и волшебными ключиками, знать и помнить о которых относится к элементам дополнительного волшебства. Предположение, что некоторые (а то и большинство, а то и все, кроме меня, или, наоборот, один только я, несчастный) обделены ключиками при раздаче, все же не очень убедительно. Тогда уж предпочтительнее вариант, что ключи можно и потерять, скажем, потерять в тине обмелевшей души, забыть о золотых ключиках навеки – быть может, это не такая уж и редкая участь.

И тут выглядит продуктивным одно любопытное соображение, которое мне лично кажется убедительным: а что, если амулет или талисман является не чем иным, как «брелоком», предназначенным для хранения ключиков, для того чтобы ключи ни в коем случае не терялись?

Пусть даже по своему происхождению амулеты были средствами для мобильной магической связи – после приватизации сознания из единого трансперсонального Универсума эта связь перестала работать или трансформировалась в психологическую уверенность. Но важность персонального кода допуска только возросла, и брелок, который всегда под рукой, напоминает о креплении невидимых ключей: если он нащупан, сжат в кулаке, быть может, ключами стоит воспользоваться прямо сейчас. В этом качестве амулеты и талисманы незаменимы и сегодня – как запасное, на всякий случай, средство связи. Но когда сработает ключик, откроется потайная дверца и распахнется коридор возможностей, смутная догадка превратится в очевидность: Бог есть!

Чудеса, которые произошли не со мной и не во имя меня, существования Бога напрямую не доказывают, скорее приводят к мысли об игре каких-то непостижимых сил, быть может, о неизвестном пока законе природы. Но если мой ключик сработал, стало ясно, что я избранник, – значит здравствуй, Господь, и прощай, атеизм.

Возможна и еще одна вариация идеи, согласно которой лучше говорить просто о секретных замочках, чем о связке ключей. Секретные замочки перекрывают доступ к внутренним мирам – и разве мы не хотим, чтобы к ним / к нам подобрали ключик? Потайная дверь ждет того, кому она окажется впору, кто войдет без взлома в нужный час и разбудит спящую красавицу…

Можно сказать, что это схолия или лемма нашей ключевой теоремы. Чертоги внутреннего мира невозможно взломать (они самоуничтожаются при такой попытке) – и все же ключик от них всегда принадлежит другому. Смешно и нелепо «подбирать ключ к самому себе» – подобная стратегия имеет иные, куда более точные имена. Всегда, конечно, можно сказать: не очень-то и хотелось – и декларировать гордую самодостаточность под снисходительные взгляды Верховного Ключника…

Ну и еще одно обстоятельство, которое следует иметь в виду. Бог никого не обидел при раздаче, но даже те, кому ключики пригодились, даже они, прыгнувшие выше головы (и выше других голов), даже они не обеспечили себе счастья на всю жизнь. Ибо вовсе не в этом их предназначение. Вспомним кажущееся нам странным утверждение Аристотеля и других эллинов: что можно сказать о счастье человека, пока тот еще жив? И ключики тут ничего не решают, они – побуждение к активности, а не фармакон успокоения. В момент успешного поворота ключа происходит взрывообразное расширение присутствия, если угодно – приступ острого счастья. Что же касается хронического счастья, то его и в самом деле можно обрести только на кладбище.

Зависть: один из пропущенных миров

Л. С.

Возможные миры в логическом смысле являются предметом игры, но, впрочем, довольно скучной. Интерес могли бы придать попытки их обживания, но логических средств и процедур для этого недостаточно. Логика иных возможных миров исключительно важна для другого – для преодоления единственности принудительной данности того или иного положения вещей. Тогда быстрый взгляд со стороны позволяет понять, в чем мы действительно пребываем: такова наша алгебра, наша логика, наш способ счета. Наш способ счета следует правилу единственного касания: пересчитываемый предмет, будь то солдат противника или пуговица на столе, засчитывается в перечислении только один раз, а будь это правило иным, например, если в пересчете можно было касаться предмета не более двух раз, – мы получили бы другую математику, другую технику, иную социальность, иные принципы клятвы – да мало ли что еще.

Миры в физическом смысле, те, что входят в безбрежную совокупность Мультиверсума, мимолетны, они поглощаются, как на мгновение выброшенные протуберанцы, и ввиду отсутствия длительности их не отследить. Миры же на позднейших участках ветвления, в условиях человеческого присутствия, там, где они называются воображаемыми мирами, вопреки ожиданиям не столь эфемерны, именно здесь игра становится интересной и содержательной. Непонятно, кстати, на чем основывается убедительность утверждения о том, что в истории нет сослагательного наклонения. Если оно вообще есть, то после грамматики его наиболее значимой областью является как раз история.

Она изобилует пропущенными мирами, из которых, однако, не все упущены. Иногда предложение повторяется – когда о первом выборе, как правило, никто не помнит, и время не просто возникает из прекращения ветвления миров как пресечение данности всего сразу, но оно иногда принимает даже альтернативы, только преобразуя их в последовательность: сделаем одно, потом другое…

Отслеживание мелькнувших, но пропущенных боковых миров не относится к имманентному континууму. Возьмем один из самых популярных примеров: что было бы, если бы Наполеон выиграл битву при Ватерлоо? Тут начинается одно из главных развлечений ленивого разума, так что поневоле приходится соглашаться с запретительным тезисом насчет того, что у истории не бывает сослагательного наклонения. Но не потому, что выигранная битва вместо проигранной все меняет и неисчислимые последствия приводят к сбою самого вместительного воображения, а потому, что это как раз случай перекладывания в последовательность: да, Наполеон проиграл битву при Ватерлоо, но потом он ее выиграл, только другую битву и под другим именем, так что события, которые последовали бы за победой Наполеона, в основном все же произошли, хотя и в иных декорациях и с иными персонажами. В этом все дело: сослагательное наклонение бессмысленно по отношению к событийной канве именно потому, что ее узлы обычно дублируются: если кто-то проиграл сражение, ему почти непременно дается шанс его выиграть – он и выигрывает, просто в ситуации не опознания. Никому не приходит в голову, что вот она, та же самая битва, теперь она выиграна, связанные с этим шансы представлены. Путаницу вносит рябь на поверхности, детали окончательного дизайна, коротко говоря, вводит в заблуждение нумерация Людовиков – большинство из них могло бы разойтись от единой развилки по направлению к разным мирам, так что каждый из них был бы единственным Людовиком в собственном мире, оно как бы так и есть, Людовик все тот же, реализующий альтернативу в последовательности, а потому и известный под разными номерами.

Стало быть, гоняться за этими пропущенными мирами неинтересно, они не упущены, а всего лишь не опознаны. Имеются в виду развилки совсем иного рода. Их список не определен, и нетривиальный ответ на вопрос «Что мы потеряли?» мог бы характеризовать особое качество ума, способность видеть не только сокрытое, но и упущенное. Эта особого рода зоркость пока не получила востребования.

* * *

А вот наш мир: пропущенное и тут еще не означает навеки упущенное. Однако описать наше здесь через лишенность – это эвристически абсолютно выигрышный ход, ибо анализ действительности посредством определяющего присутствия в ней некой силы, некоторого избытка, осадка или напряжения, безусловно, важен, но тут через отсутствие появляется шанс совсем иного, освежающего воззрения. Понять сущее под углом зрения того, что в нем отсутствует, что не осуществилось или пропущено, – такова задача науки ближайшего будущего, метода, которому предстоит стать привилегированным, притом не потому, что он принципиально лучше рассмотрения, исходящего из наличия, а потому, что мы еще совершенно незнакомы с его результатами, метод, исходящий из упущенного, и сам упущен.

* * *

И вот двоякий вопрос о возможных, но упущенных мирах: как выглядел бы мир, в котором зависть имела бы товарную форму, была бы платной, востребованной услугой? И почему, собственно, по какому недосмотру ничего подобного до сих пор не произошло, не возникло ни в какой форме то, что буквально напрашивается?

Зайдем сначала со стороны современных медиа, для которых многие «тяжелые» миры так или иначе постепенно теряют свою достоверность.

Электронный эскапизм позволил серьезно изменить давление рессентимента. Да, с одной стороны, в мире полыхают медиавойны, в которых задействованы диванные дивизии троллей: это, так сказать, регулярные войска, но в бой идут и добровольцы – то, чем они занимаются, лучше всего описывается глаголом «воюют», если вспомнить греческий «полемос» и русскую «травлю». Но война исходит от «больших» или старых (уже старых) медиа, они и раньше вели беспощадные войны, мечтая только о том, чтоб к штыку приравняли перо, – непонятно даже, уменьшилось ли процентное соотношение наемников за счет диванных добровольцев.

Куда важнее параллельные и противонаправленные процессы: то, что ищут и обретают сетевые племена, так это защищенные ниши, герметичные миры, укрытые от волн Полемоса-Океаноса. И сетевые одиночки, и целые сетевые племена как бы движимы аллергией на контакт, им мучительно отбывать налог на присутствие, ведь в мире пересылаемых кошечек уютно и комфортно. Силы экзистенциального и психологического притяжения к оставленным в ветхом мире телам существенно уменьшились, но не исчезли совсем. Где же они максимально сохранили свою действенность?

Война кровава и болезненна, а сладостное в ней как раз неплохо имитируется компьютерными стрелялками, поэтому по отношению к ветхому миру сетевые племена состоят преимущественно из пацифистов и уклонистов. Хитросплетения обмана в живом общении мучительны, и по отношению к ним сетевой народ есть коллективный аутист. Атмосфера агонального авторствования – не дай бог, от нее и бежали. Но вот зависть, эта тяжелая форма рессентимента, чрезвычайно плохо поддающаяся вытеснению и отреагированию со стороны виртуальных бесконтактных миров, вовсе не выглядит столь уж опороченной и тягостной.

Преобразование зависти в направлении ее коммерциализации вполне могло бы быть востребовано как раз сетевыми племенами. Такая зависть могла бы стать для них доступным, понятным и, следовательно, желанным анклавом контактного проживания. Находясь в состоянии «листания» силовых полей ветхих миров, представители сетевого сообщества именно здесь могли заинтересоваться, остановиться и решиться на контактное проживание: почему бы это не попробовать?

Будем исходить из простой очевидности здравого смысла: некоторые люди получают удовольствие от того, что им завидуют. Понятно, что универсальность здесь не подходит, однако в пространстве истории и социальности всегда можно найти зону сгущения, где силовое поле зависти особенно интенсивно, учитывая, что зависть есть одно из важнейших проявлений рессентимента вообще. Страной, где зависть свирепствует на уровне коллективного нев роза, является, например, Россия. Некоторая «полнота счастья», взятая навскидку, почти в смысле этнической психологии, не может быть достигнута «без того, чтобы тебя уважали» – что вроде бы и соответствует определению Аристотеля. Ведь только того, чтобы тебя боялись, для счастья определенно недостаточно, и в итоге возникает некий нетривиальный принцип, во всем мире считающийся «русским» (как и русская рулетка): нет счастья, если тебе не завидуют. То есть невроз зависти имеет двойную поляризацию: мучительность осознания благополучия ближнего, мучительность, буквально стирающая тебя, но и острота, интенсивность собственного превосходства не достигается, если тебе никто не завидует. Наличие этого кого-то, а еще лучше ощутимого количества разнообразных «этих» является необходимым компонентом формулы «жизнь удалась».

Естественное положение греческого фронезиса – «жить так, чтобы тебе никто не завидовал» – кажется пустым заклинанием для свободного самоотчета русского сознания, оно, так сказать, не пробирает русскую душу, в отличие от позывных безысходной грусти, от экзистенциального сигнала SOS: «Я настолько никому не нужен, что никто мне даже не завидует, ни одна живая душа, – а раз так, то я и самому себе не нужен».

С другой стороны, вспомним жалобу Бога из хасидских преданий Бубера: «Вот, я спрятался, а меня никто не ищет…» По контрасту жалоба русского олигарха, а, быть может, даже и царя, звучала бы так: вот, я преуспел, а мне никто не завидует! Почему никто не завидует Богу? И еще другой, столь же, по видимости, риторический вопрос: а не начинается ли демократизация общества с того момента, когда каждому его члену можно в принципе завидовать? Тогда по интенсивности процессов стихийной демократизации России не было бы равных.

Но все это побочные, почти посторонние соображения. В порядке описания пропущенного мира интересует нас сейчас вот что: почему бы не подкупить завидующих? Если нет вокруг тебя завидующих даром, от чистого сердца, или таковых совершенно недостаточно, почему бы не обратиться к услугам рынка зависти, рынка завистников и не купить себе там немного дефицитного товара, обладающего уникальными потребительскими свойствами? И почему, кстати, нет рынка зависти? – вот ключевой вопрос в сторону отсутствующего, пустующего мира, который вполне мог бы существовать. Все дело как будто бы в отсутствии прецедента.

Представим себе, что услуга «Пусть мне завидуют» оказалась бы в свободном доступе. Плати деньги и покупай – и будет тебе хорошо. Скажем, услуга «Сделать массаж» и даже «Почесать пятки» не вызывает своей товарной формой какого-нибудь особенного удивления. Более того, если платить по чеку «Чтобы завидовали» (и именно для этого) выглядит чем-то неслыханным, то оплатить чек с услугой «Чтобы помнили» – в порядке вещей, служба поминовения является прерогативой церкви. В ассортименте душеспасительных товаров, которые реализует церковь, памяти (поминовению) принадлежит очень важная роль, однако церковь все же не монополист в реализации этого товара, просто остальные инстанции реализуют услугу под названием «Добрая память» косвенно и не в таких масштабах. А вот физическим лицам на рынок доброй памяти с коммерческими предложениями выходить не принято, хотя в житейских преданиях и разного рода поучениях присутствует мотив, когда к прибывающему после долгой отлучки купцу заявлялся сосед с требованием платы «за то, что он каждый день вспоминал отсутствующего».

Теперь представим себе, что создается агентство, которое, помимо услуг доброй памяти, берется внедрять и новую услугу – неподдельную зависть: «За умеренную плату вам будут завидовать черной и белой завистью; каждый вид зависти оплачивается отдельно».

Быть того не может, чтобы такая услуга оказалась невостребованной! Вопрос в том, как это могло бы выглядеть или, в духе Канта, как это возможно?

Ну, во-первых, достаточно знания того, что теперь тебе завидуют, теперь есть кому это делать и для этого достаточно какого-нибудь простого ритуала. Например, можно возводить очи горе и протяжно, слегка завывая, произносить: «Ах, как я вам (взгляд на записку), Иван Христофорович, завидую!» – и так семь раз на дню. В сущности, поминание, осуществляемое церковью, не так уж от этого ритуала отличается. То, что тебе хотя бы так, ритуально, завидуют, уже греет душу – но это, конечно, минимальный уровень. Зависть в качестве товарной услуги допускает множество степеней совершенствования. Потребитель услуги вправе заявить: «Ну, завидовать за глаза – это, конечно, лучше, чем ничего, но это поди проверь. Нет, ты мне в глаза завидуй! В глаза завидуй, я сказал!»

И производитель соответствующей услуги, высокооплачиваемый, квалифицированный завистник, будет подробно, терпеливо расспрашивать: «И как вам, Иван Христофорович, такое удалось? Ну надо же, такую квартиру… такую престижную работу… такой голосище… такую книгу написать… такой у вас стул регулярный! Кто-то всю жизнь мечтает, всю жизнь добивается, но только вам это удалось, Иван Христофорович!»

Так завидуемый получает долгожданный фимиам, лишь изредка понукая завистника (или завистников): «В глаза смотреть! В глаза завидовать!» Если вдуматься, то это всего лишь экспликация куда более привычной, завуалированной формы обретения зависти. Прежде ее приходилось покупать, оплачивая прихлебателей, что означало множество непроизводительных расходов: как если бы для приобретения килограмма золота мы купили обширный золотоносный участок с обилием пустой породы. Задним числом, зная о возможной прямой капитализации зависти, можно провести, например, спектральный анализ классической русской литературы на предмет визуализации рынка зависти, и мы обнаружим множество персонажей Достоевского, Гоголя, Гончарова, среди них и такой великолепный образчик зависти, как Лебедев из романа «Идиот»: его можно изучать в качестве наглядного пособия современным агентам пропущенного мира, работающим на рынке зависти.

Продолжим описание. Скажем, то, что проходит по ведомству лести, ритуального славословия, чествования, должно быть выведено за пределы эссенции основного продукта, все факультативные компоненты могут добавляться по вкусу, как бы входя в рецепт фирменных коктейлей на любителя, что-то вроде кофе с корицей… Кому с корицей, кто-то любит со сливками, главное, чтобы в должной концентрации имелся сам продукт – кофе. То есть зависть, ибо зависть есть бессильное желание занять место завидуемого, кроме того, это еще и действия, и тщетные попытки, пустые хлопоты: поставщики рынка могут предлагать все это не в скрытом, а, наоборот, в подчеркнуто театрализованном виде. Поскольку описывать приходится возможный, но нереализованный, пропущенный мир, остается только завидовать тем возможностям в понимании и исследовании зависти, которые открылись бы его обитателям (правда, я думаю, рано или поздно этот депонированный мир будет востребован и реализован, причем с высокой вероятностью – именно в России).

Сейчас многое в безбрежном море зависти мы можем определить лишь на глазок, тогда как коммерциализация могла бы вынести безошибочный вердикт. Например, что дороже (и что сложнее) – мужская или женская зависть? Это легко можно было бы определить по прейскуранту услуг завистников и завистниц. Априори можно высказывать чуть ли не противоположные аргументы на этот счет: скажем, легко предположить, что завистниц больше, чем завистников, и это значит, что услуги завистниц обходились бы дешевле. В то же время представляется, что женскую зависть (зависть женщины к женщине) намного труднее подделать, то есть она как бы более искренняя, более простая, почти гормональная и, следовательно, должна стоить дороже, если иметь в виду именно качественный продукт, а не дешевую подделку, лишенную убедительности.

Но опять же предполагается, что мужчинам услуги завистников нужны, для того чтобы жизнь удалась, то есть для осознания своего счастья, а значит, и спрос на завистников с их стороны будет выше. Здесь, в этих бесплодных гаданиях и спорах, прейскурант оказался бы последней инстанцией, против которой не устояли бы ни психологическая зоркость, ни философская изощренность, которые мы могли бы проявлять отсюда, из обжитых миров. Как могло бы заработать первое соответствующее коммерческое агентство? Какого рода оперативность, настойчивость, доброжелательность способствовали бы процветанию фирмы? Не следует смущаться первым же приходящим на ум соображением о том, что зависть, оплачиваемая собственными деньгами, смешна, нелепа и вообще невозможна. Как бы не так! Мир коммерческой зависти, зависти в товарной форме, не столь уж и далек от мира, где за деньги заказываются поминальные службы, приобретается почет и присутствуют все прочие свидетельства всемогущества чистогана. В мире, где человек человеку то муравей, то тля, зависть не продается исключительно по недоразумению, из-за отсутствия прецедента, потому-то речь идет об одном из пропущенных (но отнюдь не упущенных навеки) возможных миров общения.

Стало быть, ответ на вопрос, как возможен такого рода мир, прост, куда проще, чем блистательный мир гипотетической сохранности хвостов, утерянных в ходе эволюции. Этот мир возможен по факту, по прецеденту: кто-то просто должен первым выбросить товар на рынок, и очень возможно, что кристаллизация пойдет с огромной скоростью, и один из гирлянды виртуальных миров материализуется прямо у нас на глазах. Зависть как товар – это вовсе не однодневка, это даже не керосиновая лампа, потерявшая нишу своего спроса за какие-нибудь пятьдесят лет. Если верить Ницше, зависть как непременный атрибут рессентимента насчитывает три тысячи лет, по сути, это одна из глубочайших впадин психологического рельефа homo sapiens, так что нет оснований считать, что она тут же (или буквально завтра) обмелеет. Наоборот, как только появится прецедент, следует ожидать экспотенциального расширения ассортимента. Всех тонкостей которого невозможно предугадать заранее.

* * *

Когда исследуешь иные возможные миры, пытаясь определить их топографию и конституцию (конституирующие принципы в кантовском смысле), самое важное, каким бы парадоксальным это ни казалось, четко различать градации возможного или, если угодно, степень несбыточности. Свалка разноуровневых конструкций воображения остается только свалкой. Для придания жизнеспособности необходимо чувство точной дифференциации воображаемого, своеобразный аналог литературного вкуса или музыкального слуха.

Мир, в котором присутствует рынок зависти в развитом виде, должен опираться на узнаваемые опорные точки, ибо внутри воображаемого, несомненно, есть собственные опорные точки, но есть и те, что незаконно, подменно заимствованы из чужого или иного воображаемого. Имманентные расширения нашего мира представить вовсе не трудно, хотя понятно, что самыми интересными могут оказаться вовсе не они, а какие-нибудь неожиданные сцепления, чреватые мироемким будущим.

Итак, предположим, что сначала разного рода олигархи и самодуры «с понтом» обращаются в бюро «Завидушки агентов-доброжелателей» (ЗАД), приобретя предварительно солидный запас душеспасительного товара в церкви (например, щедро пожертвовав на храм) и опробовав прочие популярные развлечения. Вот они попробовали и то и это, а все еще нет отчетливого, внятного ощущения того, что жизнь удалась. И тут в каком-нибудь глянцевом журнале попадается непонятная, но заманчивая реклама:

Если жизни ты не рад,

Отправляйся прямо в ЗАД!

И далее в нескольких словах грамотные рекламные агенты толково описывают суть предложения: вам будут завидовать прямо в глаза! Ненавязчиво, давая передышку после интенсивных сеансов, – и все же прямо в глаза. Опять же возможны разные стили и разные «пакеты». Некоторые любят получать зависть на расстоянии, как бы более закамуфлированную, отчасти похожую на современную рекламу, только более персонализированную. А некоторые любят погорячее: прямо в глаза, по-русски, по-нашему – и этот пакет естественным образом так и называется «Зависть по-русски». Агенты-доброжелатели опросят вас, протестируют, разберутся в ваших предпочтениях – и предложат квалифицированные услуги в соответствии с выявленными потребностями.

Итак, сначала олигархи и отморозки, но следует полагать, что быстро подтянется и средний класс. В основе лежит несложный расчет: чтобы тебе завидовали – и черной, и белой, и цветной завистью, – нужно столько всего добиться, так отличиться в разных эксклюзивных категориях, от размера яхты до пробы золота на унитазе, – а желанный результат все равно один и тот же (да еще и примесь ненависти немаленькая). А не лучше ли пойти прямым путем, сэкономить, не тратиться ни на какие яхты, а сразу оплатить долгосрочную услугу, выбрав подходящий пакет? Оплатить и не париться. Та к что вслед за олигархами средний класс тоже отправится на рынок, где всякий желающий может найти себе подходящее, доступное бюро или агентство. Некоторые из них смогут даже гордиться тем, что их обслуживает самый шикарный ЗАД Москвы, – качественная зависть, безусловно, стоит хороших денег, – однако в условиях диверсифицированного рынка можно отыскать и какую-нибудь нетривиальную, неожиданную нишу.

ЗАДы, конечно, будут конкурировать друг с другом, бороться за клиентов, и это чревато не только расширением ассортимента и улучшением качества: с высокой степенью вероятности можно вообразить, что возникнет и предоставление услуг в кредит. Покупаешь месячный пакет, наслаждаешься по полной, а расплачиваешься с агентством не спеша, в соответствии с условиями кредитного договора. Наверное, и тут будут банкроты, не соразмерившие расходы с доходами, так что конфискацию имущества за неоплаченную программу зависти тоже следует отнести к числу возможных исходов… Продолжая в том же духе, можно прийти и к идее социального пакета для малоимущих, в который включена была бы и адаптированная программа зависти, – ведь жизнь совсем беспросветна если тебе никто-никто не завидует.

Но все это любопытно как диковинки виртуального мира, видимые тому, кто в батискафе исследовательского воображения погружается в один из гирлянды миров. По-настоящему хотелось бы знать, как именно будут завидовать агенты специализированных агентств, придумают ли они что-нибудь, кроме лести, вздохов, сочувственных расспросов? Кроме уверений: «У меня не получилось именно то, что получилось у вас…»? Быть может, в некоторых программах будут предусмотрены легкие пакости завидуемому, со всей очевидностью диктуемые завистью. И смешные отрицания очевидного (при полном замалчивании другого очевидного, куда более травматического). И средства для выращивания волос, поскольку от зависти полагается рвать на себе волосы. Как бы то ни было, но основной вид услуг со стороны сотрудников агентств – это систематическое общение, ориентированное особым образом, где все зависит от изобретательности товаропроизводителей, и в конце концов их конкретный ассортимент будет определяться конкуренцией, ну и соответственно параметрами спроса.

Сам объем товарооборота, объем рынка услуг, предполагается достаточно обширным, иначе нет смысла обращаться к категории возможного мира. Ясно, что где-то, быть может, в Германии, рынок окажется достаточно скромным, а где-то еще (понятно где) соответствующие услуги вообще могут оказаться преобладающими на рынке душеспасительных товаров. Ну и, конечно, специфика товара делает его отчасти эпохальным, хотя бы в смысле микроэпохи, – все же не майонез и не прокат лыж. Выброс зависти в товарной форме вполне способен изменить некоторые очертания экзистенциального проекта.

Разумеется, будет смущать, особенно поначалу, «неискренность» зависти и сам циничный характер ситуации, однако не следует преувеличивать ни того ни другого. Если ты завидуешь за деньги, обслуживая заказчика, то тебе, во-первых, есть чему завидовать, а во-вторых, у оплатившего самый роскошный ЗАД в свою очередь есть некоторые основания для зависти других. Ну а цинизм – это всегда поначалу: брачный контракт, например, долго казался циничным предприятием, но привыкли, и во многих странах он теперь в порядке вещей. В России он, возможно, всегда будет ощущаться циничным и в силу этого неприемлемым для истинно любящих, зато зависть за деньги именно здесь очень быстро войдет в норму. В Америке все наоборот, ну и что с этого? Просто описываемый нами мир наверняка будет с легким русским и украинским акцентом, но даже и это необязательно.

Возможно, некоторые внутренние сложности связаны с пониманием того, что мне завидуют «лишь поскольку я это оплатил», не помогают даже утешения, что зависть всегда чем-то оплачена. Тогда можно проявить заботу о ближних с расчетом на взаимность: например, оплатить курс зависти лучшему другу – пусть порадуется. Или оплатить квалифицированных завистниц для жены, причем совсем необязательно оповещать об этом громогласно. Недоговоренность в подобных вопросах будет как никогда кстати… Легко вообразить популярность такой услуги, как интенсивный однодневный курс зависти, – ее можно дарить на день рождения, на юбилей, на свадьбу. Дарить, как билеты в театр, как путевку на курорт. Сделать приятное другу – в анекдотах о новых русских уже давно описывалось нечто подобное: лучший друг дарит новенький «мерседес», который подвозит тебя к какой-то заброшенной стройке, а там, на крюке, подвешен твой главный враг. Если его слегка пнуть, он запоет «Happy birthday to you», если снова пнуть, он споет еще раз. Вот это счастье, вот это подарок! Конечно, тут скорее месть и сладость мести, но и в целом русская зависть бурлит волнами ненависти, однако «завидуемые» все равно любят эту стихию, и многие не представляют без нее счастья. И если волнорезом отсечь от бурного моря, от моря-океана, волны помельче, побезопаснее, то сколько отдыхающих и с каким наслаждением будут бросаться в эту укрощенную ласковую волну…

Давайте завидовать семьями

Если в пропущенных, непрожитых (пока) мирах находится место для вставной микроновеллы, то такая зарисовка сразу повышает достоверность без объяснения причин. Мою новеллу можно еще назвать «Давайте завидовать семьями», или «Семейный подряд», – вот она.

Молодые люди, Роман и Юлия, оба из небогатых семей, работают в приличных (но нефешенебельных) агентствах, предоставляющих самые разнообразные завистнические услуги. Работа трудная, неблагодарная, однако выбирать не приходится, конкуренция на этом поприще немалая! Молодость берет свое, молодые люди знакомятся и решают создать семью. Сказано – сделано, Роман и Юлька поженились и, увы, сразу же почувствовали напряженность с семейным бюджетом. И тут им (все же оба не новички в бизнесе) приходит в голову буквально в один день смелая мысль: а что, если взять семейный подряд? Даже лозунг, ключевая формула, мелькнул сразу у обоих: давайте завидовать семьями! – ничего, что для буклета его пришлось потом модифицировать. Несколько дней молодожены взахлеб обсуждали идею и набрасывали бизнес-план – буквально все сходилось! Было ясно, что такое начинание не может прогореть, – и супруги собрали в кучку все ресурсы, взяли кредит и дали объявление по рассылке:

«У вас прекрасная семья, вы умеете добиваться того, чего хотите. У вас грандиозные планы, и они постепенно осуществляются – и как жаль, что никто не может все это по-настоящему оценить! У нас, конечно, ничего подобного нет, но мы сможем лучше всех оценить то, чего достигли вы. Мы – молодая семья, и мы готовы восхищаться вами и учиться у вас».

Так выглядел новый продукт на, казалось бы, давно захваченном и поделенном рынке, эффектное ноу-хау Романа и Юлии. И после первой не очень удачной попытки дела пошли. Как врожденные психологические навыки, так и немалый опыт работы в агентствах по завидушкам быстро помогли нашей супружеской паре разобраться в том, что именно от них требуется. И вот через год они находят подходящую состоятельную пару с ребенком, что позволило Роме и его супруге быстро поправить материальное положение.

Тут ведь в чем специфика? Завистников по отдельности найти не так уж и сложно, ведь и в нашем мире, совсем непропущенном, охотно и бесплатно завидуют деньгам, власти, силе и по женской линии хватает персональной зависти, как уже отмечалось, более острой, чем хроническая мужская зависть. Между тем именно семейная жизнь в своей рутине, повседневности, в своей простой длительности зависти, как правило, не вызывает, выражение «живут душа в душу» – достаточно слабая форма зависти, а ведь она, семейная жизнь, как раз больше всего нуждается в завистливых глазах, ушах и словах, и сколько семей могли бы сохранить свое существование, если бы им перепадал хотя бы легкий дымок качественного фимиама зависти ближних…

Так что насчет идеи завидовать семьями наша пара все рассчитала правильно. Понятно также, что такая программа может быть только долгосрочной. Да, в ней сразу дано то, чего так настойчиво добиваются в обычной житейской программе «дружить семьями», а когда добьются, дружба семьями обычно как-то сама собой пропадает. Эффективная услуга такого рода требует порционности поступлений: семьи должны общаться, как бы отчитываясь друг перед другом – одна в своем преуспевании, другая в тщетности попыток угнаться, и несмотря на многие домашние приемы (а Юля с Ромкой тоже иногда приглашали благодетелей в свою скромную квартирку, чтобы дать насладиться контрастом и развлечь непритязательной беседой), несмотря на всю тонкость и деликатность, все же то и дело нужно в глаза завидовать – прямо в глаза, – и при надлежащем профессионализме завидующих перебор в этом отношении случается крайне редко.

Другое дело, что простой лести здесь совершенно недостаточно, все завидушки должны быть адресны, своевременны и уместны. А это значит, что работа одновременно творческая, временами переходящая даже в высший пилотаж, но все же крайне энергозатратная, выжимающая завидующего как губку.

Перед тем как открыть свое дело, Юля и Роман предполагали, что можно будет обслуживать три-четыре семьи одновременно, извлекая соответствующий доход; так оно поначалу и было. Но очень скоро самая состоятельная (и, увы, простая как три копейки) семья выкупила все рабочее время, чтобы наши герои могли завидовать только им, не разбазаривая драгоценный фимиам. Вопреки ожиданиям, легче от этого не стало, скорее наоборот, но работа есть работа. Клиенты буквально вцепились в Романа и Юльку, их возили и на горнолыжные курорты, и на лучшие пляжи Средиземноморья, и в Венецию, и в Рио-де-Жанейро. Море удовольствия, всего только что номер чуть подешевле, да и вставать приходилось чуть пораньше, чтобы быть готовым, когда труба зовет…

На примере семейного подряда видно, что значит хорошо, качественно завидовать, видно, какого рода товар особенно востребован. Напрямую завидовать финансовым возможностям, собственно, богатству – это общий фон, в случае семейного подряда почти неакцентированный. Положение в обществе – это уже более достойный предмет, тем более что в данном случае оно было не таким уж и блестящим. Тем не менее расспрашивать с придыханием о важных людях, с которыми водится хозяин, расспрашивать, чтобы получить снисходительный ответ: «Да ладно, чего там, это полные уроды» – такой ход пользовался успехом, и его вариации заполняли немало времени. Но в семейном подряде, в программе «Завидовать семьями» важнее всего нюансы. Если очевидно, что денег куры не клюют и спуск на лыжах неплохо удается, тут достаточно в принципе восхищения по умолчанию и даже необязательно прямо в глаза, можно, так сказать, «искоса». Совсем другое дело – проблемные зоны. Например, ребята сразу подмечают, что банкиру с его банкиршей как-то не о чем и поговорить: яхты яхтами, лыжи лыжами и даже портфельные инвестиции портфельными инвестициями, но поскольку с умением отличить Гоголя от Гегеля у банкира не очень, то накапливается некоторое разочарование, чуткая Юля то и дело заводит непринужденный разговор на мотив «все хорошо, прекрасная маркиза»:

– Какой у тебя все-таки Иван молодец, как тебе с ним повезло! Не болтун, не размазня какая-нибудь, настоящий мужик. Та к с ним, наверное, спокойно, надежно… У нас-то все только одни слова, Жомини да Жомини…

– Чего?

– Ну, всякие понты. А твой как кремень. Настоящий полковник.

И такой инъекции два-три раза в неделю вполне достаточно, чтобы предотвратить накопление критической массы разочарования, тем более что прекрасная банкирша и сама не очень – в смысле отличить Шеллинга от Шиллера.

Роман в свою очередь умело обрабатывает Ивана посредством редких, но метких касаний: «Повезло же тебе с супругой – и красавица, и совсем не истеричка. Покорил такую женщину!» А потом, после работы, Роман с Юлей сводят два отрезка в общую линию и закрепляют ее в совместных ужинах и прогулках… Клиенты счастливы, понимая теперь, что жизнь все-таки удалась; соответственно прочие деликатные моменты, требующие осторожной, очень умелой зависти, решаются на уровне интуиции и высшего пилотажа.

И это настоящий симбиоз, торжество семейного подряда: уже через год каждый уважающий себя ЗАД предлагает программу «Завидуем семьями!» – и, несмотря на дороговизну, спрос на нее только возрастает. А Юлия с Романом испытывают, скажем так, двойственные чувства. С одной стороны, благосостояние растет, счет в банке пополняется – но стресс, психологическая усталость, понятное дело, дают о себе знать. В свободное от работы время, в свои выходные, наши герои, конечно, отводят душу, с наслаждением обыгрывая в лицах своих клиентов. Но случаются и слезы, однако супруги утешают себя тем, что не вечно же жить чужой жизнью, что еще немного стоит потерпеть, попрочнее встать на ноги, и тогда можно будет наконец послать подальше банкира с его банкиршей.

Иногда, уже почти засыпая, Юля шепчет на ушко Роману:

– Ничего, скоро мы освободимся – и тогда уж заживем. В свое удовольствие.

– Будем ездить, куда сами захотим, ни под кого больше не станем подстраиваться, – добавляет Роман.

– Наймем себе семью в агентстве, чтобы завидовали, – продолжает Юля.

– Заживем, – мечтательно в полусне улыбается Роман.

Счастье близко и так возможно…

* * *

Что еще можно усмотреть в очертаниях мира, который по всем параметрам мог бы быть нашим сегодняшним днем (шансов на это было куда больше, чем на то, что в итоге состоялось, и мир зависти в товарной форме правильнее всего просто считать временно отложенным)? Довольно ясная видимость, нетипичная для обозрения химерных миров als ob, высвечивает изменения в положении моралистов и других наставников жизни: можно говорить об утрате ими ряда привилегированных позиций. Всмотримся в плотные и достаточно могущественные в нашем мире ряды всевозможных психоконсультантов, тех, кто помогает справиться с невзгодами жизни, обучает принципу keep smiling и другим навыкам адаптации. Мы сможем заметить, как поредели их ряды, после того как новый душеспасительный товар был выброшен на рынок: ничего удивительного, ведь надобность в сдерживании и самообуздании уменьшается в случае полной легитимации зависти вплоть до ее товарной формы – а это достаточно широкий круг потребностей. Стало быть, подобно тому, как открытие пенициллина произвело революцию в медицине, а появление психоанализа – в психологии, можно будет считать, что новый душеспасительный товар завоевал свою нишу стремительно, с боем – в нашем мире он в значительной степени довершил начатое психоанализом. Кстати, между психоанализом и рынком зависти вполне возможен раздел сфер влияния и даже некоторый симбиоз. Прямую угрозу услуга зависти несет именно «психоконсультантам», которые так или иначе реализуют грубые заготовки того же товара в виде лести, но при этом выкладываются по минимуму: они-то в первую очередь и лишатся доходов в нашем виртуальном мире, о чем особенно не приходится сожалеть. Желающим заработать таким способом просто придется попотеть больше, что требует, наконец, поставить фундаментальный вопрос в отношении пропущенного мира, существующего пока как бы в зачаточном, эмбриональном состоянии.

* * *

Вопрос таков: будет ли товарная форма зависти торжеством цинизма и очередным шагом в сторону «последних времен»? «И живые будут завидовать мертвым», – сказано о последних днях в Апокалипсисе: ясно, что и такая услуга может быть выброшена на рынок в интересующем нас и далеко не химерном мире. Насчет особого цинизма, кстати, спорно, это, как уже отмечалось, на любителя – многие сочтут супружеские контракты на сорок страниц куда более концентрированными образцами цинизма. Но, во всяком случае, прогрессия цинизма – это далеко не все, что можно сказать о переменах в сборке субъекта. Остановимся на возможных приобретениях, которые проходят под рубрикой «Не было бы счастья, да несчастье помогло». Случай, когда вещи названы своими именами, обязательно что-нибудь прояснит. Какое озарение могло бы посетить обычных людей, оказавшихся здесь из иной ветки развития? Вот до чего докатился мир, бабки теперь зарабатывают прямо на зависти… А я-то что же завидую даром?! Дальнейшее обдумывание ситуации может привести к своеобразному катарсису, и некоторые корни рессентимента будут выкорчеваны: если попытки избавиться от разъедающей зависти путем морализаторства оказались безуспешными (две тысячи лет ничего не изменили), то теперь, когда зависть включена в прейскуранты, наступает очищение. Ведь теперь меня уже не просто осуждают криводушные учителя жизни – их банальные сотрясения воздуха не меняются столетиями, – теперь надо мной смеются другие завистники, сумевшие выгодно пристроить то, над чем я только мучусь! И получается, что возможный выход из сложившейся ситуации может быть двояким и даже трояким.

1. Перестать завидовать в сложившейся ситуации – увы, подобная возможность как была, так и остается проблематичной. В этом воображаемом мире таких людей было бы не больше, чем в нашем.

2. Перестать завидовать даром и превратить мучения в статью дохода. Кто-то, пожалуй, приспособится к такому раскладу, но это не решит проблему. Острая «дармовая» зависть труднее всего поддается сублимации. Тут та же ситуация, что и с киллером, с наемным убийцей: тот из них, кто как-то связан с потенциальной жертвой, пусть даже посредством ненависти, будет не самым лучшим киллером в данном конкретном случае. Но, с другой стороны, хороший, квалифицированный завистник должен все же непременно знать, как выглядит зависть изнутри.

3. Сделать над собой усилие и упущенную выгоду (то есть бесплатную зависть) преобразовать в реальную инвестицию. Сказано ведь было: ненависть не побеждается ненавистью, но отсутствием ненависти побеждается она. Теперь же скажем: зависть не преодолевается, не побеждается полученными за нее деньгами, но купленной завистью другого преодолевается она… Психологический механизм тут достаточно прост и понятен. Итак, мне теперь завидуют – не задаром, понятное дело. Но. Зато теперь я знаю, как устроена эта сладостно-мучительная вещь со всех сторон, и могу спокойно относиться к тем, кому завидуют: просто у каждого своя оплаченная программа, а те, кто не оплатил ее напрямую, скорее всего, переплатили кучу денег.

Подобное умозаключение здравого смысла в рассматриваемом нами мире весьма вероятно. При таком раскладе проясняются и другие контуры феномена, которые в нашем мире отчасти парадоксальны, отчасти скрыты и как бы ждут решающего прорыва, цепной реакции кристаллизации.

Выразим это так: в мире, где можно зарабатывать завистью, без какого-либо смущения можно, например, и оплачивать свою игру на сцене. Хочешь предстать перед публикой в роли леди Макбет, в роли Гамлета или друга Горацио? Та к за чем же дело стало – оплати участие в спектакле и будет тебе счастье! А если еще приобретешь какой-нибудь пакет из числа тех, что предлагает какой-нибудь продвинутый ЗАД, например пакет «Слезы Нерона», то считай, что жизнь удалась…

А так отсутствие недоговоренности порождает куда большую несправедливость. Вот на днях натыкаюсь я на урок французского на канале «Культура». Группа начинающих, путаясь в грамматике и радостно при этом улыбаясь, рассказывает, кто где работает (чем занимается). Участницы последовательно представляются: «Я – актриса», – говорит одна девица, «Я – драматическая актриса в театре “Мотылек”(!)», – говорит другая, «Я – продюсер музыкальных клипов», – молвит третья, и так далее. Тут я замечаю, что моя бедная знакомая, тоже оказавшаяся у экрана, начинает зеленеть от злости: типа эти вечные гости телевизора и знать не знают, что есть и другие работы… А ведь в мире зависти как привычного общедоступного товара это была бы совершенно рядовая ситуация: ну оплатили пакеты, прямо или косвенно выкупили время в телеэфире. К такой честной передаче может прилагаться и подходящий музыкальный клип, что-нибудь наподобие:

Быть киноактрисой, французский учить —

Очень хорошо для меня.

В телепередаче «Je sui» говорить —

Очень хорошо для меня.

Разница в том, что в мире, где расставлены все точки над «i», все это приемлемо и для остальных. Возможно, что туннель, по которому произойдет переброс в искомый мир, начнется как раз отсюда, из сферы публичной репрезентации в самом широком смысле слова, а выброс на рынок зависти в качестве товара, напрямую названного своим именем, произойдет уже потом, сущностное родство этих модификаций экзистенциального проекта очевидно в любом случае. И поскольку производство символического уже несколько десятилетий охвачено жестоким кризисом перепроизводства, фигура читателя, слушателя, посетителя сайта уже сейчас обеспечивается всяческими бонусами. Установившаяся при этом двусмысленность ничуть не лучше, а в сущности, хуже по степени моральной интоксикации общества, чем доступная шкала расценок для взыскующих признанности через зависть.

Мало кто сомневается, что справедливее всего было бы судить о художнике по его произведениям, как судят о смоковнице по ее плодам. Опять же востребованность в моральной форме тоже не может служить критерием права художника быть и оставаться художником, есть еще нечто великое и воистину мистическое – талант… Увы, обе эти прекрасные посылки фальсифицированы безвозвратно и неисправимо, они давно превратились в бессильные заклинания и дежурную риторику. Между тем магия причастности к креативному классу осталась и в чем-то даже возросла, поэтому всякий, кто может сказать о себе, что он тоже некоторым образом художник, в случае признанности обнаруживает в себе также и мотивы Ван Гога и Микеланджело. То, что при этом приходится оплачивать свое пребывание в творческих эшелонах, делая это чрезвычайно непрозрачно, как бы и не оплачивая вовсе, будто правая рука не ведает, что делает левая, инициирует новые волны желающих и воспаляет ярость благородную всех отодвинутых и непопавших.

Теперь представим себе, что достигнут некий уровень прозрачности – это вовсе не обязательно прозрачность каждого отдельного «контракта»; достаточно наличия эксплицитного алгоритма «как стать художником», как стать поэтом, исполнителем, etc. Если такой алгоритм наличествует и есть люди, реально им пользующиеся, условия для формирования комплекса неполноценности практически исчезают. То, чего не мог достичь когда-то Нерон, теперь вполне под силу средней руки банкиру – и разве это не верная примета цивилизации и прогресса? С этого момента начинается быстрый (хотя и не одноразовый) сброс балласта. Прежний модус вивенди, в соответствии с которым быть художником нелегко, но считаться им очень престижно, больше не работает. Теперь в том, чтобы стать художником, нет особых проблем, однако престиж уже не тот: не то что бы он пропадает совсем и сразу, песенка самоотчета по-прежнему звучит:

Сняться в фильме «Где ты, любовь» —

Очень хорошо для меня…

И все же эта престижность теперь попадает в общий имманентный ряд привилегированного потребления (куда включены все гаджеты и все имеющие конкретную стоимость услуги) и теряет свою эксклюзивность. Теперь это вопрос выбора инвестиций и, так сказать, предпочтения абонементов: можно выбрать курс фитнеса в невесомости, можно курс знакомства с глубоководной феерией в батискафе, а можно курс «Я солистка рок-ансамбля». Допустим, что этот курс окажется самым дорогим и не всем будет по карману, – хотя с чего, собственно? Это в любом случае не беда, прозрачность механизма дает возможность, не впадая в мучительные переживания («быть или не быть?», «тварь я дрожащая или право имею?»), просто скопить денег. Сначала можно поработать слушателем или даже фанатом (работа не из легких, но вполне переносимая), а там и оплатить подходящую программу, где ты уже художник, солист или поэт.

Поскольку искусство подпитывается многими могучими источниками, среди которых и сама воля к бессмертию, нет сомнений, что «нормальные художники» все равно останутся и даже будут численно преобладать. Но насколько же расчистится их горизонт присутствия! Ибо теперь уже не нужно будет с придыханием (или с показной небрежностью) упоминать о роде своих занятий, не рискуя наткнуться при этом на иронический, всепонимающий взгляд. С другой стороны, прекратится или существенно ослабнет посторонняя тяга, рассеется смутное обаяние образа, успокоятся и дети портфельных инвесторов, и их портфельные отцы. В нашем одном из возможных и даже очень возможных миров им есть что ответить на зов души юной девушки, восклицающей:

– Папа, я хочу быть актрисой!

– Да без проблем, Василисочка, – скажет он, – у нас есть на это средства, и для тебя мне ничего не жаль. Но, может быть, выберем индивидуальную программу с изюминкой? Самые лучшие завидушки?

Впрочем, в условиях открытого и прозрачного рынка зависти Василиса и не станет предъявлять претензий, характерных именно для нашего мира, в случае радикальности охватившего ее протеста она уйдет к тайным художникам, которые не поставляют свои творения на рынок и чьи усилия направлены непосредственно на преобразование социальной действительности, не задерживаясь на стадии произведения.

* * *

Продолжая гипотетический обзор нашего гипотетического мира, мы вновь должны обратиться к экзистенциальным и психологическим реалиям, вытекающим, быть может, из одного-единственного факта коммерциализации зависти. Но прежде, доверяясь логике визионерства и простительному человеческому стремлению оглядываться по сторонам, предлагаю еще одну маленькую новеллу.

Русские завидки

Федор Сапожков, отставной полковник, предпочитающий теперь называть себя инвестором, живет в Канаде уже без малого десять лет. Адаптация к чужим краям прошла на удивление успешно – заморские законы и чуждая языковая среда не смогли ей воспрепятствовать. Сложился даже свой бизнес, что стало предметом удивления для коллег, тоже неплохо устроившихся, но довольствовавшихся вывезенным с далекой родины. А вот Сапожков нашел подходы, да так, что перестраиваться особо и не пришлось, как раз прежние навыки и пригодились. Устраивают отставного полковника и различные возможности, доступные на заокеанских территориях: гольф, подстригание газона, щадящий отдых и прочее в духе «это хорошо для меня» с поправкой на нравы отставного полковника.

Но с тамошними программами зависти у Федора нелады: жидкие какие-то программки, как шоу Санта-Клауса… Его вкус консервативен, и тут он солидарен с товарищами: любит русские завидки, эту совсем простую на первый взгляд услугу, которую тем не менее нигде, кроме как в России, не оказывают. Вот почему, навещая Россию-матушку, полковник Сапожков никогда не отказывает себе в этом удовольствии. И заказывает русские завидки он не в каком-нибудь навороченном ресторане, где они, конечно, тоже входят в меню вместе с напитками, нет, за этим блюдом Федор предпочитает идти в простой русский кабак – разумеется, не из скупости, а именно из-за качества.

Вот, допустим, хорошее, вполне демократичное заведение – ресторанчик в Чертаново под названием «У Сереги». Тут и уха нормальная, салатики из свежих овощей, пельмени сами делают. Ну а под водочку с грибочками, конечно, грех не заказать русские завидки. Вот и подсаживается к тебе собутыльник, никакого психологического образования у него нет – для русских завидок оно и без надобности, тут ведь главное искренность.

Спрашиваешь собеседника, как зовут, какие напитки предпочитает, – ну это так, для проформы, ведь ясно, что водочку, водка и русские завидки – близнецы и братья. Наливаешь из графинчика, пододвигаешь грибочки, огурчики, балык и – пошло-поехало… Задушевная беседа с неподдельной искренностью:

– Жизнь, Колян, такая штука, что держать ее надо за горло, тогда она тебе и улыбнется. А хватку ослабишь, так она тебе тут же подляну подкинет…

Такие речи любит произносить Федор, сдабривая их сочными русскими словами. Колян речи внимательно выслушивает, удивляется, качает головой:

– Как же вам так все проворачивать удается, Федор Максимович? Тут ведь без везения никак! Одно слово, Бог вас любит, а уж если Бог не любит, то хоть…

– Не бзди, Колян! Жизнь за горло нужно держать. Мертвой хваткой. Да ты пей водочку, в ней тоже правда есть… вот тут дичь принесли, ешь Колян. И помни, что с генералом выпить довелось!

Так беседуют Федор с Коляном, а если Колян мышей не ловит, если искренности настоящей в нем не видно, тут самое время озвучить ключевую фразу, без которой русских завидок как бы и не бывает:

– Чего, брат, руки дрожат? В глаза завидовать, с-с-сука, в глаза!

– Ох, завидки меня берут, – столь же традиционно отвечает Колян.

И это ничего, что традиционно, главное ведь, чтобы было искренне… Вот и в этот раз Сапожков отправился в полюбившееся место. У Сереги все было хорошо, все как обычно, по полной программе: Колян не подкачал, за жизнь поговорили так, что Федор сам себе умилился. И все-таки настроение было подпорчено: под самый конец, когда Федор уже покидал заведение, его внимание привлекла сцена за столиком в углу. Там сидел японец (а может, китаец) с каким-то местным хануриком, и надо ж было отставному полковнику услышать волшебные слова, с ликованием произносимые китайцем: «Каласа савидовать, цуко! Каласа!»

Только в самолете Сапожкова немного отпустило. Вот что подумал отставной портфельный инвестор и отставной полковник и тем утешился: ведь были же русские горки и русская рулетка – одно недоразумение, отношения к действительности, считай, не имели. Теперь же весь мир знает про русские завидки. Знает, да что толку: вещь вроде простая, да никто так сделать не может, сколько бы ни заканчивали своих Гарвардов. Все никак им загадочная русская душа не дается; на этом и успокоился Федор Сапожков – настоящий полковник.

* * *

Вернемся к догадке или к озарению: да что же я завидую даром? Если вести речь не просто об осознании, а именно об избывании, лучшего средства, чем рыночная реализация, точно не придумать. Если тебя гложет зависть и тебе посчастливилось родиться в России, где на нее такой спрос, ты не пропадешь с голоду и будешь востребован. Можешь встать на учет как безработный, но долго получать пособие не придется.

Исследуемый мир вписывается в причудливую логику одного из миров Борхеса, в соответствии с которой второе пришествие Христа определеяется фактом исчерпанности всех возможных грехов – речь не об индивидуальных эксцессах, а именно о презентации полной типологии. Что же, мир, где торгуют завистью по твердо установленным расценкам, расположен на одну ступень ближе к исполненности времен. Еще одна роковая недоговоренность выжата в нем как лимон, что должно позволить в дальнейшем избегать интоксикации. Только столкнувшись лицом к лицу с феноменом, можно обрести по отношению к нему стойкость и иммунитет – или отнестись к нему как к последней капле, переполнившей чашу терпения.

Вывод из тени зависти и выход из тени завистников заново ставит вопрос о зависти и демократии: что в этом смысле может измениться в интересующем нас мире? Капитализация зависти будет означать не только ее перераспределение, тут меняется, если так можно выразиться, основополагающий химизм, происходят возгонка и ректификация зависти. Угасает одна из важнейших социально-психологических иллюзий, и, следовательно, наступает прояснение, которое поначалу выглядит как ослепляющая вспышка цинизма – но только поначалу.

Уже одно предположение о том, что зависть может приносить проценты и дивиденды, позволяет по-новому осмыслить дела ее. В теневом, несобственном состоянии зависть, безусловно, является мощнейшим невротическим фактором, вызывающим как индивидуальные неврозы и фрустрации, так и гигантские очаги коллективного невроза, порой покрывающие целые страны и цивилизации. Но одновременно и наряду с подобной невротизацией зависть выступает как психологический коррелят общеполитического чувства, проще говоря, является психологической основой демократии западного (постхристианского) образца.

Вспомним базисный психологический принцип аристократии и уж тем более кастовой системы, состоящий в частности в том, что для зависти установлены непроницаемые перегородки: это стенки человекоразмерных ячеек экзистенции. Земледелец средневековой Японии не завидует самураю примерно по той же причине, по какой он не завидует тигру или соколу. Конечно, в воображении все возможно, куда только ни случается забраться в воображаемых странствиях:

Дивлюсь я на небо тай думку гадаю:

Чому я не сокил, чому не литаю…

Но эта меланхолическая «думка» чрезвычайно далека от того острого чувства, которое пронизывает и сшивает воедино горизонты политического пространства. В античном полисе этим острым чувством была состязательность, знаменитая греческая агональность, в формате рессентимента, то есть в гражданском обществе буржуазного разлива, – это зависть. Между агональностью и завистью есть некоторые черты сходства, не исключая даже общности происхождения, для прояснения этих сходств и различий нужен, так сказать, вдумчивый спектральный анализ. Но, если сказать кратко, агональность и зависть различаются примерно так же, как молоко и скисшее молоко. Особенно велики различия между точками равновесия: для состязательности основной мотив – я не хуже его, для зависти – он не лучше меня. Ясно, что в первом случае легче получить объективные доказательства или опровержения, во втором же это практически невозможно. Так вызревают, например, гроздья гражданского гнева – через ежедневное суммирование возражений: «Чем он лучше меня?» И тут есть еще одно скрытое обстоятельство: почему ему завидуют, а мне нет? Все, попользовался завистью – уходи, пусть и на мою долю немножко останется и мне позавидуют всласть!

Что же меняется в циничном новом мире? Есть основания полагать, что с возникновением и расширением рынка зависти запускается процесс переоценки (обесценивания) политики. Весьма вероятен будет отток соискателей почета, ведь почет можно будет обрести более простым и прозрачным путем. Можно к тому же заменить некваливицированную бесплатную зависть на квалифицированную платную.

Конспирологический конгресс

Привожу выдержки из докладов на этом форуме, выдержки, представляющие, на мой взгляд, определенный интерес. Полагаю, что читателю будет любопытно ощутить и тональность, и атмосферу такого рода конгрессов.

За исключением вынесения за скобки тех моментов, которые требуют отдельного, комментированного рассмотрения, расшифровка стенограммы подверглась минимальной стилистической правке. Удалены также некоторые реплики из зала. Кроме того, докладчики выступали под псевдонимами, как, вероятно, и положено участникам подобного конгресса, и хотя подлинные имена некоторых мне известны, я везде оставляю псевдонимы.

Из приветственной речи академика АНК (Академии научной конспирологии) Карла Словакова

«…Наша задача, как вы знаете, отстаивать свободу всех мнений и аргументированных высказываний, а не только тех, которые уже заранее признаны свободными и претендующими на научную достоверность. Увы, эти заведомо отфильтрованные зачастую уже самой постановкой вопроса “научные доклады” попутно запрещают высказывание того, что не считается даже мнением, а именуется, например, “инсинуацией” или еще каким-нибудь ругательным словом. Из суммы подобных запретов формируется, собственно, этика толерантности как жалкий остаток диетической духовной пищи… Не буду вдаваться в подробности, вы прекрасно знаете, о чем я говорю. Наш конгресс не связан в этом отношении какими-либо ограничениями. Точно так же не волнуют нас академические регалии, оргкомитету конгресса достаточно простого фейсконтроля, то есть беглого знакомства с присланными тезисами. В соответствии с этими же принципами мы отобрали доклады для пленарного заседания – оно состоится сегодня, а затем в течение последующих трех дней участники конгресса могут посетить секции по интересам. В этом году работают следующие секции:

– “Малая эзотерика”,

– “Каббалистика и гематрия”,

– “Нумерология”,

– “Сакральная география”,

– “Альтернативная история”,

– “Геополитика”.

Секцию “Уфология и теория ЖМЗ” в этом году решили не проводить – оргкомитет оценил почти все присланные тезисы как вторичные и, следовательно, недостойные нашего конгресса. Двоим участникам по тематике ЖМЗ, чьи тезисы получили положительную оценку, рекомендуется выбрать одну их имеющихся секций, тем более что их названия достаточно условны.

Остается пожелать нашему конгрессу успешной работы».

Кто движет прогрессом и куда

(доклад Бу Васильева, выдержки)

«…Когда во второй половине XIX века Чернышевский и компания называли некоторые вещи и общественные веяния прогрессом, Фридрих Ницше ровно те же вещи называл декадансом и нигилизмом. Он говорил не об изнанке прогресса, не об издержках Просвещения, науки, смягчения нравов – насчет издержек Ницше, конечно, не стал бы спорить. Нет, он говорил ровно о том же, о тех же обретениях и достижениях, о тех же плодах, что и Чернышевский и его тусовка, но, в сущности, говорил противоположное. Это касалось и государства, и морали, и всех так называемых свобод, всего списка прав человека. Вот, скажем, право на высказывание, на свободную трибуну: теперь каждый может высказать свое мнение – и будет услышан. Это обстоятельство вдохновляет прогрессистов, оно означает движение к высшей справедливости, к преодолению векового неравенства, означает оно еще много чего хорошего и, следовательно, является безусловным благом. Ницше и, скажем, Ортега-и-Гассет, говоря о том же самом, вроде и не думают отрицать свободных трибун, просто для них это означает падение планки высокой требовательности, означает порабощенность внимания и кражу драгоценного времени, поскольку все вынуждены теперь выслушивать всех, а триумф неразборчивости составляет огромный простор для фальсификаций: неразборчивость, как ржавчина, разрушает аристократизм духа, подрывает инстанцию вкуса… Люди, разделяющие эту позицию, разделяют ее почти по всем параметрам – не отрицая ни достигнутого равенства, ни наступившего смягчения нравов, ни успехов в борьбе с темной стороной бессознательного. Просто в своей оценке всего этого они используют противоположный знак, так что, глядя со стороны, мы в праве говорить о дуализме в духе Ормузда и Аримана, о настоящем манихействе, основа которого лежит глубже конфессиональных и уж тем более этнических разделений, так что и внутри христианства, и внутри любой политической позиции, кажущейся совершенно монолитной, мы можем внезапно обнаружить все ту же непримиримость, которая, похоже, вовсе не нуждается в осознанности, для того чтобы быть действенной, а ее осознанность, все равно не открывающая карт до конца, сама имеет ряд противоположных ступеней, то и дело вступающих в конфликт, чтобы создать видимость обновления истины, видимость непримиримой борьбы, маскирующей безнадежность пленения и затягивания в воронку.

Никакая проницательность, будь она конспирологической, психологической или диалектической, не забралась еще так глубоко, чтобы увидеть исходные основания этого водораздела. Почти не существует надежных примет для идентификации, ну разве что мы могли бы предположить, что на предпоследнем уровне Ариман скрывается под маской Ормузда, а тот под маской Аримана. При этом прекрасная Орландина всегда слишком поздно раскрывает свое обличье, слишком поздно для безоглядно влюбившегося, для своего верного рыцаря – и когда наступает прозрение, древний медный зуб погружен уже очень глубоко, alles ist hin. Смертельная интоксикация, однако, может иметь в качестве альтернативы забвение первичной сцены – и прежние рыцари присягают на верность обладателю новой маски истины. Не зря говорят, что на пути к окончательной истине, когда остается буквально один шаг, идущего непременно подстерегает самая лживая ложь…

Я здесь не претендую на теоретическую связность и плотность причинных рядов, ну пусть будет такой ряд: 1) “Бесы” Достоевского (вернее, их прототипы); 2) проект, учрежденный Октябрьской революцией; 3) проект современного толерантного общества с его мультикультурализмом и всем набором ценностей “свободного мира”, того самого, который одержал победу над советским тоталитаризмом и должен по идее воплощать его противоположность. Что же мы видим в действительности?

Октябрьская революция национализировала экономику и ликвидировала культурную монополию, опирающуюся на тот или иной параметр избранности – на образованность, талант, харизму, на профетический дар, признаваемый ближним или дальним окружением. Все эти ссылки были отброшены как не относящиеся к высшей ценности полного равенства перед логосом. Право на символическую репрезентацию, на духовную востребованность каждого из трудящихся было фактически реализовано и стало элементом государственной политики, а значит, и декларируемой общественной ценностью, независимо от тех конкретных форм, вплоть до полной самопародии, которые она принимала.

Вспомним ВХУТЕМАС, Пролеткульт, “Синюю блузу”, вспомним бесчисленные самодеятельные коллективы, в распоряжение которых были действительно отданы дворцы и лучшие особняки. Вспомним регулярные фестивали и смотры художественной самодеятельности, принудительно транслируемые по всем доступным населению каналам СМИ и вмененные к всеобщему просмотру (и уж точно ко всеобщему проведению).

Что этому тогда противостояло и постепенно стало духовным паролем советской интеллигенции?

Это был вызов гордого, одинокого художника, претендующего на создание чистого искусства, на аристократизм духа, на презрение ко всяким социальным корпорациям, к учреждениям культуры, осуществляющим какую угодно политику. Как внутренне чуждое воспринималось все, что не соответствовало имманентным целям искусства, – вот что, по-видимому, противостояло соцреализму, а заодно и представлениям о социальной пользе искусства вообще. Уже в 60-е годы официальная культурная политика СССР утратила какую-либо связь с реальностью, во всяком случае, с реальностью духовных запросов. Уже практика 70-х казалась полной химерой едва ли не каждому носителю образованности. Вот, к примеру, был такой туркменский писатель Берды Кербабаев – его собрание сочинений дважды выходило в СССР, романы и стихи переводились не только на русский, но и, например, на соседний узбекский, о творчестве Кербабаева писались ученые филологические статьи и защищались диссертации… Но представить себе человека, который добровольно стал бы читать Берды Кербабаева, весьма затруднительно. И такой Берды был в каждой союзной и автономной республике – неважно, звали ли его Вилис Лацис, Ион Друцэ или Алим Кешоков.

Вся эта принудиловка обрушилась практически одновременно с распадом СССР, и тогда казалось, что она исчезла навеки, что законы рынка и зов сердца, совместно противостоящие этой культурной политике, окончательно восторжествовали. Казалось, что принципы индивидуализма, незыблемость частной собственности и суверенность художественной воли суть близнецы и братья.

Но представим себе, что диссиденты, да и просто интеллигенты 70-х были бы сразу перенесены в современную эпоху без долгого адаптивного прохождения промежуточных стадий. Они были бы поражены до глубины души! Присмотревшись к практике кинофестивалей, где торжество сомалийского искусства сменяется вдруг столь же необъяснимым торжеством киноискусства, скажем, вьетнамского, а затем триумфом сенегальской кинодокументалистики, присмотревшись к художественным биеннале и выставкам, к политике Нобелевского комитета по литературе и к деятельности современных полномочных комиссаров по культуре вообще, наш бедный диссидент довольно быстро (но, конечно, с ужасом) заметил бы, что советский проект с его Берды Кербабаевым отдыхает, что новая версия культурной политики, продиктованная миру, по всем параметрам круче – ведь Берды, по крайней мере, никто не воспринимал всерьез и чтению Вилиса Лациса никто не посвящал лучших порывов души. Современный же проект мультикультурализма не довольствуется консенсусом поздних советских времен, заключенным на основе лицемерия, он требует искренности — и обретает ее!

Стоит лишь правильно сфокусировать зрение, и мы получаем серию впечатляющих совпадений. Приобщение к идеям марксизма-ленинизма отсталых народов и маргинальных социальных групп, ликбез для трудового крестьянства, скромное обаяние Пролеткульта и поддерживаемой им поэзии литейщиков и путейских рабочих… Казалось бы, все это в прошлом, все потерпело поражение в борьбе со свободным рынком и духом предпринимательства – однако присмотримся к тому, что торжествует сейчас. Век магического реализма латиноамериканских литератур закончился практически одновременно с распадом монады соцреализма и советского андеграунда; в это же время обрушилось авторское кино, была решительно отключена поэзия, ориентированная на вечность. Заместилось же это элементарным концептуализмом, который всем ухищрениям противопоставил честный протест, а затем и зеленой улицей для искусства аутистов, даунов и других особенных персон. Главный же урон для современного искусства можно выразить достаточно просто: ты должен научиться соизмерять планку своих возможностей и уровень своих запросов именно с тем, что доступно аутис там и особенным детям. Ну и, разумеется, особенным взрослым, выросшим из особенных детей. Что сверх того, то от лукавого, всякое превышение есть самонадеянность и нарушение основных заповедей, нарушение морального кодекса строителей трансгуманизма.

Если теперь отступить еще немного и обратить внимание на социальные завоевания трудящихся, на ограничение инициативы в сфере выбора рода занятий, в сфере воспитания детей, в выборе субъектов для солидарности, мы увидим, что перед нами просто вторая, обновленная версия того же самого проекта, версия, в которой учтены советские ошибки, как, впрочем, и советские достижения, где иначе расставлены акценты, но, по сути, в новом проекте свобода определения для индивидов ограниченна еще больше, и главное – достигнута несравненно большая эффективность действующих ограничений. То есть в этом, казалось бы, непримиримом противостоянии двух противоположных общественных систем, коллективизма и индивидуализма, советский коллективизм потерпел полный крах, но победивший индивидуализм и его ипостаси – свободный рынок, экзистенциальный выбор – при ближайшем рассмотрении в своем победившем виде оказались точно таким же коллективистским творением, которое курируют многочисленные комиссары, только теперь они называются активистами. Они охраняют ценности нового морального кодекса, как дракон сокровища, просто вся суть дела в том, что это те же ценности и те же драконы, пусть и в новых плюшевых масках. Да. Та к мы ведь и прежде не видели истинного лика Орландины – да и как иначе, без прикрытия, чудовище могло бы вонзить свой древний медный зуб в хранителей колыбели и практически без помех забрать себе младенцев, чтобы воспитать их на свой лад?

Я полагаю, что преемственность миссии между теми комиссарами и этими активистами очевидна независимо от того, насколько сами они ее сознают. Тот факт, что эти протагонисты более полувека состояли в непримиримом противоборстве, в состоянии то “холодной”, то “горячей” войны, вовсе не препятствует их идентификации в качестве одной и той же силы. Как если бы какой-то неведомый игрок сначала упорно ставил на красное, а затем махнул рукой и поставил на черное… Тут цвет поля не должен вводить в заблуждение, ибо ставки по-прежнему его и шансы на выигрыш те же. Вопрос поэтому раздваивается: кто он – это раз, и второе – в чем состоят его планы? С идентификацией едва ли не главные проблемы. Если советских комиссаров и европейских активистов мы зачисляем в один лагерь и рассматриваем как воинство одной силы, – а мы вправе сделать это исходя из мудрого принципа «по плодам их познаете их», – то, пожалуй, наиболее подходящим обобщенным обозначением будет термин Ницше “нигилисты”. Тем более что мы без труда прибавим сюда тех господ социалистов, отметившихся уже в XIX веке, и поборников Просвещения всей Европы, и разумных эгоистов Чернышевского – но сам Ницше иногда склонен был зачислять в этот ряд и аскетических священников, и местоблюстителей отсутствующего господи на, так что в конце концов по ту сторону оказываются лишь свободные умы и его ожидаемые Ubermenschen. Как-то это неправдоподобно, на помощь приходят разве что строки из “Фауста”: “Я часть той силы, что творит добро, хоть вечно хочет зла”. Думаю, что Гете недооценили как великого конспиролога, знавшего толк и в превратности благих намерений, и в том, что нечистая сила не только одерживает, но и сама бывает одержана.

Все это, однако, не является непосредственной темой моего доклада, я хочу сказать лишь следующее: у зла нет постоянной ипостаси, у его избранников есть лишь узнаваемая программа. Но и она опознаваема не сразу, потому-то так важно всматриваться в ее плоды, а также в цели тех сил, которые ей противостоят.

(Далее пропущено несколько банальных пассажей. – А. С.)

Вспомним гегелевский Weltlauf, естественный ход вещей: здесь Гегель, как ни странно, солидарен с Адамом Смитом, считая, что частные эгоизмы, преследующие каждый свою собственную цель, конкурируют друг с другом, иногда даже сходятся в смертельной схватке, но в конечном итоге противостояние рождает благосостояние. Природа и все, что ей уподоблено, например производящая экономика, обходятся без конспирологии, тут в зависимости от вкуса вполне достаточно телеологии или строгого детерминизма. Подозрения и конфликты более высокого порядка возникают там, где совершается изъятие из природы: история, политика, политология, мир проектов вообще – здесь мы не вправе списывать человеческую волю, имеет ли она форму классовой, этнической, конфессиональной, имперской или чисто индивидуальной воли. При этом выполняется еще один простой закон: всякая эффективная сверхиндивидуальная воля должна действовать через видимость или иновидимость, и для индивидуальной воли она должна представать не как закон (принципиально иначе, чем закон земного тяготения), а как возможность выбора – при этом желательно, чтобы альтернативные пути вели к одному и тому же исходу. И здесь всем сторонникам “прямой” эмпирической социологии стоило бы задуматься над некоторыми вещами, прежде чем с презрением отбрасывать предположение о сгущении тайных замыслов. Допустим, что дело вовсе не в сионских мудрецах и не в Ротшильдах и Рокфеллерах, но само устойчивое существование подозрений на этот счет, сам экзистенциально-психологический тип подозревающих и их устойчивый дискурс не могут пройти бесследно ни для подозревающих, ни для подозреваемых. Хорошо известно, что одно только существование спецслужб как таковых приводит к завихрениям, возникают исходы, которых никто не ожидал, но, начиная с некоторого момента, никто уже не мог их и предотвратить. Среди таких исходов и революции, и мировые войны, и та же “Аль-Каида”, в конце концов.

Прибавим сюда сквозную шпионологию мира, когда поля влияний и силовые линии интриг образуются едва ли не в каждом мало-мальски устойчивом коллективе, будь он римской церковью, политической партией или захудалой сельской школой.

Конечно, важным инструментом против конспирологического подхода является явный недостаток признаний: кто-нибудь должен время от времени “проговариваться” о своей причастности к глобальным заговорщицким силам, как это делают террористы или революционеры, но, кажется, пока имеется лишь анекдот о еврее, который пришел получить свою долю… Но и тут есть что возразить. Начнем с того, что настоящую гиперподозрительность не успокоят никакие признания, вопрос “Кто за всем этим стоит?” представляет собой типичную прогрессию ad infnitum вроде кантовской космологической антиномии. Встроенный принцип сомнения, по сути, декартовский, хотя и не опознанный в этом качестве, гласит: от меня что-то скрывают.

Далее. Полюс “быть автором” и полюс “быть шпионом” соотносятся как частица и античастица, и так же как для автора сладчайшее состоит в том, чтобы быть известным в качестве автора признанного всеми произведения, сладчайшее для шпиона (диверсанта, провокатора) состоит в чем-то прямо противоположном: в том, чтобы оказаться ни при чем. Такова природа шпионского удовольствия: все вокруг взрывается или идет наперекосяк, а я вроде бы и вовсе ни при чем, иду себе спокойненько мимо… И поскольку экзистенциальных шпионов в мире не меньше, чем актуальных и потенциальных авторов, участников борьбы за признанность, то отслеживать треки античастиц является встроенной задачей нашего разума, это отдельная способность в кантовском смысле, хотя переборщить здесь очень легко, и именно поэтому мы часто промахиваемся. Наконец, примем во внимание поля влияния и фигуры сокрытия, а также принципиальную иновидимость наиболее действенной воли, и тогда приходится признать, что мы имеем дело со сложными трансперсональными структурами долговременного действия. Начинаются, они, например, как чей-то хитрый план, участь которого хорошо описывается известными некрасовскими строками: “Знал, для чего и пахал он и сеял, // Да не по силам работу затеял”. После чего этот хитрый план, но уже лишенный персональности, воспринимается кем-то как свободно избранные убеждения, как состоявшийся обдуманный выбор – при этом изначальная иновидимость, зафиксированная подозрениями, обрастает некоторыми аргументами чистого разума и в конце концов оформляется нечто вроде теории. Для кого-то следующего речь пойдет уже о присоединении к традиции – а там, глядишь, и к героической истории, и поди отследи положенный в основу трек античастицы.

То есть “коварный заговор”, производящий впечатление чрезвычайно изощренной продуманности, запросто может оказаться анонимной флуктуацией конспирологического поля, попавшей в резонанс какой-нибудь политической ситуации, а далее и в суммирование резонансов. Нечто подобное наш соотечественник Владимир Лефевр назвал “самосбывающимися кошмарами”, и если Кант в свое время в качестве принципа искусства признавал целесообразность без цели, то и здесь мы имеем дело с чем-то похожим, только обладающим еще большим рангом общности. Это некая смутно выраженная воля без персональности, некая цель, которая одновременно является мишенью для пуль, что обычно выясняется именно тогда, когда ты ее достигаешь. Это блуждающие центры воли – некоторые из них присваиваются общественными группами и становятся, например, классовой волей, “точкой зрения прогрессивной общественности” и тому подобное; другие остаются под особым конспирологическим подозрением… В программе нашей секции я обнаружил доклад коллеги, который называется “Странные конспирологические аттракторы как полевые объекты” – наверняка он коснется этой темы, и я не буду предвосхищать возможных выводов и, так сказать, отбивать хлеб. Меня интересует другое. Итак, допустим, что существуют трансперсональные центры влияния, чье предназначение не понятно до конца даже самим участникам. Эти участники, будь они революционерами, масонами, просветителями или просто “особо хитрой группой товарищей”, похожи на команду гребцов, меняющихся в каждом порту, и помимо смены команды, судно выходит в следующее плавание еще и под новым флагом. Используя наш пример, это означает, что вместо прежних комиссаров у руля теперь стоят активисты, а само судно, недавно называвшееся “СССР”, из очередной промежуточной гавани выходит под названием “Pax Americana”. Внесены изменения в маршрутную карту: прежний маршрут вел к Светлому Коммунистическому Будущему, новый проложен к архипелагу Свободы и Демократии, и все же по плодам их познаете их, и смена вывесок не введет в заблуждение, если только хорошенько присмотреться и не поддаться наваждению. Но, скорее всего, мы понимаем путем внезапного озарения: это все тот же самый проект! А далее, возможно, прояснится следующее: как бы ситуативно ни назывались корабли в трансисторическом плавании, они будут принадлежать к одной из двух флотилий, и в одном случае флагманом будет Ноев ковчег, в другом – челнок Люцифера. Судно “Pax Americana” относится, несомненно, к последнему классу, ибо всякая членораздельность, штучность, разборчивая экземплярность сущего перерабатывается здесь в усредненный компост. Рельеф души выравнивается, инстанция этики становится прозрачной, легко вычислимой, а субъект, то есть инструмент, который, по определению Гамлета, “будет посложнее флейты”, становится, напротив, крайне простым, становится клавишей, которая либо издает расчетный звук, либо “западает”, а западающую клавишу можно заменить. Ну или прочистить.

(Далее докладчик развивает эту метафору, но без заметного приращения смысла. – А. С.)

Что же это за плоды, по которым опознается принадлежность к флотилии? Ведь мы имеем теперь как минимум три проекта, и их сравнительный обзор в принципе позволяет нам отделить зерна от плевел, привходящие исторические обстоятельства от существенных моментов. Дадим этим проектам условные названия “европейский нигилизм”, “советский социализм”, “американский глобализм”. Я намеренно исключаю отсюда Просвещение (в том числе и либертинаж), мировую революцию, контркультуру, движение хиппи – их место, возможно, в другой ладье.

Итак, проект европейского нигилизма известен нам в описаниях Ницше, Достоевского (выступающих в роли непримиримых критиков) и, например, Чернышевского в качестве адепта: относительно последующих воплощений важнейших критиков и адептов слишком много. Материал для сравнения и выделения инвариантов тем не менее в наличии.

Обращают на себя внимание такие общие качества, как вычислимость и счетность. Вспомним основной пафос Чернышевского, его романа “Что делать?”. Там герои, даже решая личные проблемы, прибегают к своеобразному моральному исчислению как решающей инстанции в споре: именно так поступают Кирсанов и Лопухин, определяя, с кем из них останется любимая женщина. Можно вычислить и доказать, с кем из них будет лучше Вере Павловне, в этом случае один из них откажется от претензий, согласится с вердиктом и сама Вера Павловна. То есть справедливость равна доказанности, и лучшим человеком, по мнению Чернышевского, будет тот, кто поступает строго в соответствии с доказанными теоремами морального исчисления, худшим же окажется тот, кто повсюду проявляет непредсказуемость, необузданность и дикую спонтанность, – то есть как раз человек из подполья Достоевского…

Комиссары внушали своим подопечным, советским людям, как моральные кодексы, так и эстетические каноны, чтобы последующие реакции можно было вычислить и смонтировать (перемонтировать). Например, отобрать тех, кто достоин солидарности, вчувствования, и тех, кто не достоин. Сами советские люди стояли на учете у государства, прикреплялась даже такая бирочка, как “поэт”, а если в этом качестве ты не зарегистрирован и не подсчитан, твоя претензия на имя окажется чистым беззаконием – случай Бродского (слова судьи: “Где записано, что вы поэт?”) стал всемирно известным. Разумеется, при реализации проектов существовало мощное движение сопротивления – тот же подпольный человек у Достоевского, фантастически свободные, непредсказуемые женщины из его же романов. Комиссарам и педагогам противостояли не только диссиденты, но и советский человек в основной своей массе, который противостоял хотя бы порчей “оцифрованной поверхности” – внутренней эмиграцией и просто пьянством… Быть может, поэтому комиссары, как и нигилисты, хоть и преуспели поначалу, но не смогли закрепиться надолго.

Активисты, новейшая команда все того же челнока, преуспели там, где потерпели фиаско предыдущие экипажи, надо отдать им должное. Степень подконтрольности индивида проекту, достигнутая сегодня, беспрецедентна, что отмечается многими, в том числе и далекими от конспирологии исследователями, – так что особо распространяться об этом нет смысла. Назову лишь самое главное свидетельство успеха в деле обретения исчислимости и предсказуемости – это искренность, то есть казавшаяся недостижимой близость отчета перед другими и отчета перед самим собой. А ведь весь рессентимент, вся человеческая психология основывались на противопоставлении этих двух типов отчета. Выражаясь по-гегелевски, бытие-для-себя и бытие-для-другого удалось сблизить до такой степени, которая никогда еще не достигалась в известной нам истории. Тем самым был “срезан” избыточно широкий фронт волны, ощущаемый субъектом как его внутренняя жизнь, или, говоря иными словами, была уменьшена амплитуда души вплоть до утраты самого феномена. Понимаю, что напрямую такой задачи не было ни у авторов, ни у исполнителей проекта, будь они нигилистами, комиссарами или активистами. Издалека они могут показаться одержимыми математиками, во что бы то ни стало добивающимися исчислимости своих объектов, вот только их объекты – это субъекты, это мы, смертные, мы, живущие. Похожи они издалека и на неких инопланетных физиков, которые поставили себе задачу преодолеть корпускулярно-волновой дуализм, как бы заблокировав волновые (вихревые) свойства индивидов путем максимально точной локализации присутствия. Как говорил Маркс: “Они не осознают, почему они это делают, но они делают это”. И таковы, стало быть, те плоды, по которым надлежит узнавать и идентифицировать команды Люциферова челнока, независимо от возможной антагонистичности их отношений. Если на горизонте маячит утрата великого дуализма и происходит преобразование разного рода “взбрыков”, флуктуаций в ряд предсказуемых значений – значит перед нами миражи, на которые всегда берет курс челнок Люцифера. Его команда как раз и занимается реализацией того, что Достоевский рассматривал в качестве главного опасения, – “обуживания”, обуздания полноты человеческих проявлений – страстей, убеждений, взглядов, порывов воли, включая сюда снижение раскатистости смеха и громкости голоса. То есть всей суммы проявлений и душевного и телесного…

Следовательно, очертания противоположного проекта вырисовываются перед нами по контрасту – это жизнь, сохраняющая полноту, необузданность и опасность одновременно с волей к сдерживанию. Это отрицание автоматического равенства атомарных индивидов. Это индивиды, которым удается сохранить свою волю, веру, свои приходы и свою шизофрению. Свою душу, в конце концов.

“Волновая природа” индивидуальности в случае ее сохранения и тем более приумножения создает прекрасную возможность для резонансов внешнего поля, притом что само это поле может принадлежать и к имперской идее, и к мировой революции. Проект под названием “Ноев ковчег” может быть опознан через расширение самореализации каждого со-участвующего индивида независимо от того, идет ли речь о его интеллектуальных, психологических или профессиональных качествах. В этом проекте обмен присутствием осуществляется не только через рынок и овеществленный, то есть омертвленный труд, а еще и непосредственно, так что вся амплитуда души может быть востребована.

Само по себе такое бытие нисколько не устраняет опасности для маленького человека, ведь амплитуда неукрощенной души, волна, проходящая сквозь все политическое тело, резонирующее в нем, может направить и к великим историческим свершениям, как в греческих полисах и прославленных исторических империях, а может проявиться как безжалостная тирания – но именно этот проект, сохраняющий высоту эталонов, ведущий к превосхождению человека, а не его окукливанию, именно он противостоит нигилизму и синтезирует те великие вещи, родственные самой душе, которые нигилисты и активисты только растрачивают. Лучше всего это понимал Ницше, его диагноз и по сей день является самым точным, поскольку он ничего не приукрашивал. Другое дело, что за последние сто лет мы получили новый богатейший материал для анализа великого дуализма истории, но все еще им не воспользовались.

Хочу еще задержаться на обнаружившейся сейчас двойной трудности. Во-первых, ни один из проектов не является не только безупречным, но даже безопасным: эволюция государственности и самой социальности проходит между Сциллой и Харибдой, проходящие через узкий пролив корабли то и дело терпят крушение, но шлюпки порой спасаются, передавая успешный опыт навигации.

Во-вторых, несмотря на явную сущностную противоположность непримиримых проектов, в той или иной иновидимости они могут казаться практически тождественными, еще чаще возникает раздвоение, когда внешняя непримиримость оказывается на деле пресловутой борьбой нанайских мальчиков. Вернемся вновь к грандиозному противостоянию двух систем, социализма и капитализма. С одной стороны, индивидуализм, либерализм, законы свободного рынка, а с другой – тотальное обобществление и изъятие в общее пользование всего, что только можно изъять. То есть атрибуты двух конкурирующих систем выглядели настолько различными, насколько это возможно. Тем не менее сегодняшний облик победителя, Pax Americana, включает в себя легко узнаваемые принципы даже не мировой революции, а самого что ни на есть советского совка. Как же это стало возможным, как могло получиться?

Лет тридцать назад была в моде теория конвергенции, но после уничтожения СССР о ней уже не вспоминают – чего уж сближаться с обанкротившейся и рухнувшей цивилизацией? Однако по иронии судьбы именно после падения СССР произошло стремительное заражение или даже перерождение либерального индивидуализма. Солидарность с угнетенными тут же получила абсолютный приоритет над экзистенциальной проблемой заброшенности в мир всякого одиночества, моральный кодекс служителя толерантности оставил далеко позади моральный кодекс строителя коммунизма, да и идея общественно полезного труда, пусть и в несколько замаскированном виде, тоже заняла свое место. В новый проект активистов вошло буквально все, что составляло идеологию социалистического труда, – от корпоративной солидарности до узаконенного отбывания времени на работе. Как дружно смеялись советские сатирики над теми еще сотрудниками бесчисленных НИИ и КБ, решавшими кроссворды и поливавшими кактусы на рабочем месте, – и что же? Лет тридцать назад Бодрийяр проницательно подметил, к чему идет европейский офисный планктон, труд которого в действительности никому не нужен, но его добросовестная имитация по умолчанию принимается как норма обеими сторонами… С тех пор ситуация только прогрессировала, в результате чего советский проект и по этому показателю оказался успешно превзойденным.

Говоря чисто конспирологически, дело выглядит так, будто ставка на офисный планктон оказалась более правильной, чем ставка на классический пролетариат, но вопросы, в чем именно заключалась ставка и кем она была сделана, остаются без ответа – разве что срабатывает отсылка самого общего характера к команде дьявольского челнока…

Мне, кстати, офисный планктон кажется промежуточным классом – он вроде и не сопротивляется мудрым преобразованиям, но все же нацелен на потребление, пусть даже и управляемое, – а это чревато индивидуализмом. Поэтому реализация проекта вступила сейчас в новую фазу – вспомним, что с самого начала и нигилисты, и комиссары, и активисты добивались обобществления эмоций, и сегодня стало ясно окончательно, что выравнивание эмоций для успешного контроля этого процесса непременно требует аналога “простого советского труженика”. И вот на эту роль объявлен нешуточный конкурс – тут и усыновляемые африканские дети, и больные СПИДом, и страдающие синдромом Дауна, и совершенно девственные разумом псаки – кого только нет! Но пока, на сегодняшний день, решительным лидером конкурса является аутист. Равнение на аутистов сегодня провозглашается с той же знакомой безапелляционностью, как прежде равнение на передовиков производства, на знатных хлопкоробов и прочих стахановцев. Сами собой всплывают советские времена. Похоже, однако, что новый выбор значительно удачнее, ведь бытие аутиста подделать гораздо труднее, чем бытие стахановца, а стало быть, и равнение на аутиста может осуществляться с чистым сердцем, хотя и с несчастным сознанием. Но именно поэтому аутист был дан “во смирение”, и для долгосрочного обживания уже подготовлен другой модуль – хуматон. Это человеческое существо, в значительной мере все еще проектное, в котором обузданы опасные, неконтролируемые движения души, существо, которое удалось обузить, значительно превысив опасения Достоевского на сей счет. Эти дружелюбные янычары размещаются на жительство в пространстве простейших маркеров, а расставлением маркеров как раз и занимаются активисты (комиссары не справились). На защиту среды обитания обузданного человечества, этих счастливых гомункулусов, все еще не выведенных на проектную мощность, поставлена вся мощь США, что, в частности, потребовало и ускоренного демонтажа национальных суверенитетов. По этому поводу, как вы понимаете, и развернулось сегодня последнее по времени сражение, исход которого не предрешен, сражение между флотилией Люцифера, возглавляемой гигантским эсминцем (все знают, как выглядит его звездно-полосатый флаг), и поредевшей флотилией Ноя, у которой главный ковчег, оплот сегодняшнего дня, увы, не достроен.

Вот что я, собственно, хотел сказать. Спасибо».

Карл Словаков. – Вам спасибо. Вопросы, пожалуйста.

Вопрос. – Скажите, а Воины Света, они ведь должны победить? Как будет выглядеть их победа и что для этого понадобится?

Бу Васильев. – Ну, я думаю, что Воины Света в чистом виде сражаются только за спасение души. Каждой конкретной души. А поприще истории – это все же арена грехопадения, и поэтому здесь силы Света и Тьмы никогда не сражаются напрямую… да и вообще все, происходящее в царстве Кесаря, имеет некую инфернальную примесь.

Но. Во-первых, когда поборники правого дела призывают к борьбе, они вправе эту примесь не учитывать, поскольку иначе они бы вообще не сдвинулись с места. Однако исследователь обязан принимать ее во внимание, иначе он ничего не поймет в картине истории.

Во-вторых, неизбежная примесь разнородных сил все же отнюдь не отменяет принципиального различия между полярными проектами, что я как раз и попытался продемонстрировать в своем докладе. Спасибо.

Исторические неврозы и социальные симулякры

(из доклада Свена Бутусова)

«Как и мой коллега Бу Васильев, я тоже пытаюсь разрешить загадки современной истории, пытаюсь вырваться из плена тех заклинаний и банальностей, которые известны под именем “современной социальной теории”. Для самого себя я определяю свой метод как принуждение к очевидности – и до сих пор не перестаю удивляться, сколько же для этого требуется усилий! Я также исхожу из того, что удивительное, если оно продолжает нас удивлять, не должно стираться под воздействием времени, не должно реагировать на раздражение: “Сколько же можно удивляться?” Полагаю, что такова позиция ученого в отличие от позиции обыденного сознания. Иными словами: если необъяснимое остается необъясненным год за годом, поколение за поколением, то от этого необходимость его объяснить все же не исчезает. Теперь к делу.

Когда я смотрю на иллюзион истории, разворачивающийся у меня на глазах, я вспоминаю поразивший меня когда-то эксперимент, описание которого я вычитал у биолога и зоолога Н. Тинбергена. Ученые-этологи тогда придумали, как показать, что целесообразное поведение пчел, упорно кажущееся нашему рассудку разумным, в действительности является всего лишь слепым инстинктом. Да, у них есть удивительная социальная организация, сложная коммуникация (язык пчелиного танца), геометрия сот и ульев – ну как тут не предположить целесообразности и даже целеполагания? Но ученые аккуратно выломали донышки в сотах, в каждой ячейке… и что же? В поведении пчел ничего не изменилось, они все так же обслуживали матку, находили цветущие поляны, приносили в улей цветочную пыльцу – и высыпали ее в пустоту! Ибо они всего лишь пчелы и инстинкт не предусматривает реакции на выломанные донышки.

Человек, конечно, не пчела, но аналоги социальных инстинктов существуют и у него – и срабатывают, когда надо, если речь идет не об отдельном индивиде, а о социальных общностях, – причем, как и положено, инстинкты срабатывают весьма целесообразно. Ведь и улей в случае нападения, в случае ожидаемого и “предсказуемого” нападения реагирует целесообразно: пчелы набрасываются на агрессора и вполне могут обратить его в бегство. Но против непредсказуемого – изощренного выламывания донышек в сотах – пчелиные инстинкты бессильны, как и их социальные аналоги. Вот, например, семья, ее так и называют “основная ячейка общества” – и общество, скажем, современное европейское или американское, может заботиться об этой ячейке, предоставляя кредиты, совершенствуя семейное право, побуждая граждан работать для дома, для семьи, обустраивать домашний очаг…

И вот в какой-то стране, на континенте или в рамках целой цивилизации раздаются речи о семейных ценностях и домашнем уюте – все вроде пронизано заботой, активной гражданской позицией, но при этом семья представляет собой гомосексуальную пару! То есть общество обустраивает свою основную ячейку с той же внешней целесообразностью, с какой бедные пчелы приносят нектар в бездонные ячейки, – ведь и здесь под выломанным донышком зияет черная пустота Содома… Если бы проводники этого осквернения приступили к делу со словами: “Мы не оставим вам камня на камне, мы лишим вас ваших диких предрассудков, всего того, что вам некритически внушили в детстве, мы изменим вашу жизнь до неузнаваемости, заставим сжечь то, чему вы поклонялись, и поклониться тому, что вы сжигали”, если бы проводники-цивилизаторы приступили к делу так, у них ничего бы не получилось. Наглецов в лучшем случае ждала бы судьба либертенов, будь они хоть сплошь профессорами, будь хоть трижды юристами.

Но наши интересанты поступили иначе, они горой встали на защиту семейно-брачных уз, провозгласив, что семья важнее всего, что каждому гражданину следует стремиться к тому, чтобы создать на основе взаимности что-нибудь прочное и долгосрочное. “Мы только расширяем понятие семьи, – добавляют они, – чтобы как можно большему количеству людей выпало семейное счастье, а после расширения мы, конечно, продолжим вместе с вами борьбу за укрепление семейных уз…”

Да, только и всего, ведь и ученые-экспериментаторы не разоряли улья, они только углубили соты, сняв ограничения в виде донышек, после чего в своих интересах могли бы даже и поощрять самых трудолюбивых пчел, тех, кто приносит больше всего пыльцы.

(Далее Свен Бутусов зачитывает выдержки из публикаций сторонников гомосексуальных браков. – А. С.)

Сработал боевой симулякр, так как не было никаких предпосылок, ничего, что имело бы характер исторического тренда. Отстаивавшие определенную точку зрения продолжали ее отстаивать, не заметив подмены. Нет, конечно, множество индивидов, что называется, “выразили свою обеспокоенность”, но они не смогли никого консолидировать, поскольку не смогли прорваться сквозь маскировку и добраться до основ того, что произошло, до сути дела. Апологеты трансгуманизма и не собирались занимать позицию опознанных оппонентов, предпочитая присутствовать за спиной: “Вы против разрушения семейных устоев? Да ведь и мы отстаиваем святость и нерушимость семьи, мы просто хотим еще углубить понятие основной ячейки общества, вовлечь в нее тех, кого прошлое, все еще варварское общество отвергали! Давайте будем с ними толерантны, дадим им те же гражданские права, включая право на создание семьи, – и вместе будем двигаться к новым высотам гуманности и цивилизованности…”

И летальная инъекция прошла успешно, при всей невероятности это случилось, никто не взывает к небесам и не бьет в набат. Вот с чем хотелось бы разобраться, вот в чем должна быть первоочередная задача таких конгрессов, как наш! Не могу сказать, что я сам до конца разобрался, но кое-какие параллели с биологией помогают, хотя они и не указывают на тождественность причин. Скажем, те же кукушки, обладая удивительной адаптационной стратегией, умирают преимущественно от внутренних паразитов, как и множество других видов, освоивших мимикрию, ведь одно дело – ожидаемое направление удара, где можно выстраивать непробиваемые оборонительные редуты, и совсем другое – то, что происходит за спиной, там, где ты никогда не ждешь подвоха.

Среди прочего тут вспоминается и Фрейд, принципиально различавший испуг и страх. Страх у него относится к защитным силам психического, а вот внезапный испуг является важнейшим фактором невроза или, как он пишет в работе “Неврозы военного времени”, причиной последующего невротического развития. Было бы полезно сравнить истерические неврозы с историческими неврозами – вполне может обнаружиться кое-что общее. Оставим пока гомосексуальные браки с их добычей, законно добытым “потомством”, и рассмотрим другой пример – Беловежское соглашение.

(В зале легкий шум. – А. С.)

Понимаю. Трудно говорить об этом спокойно, невротические проявления налицо. Но мне сейчас важен вот какой аспект: тогда в одночасье была погублена, вернее, смертельно ранена страна, создаваемая и хранимая потом, кровью и самопожертвованием многих поколений. Возникает логичный вопрос: почему Ельцину удалось за пару дней сделать то, что Гитлеру не удалось за четыре года? Попыткам объяснить этот невероятный феномен уже посвящены целые тома, меня же интересует сама первичная сцена и эффект взламывания донышек. В какой-то момент прозвучал давно подготовленный девиз “Россия освободилась!” Россия сбросила оковы и теперь она будет уверенно продвигаться к демократии! Вот теперь она станет по-настоящему независимой, процветающей, благополучной! И далее в том же духе. Сказать, что эти заклинания звучали как хорошая мина при плохой игре, – ничего не сказать. Соответствующие возгласы уже сравнивали с поздравлениями больному, очнувшемуся после ампутации: поздравляем, вы освободились от ненужной, отягощавшей вас ноги, от нескольких неудобных ребер, пальцев и прочих мелочей и теперь уже ничто не будет сдерживать вас на пути к светлому будущему! Был тут же учрежден общенациональный праздник, день независимости России, и его в течение нескольких лет как раз-таки и сопровождали такого рода здравицы, больше похожие на дразнилки или на куплет из русской частушки:

Хорошо тому живется,

У кого одна нога:

И штанина не протрется,

И не надо сапога…

Но общество повторяло эти заклинания, словно в каком-то полусне: теперь мы свободны, мы часть свободного мира, мы новая, демократическая Россия… Как понять этот феномен? Думаю, что здесь сошлось несколько разнородных вещей, если угодно, ряд трансцендентных друг другу факторов. И все же что так напоминает этот горячечный бред о свершившемся освобождении страны? А, пожалуй, напоминает как раз гордость современного европейца своей терпимостью: как хорошо теперь жить под американским зонтиком, как здорово, что все законодательные вопросы, все правовые коллизии теперь в руках по-настоящему знающих людей, дипломированных юристов. Хорошо, что за воспитание детей отвечают теперь столь же дипломированные педагоги-психоаналитики – а уж как преобразилась и гуманизировалась семья, ведь семейные радости и будни доступны теперь тем, кто прежде не мог о них и мечтать.

Подозрительно узнаваемые мотивы. А ведь если вдуматься в положение, в котором оказалась сегодня Европа, колыбель свободы, граждане которой, лишившись важнейших прав, продолжают восхищаться гуманностью своего прогресса и прогрессом своей гуманности, точно так же не опознав подмены, сходство становится еще более ощутимым.

Подобных примеров в истории не так уж и много, но они, как правило, встречаются в ее решающие моменты, и поэтому понять их природу крайне важно. Я солидарен с позицией президиума нашего конгресса, отказывающегося рассматривать доклады ЖМЗ-тематики, но для пояснения этого удивительного феномена я хочу воспользоваться замечательным еврейским термином “хуцпа”. Русские интернет-поисковики дают следующие определения: “беспардонная ложь на ровном месте”, “верх цинизма и наглости, парализующий оппонента”. Поясняется, что для еврея хуцпа иногда также означает “особую смелость, стремление бороться с непредсказуемой судьбой” и т. д.

Быть может, ближе всего к идее хуцпы примыкает практика софистов, этих действительно смелых и отчаянных ребят, и, пожалуй, в некоторых отношениях хуцпа примыкает к греческому хюбрису. Ну вот образец расхожего софизма:

– У тебя есть сын?

– Да, а что?

– А у пса есть щенки, дети?

– Да.

– Значит, этот пес – отец.

– Да.

– Но это твой пес?

– Мой.

– Значит, твой отец пес!

Здесь и возникает “эффект, парализующий оппонента” – впрочем, чреватый непредсказуемой реакцией этого самого оппонента. Следует, кстати, заметить, что корыстность самой греческой софистики весьма преувеличена, зачастую она представляла собой искусство ради искусства – подобное случается и в ситуациях, когда высказывается хуцпа. Далее, хуцпа, как правило, не имеет четкой логической структуры, хотя дальнейшая логика событий, пусть и непредсказуемых поначалу, может ее своеобразным способом легитимировать.

Здесь важен эффект первичной длительности: так, если ты сразу не бросился на этого наглеца, назвавшего твоего отца псом, – и поскольку ты сам это некоторым образом признал, – вполне возможно развитие событий по странному сценарию. Сбитый с толку, как бы парализованный, загипнотизированный оппонент софиста начинает незаметно для себя мыслить в сторону легитимации шокирующего тезиса. Ведь нельзя жить с этим просто так – и бедняга начинает робко высказываться на тему, что происходить из рода гончих псов не так уж и плохо, Ромула и Рема ведь тоже вскормила волчица, а могла бы, между прочим, и сука…

Такие странные сценарии нередко реализуются в индивидуальном невротическом развитии – проницательность Фрейда в этом отношении до сих пор остается эталонной, – но неврозы социальных организмов и даже целых цивилизаций мы наблюдаем и в истории. Как в обоих приведенных мною примерах: и россияне, в одночасье утратившие великую страну, труд поколений, смысл жизни многих миллионов предков, заговорили о победе на пути к истинной демократии, о торжестве свободного рынка, который преобразит жизнь так, как никакому коммунизму и не снилось, и европейцы, вдруг лишившиеся власти над домашним очагом, гарантированного неравнодушия в кругу близких (включая, разумеется, детей), – так ли уж их хорошая мина, их легитимация внутренней катастрофы отличаются от оправданий в духе того, как почетно происходить из собачьего рода? Раз уж так вышло, раз было доказано авторитетными людьми, что твой отец – пес?

В европейском случае сработавшая хуцпа даже буквально похожа на незатейливый трюк античных софистов: “Нет у тебя ни отца, ни матери, ибо мать твоя – это родитель номер один, а твой отец – родитель номер два. И сам ты никто, и звать тебя никак – пока мы не присвоим тебе регистрационный номер и не снабдим подходящими прогрессивными убеждениями”. Боевой симулякр сработал прямо-таки в эталонном виде – но за исключением индивидуальной истерической реакции Андерса Брейвика, пока так и остающейся частным патологическим уклонением, прочие члены общества двинулись (опять же пока) в заданном направлении с бодрой песенкой о высших достижениях гуманизма, о том, как будут гордиться, как будут свободны и счастливы дети, вырванные из плена архаического деторождения и дремучего, отстойного семейного воспитания.

Но это два самых ярких примера, когда хуцпа сработала и, так сказать, сделала свое дело. В большинстве случаев она все же становится посмешищем и позорищем – просто подобные примеры легко забываются, оставаясь некими курьезами. Навскидку вспоминается хуцпа, вброшенная как раз нацистской Германией. Речь идет о ситуации, когда Третий рейх пытался вернуть себе африканские колонии, утраченные Германией в результате Первой мировой войны. Тогда была запущена идея “протеста туземцев” – жителям Намибии, образно выражаясь, “раздавали печеньки”, чтобы они требовали воссоединения с родиной-метрополией. Была даже придумана песня, которую самые что ни на есть туземские туземцы распевали на немецком языке:

За годом год страдаем мы,

Хотим мы в рейх домой…

Сохранилось несколько сюжетов немецкой кинохроники того времени с трогательной песенкой. Правда, поющие почему-то не скакали…

Но в других случаях хуцпа отнюдь не оставалась безобидной шуткой – притом любопытно, что степень продуманности или правдоподобности никакого значения не имела – она вообще не соответствует природе этого особого боевого симулякра, успех которого, похоже, обусловлен другими обстоятельствами.

Следует сразу же отметить, что такого рода дерзкие выпады отнюдь не безопасны, особенно если будет быстро идентифицирован источник. Так что смелость здесь действительно требуется, ведь иррациональную реакцию по типу Брейвика может продемонстрировать и целый улей. Но улей может и не спохватиться, может беспечно продолжать приносить пыльцу и сбрасывать ее в пустоту.

(Далее докладчик в нескольких пассажах продолжает развивать полюбившуюся метафору с пчелами. – А. С.)

Для того чтобы грубая провокация подействовала, необходимо несколько условий. Если ответ не дан сразу, ответ в духе “да пошел ты!” – это первое условие. Если ситуация не опознана правильно и не названа своим именем – это два. И третье – если принято лукавое утешение, препятствующее полному осознанию того, что происходит.

Когда гитлеровская Германия была разгромлена, немецкий народ отнюдь не вышел на улицы с лозунгами “Ура, мы победили фашизм!” или “То, чего мы так ждали и о чем втайне мечтали, свершилось!”. Чаша горечи была выпита до последней капли, и немцы, сжав зубы и без лишних слов, за три десятилетия создали самую процветающую страну Европы. Примерно то же самое произошло и в Японии.

Но в России хуцпа сработала на полную мощь, прогрессивная общественность ликовала и продолжала ликовать все время, пока в ходе одностороннего разоружения советские (российские) войска выводились из стран Восточной Европы и их тут же замещали войска НАТО. Они, непостижимо, на ровном месте обманутые, ликовали, потому что оккупационные войска зловещего режима заменялись миролюбивыми силами НАТО…

Некоторые мои коллеги считают, что для времен перестройки и начала 90-х никакого подлога не требовалось, – тогда люди действительно так думали. Если Ларошфуко прав в своем афоризме: “Нет в мире такой глупости, которую хоть кто-нибудь не считал бы истиной”, то почему бы не отнести этот тезис и к целым народам, когда они входят в краткий (или не очень краткий) период одержимости? Многие публицисты перестроечных времен были вполне искренни, даже тогда, когда они решили, что вовсе не коммунисты, а кооператоры и предприниматели представляют собой ум, честь и совесть нашей эпохи…

На это я отвечу, что хуцпа рассматривается как один из боевых симулякров высших порядков именно потому, что она способна стать чьим-то искренним убеждением, иногда на время (как помрачение), а иногда и пожизненно. Она по определению не может быть убеждением только для тех, кто ее вбрасывает (применяет), иначе она была бы всего лишь точкой зрения. Кстати, как раз для разработчиков применяемый симулякр не должен быть связан с их убеждениями, это приводит к его “утяжелению” и препятствует свободе действий.

Другие мои коллеги говорят, что панегирики предпринимателям и прочим цивилизаторам того времени выполняли роль соломинки, за которую хватается утопающий, ведь иначе пришлось бы признать, что мы сами, не только пресловутые “партия и правительство”, но и каждый интеллигент, сами и сразу всё в одночасье просрали. По собственной дурости, под косноязычный бред вечно пьяного чудака на букву “м” мы превратились за пару лет из великой державы в посмешище, вызывающее всеобщую брезгливость. То есть необходимо было хоть как-то подсластить пилюлю, чтоб не корчиться от боли, – не зря ведь превознесение “демократических ценностей” сопровождалось запоздалым мазохизмом и самоосквернением.

Что ж, отвечу, хотя на эту тему уже прозвучали десятки докладов, начиная с самого первого конгресса. Фактическое крушение советской идеологии и соответствующего modus vivendi произошло уже в брежневскую эпоху, и анализировать его причины не входит в мою задачу. Однако хуцпа, ее первая порция, прозвучала уже именно тогда – а мы помним, что промедление в ответной реакции на софистический вывод “твой отец – пес” инициирует хищные, разъедающие изнутри идеологемы. Кроме того, хуцпа чрезвычайно эффективна именно в потенциально-невротических ситуациях – не тогда, когда точки над “i” расставлены, как в разгромленной Германии или растерзанной Ливии, а тогда, когда возникают силы исторической истерии и в обществе начинает преобладать самоосквернение или, так сказать, автотравматизм. Как раз в таком состоянии и находилась Россия 80-х или сегодняшняя Украина. Понятно, если бы сейчас в сегодняшней России кто-то взялся всерьез проповедовать американскую миссию демократизации и цивилизаторства, он услышал бы в ответ гомерический хохот – но ведь двадцать пять лет назад подобные речи слушали с придыханием и согласно кивали головами… Это и есть хуцпа, непригодная даже в качестве утешения проигравшим (лучше честное признание полного краха) и чреватая нешуточным, порой даже несоразмерным возмездием для воспользовавшегося ею субъекта, кем бы он ни был, человеком, группой или организацией.

(Здесь небольшой дефект звукозаписи. – А. С.)

…Возвращаясь к выломанным донышкам в сотах, хочу поделиться и таким соображением… вернее, подозрением. Целесообразность многих социальных институтов современного мира чрезвычайно преувеличена, точно также и абсурдность тех, которые были разрушены во имя новых. Вспомним культурологические исследования Рене Жирара, показавшего, что обряды коллективного жертвоприношения играли чрезвычайно важную роль в деле поддержания устойчивости социума, его способности к самоочищению. Эти обряды обеспечивали правильную циркуляцию насилия и его совместный сброс в праздничном жертвоприношении (катарсис). Отказ от жертвоприношений привел, по мнению Жирара, к тому, что насилие, лишенное правильной циркуляции, начало “застаиваться”, конденсироваться в виде социальных нев розов: куда более разрушительные потрясения – революции – пришли на смену архаической практике жертво приношений. Что ж, социальная экология не менее богата странными взаимосвязями, чем экология живой природы, – и тут и там хорошим показателем пригодности регулятивных принципов является время, в течение которого они существуют. Даже сейчас аргументы типа “так повелось”, “непреходящие ценности”, “проверено временем” имеют значение. Они, конечно, имеют значение не для теории и не для создателей новых социальных проектов, но, скажем так, для живущего поколения граждан – и это несмотря на “прогресс прогрессизма”, на господствующую религию непрерывного обновленчества, которую принесло с собой Просвещение, в свою очередь обособив и вырвав из контекста один из моментов христианства, пусть даже очень важный.

Об успехах обновленцев хорошо рассказал в предыдущем докладе мой коллега, выстроив любопытный ряд преемственности “нигилисты – комиссары – активисты”. Я их всех вместе называю прогрессистами и цивилизаторами – так вот радикальности и бесстрашия им не занимать, однако в открытой полемике, переходящей, говоря словами марксистов, в классовую борьбу, то есть в противостояние не только идей, но и интересов и самих жизненных проектов, прогрессисты нередко терпят поражение. И там, где не проходит лобовой удар, применяются обходные маневры, хуцпа среди них далеко не единственный.

Можно ведь было и открыто провозгласить: долой семью, частную собственность, освободить детей из домашних тюрем, долой опасные психические осложнения, которые так величественно именуют “бессознательным” или “внутренним миром”, долой позорное наследие ветхого Адама и так далее. Прямо скажем, нелегко победить с такими лозунгами, хотя и здесь есть шанс, капля камень точит… Но в действии беспардонные подмены намного эффективнее, чем борьба с открытым забралом, и тогда требование “отдавайте нам ваших детушек!”, глядишь, и сработает. Да, в сущности, и сработало. В сухом остатке после всей демагогии должны оказаться решение проблемы воспроизводства для однополых пар и возможность тихой легитимной педофилии – и это притом что общество продолжает собирать нектар, гордиться своей продвинутой заботливостью (или заботливой продвинутостью).

Ну или вот еще пример из советских перестроечных времен. Не только ведь открытые диссиденты, но и подавляющее большинство советской интеллигенции тогда среди прочего вовсю воспевало дух свободного предпринимательства – как прекрасную альтернативу плановой советской экономике, губящей всякую инициативу. Большинство делало это словно с широко закрытыми глазами, даже когда уклад жизни рушился на глазах, а следы обнищания усиливались с каждым днем. О кооператорах все еще слагали саги на страницах “Нового мира”, бизнесмены еще продолжали ходить в героях общества, а между тем сотрудников НИИ стремительно вышвыривали с рабочих мест, а прорабы перестройки типа Коротича уже готовились к отъезду в Америку. Здравицы новому, утверждающемуся миру постепенно смолкали, и только самые искренние все не могли поверить, что нет им места на этом празднике жизни, – они все продолжали обличать “коммуняк” и совковое наследие категорически, до последнего отказываясь признавать, что есть и другой вид лжи, вовсе не требующий непременно марксистской терминологии, – хуцпа, в которую они уже влипли всеми лапками. Эту мысль они всячески гнали от себя, и, помнится, один из них, типичный интеллигент по фамилии Козлов, уже понимая, что не ценят его новые хозяева жизни, рыцари свободного рынка, которых он так приветствовал, все же считал, что его, по крайней мере, уважают. Этот факт он время от времени проверял и даже демонстрировал своим приятелям, таким же интеллигентам с антисоветским прошлым: “Смотрите, – говорил Козлов, – эти новоявленные бизнесмены все-таки называют меня на вы” – и для доказательства пытался перейти проезжую часть прямо перед проезжающим “мерседесом”. И действительно, все могли слышать уважительную реплику водителя, навороченного братка: “Эх, до чего же я вас, Козлов, ненавижу!”

Столь же уважительным было и отношение к России в целом со стороны старшего партнера по демократии: а как еще прикажете относиться к тому, кто признал, что его отец пес? Кстати, и сама братва, успевшая поверить в свою избранность, тоже была всего лишь пушечным мясом, принесенным в жертву на следующем этапе мгогоходовки.

Та к или иначе, но то, что Россия уцелела и даже начинает возвращать свою идентичность, следует считать маленьким чудом. С европейским обществом, попавшимся в ловушку того же типа, дело, похоже, обстоит не столь обнадеживающе, там процесс в самом разгаре.

Одна из проблем, как мне кажется, состоит в определении совокупной топографии подмен, в точном знании, по крайней мере, того, куда мы носим наш нектар, куда складываем пыльцу, – но эта задача, поставленная еще Ницше, не решена. А задача в том, чтобы произвести переоценку всех ценностей и разобраться, от каких сохранилось только имя, а какие по-прежнему в наличии, причем начиная от вещей сугубо практических и простых. Вот Германия хранит свой золотой запас в банках США – и не только она одна. Что ж, неплохо было бы взглянуть на прочность донышек банковских ячеек… И так начиная от множества утилитарных технических ревизий вплоть до свободы мнений. Там ведь тоже получается, как любил говаривать Ельцин, “какая-то загогулина”. Некоторые мнения, конечно, циркулируют свободно, но, допустим, вы, опираясь на неоспоримый факт, высказываете свое мнение: “Четверть века человечеством фактически единолично правит мировой жандарм. А это недопустимо, это позорно для человечества”. И вы пытаетесь вписать свое мнение в политическую картину Европы, в текущую политическую жизнь, но оно там просто не помещается, поскольку “свободные мнения” – это нечто, касающееся незначительных второстепенных вопросов, обсуждением которых, собственно, и заняты “суверенные парламенты” и независимая пресса.

И сколько еще таких подмен, никто в точности не знает, даже самые конспирологические конспирологи. Любопытно, что некоторые безуминки становятся известны, когда о них проговариваются самые азартные победители, прямо как тот волк из советского мультика, которому было слишком хорошо, и он объявил: “Щас спою…” Ну и запел, и был опознан в качестве волка.

Мне иногда кажется, что и с Псаки нечто подобное получилось. Раз лидерство Америки столько лет не подвергается сомнению, раз все верят (сначала делали вид, а потом и поверили), что она колыбель демократии, гарант мирового правопорядка, захотелось чего-то волчьего: какой-нибудь прихоти, причуды. В самом деле, карательные операции по всему миру, называющиеся “Несокрушимая свобода” или “Блистательная справедливость”, проходят штатно – ну разве что демократизация тех или иных туземцев осуществляется порой посмертно, что ж, как говорится, “лучше поздно, чем никогда”. Стало быть, там, где другим странам приходится прибегать к дипломатии, мировому жандарму оказывается достаточно простого, крайне незатейливого менеджмента, ведь и ковбой управляется со стадом, лихо гарцуя на коне… В принципе такой ковбойский стиль можно было списать на нравы простых американских парней, которым неведомы тонкости политеса.

Но тут, возможно, и сработало это неодолимое желание под названием “щасс спою”. Может, захотелось переплюнуть самого Калигулу, сделавшего сенатором любимого коня, – вот и выдвинули в пресс-секретари Госдепа непревзойденную Джен Псаки. Чтобы уж от души получить удовольствие, чтобы с каждым ее комментарием, достойным упомянутого сенатора, любой европейский политик мог бы услышать то же, что и наш романтик перестройки: “Эх, как же я вас, козлов, презираю!” Именно по таким проколам нередко и распознается хуцпа – впрочем, современные европейские политики проглотили и это, им все божья роса.

Что ж, переходя к предварительным выводам, хочу еще немножко развить аналогию между первичной сценой и последующим истерическим развитием с одной стороны и процессами, происходящими в социальном организме, с другой. Общество обладает некоторыми характеристиками субъекта и уж точно зоной беззащитности, на которую можно умело (и желательно внезапно) воздействовать. Вообще общество может впасть в стагнацию, отклониться от устойчивого развития по множеству причин, но разновидностью первичной сцены или первичной травмы является именно хуцпа как особый боевой симулякр: способы лечения и в том и в другом случае удивительно похожи, для них вполне подходит фрейдовский термин “отреагирование”. В данном случае необходимо расставить все точки над “i”, избавиться от роковых, опаснейших недоговоренностей. В конце концов противоядие изобрели те же, кто придумал и яд, и формула исцеления гласит: все, что происходит, до конца осознавать. Но если уж продолжать параллель с Фрейдом, следует признать, что это нелегко.

Вспомним: всячески уходя от первичной сцены, от фактора невротического развития, – говорит Фрейд, – пациент готов согласиться с самыми невероятными предположениями и подозрениями: труднее всего признать именно первичную сцену. Это тем более так в случае общества, ведь это признание, в сущности, означает, что тебя провели на мякине, подсунули черт знает что. Что ж, именно так выглядит и действует хуцпа: линия ошибочной истерической защиты может оказаться даже разрушительнее для общества, чем прямые следствия ее принятия за чистую монету. И все же Россия после тяжелейших разрушений, когда сама ее государственность оказалась на грани исчезновения, устояла и даже научилась отвечать ударом на удар в информационной войне. Я не исключаю, что Россия приобрела даже своеобразный иммунитет.

Но работы, особенно в плане анализа первичной сцены, предстоит еще немало. Россияне должны совершенно точно знать, что это было, что прикрывалось незатейливой софистикой и что теперь, после того как наваждение схлынуло, кажется какой-то мишурой. Но ведь когда-то едва ли не всю страну заставили поверить, что “твой отец – пес”…

И еще скажу. Немало изощренных боевых симулякров на социальном поле так и не были идентифицированы, остались не расшифрованными. С момента применения некоторых из них прошло уже очень много времени. Уже нет защитников того, что было разрушено, нет уже и тех, кто мог бы извлечь из этого хоть какую-то адресную пользу. Но в каком-то смысле бесхозная хуцпа продолжает действовать и немало нектара человеческих усилий и благородных порывов сбрасывается в пустоту! Так что даже заброшенные штольни диверсий все-таки стоит искать и наносить на карту – я вообще считаю, что это едва ли не важнейшая наша задача».

Вопрос. – Коллега Бутусов, скажите, а как все же противодействовать этим диверсиям? Как следует реагировать, чтобы не пришлось потом отыскивать первичную сцену под пеплом опустошающего социального невроза? Есть ли какие-нибудь надежные способы?

Свен Бутусов. – Ну, во всяком случае, аргументы и доводы чистого разума тут бесполезны, это не та игра. Я уже сказал, что тут всякое промедление, всякая попытка обдумать и найти долю истины могут оказаться опасными, даже роковыми. Поэтому, возможно, лучший способ – сразу включать электровеник.

Вопрос. – Как это и что это?

Свен Бутусов. – В детстве мы играли в такую карточную игру, которая называлась «электровеник». Допустим, она начинается как обычная игра в дурака: раздали карты, определили козырь. Но вот ты обнаруживаешь, что тебе нечем крыть, и объявляешь: «А теперь применяю электровеник – начиная с этого хода дамы старше тузов!» Однако следующим ходом соперник может в свою очередь объявить: «А теперь будем считать, что побеждает тот, у кого на руках больше карт!» И так с каждым ходом правила могут меняться. Проигрывает тот, кто подчиняется чужим правилам или выходит из себя – он, так сказать, и остается в дураках.

Лишь таким образом хуцпа нейтрализуется сразу по факту ее применения. Или вот еще пример с детской дразнилкой – он вполне годится и к тому же очень похож на рассмотренный нами софизм. Один из ребят школьного возраста предлагает другому: «Скажи: веревка!» Говорить так, конечно же, нельзя, сразу услышишь в ответ: твоя мать воровка! Молчать тоже опасно, поскольку террор наверняка продолжится, поэтому лучше сразу переходить в наступление:

– Твоя мать воровка. А скажешь «резина» – твой отец скотина!

В общем, как-то так. Россия, как я уже отметил, совсем недавно начала отвечать на удары в информационной войне, но на сегодняшний день уже можно констатировать, что «электровеник» работает на полную мощность. Это, в сущности, чрезвычайно печально и по большому счету стыдно для самого человека разумного, homo sapiens. Но одновременно это означает, что Россия овладела оружием противника и уже не станет такой легкой добычей Госдепа США, как Советский Союз. Хуцпа не пройдет. Если пациент не умер, он приобрел иммунитет.

Так что я не исключаю даже, что когда-нибудь хуцпа попадет под запретительную конвенцию, как в свое время – химическое оружие. Но для этого одной только стойкости России недостаточно. Необходимо веское слово всех одураченных народов, консолидированное возмущение рабочих пчел, носителей меда. То есть полномасштабный протест гражданского общества, который, очень на это надеюсь, пройдет не по способу Брейвика. Еще вопросы?

Сеппо Харакирис. – У меня не вопрос, скорее реплика, но уважаемый коллега Свен может на нее отреагировать. Очень меня заинтересовала ваша вскользь высказанная мысль о «заброшенных колодцах». Уже не отыщешь, кто и когда их вырыл и отравил. Но между тем к отраве адаптировались, она даже стала жизненным источником для последующих поколений и цивилизаций. Хотя, как справедливо подчеркнул коллега, мы так и не научились проводить лабораторный анализ глубинных проб пищи духовной.

Ведь лучшим конспирологом до сих пор остается Ницше, и, что удивительно, никто даже не прокомментировал его прозрения в этом ключе. Они не участвуют в свободном обмене мнений, поскольку, как уже было справедливо замечено, исключены из числа мнений. Однако наши конгрессы по определению не подотчетны современной гуманитарной цензуре, и мы можем обсуждать все, что действительно считаем важным и интересным для обсуждения. Так вот одно из соображений Ницше, касающееся древнейшей хуцпы, – сам Ницше, понятно, этот термин не использует. Прочту отрывок из «Генеалогии морали», у меня с собой томик:

«Все, что было содеяно на земле против “знатных”, “могущественных”, “господ”, не идет ни в малейшее сравнение с тем, что содеяли против них евреи; евреи, этот жреческий народ, умевший в конце концов брать реванш над своими врагами и победителями лишь путем радикальной переоценки их ценностей, стало быть, путем акта духовой мести. Та к единственно и подобало жреческому народу, народу наиболее вытесненной жреческой мстительности. Именно евреи рискнули с ужасающей последовательностью вывернуть наизнанку аристократическое уравнение ценности (хороший = знатный = могущественный = счастливый = богоизбранный) – и вцепились в это зубами бездонной ненависти (ненависти бессилия), именно: “только одни отверженные являются хорошими; только бедные, бессильные, незнатные являются хорошими; только страждущие, терпящие лишения, больные, уродливые суть единственно благочестивые, единственно набожные, им только и принадлежит блаженство, – вы же, знатные и могущественные, вы, на веки вечные злые, жестокие, похотливые, ненасытные, безбожные, и вы до скончания времен будете злосчастными, проклинаемыми и осужденными!”»[56].

Тут можно увидеть иллюстрацию к тому, что говорили оба предшествующих докладчика. Я бы сказал, что народ имеет право обороняться любыми средствами, вопрос в том, как далеко простирается в будущее его право мстить? На сколько поколений распространяется месть? Но, собственно, величайшее воплощение мести Ницше описывает на следующей странице: «Этот Иисус из Назарета, как воплощенное Евангелие любви, этот “Спаситель”, приносящий бедным, больным, грешникам блаженство и победу, – не был ли он самим соблазном в наиболее жуткой и неотразимой его форме, соблазном и окольным путем, ведущим именно к тем иудейским ценностям и обновлениям идеала? Разве не на окольном пути этого “Спасителя”, этого мнимого противника и отменителя Израиля достиг Израиль последней цели своей утонченной мстительности? Разве не тайным черным искусством доподлинно большой политики мести, дальнозоркой, подземной, медленно настигающей и предусмотрительной в расчетах мести, является то, что сам Израиль должен был перед всем миром отречься от орудия собственной мести, как от смертельного врага, и распять его на кресте, дабы “весь мир” и главным образом все противники Израиля могли не моргнув глазом клюнуть как раз на эту приманку?.. Нечто такое, что по силе прельстительности, дурмана, усыпления, порчи равнялось бы этому символу “святого креста”, этому ужасному парадоксу “Бога на кресте”, этой мистерии немыслимой, последней, предельной жестокости и самораспинания Бога во спасения человека?..»[57]

Может, этот образец «доподлинно большой политики мести», согласно Ницше, так сказать, хуцпа распятого Бога, как раз и является одним из самых глубоких заброшенных колодцев? С тех самых пор к нему не прекращается паломничество всех, кто духовной жаждою томим, и для прильнувших действует принцип «напьешься однажды – погибнешь от жажды». Кстати, предположение или подозрение Ницше я встречал и в других формулировках – так лет десять назад, будучи в Израиле, в городе Цфат, я услышал примерно такую историю:

«И тогда самые продвинутые магиды создали духовный Голем, превосходивший все магические творения и порождения прошлого. Земную часть пути Голем прошел почти незаметно, как и было задумано, а перейдя в потустороннее, стал неуклонно набирать силу. Скоро он сокрушил врагов Израиля, разрушив Рим и истребив его кумиров. Голем завладел душами язычников – опять же как и было задумано, но продолжал набирать силу и, увы, вышел из под контроля магидов, да еще и обратил на них свой особый гнев и обрек народ на неслыханные многовековые страдания. Ведь его могущество было и вправду несравненным – но все же не таким, чтобы овладеть душами дочерей Израилевых, ибо такое не под силу ни одному голему».

В заключение истории рассказчик сообщил, что «лишь за три последних десятилетия избранным представителям народа удалось наконец продвинуться к тому, чтобы обезвредить Голема и в итоге рассыпать его в прах, да и то дело еще далеко не решено».

Можете ли вы, коллега, что-нибудь сказать по этому поводу?

Свен Бутусов. – Могу лишь пожать плечами: чего только не услышишь на наших конгрессах… Ну а что касается Ницше, мне всегда казалось, что это его настойчивое подозрение – не самый сильный пункт в его критике христианства. Для меня тут важно другое, а именно сама возможность подобных шедевров гиперподозрительности, свидетельствующая о том, что нет дыма без огня и все эти «заброшенные колодцы» присутствуют и оказывают влияние, как темная материя, как незримая поправка не только к искренним убеждениям, но даже и к идеологически выраженным интересам, – и они могут отклоняться под воздействием бесхозных брошенных симулякров: социальному пространству необходимы собственные патрули, устраняющие загрязнения среды независимо от срока давности применения токсинов. Кроме того, с фактором подозрения дело обстоит так же, как и со смыслом, – если хоть что-то в мире имеет смысл, например, некий текст или поступок, то предположить наличие смысла можно в чем угодно – и в расположении звезд, и в кофейной гуще. Из того обстоятельства, что смысл ищут там, где его нет и не может быть, по крайней мере, следует, что кое-где он все же встречается.

Благодарю за внимание, уважаемые коллеги.

«Культ мамоны: поиск персонификаций»

(доклад Кнуда Плеткина)

(Цитаты печатаются по тексту статьи, опубликованной в материалах конгресса. – А. С.)

«Уважаемые коллеги!

Речь в моем докладе пойдет о деньгах, о капитале, стало быть, и о капитализме. Но не спешите зевать, я надеюсь предложить вам кое-какие новые соображения. Кто не слышал изречений типа “деньги правят миром”, “что нельзя купить за деньги, можно купить за большие деньги” и тому подобное? Предположим, что деньги и в самом деле правят миром, но каким же именно образом? На чем основываются их сила и власть? Если говорят про культ золотого тельца, про религию чистогана, пусть даже образно и аллегорически, неплохо было бы сравнить этот культ с другими религиями на предмет обнаружения сходств и различий.

Вот Маркс решил дать самый материалистический ответ, таков, по крайней мере, был его первоначальный пафос. Для него деньги – всего лишь привилегированный товар. В деньгах просто номинируется факт владения средствами производства, как раньше, при феодализме, в них номинировался факт владения земельной собственностью. Однако по мере работы уже над первым томом “Капитала” Маркс отходит от простенькой схемы, несмотря на весь свой материализм. Размышления убедили его, что товар, когда он “выражается” на языке денег, ведет себя как некая самостоятельная сущность. Маркс с видимым удовольствием описывает поведение товаров, живописуя, как товар по имени “сюртук” деловито всматривается в совсем не похожий на него товар Библию – и в конце концов товары находят понимание, поскольку оба обладают стоимостью. Десятки страниц посвящает Маркс рассказу об этой странной коммуникации, само же явление получает у него название “товарный фетишизм”, а в дальнейшем и “товарно-денежный фетишизм”. Фетишизм достигает своего апогея, когда речь заходит о капитале, так что русские переводчики порой пишут Капитал с большой буквы (в немецком все существительные с заглавной буквы).

По сути, Капитал – это персонаж, наряду с тем или иным капиталистом, наряду с историческими классами или отдельными капиталистами вроде Адама Смита. У него свои заповеди и свой нрав, лучше, наверное, сказать – собственные повадки, он словно призрак, способный затерроризировать до смерти или взять к себе на службу. Жак Деррида был вполне прав, когда назвал одну из своих книг “Призраки Маркса”, и в любом случае неожиданный способ аргументации материалиста, одного из проницательнейших философов, сам по себе поучителен. Попробуем и дальше пойти этим же путем, чтобы посмотреть, не приведет ли он к более глубокому пониманию того, что происходит в мире.

Очень важен выбор правильной точки зрения, не суть, будет ли она называться парадигмой, эпистемой или еще как-то, но должна победить такая позиция, которая сможет связать воедино наибольшее количество явлений. Впрочем, достаточно и того, если выбранная позиция позволит представить ход вещей в новом свете, в неожиданном ракурсе.

Так, если мы отбрасываем фетишизм, придерживаясь наивного или стихийного материализма, мы, конечно, скажем, что претензии следует адресовать не капиталу, а капиталистам и особенно капитализму. Мы также уверены, что если побольше денег дать достойным, правильным людям, то уж они ими распорядятся как подобает. Уверены и в том, что хорошего человека деньгами не испортишь. Если суммировать эти по большей части молчаливые претензии, они сведутся к проблеме, что деньги есть у них, а не у нас, у него, а не у меня. И кто-то еще добавит: это всего лишь деньги, и не надо их демонизировать… Но это все равно что заметить: волшебная палочка и есть волшебная палочка, вопрос лишь в том, кто ей владеет.

Достаточно самых простых соображений, чтобы эта наивная точка зрения поколебалась. Например, почему деньги, если они психологически нейтральны, собираются в кучку именно у людей определенного типа? Или, может, это люди приобретают определенный типаж, после того как у них концентрируются большие деньги? Каковы законы взаимного притяжения денег, судя по всему, простирающиеся далеко за пределы экономики? На чем основан транспсихологический эффект притягательности больших сумм и, как следствие, притягательности их случайных обладателей? Из множества литературных примеров приведу лишь один, но, наверное, самый известный. Это знаменитое описание реакции Лебедева, случайного попутчика Рогожина, получившего большое наследство, и князя Мышкина из романа “Идиот”:

“– А теперь миллиончик с лишком разом получить приходится, и это, по крайней мере, о Господи! – всплеснул руками чиновник.

– Ну что ему, скажите, пожалуйста! – раздражительно и злобно кивнул на него опять Рогожин, – ведь я тебе ни копейки не дам, хоть ты тут вверх ногами передо мной ходи.

– И буду, и буду ходить.

– Вишь! Да ведь не дам, не дам, хоть целую неделю пляши!

– И не давай! Та к мне и надо, и не давай! И пред тобой буду плясать”[58].

Как это нередко бывает, великий писатель оказывается куда проницательнее ученых-экономистов. Феномен, описанный Достоевским, достоин пристального внимания. Почему деньги ведут себя как самостоятельные существа, особенно если они собираются в огромный муравейник, в капитал? Почему деньги покоряют воображение и даже захватывают саму личность, так что в отношении отдельных людей вполне можно сказать, что их главная черта, основная характеристика – быть персонификацией Капитала, все остальное относится к вспомогательному психологическому оформлению? Откуда же берется эта всепроникающая сила денег? Вот некоторые мои метафизические выводы на этот счет.

Деньги в конечном счете представляют собой выжимку из обещаний, которые люди свободно дают друг другу, то есть из тех связей, которые устанавливаются в кругу самых близких. Потом по мере расширения круга обещания становятся обязательствами, задолженностями и, наконец, собственно деньгами. То есть анонимной обязывающей силой, все же как-то сохраняющей отсвет наших персональных обещаний. Однако у этих взаимодействий появляются носители, и это необязательно люди – это могут быть и просто крупные суммы денег, “упакованные” в соответствующие институты – банки, биржи, синдикаты. Это фактически новое силовое поле, которое отнюдь не возникло вместе с возникновением человечества, а образовалось в результате остывания человеческого мира и человеческого общества, если можно так выразиться. С тех пор, однако, много воды утекло.

Давно пора провести рассуждение почти в физикалистском духе: почему в деле освоения движущих сил социума наметился такой застой? По-настоящему используются только силы среднего радиуса, фактически только усредненная сила денег. Да, деньги по своему происхождению – это аккумулированные обещания, переведенные перед этим в низкоэнергетическую фазу. А где эффекты трансперсонального расширения (res publica), которым человечество обязано своими выдающимися достижениями? Где ядерные силы расщепленного ядра и высокого синтеза? Это как если бы основанная на законах физики техника использовала исключительно электромагнитые силы, забыв о физике высоких энергий и уникальных возможностей.

В какой-то мере, конечно, так и есть, хотя ученые-естествоиспытатели не собираются отказываться от попыток заставить работать “мирный атом”. Да и гравитационным взаимодействиям рано или поздно придется заняться чем-то еще, помимо тупого взаимного притяжения масс. А вот силовой корпус социальной солидарности, на котором оседает и держится современная цивилизация, словно бы окончательно и навсегда отказался от высоких энергий.

Как создать управляемую термоядерную реакцию личной заботы, точнее говоря, как перебросить могучую энергию близкодействия из мест ее залегания в соседние районы, а в идеале обеспечить ею инфраструктуру всего социума?

Вообще-то использование такой энергии всегда являлось эксклюзивным делом религии, и последний беспрецедентный прорыв был совершен христианством. Вспомним великий смысл призывов “оставить отца своего и мать свою” ради общины, ради чувства, которое в свою очередь определяется бытием в близкородственной ячейке: где трое соберутся во имя Мое, там и я среди них. В сущности, и монашество имеет ту же неявную цель – выплеснуть энергию близкодействия непосредственно в мир. Соответственно с этой квазифизической и не такой уж далекой от истины точки зрения великие успехи христианства в деле преображения человечества связаны именно с овладением, пусть кратковременным, ядерной энергией экзистенциального ядра, тесным и горячим пространством, в котором несть ни иудея, ни эллина.

Попытки извлечь энергию из сверхплотных упаковок близкодействия предпринимались и в дальнейшем, порой даже с некоторым успехом, хотя опыт христианства в этом отношении и по сей день остается недостижимым. Можно вспомнить обобщение семейных ячеек в пользу классовой солидарности, эта энергия пролетариата смогла дать жизнь Советской России и едва не привела к торжеству мировой революции.

Как обстоит дело с попытками извлечения сейчас? Что ж, происходит нечто по-своему удивительное: всю динамичность современного общества обеспечивает динамо-машина денег, и только она. Стимулы, движущие силы, цели и средства их достижения завязаны на топливо денег, и нет других “электростанций”, столь универсальных генераций человеческой энергетики. Сказать, что энергия семейных ячеек и круга ближних сегодня не используется, – ничего не сказать. Дело в том, что источники экзистенциальной ядерной энергии обесточены, сам круг ближних (и прежде всего в США), по сути, переведен на низкосортную, но очень легко перебрасываемую, транспортабельную энергию денежных расчетов. Близкодействие как таковое улетучивается в своей достоверности, во всяком случае, различия между ближними и дальними, “остальными”, мало-помалу исчезает. Отсюда в равной мере вытекают и очевидные успехи современного американского общества в борьбе с коррупцией, и столь же стремительный распад ближнего круга, достоверности родства и дружества.

Итак, капитал живет за счет похищенной суверенности обещаний. Если исходить из позиций крайней телеологии, важнейшая цель конечного метаморфоза состоит в том, чтобы заполучить себе человекоорудие, говоря словами Даниила Андреева, которому был посвящен один из наших предыдущих конгрессов. Это что-то очень и очень напоминает, и поэтому мы подойдем теперь к предмету с другой стороны. Наш коллега Свен Бутусов говорил о том, какое впечатление произвели на него опыты Тинбергена с выломанными донышками сотовых ячеек. На меня не меньшее впечатление произвели выводы Докинза о влиянии генов паразита на гены организма хозяина. Хочу привести пару цитат из книги Ричарда Докинза “Расширенный фенотип”. Он исследует феномен паразитизма на генетическом уровне на примере улитки и ее типичного паразита, так называемой двуустки:

“Но я подозреваю, что с точки зрения генов понятие ‘паразитизм’ было бы сочтено излишним… И для гена улитки, и для гена двуустки живые клетки улитки будут полезными манипулируемыми объектами внешнего мира…

Двуустки из рода Leucochloridium проникают в рожки улиток – сквозь кожу можно видеть, как они там характерным образом пульсируют. Это провоцирует птиц, являющихся следующим хозяином в жизненном цикле двуустки, на то, чтобы отрывать и съедать пораженные щупальца, принимая их, по мнению Уиклера, за насекомых. Любопытно то, что, по всей видимости, двуустки также манипулируют и поведением улиток. Связано ли это с тем, что у улиток глаза находятся на концах щупалец, или же тут задействованы какие-то менее прямые физиологические механизмы, но так или иначе двуустке удается изменить отношение улитки к свету. Являющийся нормой отрицательный фототаксис уступает у зараженных особей место стремлению попасть на свет. Это выводит их на открытые места, где, предположительно, они с большей вероятностью могут стать добычей птиц, что выгодно для двуустки”[59].

Вот такие странные улитки, выползающие на солнце и провоцирующие птиц. Но странность сразу исчезает, если мы сможем разглядеть, идентифицировать паразитов-двуусток и, что особенно важно, идентифицировать их волю (влияние) в общей картине поведения. Гены двуустки реализуют собственную стратегию приумножения присутствия, они пополняют собственный банк генов, реализуя стратегию паразитизма, не столь уж и редкую в природе. В этой реализации улитки тоже нужны двуусткам (все-таки промежуточный хозяин), но нужны, понятно, как средство, например, как транспортное средство. После чтения Докинза мне почему-то сразу пришел в голову эпизод из гоголевского “Тараса Бульбы” – соответствующий отрывок я тоже хочу процитировать:

“Проезжая предместье, Тарас Бульба увидел, что жидок его, Янкель, уже разбил какую-то ятку с навесом и продавал кремни, завертки, порох, и всякие войсковые снадобья, нужные на дорогу, даже калачи и хлебы. ‘Каков чертов жид!’ – подумал про себя Тарас и, подъехав к нему на коне, сказал:

– Дурень, что ты здесь сидишь? Разве хочешь, чтобы тебя застрелили, как воробья?

Янкель в ответ на это подошел к нему поближе и, сделав знак обеими руками, как будто хотел объявить что-то таинственное, сказал:

– Пусть пан только молчит и никому не говорит: между козацкими возами есть один мой воз; я везу всякий нужный запас для козаков и по дороге буду доставлять всякий провиант по такой дешевой цене, по какой еще ни один жид не продавал. Ей-богу так; ей-богу так.

Пожал плечами Тарас Бульба, подивившись бойкой жидовской натуре, и отъехал к табору”[60].

Янкель – человек осторожный и даже пугливый, прямо как та улитка, предпочитающая держаться в тени (“являющийся нормой отрицательный фототаксис”). Притом только что прошел погром, после которого не все его соплеменники уцелели. Но вот уже его возок среди козацкого обоза, и он уже готов к коммерции, вступая, по сути дела, в ситуацию смертельного риска. После знакомства с Докинзом поневоле задаешься вопросом: а где же та “двуустка”, которая заставляет изо всех сил шевелить рожками и крутиться, чтобы птички с монетой в клювике не пролетали мимо? Что приманивает тело Янкеля, предпринимая нечто странное, то есть занимаясь предпринимательством, несмотря ни на что и вопреки всему? Следующего хозяина не видно, и, похоже, наступает предел аналогии, но поскольку некая экспроприированная отчужденность воли налицо, необходимо запеленговать ее источник, и пока самое правдоподобное, что можно сказать о нем, так это деньги к деньгам. Как если бы некий скрытый центр исхождения и сборки стремился к образованию как можно более крупных группировок или единств, пока безотносительно к тому, будет ли это бабло крепиться к банкам, корпорациям или человеческим телам взамен вытесняемой по такому случаю души. Та к или иначе, но происходящий процесс внутреннего перерождения имеет настораживающие аналоги в естественной паразитологии природы.

“Мыши, зараженные личинками ленточного червя Spirometra mansanoides, растут быстрее, чем незараженные мыши. Было показано, что лентецы добиваются этого, секретируя вещество, напоминающее мышиный гормон роста. Или более яркий пример: личинки жуков из рода Tribolium, будучи инфицированными споровиком Nosema, как правило, не могут вступить в метаморфоз. Вместо этого они претерпевают целых шесть дополнительных личиночных линек, вырастая в личинок-гигантов, весящих в два с лишним раза больше, чем незараженные контрольные особи. Факты свидетельствуют о том, что такую глобальную переоценку ценностей, в ущерб размножению и в пользу индивидуального роста, жуки проводят под влиянием ювенильного гормона или его близкого аналога, синтезируемого паразитическим простейшим”[61].

В случае инфекции другого рода, интересующей нас, о каком-либо ювенильном гормоне говорить не приходится, но глубокое внутреннее перерождение происходит. Оно еще ждет своего описания в духе эндогенных психозов, навскидку можно вспомнить Пелевина с его провокационными и в то же время проницательными характеристиками баблонавтов, чья нелегкая участь далеко превосходит испытания, выпадающие на долю простых космонавтов, не претерпевающих внутреннего метаморфоза. Речь у Пелевина идет именно об эффекте больших денег, что делает честь его наблюдательности. Невзирая на то что деньги складываются, вычитаются, делятся, как простые дискретные единицы, едва ли где еще принцип перехода количества в качество может быть зафиксирован с такой очевидностью. Когда на кону небольшие, человекоразмерные суммы – это одно дело, это простая арифметика. Но если на авансцену выходят суммы со множеством нулей, простая арифметика кончается и мы вступаем в сферу орбитальной баблонавтики, где действуют совсем другие законы. Вблизи этих гигантских значений начинается быстрая материализация призраков, возникают неведомые персонификации. Тогда улитка изо всех сил шевелит рожками, приветствуя мамону, а кто-то из неохваченных лихорадкой, стоящих вдалеке философски замечает, что “надо только правильно распорядиться деньгами”. Как пожелание суфийскому вертящемуся дервишу подумать о сохранности каблуков и подошвы… Кстати, не могу удержаться чтобы не процитировать еще один пассаж из Докинза:

“Коллеги, с которыми я обсуждаю теорию расширенного фенотипа, зачастую приходят к одним и тем же занимательным предположениям. Случайно ли то, что, простудившись, мы чихаем, или же это вирусы манипулируют нами, чтобы повысить свои шансы попасть в другого хозяина? Не усиливают ли какие-нибудь венерические заболевания половое влечение – хотя бы только за счет вызывания зуда, как экстракт шпанской мушки?”[62]

В общем, похоже, что в пределах простой арифметики фетишизм денег не возникает. Если сравнивать с теми же вирусами или бактериями, как раз по такому случаю для них есть хорошее название – “возбудитель”, то мы имеем дело с простым фоновым наличием. Согласно господствующей сегодня теории в организме постоянно присутствуют чуть ли не все возбудители, однако заболевание становится фактом, лишь когда превышается уровень фонового присутствия и болезнетворные агенты начинают стремительно размножаться. Тогда человек сталкивается не с каким-то количеством бактерий, а с болезнью – а на следующем этапе, возможно, уже болезнь имеет дело с человеком.

Понятно, что в персонификациях больших денег, в воспалениях и припадках, вызванных орбитальной баблонавтикой, гены ни при чем. Но поскольку картина временами удивительно похожа на “экспрессию генов”, можно обратиться к мемам, хотя они обычно используются для описания безличных контактов, где вполне пригодным остается и старый термин “идея”. Ведь и идеи, овладевая массами, становятся великой силой, как гласит один из самых популярных тезисов марксизма, однако, как вы заметили, меня интересует именно самостоятельное силовое поле, способное к субъектообразованию, к персонификациям и одержимостям, причем таким, для которых человеческое тело (сказать здесь “личность” уже было бы не совсем корректно) зачастую оказывается именно промежуточным хозяином, как улитка для двуустки, и оказывается именно тогда, когда концентрация встречается “в одном куске” и превышает некоторые пределы.

Кванты отчужденной субъективности вновь образуют субъект – как бы в результате концентрации, интенсификации и интоксикации. Интоксикация, возможно, связана с долгим отчужденным хранением обезличенных обещаний, поэтому возникающий, воплощающийся суверен воспринимается как Чужой, как нечеловек. То есть как бог. И если это бог, то имя ему мамона, и мы теперь вкратце можем рассмотреть дела его и его епархию.

Рассматривать психическую и социальную вселенную человека в терминах богов вполне допустимо и иногда по-прежнему актуально. Трансперсональная психология Юнга, мифологемы, используемые Фрейдом и психоанализом в целом, социальные теории от Московичи до Латура показывают, что имя бога – того или иного бога – прекрасно подходит для объяснения различных одержимостей и всего того, что не умещается в контуры наивного бихевиоризма, но даже и бихевиоризм сегодня охотно прибегает к идеям “универсальной паразитологии” или расширенного фенотипа, если желает объяснить хоть что-нибудь достойное объяснения. Конечно, психология, да и гуманитарные науки в целом изобрели множество терминов от “фрустрации” до “ремифологизации”, и новые переименования позволяют добиться понимания, но ненадолго: через несколько лет происходит смена бирок, и отбрасываемые бирки становятся еще менее пригодными для объяснения, чем имена античных богов или ритуально-космические категории. Вот что пишет Джеймс Хиллман: “Говорят, что социопсихиатрическое искажение лучше всего объясняет бога и его поклонников с помощью истерии. По нашему мнению, истерию можно объяснить с помощью культа бога как архетипа, который был настолько вытеснен и дистанцирован, что его путь к сознанию демонстрирует определенные искажения”[63]. То есть восстанавливаемый в картине одержимости бог оказывается вытесненным содержанием по всем правилам анализа. О чем Хиллман и пишет: “В истерии мы наблюдаем классический пример возвращения вытесненного”[64].

Как раз на это я вновь хочу обратить ваше внимание. Становясь обладателем денег, индивид присваивает себе распыленную и вновь сконденсированную в них суверенность, это некоторым образом и есть возвращение вытесненного, пусть даже вытесненного давно и не им лично. Но благодаря дистанцированию и просто за время хранения в этом вытесненном произошли необратимые изменения, отчужденная воля претерпела некий метаморфоз, и это означает, что возвращение вытесненного не может остаться совсем безнаказанным. Пока сумма невелика, слабая интоксикация напоминает “легкое жжение”. Эффект шпанской мушки, говоря словами Докинза. Однако тенденция концентрации капитала меняет дело, причем не только в экономике, что само собой понятно, но и в психологии. На то, что Дионис, Пан и Эдип были отвергнуты ради заменивших их истерии, фобии и фрустрации, указывалось неоднократно, и хотя переписанная в новых терминах картина явлений не дает прибавки понимания, она все же свидетельствует об оскудении силы языческих богов. Но все они боги зримые, видимые, боги, которые слишком засветились. Интересующий нас мамона является невидимым богом, еще более сокрытым, чем сам Иегова, так что воссоздать его нрав и облик – задача не из легких.

Человекоразмерные воплощения мамоны крайне далеки, конечно, от ореола святости, но они не вызывают и какого-либо опережающего отвращения, иначе семя мамоны было бы искоренено уже давно. Скорее они являют некую гипнотизирующую силу, избирательно действующую на окружающих. Брезгливость вызывают по большей части именно эти окружающие, начинающие исполнять ритуальный танец приветствия бога или его ситуативного воплощения, как это делает Лебедев в романе “Идиот”. Ритуальные приветствия и тщетные молитвы необязательно должны быть представлены так буквально (“А я буду плясать, жену, детей брошу, а перед тобой буду плясать”), но наметанный глаз способен их распознать практически всегда. А распознав их самих и источник их экзальтации и инвольтации, никто не посвятит им души прекрасные порывы. Поэтому настоящее, бескорыстное служение мамоне осуществляется в одеждах иновидимости. Обычный режим психологической окраски присутствия денег (“коммерция и ничего больше”), включающий в себя и рекламу, нас не очень интересует, обмен обманом в данном случае осуществляется в рамках слишком человеческого и тревожить золотого тельца по этому поводу было бы излишним. Деньги, безусловно, рассматривались как постоянно действующая сила наподобие гравитации, но одновременно и как константа слишком человеческого, как прямое следствие и доказательство грехопадения. Отдельные экстатические состояния и кружения дервишей мамоны вроде тех, что демонстрировал Янкель к изумлению Тараса Бульбы, не могли произвести впечатления на человечество. Алтари прямой связи без иновидимости и миражирования не работали.

Поэтому мы можем смело сказать, что величайшая роль в истории мировых религий принадлежит грандиозному аттракциону иновидимости, получившему название протестантская этика. Параметры протестантской этики хорошо описаны Максом Вебером, за исключением самого смысла того, что произошло и по сей день влияет на духовную жизнь дееспособного человечества. Попробуем восстановить целостную картину этой действительно великой революции.

У Вебера, где открытым текстом, а где просто исходя из логики изложения, можно прочитать следующее. Деньги и богатство всегда как-то уживались с религией, иначе и быть не могло, поскольку деньги являются необходимым фактором производства и обменов. Как только экономика проходит некий простейший порог интенсификации, деньги появляются с неизбежностью. Но в духовном производстве они лишь учитывались, как бы компенсируя уклонения от праведной, подобающей человеку жизни.

Первоначальное христианство, как нестяжательская религия по преимуществу, заострила этот вопрос до предела: из заповедей Иисуса, из самого духа вероучения вытекало, что деньги как таковые есть вынужденная мера, налог на исторгнутость из рая, а процесс их возрастания, подчиняющий себе человеческую жизнь, несомненно, от лукавого, и лишь их перераспределение, постоянно возобновляемое пожертвование, является формой откупа от адских мук. Поразительно, что все религии, даже иудаизм, пришли к такому же в общих чертах консенсусу. В подобных условиях захватить власть над миром у мамоны не было никаких шансов.

И тут свершилась грандиозная мутация, получившая имя Реформации и породившая протестантскую этику. Самая важная, сущностная перемена состояла в том, что деньги и даже процесс их приумножения перестали служить для стыдливого откупа, став вместо этого знаками богоизбранности.

Утихли слова о нестяжании сокровищ в этом мире, их сменила другая, непроизносимая, но неизменно подразумеваемая заповедь. В ироническом виде ее прекрасно выражает средневековая китайская пословица “Кто богат, тот пригож лицом и хорошо поет”. Но незримая и непроизносимая формула протестантской этики – кто богат, тот и свят – не содержала в себе ни малейшей доли иронии, она исполнялась с непреложностью. И возымела действие, став грандиозным инструментом преобразования мира. “Кто богат, тот и свят” – такова первая заповедь мамоны, в соответствии с ней определяются носители первородства от Духа Наживы. Хочу заметить, что по степени абсурдности эта заповедь не соответствует ни одному примеру хуцпы, которые привел мой коллега, – она превышает их все. Община Иисуса состояла из настоящих странников-нестяжателей, дух христианства преисполнен беспечности в отношении денег и вообще имущества. Все рвение и все душевные порывы должны быть направлены на сокровища иного, горнего мира, по всем параметрам противоположного здешнему. Если бы, не зная о грядущем, устроить смотр священных постулатов на предмет их соответствия сберегающей экономике и, так сказать, интересам Капитала, христианство было бы отброшено первым. Торговцы, изгнанные из храма, должны были в ответ изгнать Христа из своих сердец.

Но произошло невероятное: богатство, растущее в твоих руках, было приравнено к богоизбранности, фактически отождествлено с ней. Сам Иисус и его апостолы, странники и бродяги, всячески призывавшие не заботиться о зав трашнем дне, только о вечности и о дне сегодняшнем, стали покровителями банков, кредитов, инвестиций и капитала в целом. Кто мог предвидеть подобное?

Хотя муза истории Клио чрезвычайно любит насмешки и фарсы. Христианство возглавило великий поход капитала, его победное шествие – потом пришел Маркс, создал теорию капитала, которая в свою очередь стала знаменем революции, сакральным документом пролетариата.

Но сейчас мне важно обозначить момент, ускользнувший от внимания Вебера (не говоря уже о Лютере): протестантская этика и есть образцовая религия мамоны. Да, в молитвах, в священных текстах о нем нет ни слова, вся иконография принадлежит Иисусу и его святым, есть вообще лишь несколько эмблем, относимых к царству тельца (показывает залу знак доллара). Но дело в том, что мамона – это сокрытый, невидимый бог в своей первой ипостаси, он сокрыл и лик свой, и имя свое, но не свою волю, которую он просто переадресовал. Если бы он возгласил: поставьте превыше всего прибыль, посвятите жизнь вашу служению богатству, и я озолочу вас – он добился бы немногого. Да, у мамоны всегда были адепты, к которым он обращался напрямую, показывая свою силу. Из них он вербовал свою челядь – но Богу нужны верные рыцари, а их вербовка дело непростое, если ты бог наживы. Вспомним предусмотрительность богов-покровителей – Меркурия, Плутона, Меджисогвана (из “Песни о Гайавате”), которые, помимо богатства, отвечали еще за множество полезных вещей, – но их успехи были не слишком впечатляющими. Мамона же должен показать свою силу, но до поры до времени ему не следует являть свой лик. Под покровом и невольным покровительством иного бога, увы, нашего Господа, сила мамоны умножилась необычайно, сложилась и церковь его со всеми приходами – это то, что мы называем глобальной экономикой или, если более точно, Pax Americana.

Теология мамоны, точнее, ее расшифровка, демонстрирует нам частный, но крайне поучительный случай универсальной паразитологии. Позабытые Гермес и Меркурий были всего лишь личинками, в каком-то смысле даже полезными мемами в совокупном эмбриогенезе духа. И вот паразит попал в организм нового промежуточного хозяина, это произошло условно в тот самый момент, когда Мартин Лютер топтал папскую буллу – после чего и начинается его современный метаморфоз. Жрецы самой нестяжательской религии, которые, по сути, должны быть сталкерами вечных странников и паломников, начали вести себя странно, обращая благословение в сторону больших денег, благославляя воистину монашескую посвященность в служение крупному Капиталу. Очень быстро после инфицирования появилась мирская аскеза, требующая приумножения богатства там, где тебя застал Зов; фактически ее суть в том, что богово воздавалось уже даже не кесарю, а именно Капиталу. Мирская аскеза запрещает разгул и разврат, она запрещает почем зря опустошать арсеналы мамоны. Настоящие рыцари этой веры не швыряются деньгами направо и налево, протестантская этика, как известно, чрезвычайно строга в отношении личного непроизводительного потребления. Да, они, рыцари и посвященные, идут на риск, и даже на смертельный риск, в чем единодушны и Гоголь, и Маркс, и Делез, – но только если речь идет о сверхприбыли, если запахнет действительно большими деньгами, суммами, в которых упаковано и сжато множество отчужденных суверенностей. Жрецы мамоны отовсюду извлекают острыми хоботками эту своего рода человечинку, и когда надвигается большая жратва, жрецы превозмогают инстинкт самосохранения. Лучших иллюстраций, чем в курсе паразитологии или у того же Докинза, не найти. Ведь гены (мемы) паразита должны соединяться и размножаться, а в таких случаях организм хозяина теряет свою самостоятельность. Не так важно, каким образом он ослеплен, ведь могут и звучать речи во имя Иисуса, многим адептам думается, что поступают они во имя спасения, но фактически выполняется воля паразита и действуют законы орбитальной баблонавтики.

За триста лет паразит высосал все соки промежуточного хозяина, сегодня мы видим лишь пустую высохшую оболочку, свидетельством чему – пустующие храмы протестантской Европы и столь же пустые души потомков тех пламенных прихожан, которые так неустанно искали Христа и которых нашел (и поимел) мамона. Сегодня больше не нужны ни они, ни их пастыри, которым отведена последняя скромная обязанность – освящать однополые браки, и в этом последние остатки их сакральности (ну или прогрессивности, в данном контексте это одно и то же). Еще, правда, следует непрерывно просить прощения за все “неистовства” прошлого. Сегодняшнее совокупное положение протестантизма, да и, собственно, европейского христианства в целом свидетельствует лишь об одном: паразит сменил промежуточного хозяина, истощив его тело и извратив его душу. Собирать репрезентативную выборку свидетельств не входит в мою задачу, тем более что они уже не раз озвучивались на наших конгрессах.

Если говорить на уровне индивидуальной души, на самом глубоком и важном уровне, скажу просто: ресурс суверенности катастрофически сократился. Всё правда в Священном Писании: “изблеванные из уст” не нужны ни Богу, ни дьяволу. Для мамоны же они, взятые в своей статистической единичности, атомарности, суть только расходный материал, бесполые муравьи, снующие у подножья башни в ожидании новой матки. Тут следует напомнить, что база мамоны или, лучше сказать, важнейшие центры базирования его странного присутствия отнюдь не сводятся к индивидуальным телам, разобщенным психикам и площадкам эго. Они могут располагаться во многих пересекающихся измерениях, в сущности, так же, как капитал, который можно рассматривать как тело мамоны или, скорее, как его тень с учетом того, что эта тень гораздо теснее связана с оригиналом. Она способна осуществлять транспортировку и сборку сущности, разумеется, способна влиять на воображение и волю человеческого существа. Такова текущая жизнедеятельность, но решающий метаморфоз требует внедрения в “места”, богатые концентрацией суверенной воли, туда, где негативным образом присутствуют жажда и нехватка.

Сбросив высохшую мумию христианства, паразит успешно совершил очередной метаморфоз, внедрившись в тело последнего промежуточного хозяина – Америки. Та к мамона заполучил ее волю. Я затрудняюсь сказать, когда именно это произошло, сколько продолжался инкубационный период и что считать основополагающими событиями внедрения. Но думаю, что ключевой момент, после которого воля была окончательно захвачена и подчинена, это затухание и, если угодно, подчинение молодежной революции 60-х, конец движения хиппи. Свертывание американского рока, транслировавшего неподконтрольные импульсы социального тела, приход во власть “поколения яппи”, то есть внутренне обузданного персонала по оказанию услуг капиталу. Возможно, что ключевые моменты захвата выглядели иначе и представляют собой некие не опознанные по своей важности события, но в любом случае то, что мы наблюдаем последнюю четверть века, не оставляет ни малейших сомнений: метаморфоз успешно состоялся.

Мы видим обособленный и как будто напрочь лишенный здравого смысла политический класс США. Степень его герметичности по отношению к запросам собственного общества поражает, такого не было даже в раннем европейском Средневековье, когда в большинстве государств власть принадлежала иноязычным и иноэтническим элитам. По всему миру раскинулась финансовая паутина, в центре которой ФРС, сюда сходятся трансакции капитала, здесь происходит распечатка нервной системы незримого тела. Впрочем, щупальца монстра проникли глубоко вовнутрь плоти Америки – но паразит должен заботиться о внешнем благополучии организма своего “хозяина”, этот организм, безусловно, нужен ему, чтобы продолжить метаморфоз, хотя нелегко определить навскидку, какие именно параметры его интересуют. Например, политика всемирного надзора, непрерывные акции демократизации, опирающиеся на современное оружие и сеть военных баз, в результате чего повсюду гибнут люди, разрушаются устои и города, с маниакальном упорством устраняются хоть сколько-нибудь суверенные правительства… Что это напоминает? Ну конечно, гигантскую улитку, которая, возвышаясь над миром, грозно шевелит своими рогами. Эти рога и командная башня кишмя кишат незримыми паразитами, прямо как в описании Докинза! Никогда еще воплощенность Духа Наживы не имела столь выпуклого характера, а уровень инфицированности бабломанией не был столь высоким. Обезумевшая улитка не ведает, что творит, но по итоговым результатам мы легко опознаем несамостоятельность раскормленного чудовища – и, быть может, не столь легко “волю” рабочих муравьев мамоны, подтверждающих, что и он сам вот-вот должен явиться воочию. Ясно, что порождения мамоны максимально отчуждены от человеческого и даже от слишком человеческого в смысле Ницше. Общее направление их быстрой селекции можно охарактеризовать как денатурированность. Прежде всего должен исчезнуть половой диморфизм. Эволюция в направлении бесполых муравьев многое объясняет, объясняет принудительное введение однополых браков и экспозицию однополых пар в качестве образцового человечества. Если бы не паразиты, шевелящиеся в Башне, “сама Улитка” не могла бы пойти на такое безумие, но проводники “самой передовой и гуманной социальной политики” воистину не ведают, что творят, – да и как же им ведать, если собственная воля парализована и отключена? Выход из полового диморфизма сопровождается прогрессирующим отключением аффектов, полномасштабной чувственности, что тоже является формой денатурации. Не раздражаться, не смеяться громко, никаких дезодорантов – в идеале включена должна быть только сенсорика денег, чтобы следовать за этими позывными через любые слепые коридоры. Важным моментом оказывается тут и устранение бессознательного: образцовый индивид должен и в самом деле желать того, что говорит, то есть его “задние мысли” должны быть столь же политкорректны, как и его высказывания. Но предельно упрощенная, редуцированная субъектность – это для бесполых рабочих муравьев. Для персонажей орбитальной баблонавтики предполагается вообще некая нечеловеческая ипостась, где от человека сохраняется лишь внешний облик (до поры до времени)…

Любопытно, что в низовой конспирологии, с которой всем присутствующим здесь коллегам постоянно приходится иметь дело, подлинную власть над миром частенько приписывают Рокфеллерам и Ротшильдам, которые якобы подчиняют своей воле народы и правительства. Но совершенно очевидно, что как раз подобные человекоорудия, возникающие и исчезающие, совершенно не принадлежат самим себе. Они – это “Пальцы”, если воспользоваться образом из популярной книги Вербера “Муравьи”, там муравьи как раз считают, что Пальцы, которые их периодически давят, и есть самые опасные, воистину всемогущие враги…

Ну и не в последнюю очередь на близость собственного окончательного воплощения мамоны указывает стремительно развивающаяся “монстрология”. Она должна подготовить к лицезрению восставшего из всех метаморфозов Хозяина без обморока и без отвращения, и Голливуд уже не одно десятилетие сосредоточен на решении именно этой задачи. Пожалуй, уже недолго ждать появления новой пословицы “ Ты прекрасен, как настоящий монстр” – и для мамоны это будет знак, что пора.

Словом, приходится признать, что сама среда человеческого в значительной мере отравлена. Внутренний мир огромного количества людей инфицирован транспсихическим возбудителем, призванным обеспечить беспрепятственный метаболизм денег, – им поражены фантазия, воображение, воля, отравлены дружество и близость. Но подробное рассмотрение картины – не моя задача. Важно обратить внимание на силы сопротивления, которым предстоит ответить на вопрос “что делать?”. Понятно, что крайне важно отдавать себе полный отчет в происходящем. Если враг лишен иновидимости, то, несмотря на все его могущество, у человечества есть шанс. Всем известна локализация, мы можем правильно определить источник прогрессирующей социальной и психологической интоксикации.

Вот она, Улитка-Америка, затерроризировавшая и загипнотизировавшая большую часть мира. Поскольку эта резиденция мамоны идентифицирована, силы сопротивления могут попытаться провести ту или иную операцию. Вот Улитка гипнотизирует мир своими торговыми башнями, где сидят двуустки, призывающие мамону, – подрыв этих башен-близнецов был чем-то вроде буквального прочтения призыва дать чудовищу по рогам, то есть самым ярким символическим жестом нашего столетия. Но он, разумеется, не достиг и не мог достигнуть цели. Да, безусловно, необходимо “снести Башню”, освободив еще жизнеспособный организм от паразитов, и крепнущая во всем прозревающем мире фоновая ненависть к Америке может в этом помочь.

И все же я думаю, что решающая роль должна принадлежать самим американцам, которым и предстоит отстранить от власти обезумевший политический класс, почти сплошь представляющий собой сегодня инквизицию мамоны, и остановить денатурацию, прекратить расчеловечивание. По правде говоря, я не совсем представляю, как это может быть сделано, но другого шанса у человечества нет. Pax Americana должен быть разрушен – лишь после этого может начаться реанимация души фаустовской цивилизации, витрификация человеческого в человеке. Только потом могут быть разработаны и действенные превентивные меры на индивидуальном уровне. Если признать бабломанию чем-то вроде опасного заболевания, а не злым умыслом жлобов и скупых рыцарей, то насущные меры станут понятнее. Скажем, предотвращение чрезмерной концентрации денег у отдельного индивида, избавление некоторых сфер человеческого присутствия от коммерческой составляющей в тех случаях, где это необходимо и возможно. Исцеление, оздоровление является делом трудным, чреватым рецидивами, даже после избавления от паразита. Но и метафизика могла бы помочь восстановить силу прямого обещания, затруднить его конвертирование в долговые обязательства и далее в денежные знаки.

Наконец, поскольку деньги остаются самым эффективным стимулятором и проводником человеческой энергии и до тех пор, пока в этом качестве заменить их нечем, распорядители крупных сумм все равно будут возникать – и над ними соответственно дамокловым мечом будет висеть угроза расчеловечивания, общество должно взять на себя призыв в орбитальную баблонавтику. Каждому претенденту придется объяснять, что он потеряет, став добровольной жертвой, носителем и обладателем огромного состояния, ему нужно будет наглядным образом объяснять, как пострадают его воля, воображение и его свобода. Но кому-то придется брать на себя этот груз до тех пор, пока деньги должны работать. Ясно, что это будут не Рокфеллеры и не Ротшильды, это будут герои, подобные тем врачам, которые прививали себе оспу и другие опасные болезни, чтобы избавить от них впоследствии остальных. Да, таков тяжкий крест орбитальной баблонавтики, но что делать – я готов взвалить его на себя.

Спасибо за внимание».

Раздел 2

Эффекты времени

Проблема времени у Канта, Даниила Хармса И Чжуан-Цзы

1. После того и вследствие того

Если внимательно читать настоящую, хорошую литературу (почему-то особенно детскую!), можно натолкнуться на важные открытия в области физики и метафизики. Здесь я хочу показать, как могут быть использованы идеи и образы Хармса в продумывании, а возможно, и в решении одного из важнейших философских вопросов: проблемы времени и причинности. Собственно, я пытаюсь, вынося за скобки весь биографический и даже герменевтический контекст, напрямую привлечь к делу Иммануила Канта, Даниила Хармса и китайских даосов. Мне представляется, что такой подход проливает свет на проблему соотношения причинности (каузальности) и времени вообще.

Чтобы разобраться с источником возникающих здесь трудностей, потребуется разветвляющийся ход мысли, поскольку тема «Причинность и время» многогранна и крайне запутанна. Прежде всего: в чем смысл привилегированности той группы моментов времени, которые составляют причину? Чем они отличаются от любой другой последовательности моментов того же самого времени? Кант пытается апеллировать к временному порядку, но разве прочие совокупности моментов беспорядочны? Явления, как бы мы их ни понимали, связаны, конечно, причинно-следственной цепочкой, но это не единственная форма упорядоченности. Дело в том, что речь, по существу, идет лишь об одной разновидности причин – о причинах изменчивости, в этом пункте Кант примыкает к традиции Вольфа, а в конечном счете и к платоновской идее.

Согласно этой традиции только изменчивое подлежит объяснению, неизменное же не нуждается в объяснении, во всяком случае, не предполагается, что неизменность неизменного требует какой-либо действующей причины. Тезис о том, что существует не только причина всякого изменения, но и неизменность должна иметь свои причины (то есть продолжающееся пребывание в неизменности), связан прежде всего с именем Анри Бергсона, хотя схожие мысли мы можем найти и у предшествующих мыслителей – у поздних схоластиков, у Декарта, в философии Хабада. В самом деле, почему пребывание в неизменности мы должны считать меньшим чудом, чем произошедшее изменение? Уже сама первичность неизменного вызывает сомнения. В большинстве космологий, включая ветхозаветную, стабильность представляет собой результат или итог демиургического вмешательства в исходную невразумительность дотворческого состояния мира. Извлечение хороших форм из бесформенности как раз и составляет саму суть творческого преобразования мира[65].

Но пока нам достаточно того факта, что порядок моментов, образующих причину, остается некоторым хронопорядком независимо от того, о какой причине идет речь, – о причине иного или о продолжающемся самопричинении субстанции. Идея субстанции неразрывно связана с идеей causa sui, важно лишь отметить, что субстанция не просто «раз и навсегда» причинила себя когда-то в прошлом, – она непрерывно причиняет себя в настоящем времени. Как раз это усилие причинения относится к содержанию времени как настоящего и собственного – причем речь идет о достаточно абстрактном содержании, о некой минимальной темпоральности, которая есть даже у тех времен, которые не имеют и направления, то есть непрерывности различия между прошлым, настоящим и будущим. Эффект causa sui есть просто иное имя такого свойства времени, как длительность (durité). Но не является ли тогда следствие, как нечто отличное от причины, прежде всего результатом прекращения самопричинения? К этому предположению я и хотел бы обратиться с намерением рассмотреть «ряд условий всякого обусловленного» и восстановить пропущенное Кантом первое условие в ряду.

2. Эффект Шустерлинга

Согласно пр едположению перв ое условие в ряду оказывается негативным: всякое отдельное нечто (то есть любое отличное от причины следствие) возможно благодаря перебою в самопричинении субстанции – оно возникает в просвете длительности некоторого собственного времени. При этом просвет должен быть достаточно вместительным – если он слишком мал, никакое «следствие» в нем невозможно, оно не поместится. Иными словами, перебой в длительности, не превышающий кванта собственного времени, не замечается и не меняет спектра происходящего. Лучшую иллюстрацию к этому тезису я нашел в «Сказке» Даниила Хармса. Вот Леночка рассказывает Ване сказку о кузнеце:

«Жил-был кузнец. Вот однажды ковал он подкову и так взмахнул молотком, что молоток сорвался с рукоятки, вылетел в окно, убил четырех голубей, ударился о пожарную каланчу, отлетел в сторону, разбил окно в доме брандмейстера, пролетел над столом, за которым сидели сам брандмейстер и его жена, проломил стену в доме брандмейстера и вылетел на улицу. Тут он опрокинул на землю фонарный столб, сшиб с ног мороженщика и стукнул по голове Карла Ивановича Шустерлинга, который на минуточку снял шляпу, чтобы проветрить свой затылок. Ударившись об голову Карла Ивановича Шустерлинга, молоток полетел обратно, опять сшиб с ног мороженщика, сбросил с крыши двух дерущихся котов, перевернул крову, убил четырех воробьев и опять влетел в кузницу, и прямо сел на свою рукоятку, которую кузнец продолжал еще держать в правой руке. Все это произошло так быстро, что кузнец ничего не заметил и продолжал дальше ковать подкову»[66].

В этой изящной истории сформулирован фундаментальный принцип времени, один из самых удивительных эффектов Иллюзиона, который по справедливости следует назвать эффектом Шустерлинга. Этот эффект является универсальным и действует для всех собственных времен. Температура жидкого гелия, ближайшая к абсолютному нулю, губительна для всего живого. Но если буквально «на минуточку» погрузить руку в жидкий гелий и тут же ее выдернуть – ничего не случится, никто просто «ничего не заметит». Аналогично обстоит дело и с разрядом электротока даже сверхвысокого напряжения – если речь идет о точечном разряде, продолжительность которого не превышает эталонного времени, подвергшийся воздействию обходится без последствий, а причина остается без следствий. Причинения не происходит. Вспомним наглядный опыт из школьной физики: стакан, до краев наполненный водой, накрывается листом бумаги, а затем резко переворачивается – и вода не разливается. Но стоит промедлить – вода выплеснется, жидкий гелий разрушит живую ткань, молот не попадет на рукоятку, кузнец не докует подкову.

Можно взять пробу собственного времени и из других участков спектра времен: если перебой звукового сигнала не превышает двух миллисекунд, звук воспринимается как непрерывный, если этот сверхкороткий звук вклинивается в тишину, непрерывность воспринимаемой тишины сохраняется[67]. Одним словом, если перебой причинения слишком мал, срабатывает эффект Шустерлинга – и именно этому эффекту мир обязан своей фоновой длительностью. Мы сталкиваемся с упругостью времени примерно так же, как молоток с упругим затылком Карла Ивановича Шустерлинга, – внутренняя непрерывность времени еще и потому непрерывна, что способна перескакивать (перетекать) через сверхмалые внешние прерывы. Можно было бы сказать, что хроноизоляция есть аналог структурной прочности, – на самом деле скорее имеет место обратное, и хроноизоляция идет первой в ряду условий возможности сущего, так же как перебой самопричинения, превышающий интервал Шустерлинга, является первым негативным условием происхождения, условием, освобождающим место (просвет) возможному следствию.

Теперь можно снова отдать должное прозорливости Канта, поместившего причинность вовнутрь темпоральности (в отличие, например, от Гуссерля, не разглядевшего темпоральную подкладку каузальности). Канту лишь не хватало иногда разрешающей способности для разведения самопричинения (causa sui) и инопричинения – порождения следствий, но хроноскопия всегда была труднейшим делом для метафизики. Кант, во всяком случае, ищет там, где нужно, – посмотрим, как он пытается выбраться из трудного положения: «Большинство действующих причин в природе существует одновременно со своими следствиями, и временная их последовательность вызвана лишь тем, что причина не может произвести всего своего действия в одно мгновение»[68]. Тут, казалось бы, открывается прямой путь к введению принципа хроноизоляции и открытию эффекта Шустерлинга, однако Кант сворачивает в сторону: «В тот момент, когда действие только возникает, оно всегда существует одновременно с каузальностью своей причины, так как оно не возникло бы, если бы за мгновения до его появления причина исчезла»[69]. Следствие, напротив, может возникнуть только в интервале, в перебое непрерывности самопричинения: исчезновение какой-либо уже действующей причины есть первое (негативное) условие возникновения (причинения) какого-нибудь иного следствия. Следствию можно втиснуться в тесноту сейчас единственным способом: пробив хроноизоляцию происходящего, проломив упругий затылок Карла Ивановича Шустерлинга. Вспомним Сигизмунда Кржижановского: «Если предположить столь обширное поле сознания, что восприятия, накапливаясь в нем, не теснили бы друг друга, то на всех бы хватало настоящего»[70]. Это портрет вечности, отсутствия времени – ясно, что здесь нет ни причин, ни следствий, ибо нет никаких способов отличить их друг от друга: все происходящее дано сразу, а время есть как раз возможность избежать данности всего сразу. Иными словами, если элиминировать причинность, время еще останется, но если элиминировать время, разговор о причинности потеряет всякий смысл.

Впрочем, полученная таким образом экстемпорированная вечность абсолютно гипотетична – это дряблая и аморфная бессубстанциональность, лишенная напряженности настоящего. Она маячит где-то на горизонте возможного будущего, как покинутая субъектом недействительность. Сеть причинно-следственных связей проступает сквозь синхронизацию и расталкивание времен: настоящее, включающее в себя актуальность причинно-следственного отношения, невозможно за счет чистой инерции бытия как пребывания – лишь убывание есть форма погружения настоящего в прошлое. Можно ли сказать, что стрелы причинности (вернее, инопричинения) легче вонзаются в дряхлеющие, истекающие времена, расстраивая единство происходящего, которое уже по большей части исполнилось (произошло)? Едва ли получится однозначно ответить на этот вопрос, но важность перебоя в длительности в качестве источника детерминирования не подлежит сомнению. И Кант пытается с разных сторон подобраться к этому пункту: «Время между каузальностью причины и непосредственным ее действием может быть ничтожно малым (так что они существуют одновременно), но отношение между причиной и действием все же остается определимым по времени»[71]. Кант вводит степени, надеясь совместить плавность шкалы времени и отчетливую дискретность причины и действия: «Причина производит изменения не внезапно (не сразу или в одно мгновение), а во времени, так что и время нарастает от начального мгновения а вплоть до своего завершения в b, и величина реальности (b – a) производится через все меньшие степени, находящиеся между первой и последней степенью. Значит, всякое изменение возможно только благодаря непрерывному действию причинности, которое, поскольку оно однородно, называется мгновением. Изменение не состоит из таких мгновений, а производится ими как следствие их»[72]. Остается только устранить смешение негативного и позитивного условия инопричинения (развести causa efecta и causa sui), оставив определение мгновения как минимального участка длительности собственного времени (непрерывное действие причинности), на котором выполняется эффект Шустерлинга, и следующий по величине интервал и будет квантом собственного времени.

Но как раз здесь передвижение вдоль шкалы требует особой осторожности. Мы вправе отвергнуть тезис Канта о том, что «ни одно различие реального в явлении, так же как ни одно различие в величине времени, не есть наименьшее различие»[73]. Напротив, наименьшее различие – это как раз различие во времени, которое может быть столь мало, что не нарушает непрерывности явления, в чем, собственно, и состоит эффект Шустерлинга, подтверждающий, что хроноизоляция явлений конституирует саму реальность реального или, если угодно, возможность опыта наряду с локализацией объектов в пространстве, то есть наряду с экземплярностью сущего, притом что в ряду условий всякого обусловленного хроноизоляция, как мы увидим, предшествует экземплярности и численности. Тем большего внимания заслуживает следующая фраза Канта: «Новое состояние реальности вырастает из первого состояния, в котором ее не было, проходя через бесконечный ряд степеней, отличающихся друг от друга меньше, чем 0 от а»[74]. Применяя технику пристальной хроноскопии, мы можем обнаружить интервал, превышающий мгновение, – такой, где эффект Шустерлинга уже не выполняется, а линейная смена причины действием еще не выполняется.

3. Эффект Дернятина

Что же происходит в этом интервале? На первый взгляд ничего, как будто бы просто повторяется уже знакомый нам отскок от затылка Карла Ивановича. Даже молоток попадает в конце концов на свою рукоятку. Но все же кузнец замечает неладное, подкова какая-то не та… Но Даниил Хармс, обладатель уникальной интуиции времени, нащупывает и следующую риску на шкале непрерывности, когда перебой длительности превышает безопасную для хроноизоляции собственного времени величину, так что в результате мы становимся свидетелями или участниками уже другого аттракциона из нашего парка аттракционов, нашего Иллюзиона:

«Одна муха ударила в лоб бегущего мимо господина, прошла сквозь его голову и вышла из затылка. Господин, по фамилии Дернятин, был весьма удивлен: ему показалось, что в его мозгах что-то просвистело, а на затылке лопнула кожица и стало щекотно. Дернятин остановился и подумал: “Что бы это значило? Ведь совершенно ясно я слышал в мозгах свист. Ничего такого мне в голову не приходило, чтобы я мог понять, в чем тут дело. Во всяком случае, ощущение редкостное, похожее на какую-то головную болезнь. Но больше об этом я думать не буду, а буду продолжать свой бег”. С этими мыслями господин Дернятин побежал дальше, но как он ни бежал, того уже все-таки не получилось»[75].

Что же все-таки произойдет, если на мгновение позже выдернуть руку из субстанции вечной мерзлоты? На мгновение дольше допустимого задержать кровоснабжение, чуть продлить сердечную аритмию? Поначалу, как и в случае с Дернятиным, возникнет легкая щекотка и процесс, возможно, восстановится… Ну а далее обратимся к книге Чжуан-цзы, ибо этот эффект был известен и даосам. Он отражен, например, в притче о драгоценном мече иньского царя. Этот меч, который называется Закаленный ночью, был вручен Великим Совершенным Лай-даню по прозвищу Верный:

«И тогда Верный отправился с мечом к Черному Яйцу. Тот, как раз опьянев, лежал навзничь под окном. Верный трижды разрубил его от шеи до поясницы, но Черное Яйцо не проснулся. Думая, что он мертв, Верный поспешил уйти, но у ворот встретил сына Черного Яйца и трижды его рубанул, рассекая, будто воздух. Сын Черного Яйца расхохотался и спросил:

– Что ты так глупо меня поманил?

Тут Верный понял, что таким мечом не убить человека, и, тяжело вздыхая, пошел домой.

Проснувшись, Черное Яйцо рассердился на свою жену:

– Оставила меня, пьяного, непокрытым. Вот у меня и заболело горло, заломило поясницу!

Сын же его сказал:

– Недавно приходил Верный, встретился со мной в воротах, трижды меня поманил, и у меня также заболело все тело, а конечности онемели. Он нас сокрушил!»[76]

Ясно, что меч Закаленный ночью, в отличие от молотка кузнеца, уже является оружием, поскольку способен пробивать хроноизоляцию, но его сложно назвать орудием убийства или орудием причинения смерти – быстродействие меча столь велико, что превышает скорость причинения, однако перебой оказывается достаточным для видоизменения восстановленного самопричинения. С Дернятиным, равно как и с Черным Яйцом, несомненно, что-то случилось, но распознать первоисточник произошедшего, как правило, нелегко – для этого требуется отчетливость притчи или специально поставленного чистого эксперимента. Хорошую формулировку дает петербургский писатель Евгений Звягин, описывая знаменитый фильм Куросавы, вернее, основанную на фильме вариацию:

«Учитель и его лучший ученик стоят напротив друг друга. Сейчас им предстоит сойтись в поединке, и избежать этого невозможно. Они еще стоят какое-то время, затем делают ряд неуловимых движений и снова застывают в неподвижности. Потом учитель поворачивается и уходит, не оглядываясь. Ученик продолжает стоять, но в глазах его великая печаль: дело в том, что он убит».

Красота этой истории обусловлена, конечно, чистотой ситуации: порядок собственного времени необратимо расстроен, и в других случаях мы могли бы сказать – без видимых причин, ибо нет моментального следствия, есть только ряд условий и нечто обусловленное – смерть, причем между первым, уже известным нам условием ряда, роковым перебоем длительности, и окончательным итогом есть ряд факторов, разрозненных событий, так или иначе выбивающихся из ритмики (или ритмик) собственного времени. Их набор, если можно так выразиться – «ассортимент ряда», в принципе случаен, хотя иногда складывается в типичную картину, например, такую, как человеческая болезнь, упадок государства, захирение города или просто незаметное погружение в мерзость запустения вообще.

Учет темпоральной причины, отношения причинности и двух начальных условий, негативного и позитивного, помогает пролить свет на один из труднейших философских вопросов – вопрос о смысле каузальности или о механизме детерминирования, и, конечно, Кант куда ближе подходит к сути дела, чем, например, Герберт фон Вригт, не говоря уже о позитивистах вроде Гемпеля и Шлика.

Мы имеем дело, во-первых, с исходным феноменом непрерывности самопричинения, causa sui, что фактически просто представляет собой другое название для длительности как таковой и раскрывает смысл единства происходящего (субстанции). Далее мы имеем дело с эффектом Шустерлинга, подтверждающим наличие хроноизоляции, притом в качестве важнейшей гарантии прочности сущего и предельного основания экземплярности Вселенной. И, наконец, следующая градация, разумеется, для разных собственных времен разная, это когда прерывается воспроизводство тождественного, нарушается обыкновенное темпоральное и возникает клинамен, ведущий к иному, к выделенному следствию – но далеко не всегда известно, к какому именно. Меч Закаленный ночью непрерывно рассекает потоки времени, освобождая место для простоты причинно-следственных отношений, для механической причинности. Впрочем, именно поэтому данный тип каузальности располагается ближе к центру Иллюзиона, он даже кажется более понятным, чем захватывающий дух эффект Шустерлинга, – и это свидетельствует о высокой степени хрономаскировки, о надежной укрытости отношений времени. Ясность и отчетливость причинно-следственной связи обратно пропорциональна явленности параметра времени; здесь дело обстоит так же, как и с отчетливостью (счетностью) чисел и правильностью геометрических форм: они синтезированы посредством определенных операций из среды сущего-происходящего, синтезированы из исходных субстанций прежде всего благодаря их разумной обработке. Напротив, по краям совокупной темпоральности мира проходят линии изохронизмов, аттракционов, основанных на схожих эффектах: например, это центрифуги, прижимающие к стенкам кабинки, мертвые петли, комнаты страха и комнаты смеха – они периферийны по отношению к иллюзиону каузальности, но крайне важны и сохраняют ощущение чуда, от них захватывает дух.

Изохронизм Чжуан-цзы – Дернятина может быть встречен повсюду; целый ряд случаев, где причинные отношения считаются неопределенными, как бы размытыми, обусловлен действием первого условия ряда – пресечением непрерывности и последовательности causa sui, расстраивающим порядок моментов.

В чем, например, причина болезни? Предположим, мы имеем два ответа:

1. Да вот продуло, застудил поясницу.

2. Это результат воздействия болезнетворных агентов, например вирусов гриппа.

Еще недавно считалось, что именно второй ответ является исчерпывающе точным, однако исследования последнего времени вновь заставили вернуться к ряду условий. Дело в том, что вирус или другой возбудитель болезни действуют при определенных условиях (особенно если речь идет о простудных заболеваниях). Таким условием, например, может стать ослабление иммунной системы, что в свою очередь может быть вызвано переохлаждением, пусть опять же через ряд промежуточных звеньев. Для нас важен лаг отставания по времени между первым, уже сработавшим фактором и окончательной картиной: переохлаждение произошло, например, вчера, а последствия выявились сегодня – и едва ли нам удастся найти лучшую пояснительную модель, чем притча о мече Закаленном ночью. Иммунитет охраняет биохимическую аутентичность организма, обеспечивая бесперебойную трансляцию постоянного в явлениях, непрерывность самопричинения. Параметр сложности, или глубина внутреннего мира, справедливо считается важнейшим в определении ранга реальности – от устойчивой экземплярности наличного бытия до самого концентрированного сгустка реальности во Вселенной. Но иммунная система является еще и конкретным аналогом хроноизоляции, границей собственного времени в его течении – именно в этом смысл рассматриваемого изохронизма. «Переоохлаждение», стресс, перерабатывание, вообще некоторые «пере-» пробивают хроноизоляцию, оголяя контакт возможного инопричинения. Субстанции с пробитой хроноизоляцией можно уподобить «свободным радикалам» – они и суть агенты причинно-следственных связей, образующие фронт взаимодействия в этом мире. Каузальная связь может сработать как молния – замкнуть причинно-следственную цепь, запустив цепную реакцию причинения, но в общем случае к причинению надо сперва «поманить», иногда даже трижды «поманить». Нужно активировать потенциальных реагентов, произвести в них внутренний надлом. Именно активированные субстанции, свободные радикалы, выступают в качестве причин изменения среды, друг друга и самих себя. И уж само собой очевидно, что субъекты с пробитой хроноизоляцией, приведенные в состояние ревности, уязвленности, обиды и обмана, вызывают инопричинение в Weltlauf, источники которого, таким образом, не скудеют.

Кант указывает на важность открывающихся здесь горизонтов: «Нас здесь не занимает вопрос о том, какую пользу может принести в естествознании это положение. Но вопрос, каким образом возможно совершенно a priori положение, столь расширяющее, как нам кажется, наше знание о природе, непременно требует нашего исследования, хотя действительность и правильность этого положения очевидны с первого же взгляда…»[77] Можно привести еще ряд примеров запаздывающего следствия, обусловленного рядом условий, например, сослаться на роль единственного кадра, вмонтированного в фильм. Подвергшийся воздействию в лучшем случае подумает, что его что-то «поманило», и не догадается, что сработал сверхпроходимый меч Закаленный ночью, который в итоге его и сокрушил. Если ему теперь попадется на глаза то неведомое, чем поманили, субъект сделает «свободный выбор» – применительно к рекламе, например, окажется, что субъект пока еще ничего не купил, но его кошелек уже рассечен на три части.

Время сновидения, самым надежным образом изолированное от окружающих событий, решающее свою важнейшую задачу сброса-отзывания чужеродных психических вкраплений, вроде бы и не прерывает своего монопольного субъект-присутствия (в противном случае речь шла бы о пробуждении, о вытеснении «я»-сновидца одним из пробудившихся «я»), но все же воздействие, превышающее эффект Шустерлинга, как бы превосходящее импульс сорвавшегося молотка, нарушает хроноизоляцию: изменяется если не смысл, то, по крайней мере, материя сновидения, звук воды, льющейся из крана, преобразуется в дождь[78], неприятный запах в помещении способен сгуститься в ночной кошмар и т. д.

Важно отметить, что готовность к производству следствий (активированность реагента) предшествует в ряду условий причинению некоторого определенного действия, тем самым строгая причинность (механический детерминизм) оказывается вовсе не самым простым звеном событийности, ибо она предполагает, что с субстанций уже свинчены колпачки-изоляторы или из гранаты уже выдернута чека, бикфордов шнур запален. Мы часто говорим: последствия такого-то (на первый взгляд незначительного) события могут быть непредсказуемыми – имея как раз в виду, что непрерывность самопричинения уже нарушена и типичная картина не складывается из-за конкуренции агентов, устремившихся в проем хроноизоляции. Густота переплетения стрел каузальности в точке надлома самопричинения сопоставима с теснотой настоящего, а отношения причинности в целом есть частный модус отношения времен: причинение возникает из кантовских степеней и градаций, из неуловимых дифференциаций разомкнутой длительности, проходит путем механического детерминирования и вновь поглощается темпоральностью происходящего в мире. На определенном участке этой траектории работает иллюзион мнимой независимости причинно-следственных связей от времени, и магия иллюзиона отчасти объясняет невнимание к изохронности. А ведь учет эффектов Шустерлинга и Дернятина как непременных методологических требований мог бы привести к революции в естествознании.

4. Инопричинение и взаимодействие

Проблема выведения каузальности из отношений времени поставлена Кантом. Для него временные отношения и причинность лежат в одной и той же имманентной сфере, обусловливая возможность явлений вообще (время) и трансцендентальную возможность опыта в частности (причинная связь). Этим Кант выгодно отличается от большинства последующих теоретиков науки, приписывавших принципиально разный ранг достоверности феномену времени и отношениям причинности. До сих пор принято противопоставлять «простую последовательность событий во времени» и причинную связь между некоторыми из них. Но в чем, собственно, это отличие, не принято даже разбираться. С одной стороны, экстремальные случаи молниеносного причинения выбираются в качестве типичной иллюстрации причинно-следственных отношений, и тогда получается, что мы имеем дело с наложением на временной фон неких безразличных к природе времени инкрустаций: Земля притягивает камень, и камень падает; время рассматривается как нечто абстрактное, изъятое из всех потоков и автоматически прилагаемое к «уже сработавшей» связке причинения. С другой стороны, длительность любого времени попутно длит и причину, как минимум одну – причину самотождественности, и таким образом причинность есть некая, достаточно элементарная, характеристика времени.

Вернемся к тезису Канта «причина не может произвести всего своего действия в одно мгновение». Причине требуется время для производства действия (следствия). Что, собственно, отсюда следует? Причине, конечно, требуется время, но точно в таком же смысле время требуется и процессу, и субстанции, и субъекту, времени «требуют» и понимание и понятие. Время всегда требуется как абсолютный источник и ресурс бытия, иными словами, нет ничего среди сущего и происходящего, что не требовало бы времени как для себя, так и для иного. В итоге мы получаем тривиальную констатацию положения дел. Но одновременно мы видим, что эта изначальная раскладка бытия неузнаваемо изменена Иллюзионом, и в таких продуктах Иллюзиона, как законы логики или механическая причинность, природа времени и вовсе не просматривается, то есть мы сталкиваемся с тотальной хрономаскировкой. Отсюда дополнительные трудности для каждого шага рефлексии и особенно для одновременного удержания нескольких шагов в фокусе внимания. Мы всякий раз сталкиваемся с «принципом неопределенности Августина», как его удачно назвал Джулиан Фрэзер: «Нет ничего проще и понятнее времени, когда я о нем не думаю, и нет ничего труднее, когда я пытаюсь разобраться в нем».

Поэтому не приходится удивляться, что даже рассуждения о времени Канта противоречивы. «Принцип непрерывности отрицает всякий скачок в ряду явлений (изменений) (in mundo non datur saltus), а также всякий пробел или пропасть между двумя явлениями»[79]. И между тем очевидно, что в ряде случаев причина производит действие сразу и притом параллельно в различных субстанциях – так солнечный луч является причиной синтеза хлорофилла, причиной фотографического изображения и т. д. Можно было бы сказать, что принцип непрерывности относится к самопричинению, в том числе и к спонтанному изменению субстанции (развитию, например), а дискретность, включая ее предельный случай, когда антецеденты и консеквенты не имеют ничего общего друг с другом, кроме разового причинного отношения, относится к инопричинению. Но это будет явным упрощением, слишком грубой хроноскопией, ибо каузальным замыканиям такого рода предшествует пробой хроноизоляции, в результате которого только и возможно проникновение агента причинно-следственного отношения.

Пристальная хроноскопия позволяет выстроить градуальный ряд и там, где механический детерминизм обнаруживает только «пропасть между явлениями», поскольку мы выводим из хрономаскировки, из неразличимости три первых члена причинно-временного ряда, визуализируем тот участок шкалы, где причинение еще не отличается от временения, то есть сферу обыкновенного темпорального, кольцевой аттракцион Иллюзиона. Возьмем три обычно пропускаемых начальных пункта всякого возможного инопричинения, хотя их можно и дополнительно детализировать.

Эффект causa sui, конституирующий самотождественность сущего, то есть любое произвольно взятое «постоянное в явлениях» в смысле Канта. Причина самой себя есть вполне достаточное определение субстанции на весь период ее самотождественности. Изречение Гераклита «все течет, все изменяется» описывает именно изменчивость постоянного, смену акциденций в субстанции – что было ясно уже до Канта, например, Николаю Кузанскому, ибо в противном случае (в случае абсолютизации тезиса Гераклита) мы получаем изменение самого изменения, нулевую событийность. Очевидно, что в выморочном экстемпорированном мире, где отсутствует даже обыкновенное темпоральное – непрерывность самопричинения, – царит именно нулевая событийность. Где нет постоянного в явлениях, там нечему и меняться.

Эффект Шустерлинга, подтверждающий прочность бытия (устойчивую экземплярность) и свидетельствующий о наличии хроноизоляции. Эффект гласит: инопричинение не может вклиниться там, где длительность воздействия не превышает кванта некоторого собственного времени. К возможным мирам, где эффект Шустерлинга не выполняется или не требуется, относятся уже указанный химерный мир нулевой событийности (тоху ва боху) и абстрактная «вечность», где всему хватает места и траектории событийности не пересекаются и не пресекаются, где исключены, в частности, отношения предшествования и следования за. Таков, например, Бог Спинозы, который «не может больше творить».

Эффект Чжуан-цзы – Дернятина, пробивающий хроноизоляцию. Агент воздействия, как правило, тут же исчезает, и его вообще крайне редко удается идентифицировать (распознать). Можно сказать, что для самого агента проникающее воздействие имеет те же последствия, что и соскок молотка с рукоятки для кузнеца, то есть для субстанции агента вполне может выполняться эффект Шустерлинга. Но для надломленной субстанции удар быстрого как молния (или как муха) меча не проходит даром: порядок моментов собственного времени расстраивается, единство происходящего постепенно рассеивается. Это невидимое хронопредставление в трех частях прилагается ко всякой видимой каузальной связи, и без него «первопричина» остается мистической, сколь бы обыденной она ни была для здравого смысла. А ведь именно умение увидеть первопричину традиционно считалось мудростью и по иронии судьбы именно оно оказалось наименее востребованным современной дисциплинарной наукой, нацеленной на поиск ближайших и специфических причин явлений. В этом смысле и Фрейд скорее мудрец, чем ученый…

Три выделенных пункта органично встроены в отношение темпоральности, и лишь далее причинно-временной ряд плавно переходит к отношениям каузальности. Дискретность причинения в данном случае является мнимой, она объясняется слабой разрешающей способностью органов встроенной хроноскопии. Только после того, как зона контакта зачищена, некий фактор, как правило, из числа постоянно присутствующих, вторгается, сметая единство происходящего (субстанцию) и зачастую закрепляя его на новом близлежащем субстрате, на подвернувшемся материальном носителе. Ясно, впрочем, что разветвленность каузальных отношений, их включенность в ткань времени, вовсе не сводится к простому четырехтактному детерминизму, не сводится она и к последовательному соединению факторов в ряду условий. Проводники причинения пронизывают тело времени со всех сторон и во всех направлениях. И надежнее всего это можно постичь, соединив опыт Канта и Хармса.

Не заметить катастрофу

* * *

Во всякой катастрофе можно предположить микромасштаб, позволяющий иногда катастрофу попросту не заметить. Или увидеть ее как нарастание помех, как муху, которая странным образом потревожила Дернятина, а затем куда-то делась (после этого, правда, все дела пошли наперекосяк)[80]. То есть даже нужно поставить задачу, противоположную задаче и самой логике алармизма: как жить в эпоху катастроф и ни о чем так и не догадаться?

О предчувствии великого события, вообще о предчувствии великого написано много и написано в основном в духе неизбывного удивления: как же можно было этого не заметить? Да кто же мы тогда такие и чего стоит вся наша мудрость? И почему, если иметь в виду историю, так расходятся между собой очевидность события, которое уже произошло, и недоверие, ирония, просто какая-то фатальная слепота в отношении того же самого события, когда оно еще не произошло, но уже на горизонте?

Ницше и Шпенглер были мыслителями, внесшими немалый вклад в понимание катастрофы и катастрофизма. Предварительно отметим следующее: «Неслышными взмахами крыл веют из будущего ветра; и до тонких ушей доходит благая весть»[81] – этот тезис Ницше многократно варьирует и ему в резонанс звучит вывод Освальда Шпенглера: «Когда кажется, что цивилизация только расширяет свою экспансию, часто бывает, что непоправимый роковой надлом уже произошел, просто его никто не заметил»[82]. Эти выводы повлияли на Тойнби, на Льва Гумилева и на многие другие последующие концепции истории.

Однако вопрос можно поставить и по-другому. Не со стороны изумления, ужаса и горечи уцелевших (не будь их, понятно, что вопрос нельзя было бы поставить вообще никак) и не со стороны тех, кто, быть может, уже все понял, а с позиций тех, кто уместился в микромасштабе, чья родина и чья повседневность пришлась на промежуток между великими событиями. Как вообще возможно не заметить разлома, ширящегося у тебя под ногами, и какова будет при этом роль отвлекающей заботы и освежающего страха? В порядке формирования экспозиции вопроса можно вспомнить весьма подходящий для данного случая анекдот. Вот он.

Человек сорвался и упал с крыши небоскреба. Упал и летит, асфальт стремительно приближается.

В это время звонит мобильник и падающий автоматически отвечает на вызов.

– Как ты там? Как твои дела?

– Да пока вроде бы все нормально…

Таков анекдот в традиционном виде, но чтобы приблизить его к характеристике тех, кто устроил свой Дом Бытия на краю уже извергающегося вулкана, анекдот следует дополнить.

– Да все нормально, – отвечает падающий, – вот только левый ботинок жмет, что-то надо с этим делать…

Поразмыслив над расширенной версией анекдота, хочется спросить: а что, если беспокойство о левом ботинке и есть основное состояние живущих в катастрофе? Вокруг отчаяние, пророки и поэты взывают к небесам, люди внимают им, но про себя думают: надо наконец что-то делать с левым ботинком.

«Порвалась связь времен», – говорит Шекспир или в буквальном переводе: «Вывихнуты суставы времени». И как раз жизнь в этой ситуации, когда суставы самого времени вывихнуты, нас и интересует: отвлекающие страхи, пустые хлопоты, тщетные предосторожности – и мутноватое окошко покоя посреди бури. Насчет слепоты, «в себе ничтожности» подобного состояния сказано много горьких слов, вопрос в другом: как бы могла выглядеть его собственная правота?

* * *

Сформулируем такой тезис: катастрофа расщепляет привычное, но одновременно и соединяет два других соседних состояния, которые именно в силу этого можно назвать стабильными. Что могло бы значить такое положение вещей? Поразительно, что, если не вникать в детали катастрофических провалов и обвалов (каждая из наук, безусловно, сосредоточена на деталях катастрофизма своего собственного предмета), можно выделить два обстоятельства или даже две стороны одного и того же обстоятельства. Первое из них традиционно обозначается термином hiatus – это разрыв, имеющийся между «хорошими формами». По сравнению с самими формами-эйдосами разрыв может быть конечным, но очень глубоким, может быть и сквозным, на то он и разрыв. Человек обычно легко отличает внутреннюю неоднородность, порой весьма существенную, от попадания в разрыв, такое различие, если угодно, проводит и само сущее, и именно потому оно таково, каково есть. Мы имеем дело с объективной членораздельностью самого сущего. Подобная членораздельность есть след катастрофы, но сама она не катастрофична, членораздельность (дискретность хороших форм) катастрофична только по происхождению, а в дальнейшем распространяется только репродуктивно и воспроизводится только сама собой.

Таким образом, следы катастрофы предстают, с другой стороны, как знаки препинания, включая сюда и пробелы (пробел – важнейший знак препинания). И если в самом слове «хиатус» скрывается содрогание исчезающего, то в пробеле нет ничего исчезающего, только исчезнувшее. Так, впрочем, устроены матрицы, пригодные для репрезентации текста, инфраструктуры текстуальности, начиная с алфавита – но не сам текст. И не человеческая повседневность, не природа, где всегда есть живущие в пробеле, при этом не знающие и знать не желающие о том, что они живут в пробеле.

Вот Ричард Докинз, который в книге «Слепой часовщик» настаивал на идее плавно размазанной постепенности, говоря о том, что и «привилегированный участок кожи уже в некотором смысле глаз», впоследствии вынужден был признать, что в истории видов имеются сравнительно небольшие промежутки времени, пригодные для взрывов мутаций и соответственно для стремительного расхождения (видообразования). Скорость расхождения не есть величина постоянная – такую истину в конце концов установила для себя биология.

Биология вообще таит в себе очень много поучительного для теории катастроф, если взглянуть на дело под этим углом зрения. Вот, например, стремительное завоевание суши млекопитающими после вымирания гигантских рептилий – для динозавров это, понятное дело, была катастрофа, но для тех неприметных тогда млекопитающих, тихо обитавших в своих нишах, – чем для них обернулся этот взрыв? Триумфом? Но ведь этот триумф точно так же погубил и обессмыслил и их прежние экологические ниши. Разве те «млекопиты», что обитали в тени динозавров, смогли транслировать свою самотождественность в новый мир? В космологии Хабада далекий взрыв, открывающий простор собственной экспансии, рассматривается как не менее сокрушительный, чем взрыв под воздействием внутреннего напряжения (цимцум – тиккун – разбиение сосудов). Одна из версий допускает простую наглядную интерпретацию.

Есть внешний сосуд А с прочными стенками, и внутри него сосуд В, о котором можно сказать, что он уравновешен, стабилизирован благодаря давлению жидкости, газа или «еще чего-нибудь», содержащегося в сосуде А. И вот сосуд А разбивается под воздействием внешнего агента, и все его содержимое рассеивается навстречу термодинамической смерти. Что происходит с внутренним сосудом В, можно ли сказать, что он теперь освобождается и получает самостоятельность? Такое возможно, но вполне вероятен и другой исход: после того как сдерживающее давление исчезает, сосуд В тоже взрывается – хотя извне его никто не трогал, на него, можно сказать, просто перестали давить…

В философии Хабада таким образом описывается один из этапов сотворения мира, следующий за великим сжатием-цимцум, которое могло произойти где угодно, в том числе и внутри самого сосуда В. Нас, однако, интересует другое: испытывает ли триумф «экипаж» В после катастрофы все время давивших на него агентов из А, и если да, то сколько длится этот триумф?

Механизм разбиения сосудов, описывающий эстафету катастроф, обладает мощным философским потенциалом, он является также хорошим локальным объяснительным механизмом – и для биологии, и для теории литературы (Хэролд Блум), и для истории. В случае истории победители, врывающиеся в новую среду обитания, поначалу всегда удивляются внезапной податливости своих соперников, но очень быстро начинают приписывать успешную экспансию своей храбрости, динамичности, богоизбранности, не задумываясь, что их втянула в себя возникшая пустота, что пройдет совсем немного времени, и они, завоеватели, потеряют себя – с точки зрения автохтонных В-обитателей, они станут далекими чужаками…

* * *

Но задержимся немного в биологии. Пример внезапного, «незаслуженного» торжества млекопитающих слишком уж известен, современная молекулярная биология предлагает и нечто более удивительное:

«Становится все очевиднее, что в клетке, помимо больших, упорядоченных хромосом с их строго регламентированным гавотом, находит приют разношерстный сброд из фрагментов ДНК и РНК, тунеядствующих в благодатной среде, формируемой клеточным аппаратом.

Эти реплицирующиеся попутчики известны под разными именами, в зависимости от своего размера и свойств: плазмиды, эписомы… репликоны, вирусы. Вопрос, кем их считать – бунтовщиками, отбросившими условности хромосомного гавота, или вторгшимися извне паразитами, – представляется все менее и менее значимым»[83].

В этой борьбе бесшабашных, сумасшедших репликаторов по новому вырисовывается роль «организма». Согласно теории эгоистичного гена организм служил всего лишь упаковкой для репликаторов: отложенные фенотипические эффекты давали некоторые преимущества определенной последовательности нуклеотидов. В таком рассмотрении организм предстает как дополнительная площадка или своеобразное «правовое поле», на котором определяются конкурентные преимущества, поскольку с производственным цехом вроде бы все ясно. Однако, учитывая обнаруживающуюся интенсивность борьбы репликаторов в «горячем цеху», на каждом участке горячего производства, борьбу, в которой и вирусы, и плазмиды принимают самое активное участие, оказалось, что организм – это если и не катастрофа, то свидетельство и последствие катастрофы, это стремительное «откочевывание» избранных репликаторов от опасных прибрежных вод, изобилующих флибустьерами и прочими морскими разбойниками. Организм – это большое плавание и стабилизированный хронопоэзис, уход от опасного мелькания, это средство не столько приумножить, сколько продлить себя, взять паузу и постоять над схваткой хищных отчаянных репликаторов, некоторые из которых приумножат себя, а большинство погубит. Организм есть торжество стратегии «длить» над стратегией «копировать», что все еще остается мистическим для биологии:

«Имеются существенные доказательства в пользу того, что, эволюционируя, организмы не ограничиваются генами, принадлежащими к генофонду их вида. Кажется гораздо более правдоподобным, что в эволюционном масштабе времени у всех организмов имеется доступ ко всему генофонду биосферы, что самые резкие скачки эволюции и ее явная прерывистость на самом деле результаты крайне редких событий, связанных с присоединением, частичным или полным, чужеродного генома. Таким образом, организмы и геномы могут рассматриваться в качестве компартментов биосферы, сквозь которые с различной частотой циркулируют все гены вообще и в которые отдельные гены и опероны могут встраиваться, если это достаточно выгодно…»[84]

Нарисованная картина напоминает морской бой со взятием на абордаж с тем отличием, что забрасываемые крючья репликаторов не просто раздирают большие суда, но и из подтягиваемых компонентов тут же комбинируют водоплавающие чудовища биосферы, которые по преимуществу немедленно тонут. Тем не менее мутационный и эволюционный взрывы происходят в зонах контактного ближнего боя. Докинз резюмирует это следующим образом:

«На мысль, что эукариоты, в том числе и мы с вами, могут не быть изолированы от этого гипотетического генооборота, наводят и быстрорастущие успехи методов “генной инженерии” или генного манипулирования. В Великобритании юридическое определение генных манипуляций следующее: “Создание новых комбинаций наследственного материала путем включения молекул нуклеиновых кислот, произведенных каким угодно способом вне клетки, в любой вирус, бактериальную плазмиду или другую векторную систему, способствующую их встраиванию в организм реципиента, природе которого они не свойственны, но который может служить для их нескончаемого распространения”»[85].

Применима ли в данном случае метафора разбиения сосудов? Для отвязных репликаторов и мультипликаторов, обитающих в малом мире (сосуде) В, организм предстает как своего рода темница, препятствующая прямому общению репликаторов со средой. Подавляющее большинство копий удерживается, и даже развоплощается организмом, и не принимается во внимание основным процессом долгосрочного копирования, не говоря уже о сдерживании-обуздании «голодных духов», то есть виртуальных копий. Представим себе, что в один прекрасный день организм перестает контролировать и сдерживать орду репликаторов, тогда сначала отступит и исчезнет многоклеточный организм, затем и одноклеточный. Давление на стенки мира В резко падает, и бесчисленные производные спонтанной, необузданной генной инженерии устремляются в отрыв. Найдут ли они себе какие-нибудь площадки и островки устойчивости в бурном море, некое подобие организмов, из которых они вырвались, как из тюрем? Шанс невелик, победители, скорее всего, обречены с самого начала – но если наблюдение ограничить достаточно коротким интервалом, то происходящее трудно будет оценить иначе как триумф победителей, как торжество свободных и разнообразных репликаторов, вырвавшихся из-под власти деспотического организма, гасившего все их побуждения и безжалостно экспроприировавшего продукцию…

Та к ли обстояло дело во время великих эволюционных скачков, мы не знаем, наверное, тут уместно словосочетание «в некоторой степени» – очень может быть, что появление эукариотов, полового диморфизма, а также специальных генов старения и смерти стало спасительными антипиратскими мерами, благодаря которым организм уцелел и даже укрепился. Отчасти для объяснения здесь могут пригодиться механизмы дисгрессии и ингрессии, введенные Александром Богдановым[86].

Однако совершенно без внимания остались будни самой катастрофы, хотя именно здесь мог бы найти наилучшее применение знаменитый даосский принцип, в соответствии с которым воистину познать значит, исследуя зиму, найти внутри нее маленькое лето, а затем внутри этого несобственного лета обнаружить совсем уж крошечную зиму. В найденной точке сходятся тайные шифры прошлого, настоящего и будущего. Существование подобных площадок внутри слепого, бессубъектного фюзиса пока не распознано наукой, но в горизонте истории и в биографических кризисах о таких площадках хорошо известно.

Есть революционеры, распознающие катастрофу как свою стихию и там живущие.

Есть обыватели катастрофического бытия, и это отнюдь не пирующие во время чумы, это те, кто просто не знает или забыл о других возможных интерьерах для пира.

И есть среди этих пирующих те, кто печалится глубокой печалью, но печалится совсем не о том, о чем кричат прямые свидетели катастрофы. И это настоящие великие художники. Или сущности, которым нет соответствия в природе, сущности, выпавшие из любой изохронии.

* * *

Но оставим пока фюзис и большие горизонты истории. Пора обратить внимание на промежуточные, переходные формы, столь краткоживущие, что издалека они представляются разлетающимися осколками взрыва, пусть даже взрыва восходящего и созидательного. Многие эволюционисты, включая того же Докинза, сожалеют, что от периодов древнего видообразования ничего подобного не осталось. При этом некоторые льстят себе надеждой, что, может, когда-нибудь удастся найти хоть что-то из выживших осколков, надеждой чрезвычайно смутной, ведь даже и история не сохранила бы никаких произведений ситуативных репликаторов (да и не сохранила почти на всем своем протяжении), если бы не возникла медиасфера, медиасреда, которая в этом отношении как раз и есть летопись промежуточных форм, причем медиалетопись (не путать с историей журналистики) предстает прежде всего как антиистория. При всем своем маскировочном алармизме газеты всегда писали преимущественно о том, как не заметить катастрофу, – и от имени тех, кто ее не замечал. Быть может, поэтому газетам удалось обрести или изобрести нечто прежде неведомое – современность[87]. В интересующем нас аспекте это означает, что «современность» превосходит степень разрешимости разбиения сосудов, когда рождается нечто великое и исторически славное. Особенность пульса современности в строгом понимании этого слова в том, что повсюду лопаются мелкие сосудики и хищные «левые» репликаторы усиленно производят свою краткосрочную продукцию. О масштабной, подлинной катастрофе тут вроде бы говорить не приходится, но, используя термин Павла Крусанова «действующая модель ада», уместно говорить о работающей модели катастрофы, когда глубина расхождения пластов осознается лишь задним числом.

В случае гомогенных феноменов все довольно просто. Возьмем, к примеру, технику связи и репрезентации – была эпоха проводных телефонов, стационарного кинематографа, больших ЭВМ и прилагавшегося к ним машинного времени. Длительности хватило на целую эпоху, на то, чтобы ее обжить, очеловечить и спроецировать в вечность. Все символические репрезентации, включая художественную литературу, сохранили дух времени, так что не исключено, что, когда возникнут технологии исторической реставрации (точнее, когда они достаточно усовершенствуются), мы сможем посещать репрезентативные заповедники, в том числе эпоху советского андеграунда, несмотря на полное исчезновение ее реалий. Отталкиваясь от этого конкретного случая, можно отметить (в качестве условий реставрации) наличие сакрального текста (допустим, «Максим и Федор» Шинкарева и сборника «Митьки») и длительность опыта проживания, благодаря которой нашелся достойный, вполне человеческий ответ на продукцию самых невероятных репликаторов. Среди этих образцов продукции – почти незаметные микроструктуры теневого коммунизма: ходить на некую «работу», как в присутствие, беспечно вести образ жизни Стрекозы («И под каждым ей кустом // Был готов и стол, и дом») и еще ряд, казалось бы, совершенно побочных обстоятельств, благодаря которым удалось перевернуть шкалу ценностей, как это и не снилось греческим киникам. Интерьер всесоюзной котельной был утвержден совокупными усилиями литературы и закреплен в качестве подобия фюзиса неким критическим числом повторений (собственно митьки как доноры и их многочисленные подражатели).

Однако не всем репликаторам удается стяжать почетный микроэпохальный статус. Вот, скажем, промежуточное время господства видеосалонов и фотоаппаратов «Полароид» – они не конституируют сохраняемую ячейку времени, в отличие от эпохи персональных компьютеров. Но и внутри этой эпохи с некоторым сомнением можно выделить и удержать как целое отдельную микроэпоху, когда «комп» уже был, а интернета еще не было, и владельцы РС обменивались дискетами… А вот эпоха паровой техники вполне полноценна в этом отношении, и сейчас осуществляется ее успешная (хотя и неспешная) реставрация – ретрофутуризм.

Мы, однако, не знаем, что это означает: то ли никакой катастрофы не произошло, то ли она была поглощена, буквально «потреблена», использована как ресурс устойчивости – кем? И вопрос «что значит – не заметить катастрофу?» встает с новой силой. «Это поступательное движение есть изменение, незаметное и не обладающее формой изменения»[88].

Гегель, разумеется, описывает здесь Weltlauf, нормальный ход вещей. Как философ, мыслящий диалектически, он прекрасно понимает, что ход вещей не может оставаться таким, каков он есть, под влиянием простой инерции; множество ярких пассажей он посвящает воспитательной роли войны и страха смерти. Говоря о некоторых исторических народах, Гегель замечает: «Их свобода умерла как следствие их страха перед смертью»[89]. В действительности это означает, что катастрофа не только нависает над гражданским обществом сверху и не только пропасть готова разверзнуться под ногами, что вполне справедливо, – дело еще в том, что спектральная линия катастрофического вплетена в саму ткань повседневности: коль скоро мы существа, живущие в экзистенциальном измерении, то катастрофа – это то, что произошло и происходит сейчас. Сама социальность разрушается и восстанавливается в неком режиме, который как раз и можно назвать пульсом, нервом современности. Исключительно важная роль здесь принадлежит амортизаторам, утилизаторам, поглотителям catastrophe.

Быть может, без этой спектральной линии, затянувшейся и втянутой вовнутрь катастрофы, подлинно человеческое вообще не способно существовать. Между тем не решены даже основные вопросы хронического катастрофизма как способа человеческого существования. Вот, скажем, пророческая, профетическая линия, точно так же проходящая внутри хода вещей, Weltlauf, – она выполняет очень важную, хотя и двусмысленную роль, как серебряная ниточка в льняной пряже. Ее можно назвать воздушным коридором буревестников.

Пусть сильнее грянет буря… между тучами и морем… – и далее в том же духе. Брошенный с этой позиции зоркий взгляд Кассандры (ну или ее наследников) преисполнен и недоумением, и негодованием: как можно ничего не замечать? Делать вид, что ничего не происходит, тогда как вот она, буря, революция, катастрофа?

Но глупый Пингвин робко прячет тело жирное в утесах. Это не очень удивительно, но почему-то ни одному Буревестнику не приходит в голову, что, может быть, презренный Пингвин совсем не так глуп, как кажется, и даже – не так уж и робок… У него ведь есть своя гордая песня, не уступающая в пафосе арии Буревестника, и озвучил ее не кто иной, как Кант. Если суммировать соответсвующие кантовские пассажи, то ария Пингвина будет звучать примерно так: «Поступай так, чтобы максима твоей воли, избранные тобою принципы оставались нерушимыми, несмотря ни на что. Даже если весь мир вокруг тебя сойдет с ума, сохраняй вменяемость, а когда все станут указывать тебе на непреодолимые обстоятельства, отвечай им кротко, но твердо: в упор не вижу!»

В известном смысле «Критика практического разума» – это книга о том, как жить, не замечая катастрофы. Да и вся моральная философия Канта о том же. В свете ее образы Буревестника и Пингвина, по сути, меняются местами.

Вот суетливый Буревестник мечется, стремится выгадать, урвать хоть что-нибудь – и при случае половить рыбку в мутной воде.

– Я гордо рею, – говорит он окружающим, но те не очень-то ему верят, поскольку видят, что по большей части он просто сотрясает воздух.

А вот скромный Пингвин даже виду не показывает, что буря хоть как-то достала его. На первый взгляд он совсем не воин, у него-то ни ручек ни ножек нет, так, одни закрылки, но не падает в обморок и не впадает в панику, не сдается Пингвин. Он остается среди утесов, он и сам как утес.

Понятно, спектр на то и спектр, чтобы иметь множество спектральных линий, в данном случае поведенческих стратегий, экзистенциальных проектов, да и просто темпоральных составляющих такого загадочного и восхитительного явления, как современность. Линия Буревестника – это как минимум две линии: есть и вправду крылатые посланцы Кассандры, есть и настоящие стервятники. Что касается пингвинов, то тут линий еще больше – от самых обывательских обывателей до консерваторов как носителей по-своему героического, стабилизирующего консерватизма. Но и вымывание, выбывание даже самых мещанских на первый взгляд линий (слишком человеческих и пороков и добродетелей) вполне может привести к триумфу хищных репликаторов, к резкому падению «катастрофо-устойчивости» социума и социальности как таковой. Тут хочется процитировать Бергсона: «Конечно, общество эволюционирует в жестких рамках институтов, находя себе опору в самой этой жесткости. Долг государственного деятеля – следить за переменами и изменять институт, пока на это есть еще время; девять из десяти политических ошибок обусловлены убеждением в важности того, что уже перестало быть истинным. Но десятая и, может быть, самая серьезная ошибка – больше не считать истинным то, что все еще является таковым»[90].

* * *

Таким образом, мы начинаем понимать, в чем состоит работа Вишну. Разобраться в этом мечтали многие метафизики (тот же Декарт), но мешала исследовательская страсть, своего рода мономаниакальность, позволяющая, безусловно, добиться впечатляющих успехов. Но и в работе Вишну скрыта не меньшая степень виртуозности, она может быть замаскирована даже рутинным усердием.

Итак, Брахма творит мир. Активность его усилий и объем проделанной работы не вызывают сомнений, хотя в чем именно состоит решающая операция творения, остается загадкой. С Шивой проще всего. Он специалист по пляскам смерти, ответственный, впрочем, не только за смерть, но и за отмирание ненужного. Но Вишну поначалу кажется бездельником, который сторожит уже готовое сущее. Однако, поскольку даже самый беглый спектральный анализ сущего как происходящего обнаруживает внутри вплетенную нить катастрофы, это значит, что в самой сердцевине стабильности, там, где все кажется почти вечным, бушует буря, реют буревестники и прячутся пингвины, там вправляются вывихнутые суставы времени или же все идет на слом…

Самые гордо реющие буревестники – это, конечно, вестники Шивы, его жрецы и представители в Weltlauf. Они передают терминатору весточку, когда приступать к смертоносному танцу. В свою очередь Вишну и его сотрудники следят за тем, чтобы буревестники не оглушали мир своим криком, но и не улетали слишком далеко. Роль пингвинов в том, что они аборигены уже сотворенного сущего, им не достает поэтому импульса внутреннего беспокойства – таковы и наши внутренние пингвины в отличие от экзистенциального целого, которое всегда есть сущее, творимое сейчас. А ведь есть еще гагары и медузы, горгоны и мегеры и много других странных обитателей с затрудненной персонификацией (кто или что) – вот почему Декарт был совершенно прав, утверждая, что Бог сохраняет мир не таким, каким его создал, а таким, каким его сохраняет. Или это другой Бог, или он сам как Другой?

Та к или иначе, но чрезвычайно далек Вишну от состояния безделья, от «праздношатания и стояния на месте», как сказал бы Хайдеггер. Его дело – согласование потоков времен, забота о всех линиях спектра. На языке классической физики это выражается так: покой есть сложносоставное состояние, его можно изготовить из суммы разнонаправленных движений. Наоборот, сколько ни суммируй состояния покоя, движения не получится. Вот Вишну и работает как эквилибрист-балансировщик, всякий раз предъявляя миру свое виртуозное произведение, у которого, увы, так мало ценителей… Впрочем, отчасти это является важным контрольным параметром как раз для оценки совершенства изделий Вишну: быть воспринимаемым как простая данность. Действительное количество внутренних превратностей, которые в свою очередь оказываются не окончательными, таково, что диалектика Гегеля предлагает на этот счет лишь самый общий и приблизительный конспект – не говоря уже о тектологии Богданова. Даже сохранение приоритета долгосрочных репликаторов (организмов) над разнородными ситуативными репликаторами все еще не получило естественно-научного объяснения, это касается и такого сравнительно простого явления, как кристаллизация. Что уж говорить о горизонтах истории или о невероятных превратностях собственной жизни, по-разному данной самому себе и другому?

Вот, например, катастрофическая линия спектра как «жизневраждебная специя, необходимая для произрастания самой жизни»[91] – она не является самой катастрофой, но призывает ее, инвестирует высшие формы энергии в преобразующий потенциал, а сверх того еще и поглощает некоторые типы катастроф. Можно ли назвать ее стабилизирующей силой? А что сказать насчет трансгрессии и ее повседневного коррелята, известного как преступление? Теория преступника как главного работодателя в современном мире, по сути дела, так никем и не опровергнута[92]. А упоминаемые то и дело тем же Ницше переориентировщики рессентимента, поставившие себе задачу перепрограммировать все естественное? А рыцари чистого авантюрного разума, снимающие сливки, которые они заставляют своих современников предварительно взбивать? Ну и, наконец, те самые равнодушные, с чьего молчаливого согласия свершается все зло в мире…

* * *

Насчет огульного осуждения этих самых «равнодушных» – не будем спешить, гвардия, задействованная богом – хранителем Вселенной, самая необычная и удивительная, таких диковинных воинов (или, если угодно, сотрудников) нет ни у Демиурга, ни у Истребителя всего сущего. Послушаем Ницше, одно из его последних соображений:

«То, что оставил он в наследство человечеству, есть практика, его поведение перед судьями, преследователями, обвинителями и всякого рода клеветой и насмешкой – его поведение на кресте. Он не сопротивляется, не защищает своего права, он не делает ни шагу, чтобы отвратить от себя самую крайнюю опасность, более того – он вызывает ее… И он молит, он страдает, он любит с теми, в тех, которые делают ему зло. В словах, обращенных к разбойнику на кресте, содержится все Евангелие. “Воистину это был Божий человек, Сын Божий!” – сказал разбойник. “Раз ты чувствуешь это, – ответил Спаситель, – значит, ты в раю, значит, ты сын Божий”. Не защищаться, не гневаться, не привлекать к ответственности… Но также не противиться злому – любить его…»[93]

В самом христианстве это лишь одна из составляющих, мерами возгорающаяся, мерами затухающая, говоря словами Гераклита. Но редкие носители этого начала суть незаменимые воины в гвардии Вишну – и вновь придется сделать вывод, что стратегия хранителя-Вишну совершенно ускользнула от европейской метафизики, основанной на поляризации света и на дуальной этике света и тьмы. Идея сезонности, необходимая для навигации в океане повседневного и дающая ключ ко всякому сегодня, справедливость ситуативного уклонения и высший пилотаж недеяния – ближе всего к этому подошла метафизика Поднебесной[94]. Стабильность Китая, временами переходящая в беспросветность застоя, вызывала неизменное презрение у парящих буревестников Европы, но стража Вишну по возможности избегает прямых столкновений, предпочитая, чтобы буревестники сражались друг с другом в интересах Хранителя…

Теперь поразмышляем вот о чем. Инсталляция медиасреды учредила новый тип настоящего – современность в строгом смысле слова. Это довольно очевидно, но не менее важно, что одновременно был учрежден и новый тип прошлого, особым образом защищенный от катастрофизма. Замедлилось и даже приостановилось истребление промежуточных форм – ничего подобного прежде не было не только в природе, но даже и в истории. Насчет того, как обстоит дело в истории, весьма проницательно высказался Пелевин:

«Именно это “никто не увидит” является ключевым моментом во всех вопросах, связанных с бабочками и их следами во времени. Отклонения от мирового плана и их следствия чаще всего уходят в ту зону, где у них исчезает наблюдатель, – и самоликвидируются. Это как-то связано, наверно, с той тонкой областью физики, где учитывается роль наблюдающего сознания. Но здесь я не специалист.

Мир не обязан бесконечно продолжать все начавшиеся в нем истории. Главное, чтобы никто из наблюдателей не заметил нестыковки. А для этого стараться обычно не надо. Надо сильно постараться, чтобы кто-то что-то заметил»[95].

Это в целом верное описание истории как катастрофы и способов исхода из нее. Эволюция живого или, скажем так, эволюция видов аннулирует следы катастрофы за счет очень краткого периода полураспада промежуточных форм, «поднявшаяся пыль» стремительно поглощается, так что онтологические знаки препинания всегда расставлены между хорошо различимыми видами. Где-то, впрочем, оседают представители реликтовой памяти. И востребовать их может лишь какая-нибудь очередная катастрофа (ароморфоз).

Этот же механизм присутствует и в истории, но за счет несравненно большей разветвленности хронопоэзиса там преобладает другой механизм. Внезапную актуализацию получает любой из кристалликов событийности, но вслед за этим с той же или даже с еще большей скоростью происходит новое структурирование, в частности, актуализация прежде неизвестного своего собственного прошлого, благодаря чему прежнее прошлое или прошлое прошлое подвергается репрессивному забвению даже без каких-либо особенных усилий – в частности, потому, что всегда есть подходящее прошлое, оно приходит вместе с поворотом калейдоскопа, и в оставляемом теперь прошлом больше нет нужды, поскольку оно ничему не соответствует из имеющегося сейчас. Объявляется как бы незримый конкурс на его перепрофилирование, перепричинение в связи с изменившимися обстоятельствами – собственно, об этом и пишет Пелевин. Фрагменты отменяемого прошлого, равно как и альтернативного, приходящего на смену, разнородны. Некоторые вещи, скажем, «зачатки рациональных знаний», обнаруживаются как бы сами собой, когда господствующей формацией знания становится наука, а другие, например, египетские пирамиды, жертвенники ацтеков, керамическое войско Цинь Шихуанди, не лезут ни в какие ворота. В потоке наступившего (или заступившего на вахту актуальности) времени они абсолютно чужеродны, как кристаллизации иной событийности, которой больше нет в свободно текущем виде.

В этом потоке они, скорее, бесполезные ископаемые неопознанного времени, однако можно представить себе ситуацию (разумеется, катастрофическую), когда эти торчащие реликтовые рифы будут опознаны каким-нибудь поднявшимся из глубин потоком (в силу разбиения сосудов) и обретут внезапную, неожиданную функциональность, которая в свою очередь вызовет к жизни множество исчезнувших промежуточных институций.

Однако ситуация существенно меняется с подключением истории к медиасреде – или с вторжением медиасреды. Если бы у газет был более короткий период «истлевания», ничего существенно не изменилась бы, но бумага, даже самая дешевая, слишком долговечна (не говоря уже о других носителях), благодаря чему чем дальше, тем больше получает шанс на воссоздание и привлечение тот тип связи событий («современность»), который домедийное историческое время не сохраняло.

* * *

С точки зрения общей теории катастрофы такого рода современность предстает в нескольких ипостасях, и прежде всего – как замедлитель катастрофического события. Несмотря на пресловутое нагнетание страстей, действительно являющееся родовой чертой медиасферы, совокупностью СМИ всегда сервируется «супчик дня» – и он, конечно, чрезвычайно скоропортящийся продукт. Но вспомним еще одно точно подходящее по случаю изречение Пелевина: «За давностью времени скисшее добро стало неотличимым от выдохшегося зла». Та к вот удивительно, что пресловутый «супчик» может оказаться вполне к столу даже тогда, когда его оценки утратили не только остроту, но и смысл. Хочется сказать, что несколько экскурсов в зафиксированную медиасредой остывшую современность, вызывая, безусловно, чувство удивления («ну надо же было столько времени уделять беспокойству по поводу левого ботинка, когда их мир уже на всех парусах мчался к гибели»), вскоре как бы самопроизвольно меняют модальность изумления. Ибо выясняется, что крики буревестников слились с карканьем ворон, что слепота Тиресия есть родовая черта всех пророков, – но как хороша и как права девушка-велосипедистка, гордо и в то же время смущенно едущая по набережной…

Или вот зрители, сидящие рядом с Набоковым и Шкловским в берлинском кинозале и с увлечением смотрящие «фильму», – именно они, мгновенно забывшие об одной мировой войне и ничего не желающие знать о следующей, сохраняют некую подлинность, их опыт хочется как-то распробовать… Потому что ничего не поделаешь, зло выдохлось, добро скисло, и только эта странная микроскопическая актуальность как-то эстетически законсервировалась, сохранив свою пряность и терпкость. То есть нелепая озабоченность аборигенов катастрофы, как бы застывших в воздухе, в воздушном потоке, подхватившем их между этажами падения, совсем не так уж смешна и нелепа, как это могло бы показаться при первом удивлении.

* * *

Итак, вглядываясь в катастрофу, в ее стремительное расслоение и отпадение от колыбельных ритмов, мы вновь обнаруживаем мерцающие площадки или ячейки, которые так хорошо вписываются в магический театр времени[96]. Там они пребывали в режиме ожидания, в режиме stand by, взятые явочным порядком, без понимания обстоятельств их появления. Могло показаться, что меньше всего эти сотовые ячейки имеют отношение к катастрофе – скорее к застою, к «Старосветским помещикам», – но теперь мы можем подступиться к ним с новым взглядом.

Обратимся к Льюису Кэрроллу, к знаменитой «Алисе в Стране чудес». Вот она падает в колодец – в глубокий, очень глубокий колодец – и достигает в итоге самого дна катастрофы. Там, на дне, ее ждет перевернутый мир, подлинная Страна чудес, и, разумеется, невероятные приключения. Однако через некоторое время приключенческий драйв был исчерпан и Алиса, стряхнув наваждение («Да вы всего лишь колода карт!»), вернулась в свою старую добрую Англию. В целом ее приключения закончены, их событийность исчерпана и новое погружение для встречи с оболванившимся Шляпником и другими хорошо знакомыми персонажами лишено смысла. Но кое-что все же не дает покоя. Когда Алиса падала в колодец, примерно как наш герой, спрыгнувший с крыши небоскреба, она не просто летела и летела, она все же оглядывалась по сторонам и мельком кое-что замечала. Колодец то расширялся, то сужался, его стены не всегда были видны, и сами стены вовсе не были гладкими и ровными, периодически попадались какие-то полочки, где стояли кувшины, горшочки с медом и, как любил выражаться Гоголь, еще «черт знает что». Но если кувшины стояли, значит, кто-то их туда поставил… и, кстати, помимо полочек с утварью, попадались еще какие-то дверцы, которые, несомненно, куда-то вели, боковые коридорчики, где, быть может, обитал собственный сказочный народец.

Итак, что же было в кувшинчиках и куда вела мимолетная дверца? Какие такие миры размещались, а может быть, до сих пор размещаются между старой доброй Англией и дном катастрофы? Здесь притаилась еще недорассказанная сказка (для нас), а для самой себя – целая Вселенная, в которой однажды было зафиксировано некое периферийное событие – пролет Алисы. Все местные обыватели знают, что она пролетела как фанера над Парижем, так и не увидев самого интересного.

Так мы обнаруживаем один из самых таинственных моментов катастрофы – иллюминацию боковых ответвлений. В совокупном опыте времени они могут образовывать драгоценный продукт, пригодный к бессрочному использованию.

Боковые ответвления или хранящие глубинное тепло соты-ячейки в действительности крайне разнородны. Когда само время является как бы застрявшим, перегруженным скрипучими регулярностями, слепые ответвления служат символом и синонимом застоя. Там шмыгают серые мышки разных размеров и общей приблизительной человекоразмерности, слишком ярко выраженные параметры духа и души не позволяют вписаться туда. Но вот общая интенсивность хронопотока повышается, и он переходит в мерцающий режим, обитатели ниш, проживатели микроисторий проявляют некоторое упорство – они становятся тем самым интереснее; некоторые ниши способны теперь на самостоятельный смыслогенез. И, наконец, наступает catastrophe – которая, конечно, может быть и революцией (но может и не быть). В этот момент, в это время происходит иллюминация боковых коридоров, самых драгоценных рудников исторического опыта, – это они ответственны за объем привлеченных экзистенциальных расширений и за саму содержательность проживаемого проекта. Можно сказать, что тогда распечатываются для всеобщего доступа соты, и с первого раза не определить, что в них – божественный нектар или отравленный мед. Обратимся, как к конкретному примеру, к одному из таких коридоров.

* * *

Что это было? Возможно, это был тихий взрыв, произошедший в Ленинграде в начале 80-х годов прошлого века, выбросивший на поверхность сгусток творческой энергии, поглощенной с целью последующего излучения несколькими десятками людей, которых следует назвать художниками в самом широком смысле этого слова. Своими произведениями, а в еще большей степени фрагментами жизни (которые можно рассматривать как своеобразные публикации, ведь они привлекали внимание, «прочитывались», правильно или с ошибками, притом что творческие ошибки улучшали публикуемый фрагмент) эти художники создали локальную эпоху, оказавшуюся главным произведением. С именем эпохи, компактного событийного времени, возникают некоторые затруднения, поскольку тут не подходят ни «перестройка», ни «предчувствие перестройки», ни «ленинградский андеграунд», ведь речь идет о параллельном мире, существовавшем наряду с упомянутыми феноменами и все же отдельно от них.

Попробуем описать это герметичное время, никуда не прошедшее в традиционном смысле, а свернувшееся в кокон и продолжающее подавать признаки жизни в виде легкой ауры зачарованности. В тот момент, когда это время непосредственно проживалось, оно характеризовалось абсолютной динамикой и демиургией, теперь же – ощущением невероятности и желанием рассмотреть подробности, определить их правильный порядок. Но и это ощущение, и сохранившиеся документы убеждают, что линейный порядок отсутствовал: создавалось все сразу, как бы в неведении насчет того, что именно понадобится сейчас, что завтра, а что когда-нибудь.

Очень сложно атрибутировать вклады по отдельности, перед глазами возникает разбросанное творческое поле, в котором осуществлялось ситуативное лидерство. Эстафетная палочка, допустим, передавалась от музыки к живописи, затем к кино, театру, самой истории, которая в этот момент являлась не только слышимой, но и видимой, и в воронке вихревого потока каждый поочередно становился танцующим дервишем. И все же следует назвать ключевые имена демиургии, которая и сегодня передает зачарованность высшей пробы.

Ну вот Тимур Новиков, собственно, художник, пожалуй, он возглавлял инстанцию вкуса в ее оперативно развернутом формате, то есть с поправкой на время, учитывающей соотношение «тысячелетья на дворе» и конкретной даты. Так получалось, что рядом с ним оказывались лишь те, кто способен творить здесь и сейчас, а оказавшись рядом, они, художники, поэты, музыканты, акционисты, принимались совершать танцевальные движения, как пчелы, не зря полетавшие по лугам. И мед оказывался в сотах, и танец наподобие того, что любил описывать Фридрих Ницше, стоял перед глазами и как бы танцевал сам себя.

Сергей Бугаев-Африка сразу же обнаружил дар проникновения и всеприсутствия. Для этой компактной эпохи он был как бы министром иностранных дел, чрезвычайным и полномочным послом со стопкой верительных грамот, безошибочно вручаемых и тем, кто может быть полезен, сам того не ведая, и тем, кому предстояло транслировать обольщение дальше. Африка символизировал движение всех этих новых – новых художников, композиторов, музыкантов, кинематографистов и просто тех танцующих дервишей, которые в такое время не могли стоять на месте. Кого-то из них хватало ненадолго, другие кружились безостановочно.

И Сергей Курехин, его, конечно, следовало бы упомянуть в первую очередь. Курехин отвечал за арматуру творимого мира и за то, чтобы его не спутали с чем-то другим. Акции «Поп-механики» образуют последовательность во времени, наиболее пригодную для того, чтобы быть каркасом летописи, неважно, на какой площадке они осуществлялись, – на ленинградском телевидении, в галерее «Асса» или в очередном ДК. Создаваемые Курехиным композиции до сих пор не исчерпали своего новаторства. Более того, их все еще не удается разложить на элементы и компоненты: что, помимо звуков, взмахов, бликов, колебаний воздуха, резонансов внутренней и внешней экспрессии, входило в тот или иной эталонный перформанс, не совсем ясно. Даже если согласиться с Пелевиным, что как раз незадолго до этого во всем мире наступила эпоха великих «сомелье», специалистов по ингредиентам и компонентам, версии Курехина остаются непревзойденными. Лично мне больше не приходилось сталкиваться с такой очевидностью и в то же время незатейливостью объективной магии, осуществляемой прямо у тебя на глазах. Есть подозрение, что в ходе этих величественных камланий вносились микропоправки в частоты колебаний суперструн, благодаря которым сама Вселенная есть то, что она есть.

Список имен, разумеется, можно расширять во все стороны, например в сторону предшественников и скрытых основоположников. Тут возникают фигуры художника Боба Кошелохова и поэта (скрытого демиурга) Аркадия Драгомощенко. Впрочем, и их вклады высвечены ассакультурой и ею же доставлены в нужную точку / площадку пространства и времени, где они и по сей день хранятся самым надежным способом хранения, а именно в составе напитка неких богов, которые так искусно скрывали (и скрыли!) свою принадлежность к простым смертным.

Можно упомянуть непременных участников похода, во время этого похода воссиявших: музыканты Цой и Гребенщиков, художники Кирилл Миллер и Олег Котельников, философ Алла Митрофанова и еще художники, еще поэты, актеры, скоморохи и менестрели, едва ли не у каждого из них был свой звездный час, когда ему / ей принадлежала эстафета лидерства, – а раз был, то и есть, поскольку то время не прошло, а лишь сокрылось вместе со своей многообещающей истиной, которая еще будет предъявлена как достойный рассмотрения аргумент, значимый для итоговой сводки конца времен.

Понятное дело, что особняком тут стоит фильм «Асса» Сергея Соловьева, кино, которое больше чем кино. Удивительный драйв этого произведения, документа эпохи (если что-то вообще можно назвать документом), в свою очередь лишь отчасти дошел до наших дней, его предельный «экшен» покрыт сегодня мятной оболочкой легкой амнезии – и все же струящиеся чары дают представление о том, что это было. Заряд не обезврежен, порох не отсырел, всего лишь поставлен режим ожидания новой критической массы. Сам фильм как бы нехотя, неохотно, но внятно и честно предупреждает о неминуемом наступлении времени Козлодоевых, когда мало чему суждено будет уцелеть из списка предъявленных миру сокровищ. Невидимому граду Китежу предстоит скрыться, погрузиться в глубины вод под натиском стихии беспрецедентного цинизма и жлобства, накопившегося в отстойниках советской цивилизации. Вот-вот придут свои бандиты и чужие политики – и вторые будут беспощаднее первых. Но именно поэтому так важны яркость и точность воссоздаваемого блеска, экзистенциальная формула возможного спасения от окончательного забвения. Тогда мальчик Бананан и девочка-лилия в окружении травки будут ждать своего часа, пребывая во граде Китеже.

За неимением лучшего термина я для себя называю этот событийный поток асса-культурой. Ее удивительные параметры достойны тщательного анализа и, конечно же, еще будут проанализированы. Сейчас хотелось бы отметить несколько дополнительных моментов.

Во-первых, действенность асса-культуры, этих самых ярких представителей ленинградского андеграунда заключалась в том, что они сохраняли дистанцию по отношению к всеобщей перестроечной политизированности. Они совершали захватывающие виражи между Лениным и Ленноном, руководствуясь критерием вкуса и безошибочным чувством крутизны, а не ситуативной политической оценкой. С поправкой на время траектория виражей остается неповторимой.

Во-вторых, благодаря тому, что актуальная мировая креативность попадала в СССР не сразу, не напрямую, а кружным путем и с некоторым запаздыванием (даже такие чуткие приемники, как Драгомощенко и Тимур Новиков, вынуждены были считаться с таким раскладом), все важнейшие драйвы от «Битлз» и Энди Уорхола до Делеза и Гваттари не сменяли друг друга последовательно, а оказались в наличии одновременно. Следовательно, возникла возможность извлечения причудливых аккордов, которой блистательно воспользовалась ассакультура.

И еще, конечно, скорость и легкость. Никакого мучительного высиживания произведений; произведения, даже действительные шедевры, создаются и потребляются (проживаются) на лету, как фрагменты текущей жизни. Ничего не жалко по отдельности, ничто по отдельности не рассчитано на вечность. И поэтому вечности ничего не оставалось, как подхватить все время целиком, свернуть его в вакуумное кольцо, по которому непрерывно текут слабые токи, и удалить из слоя осуществленности с пометкой «до востребования».

Асса-культуру как особый компактный мир, как одну из лучших планет Маленького принца можно сопоставить и с опытом митьков, тоже обустроивших свой чарующий оазис на обочине катастрофы и вообще истории. Безотносительно к оценочным категориям между этими нишами, впрочем, есть существенная разница: если митьковское дык-бытие является гостеприимной пещерой для укрытия от тоталитаризма (причем одряхлевшего, обветшавшего тоталитаризма) и без этой нависающей угрозы практически утрачивает смысл, то асса-культура хотя и вызревает в недрах тоталитаризма, но по-настоящему инициируется только катастрофой: это именно попытка проложить коридор в параллельный мир. Возможно, сюда еще вернется Алиса.

* * *

Итак, катастрофа срывает со своих мест, выкорчевывает некоторые устойчивые, а равно и отстойные формы жизни, вбрасывая их в горячий темперированный поток. Революция учреждает новое бытие, но не ее обновляющая роль составляет в данном случае предмет нашего внимания, речь идет об инвентаризации автономных историй, полян времени, порой именно сама катастрофа и осуществляет такую инвентаризацию. Что-то отбрасывается бесповоротно и не вызывает никакой жалости: засохшие объективации, тупики гиперспециализации, беспросветные зацикленности – они же заезженные пластинки повторений. Кое-чего очень жаль, например, тех развилок, после которых революция уже устремляется к выгоранию исходных и расходных материалов. Но инвентаризация фиксирует не только это. Формы, лишившиеся привычных вхождений, радикализированные самой историей, способны стать семенами новых хронопоэзисов. Необязательно сразу, когда они заступают на короткую вахту присутствия, это может случиться и позднее, поскольку сохраняется всхожесть семян, инициированных катастрофой.

И уклонение от катастрофы – это стратегия, которой принадлежит здесь очень важная роль. Причем уклонение уклонению рознь, история отнюдь не сводится к противостоянию буревестников и пингвинов. Есть ведь и гордый Архимед с его предсмертными словами «Не трожь мои чертежи!».

Ничто так не делает чести человечеству, как подобные героические уклонения, попытки отстаивать автономию духа перед лицом любой катастрофы, но сюда же относится и виртуозное умение ее не заметить, учредив провинцию Игры Стеклянных Бус в самом центре бури.

* * *

Катастрофа, с одной стороны, меняет спектральный состав бытия (совокупность проживаемых историй), а с другой – впервые визуализирует его, как разрушенная взрывом стена дома «приоткрывает» квартиры, комнаты, коридоры с их обитателями. Некоторые при этом погибают, иные в ужасе разбегаются, а кто-то пожимает плечами и продолжает жить, как бы не заметив катастрофу. Есть и такие, кто словно пробуждается от спячки. И пробуждается не столько от оглушающего взрыва, сколько от внезапно открывшегося простора.

Предположим, что каждый хронопоэзис обогащается соотношениями (считыванием и захватом различных ритмоводителей) и последующими соотношениями соотнесенного – таким образом пристраивается или осваивается ресурс возрастающего времени. Но в еще большей мере хронопоэзис «обрастает» объективациями, так сказать, полезными и бесполезными ископаемыми времени, которые именно катастрофа развоплощает, аннигилирует, погружает в ничто. Тем самым катастрофа производит драгоценный сверхдефицитный продукт, великую пустоту, знаменитую шуньяту. Еще раз отметим: неотеническая роль революций, а значит и катастроф, состоит в том, что безусловное преимущество получают формы бытия, причастные к универсальности, в отличие от благополучных гиперспециализаций вроде изготовления обуви для домашних собак. Однако, когда катастрофа постигает хронопоэзис, уже включающий в себя культуру, историю, саму экзистенцию, происходит и нечто другое, помимо вечного возвращения.

Наступающая взаимная открытость историй позволяет получить конкурентные преимущества какой-нибудь особенно яркой и необычной из них, чаще всего как бы перпендикулярной основному вектору событийности. Ее катастрофичность, рожденность в катастрофе, безусловно, обрекает ее на краткосрочность, но медиасреда, с некоторых пор устилающая социально-исторический континуум в разрезе повседневности, сохраняет, хотя бы и конспективно, событийную «чтойность», если воспользоваться термином Аристотеля, свидетельства о том, что это было и даже отчасти как это было. Тем самым осуществляется депонирование семян, сохраняющих всхожесть, и даже если выдохшееся зло станет неотличимым от скисшего добра, такие феномены, как американский джаз, русский Серебряный век и даже отдельные случайные блестки вроде асса-культуры, обретают шанс перепроживания, новой инаугурации.

Что может означать это в онтологическом ключе, хотя бы в самом спекулятивном разрезе? Позволителен такой ответ: когда начнется новый ледниковый период, когда метеоритный поток ворвется в Солнечную систему… Когда Солнце погаснет, когда темная материя начнет одерживать верх над обычной «светлой» материей, и начнется свертывание пространства, и катастрофа окажется бездонной, вот тут и можно будет сказать, что, падая вместе с Алисой, мы сможем зацепиться за полочку и нырнуть в приоткрыту дверцу – а там обустроенный мирок, пригодный для человеческого обитания, а то и, глядишь, целая анфилада миров, разведанная не заметившими катастрофу…

Подходя к делу с другой стороны, можно констатировать, что, как бы ни возрастало могущество человечества или самого разума, ему не удастся бесконечно ставить распорки, перепричиняя отдельные площадки выдохшегося причинения. Перманентный ремонт ветшающего дома обречен на конечную неудачу – тут мы, конечно, узнаем предупреждение (пророчество) всей совокупной метафизики о нарастающей богооставленности. Дряхлеет сам хронопоэзис, само время, и поэтому подпорки не помогут, даже если будет налажено замещение выбывающих фрагментов по прежнему образу и подобию (наподобие трилобитов), даже в этом случае привычный, уже состоявшийся, слишком состоявшийся мир не спасти, как не спасти от безнадежного оскучнения рассказанную вдоль и поперек историю. Вот почему так важно изучить работу скоросшивателя катастроф, возможности прямого подсоединения к архаическим ритмоводителям, к реликтовым источникам риск-излучения[97].

Еще не совсем понятно, как далеко простирается изохрония жизни и разума как двух относительно самостоятельных хронопоэзисов. Навскидку кажется, что жизнь может зацепиться только за наличную материю, да и то при чрезвычайно благоприятных условиях, что касается разума (семиосферы), то список потенциальных носителей открыт.

Стоит, однако, задуматься вот над чем. Если жизнь, по сути, представляет собой биологические часы, а не субстратные группировки, то ее единицы – это не только «организмы», но и «цветения», «сезонные перелеты», «анабиозы», в которые некоторые организмы впадают так же, как другие организмы в цветение, – и к этому следует еще прибавить неопределенное множество репликаторов, которым как раз катастрофа дает шанс. Поэтому на вопрос «а может ли жизнь иметь иную судьбу, чем общая судьба остывающей Вселенной?» не следует так уж спешить с ответом. Быть может, независимый источник сигнала, который для «остального Универсума» будет музыкой гибели (последним предсмертным колебанием последней суперструны из числа изначальных), даст репликаторам новые возможности, хотя мы не знаем, как будут выглядеть эти новые производные (произведения), будут ли они похожи на организмы, на цветения или совсем ни на что не похожи…

Что же касается семиосферы и семиозиса, то есть некоего бытия, происходящего среди знаков, значений, понятий, образов и состояний ego cogito, этот анклав выглядит настолько тепличным и уникальным, что возможность его выхода из-под юрисдикции фюзиса представляется уж вовсе фантастической. Однако вспомним пророческие слова Фрейда о том, что «человек – это бог на протезах», и обратим также внимание на стремительное разворачивание техноценозов вплоть до последней электронной среды обитания, которая стремительно синтезируется и тут же обживается именно сейчас. Механические протезы слишком неуклюжи, электронные доспехи человеку больше впору, хотя следует предположить, что и они не окончательны.

В какой мере здесь можно вести речь о новых, неведомых пространствах, никак не локализуемых в существующих измерениях Универсума и разворачиваемых ex nihilo? Пока в этих трансцендентных мирах расквартированы только смыслы и похожие на них сущности, которые к тому же еще и должны кому-то принадлежать, быть чьими-то смыслами. Весь вопрос в том, смогут ли к моменту последней катастрофы переместиться в эти миры не только смыслы, но и сами мыслящие? Тогда с легкой душой можно будет самостоятельно выбить последнюю, уже ненужную распорку. Но даже если с транспортом в трансцендентное ничего не получится, исполнение смертного приговора все же не следует перекладывать на естество, на коллапс материи. Собственная гордость духа и его могущество состоят в том, чтобы в любом случае выбить распорку вердиктом свободной воли за мгновение до конца времен. Тогда торжество смерти над жизнью не состоится и смерть будет торжествовать только над смертью.

Женственность и свобода

Задумываясь о сути происходящих в современном мире процессов, следует, пожалуй, отвернуться от навязчивой и явно преувеличенной важности политического измерения бытия и обратиться к опыту Достоевского, к такому, на мой взгляд, предельно актуальному сегодня тексту, как «Записки из подполья».

Начиная как минимум с этих странных записок, Достоевский формулирует главную угрозу человечеству и вступает в борьбу за человека. Опережая метафизику своего времени, великий русский писатель видит эту угрозу не в насилии и не в невежестве (которые он склонен рассматривать в качестве человеческих констант), а в той великой опасности, которой подвергается комплектация души. Достоевский решительно встает на сторону как раз того, что проект Просвещения определил как «дикость», «необузданность», «жестоковыйность» и сделал своей главной мишенью. Достоевский выступает в роли обличителя именно самой сути просвещенческой утопии: «Для человеческого обихода слишком было бы достаточно обыкновенного человеческого сознания, то есть в половину, в четверть меньше той порции, которая достается на долю развитого человека нашего несчастного девятнадцатого столетия, и, сверх того, имеющего сугубое несчастье обитать в Петербурге, самом отвлеченном и умышленном городе на всем земном шаре»[98].

Весь вопрос в этом избытке, в его статусе и в его, если угодно, утилизации. Именно в этом подпольный человек, а вместе с ним и другие диковинные и странные люди – князь Мышкин, все братья Карамазовы, удивительные русские святые и не менее удивительные русские женщины (и сам Достоевский – и как писатель, и как человек) – сходятся. Писатель возглавил идейную борьбу с энтузиастами Просвещения (сегодня они называются «активисты»), с защитниками науки и права, – пожалуй, Достоевский и Ницше до сих пор остаются в авангарде великого Возражения, тем более достойны внимания их совпадения и расхождения.

Действительно, слишком широк человек, не худо бы и обузить. Почему и зачем? О, здесь резонов предостаточно, и кому, как не Достоевскому, они были ведомы во всей остроте: «У меня, например, есть приятель… Эх, господа! да ведь и вам он приятель; да и кому, кому он не приятель! Подготовляясь к делу, этот господин тотчас же изложит вам, велиречиво и ясно, как именно надо ему поступить по законам рассудка и истины. Мало того: с волнением и страстью будет говорить вам о настоящих, нормальных человеческих интересах; с насмешкой укорит близоруких глупцов, не понимающих ни своих выгод, ни настоящего значения добродетели; и – ровно через четверть часа, без всякого внезапного, постороннего повода, а именно по чему-то такому внутреннему, что сильнее всех его интересов, – выкинет совершенно другое колено, то есть явно пойдет против того, об чем сам говорил: и против законов рассудка, и против собственной выгоды, ну, одним словом, против всего…»[99] Что ж, нельзя не отметить глубину проникновения, выводящую за пределы имманентного психологического континуума. Достоевский напоминает, что его приятель «лицо собирательное», но мог бы просто сказать: ecce homo. Непредсказуемый поступок свершается просто «по причине души», как выразился один поэт, и сразу возникает вопрос: разве душа в том, чтобы выдать что-нибудь этакое, что ни в какие ворота не лезет? Разве она, душа, не в трансцендентности устремлений, не в том, чтобы таить свою неотмирность, свое происхождение не от мира сего? Не в высших помыслах?

Но величие Достоевского в точности безжалостных замечаний: «ровно через четверть часа», «без всякого повода» душа может доказать свое существование, обнаружить собственное наличие всего лишь непостижимым своеволием, разрушающим всякую последовательную добродетель, а заодно и вполне возможную, просто идущую в руки выгоду. Достоевский отнюдь не собирается утверждать, что все это само по себе прекрасно, что не нужны какие-то меры по самообузданию и инообузданию; великий смысл его тезиса ближе, скорее, к изречению Гельдерлина, столь любимому Хайдеггером: «Вместе с опасностью приходит и спасительное». Скажем так: существуют пределы необузданности, переходить за которые не должен человек: как раз в этом Просвещение преуспело, успехи очевидны. Но Достоевский, по сути, говорит, что не менее опасно избыточное обуздание, необратимое одомашнивание – с какого-то момента именно оно становится главной угрозой человеческому в человеке – речь идет об угрозе «раскомплектации души».

Человеческому сознанию было бы достаточно вполовину меньше той порции иномирности, да, пожалуй, хватило бы и четвертушки, и осьмушки, уж в этом-то мы смогли убедиться. Рождающаяся на наших глазах цивилизация хуматонов (так мы позволим себе назвать новый редуцированный тип субъектности) и есть сбывающийся кошмар Достоевского, и она уже демонстрирует потрясающие успехи в этом направлении. Хуматон вроде тот же человек, и даже, в отличие от подпольного человека, он куда честнее, искреннее, предсказуемее и, как бы это сказать, незатейливее. Это человек, который уже не так широк, его удалось обузить, операция увенчалась полным успехом. Он, хуматон, избавлен от несчастного сознания и потому в принципе счастлив. Беда, однако, в том, что есть счастье огурца и минерала, счастье наших домашних питомцев, например, счастливая собачья преданность, в которой не приходится ни разу усомниться. Что же значит для человека быть счастливым таким счастьем, тем более что, как выяснилось, это возможно, достаточно лишь обузить? Но обузить как следует, безоговорочно, не просто подавив очаг дикости и загнав его в подполье, где подпольный человек непременно оповестит о себе, – да и доктор Фрейд очень рекомендует туда заглядывать. Нет уж, обузить так обузить, устранив следы разрыва в новом прозрачном психологическом континууме.

Рассмотрению этой проблемы и посвящены романы Достоевского, во всяком случае, их важнейшие линии.

Ключевым моментом является содержание «избыточной» половины, вопрос о том, что же находится на обратной стороне Луны нашей психики. Существует несколько традиций описания этой избыточной иномирности. Одну из них представляют учителя жизни. Те из них, кто не является адептом Просвещения, любят поговорить о духовном, о возвышенном, о добродетели, словом, специализируются в жанре нравоучительной беседы (адепты Просвещения трактуют о том же самом, только используя термины «прогресс» и «гуманность»). У Достоевского они всегда проводники фальши (в отличие от Толстого) – можно вспомнить Верховенского-старшего или Фому Опискина, но чаще всего такая нравоучительность исходит из анонимного источника.

Во-вторых, Кант. Он благоразумно ограничивается в своем императиве формальной составляющей, императивным требованием автономности практического разума, и был бы еще благоразумнее, если бы удержался от бюргерской подкладки своего «морального закона», от идеала честного чиновника, несомненно являющегося прародителем и современных активистов, и грядущих хуматонов.

В-третьих, Ницше, разумеется, не упустивший случая поиздеваться над благонравием этих самых кантовских императивов, он ближе всего к Достоевскому, он во многих случаях на стороне Достоевского – и тем важнее принципиальные различия.

Подполье, откуда пишут записки, это, безусловно, территория рессентимента, и мы помним характеристику подобного состояния, даваемую немецким философом: здесь все с двойным дном, с маскирующей подкладкой, повсюду змей-уроборос, кусающий собственный хвост. Ницше не жалеет красок, чтобы описать этот жалкий, изолгавшийся мир двоедушия: какое же презрение он должен вызывать у господина? Но Достоевский оказывается еще более внимательным исследователем этого теневого, подпольного мира. Он замечает в заброшенной второй половине сознания не только корыстолюбие и малодушие, их-то и в первой половине хватает, но и такую дрянь, которая перебивает и корыстолюбие, и малодушие; здесь Достоевский оказывается преемником Гоголя. Это мир, «полный мухоедства», и что самое удивительное, он способен определить любой человеческий поступок в модусе бытия вопреки. Имеется в виду, что такому поступку не предшествует никакой синтез опыта в смысле Канта; вместо этого ему может предшествовать, например, алкоголь, но как раз в качестве средства, разрушающего или приостанавливающего предсказуемое единство опыта. Со стороны здравого смысла соответствующие разрывы континуума оцениваются как причуда, дурь, как «заскок».

«Просто я живу на улице Ленина, // И меня зарубает время от времени», – пел Федор Чистяков и группа «Ноль». Этими строками можно резюмировать многие рассуждения «человека из подполья», и опять же величие Достоевского в том, что он рассматривает это не как пустяк и досадную помеху, а в духе ecce homo. Се человек, и вот его безошибочные приметы. Эта распущенность, которая, по мнению Ницше, заслуживает кнута или «пинка для шавок», видится Достоевскому далеко не столь однозначной (при случае она заслуживает порки, конечно, этого не отрицал и Федор Михайлович), но она заслуживает также неустанной борьбы во имя человеческого в человеке, борьбы за полную комплектацию души. Вывод Достоевского, да и, собственно, его глубокое убеждение, состоит в том, что именно здесь мы имеем гарантированные корни трансцендентного. Этой избыточностью души подпитывается и праведность праведников, и непостижимый соблазн женственности, и режим истины – истины бытия, а не познания. Процитируем еще раз «Записки»:

«Да осыпьте его всеми земными благами, утопите в счастье своем с головой, так, чтобы только пузырьки вскакивали на поверхности счастья, как на воде; дайте ему такое экономическое довольство, чтоб ему совсем уж ничего больше не оставалось делать, кроме как спать, кушать пряники и хлопотать о непрекращении всемирной истории, – так он вам и тут, челевек-то, и тут из одной неблагодарности, из одного пасквиля мерзость сделает. Рискнет даже пряниками и нарочно пожелает самого пагубного вздора, самой неэкономической бессмыслицы, единственно для того, чтобы ко всему этому положительному благоразумию примешать свой пагубный фантастический элемент. Именно свои фантастические мечты, свою пошлейшую глупость пожелает удержать за собой единственно для того, чтобы самому себе подтвердить (точно это так уж очень необходимо), что люди все еще люди, а не фортепьянные клавиши…»[100]

Неважно, что исполняется на этих «фортепьянных клавишах»: закон природы, удивительная гармония мироздания или симфония, восславляющая творение и творца. Для этого есть ангелы Божьи, прекрасно справляющиеся с этой задачей – славить. А поэт уже может оценить со стороны:

Господи! – поют, поют, поют…

Поэтому фантастические элементы, среди которых действительно может оказаться и «пошлейшая глупость», как раз и являются гарантами чистой трансцендентности, а не инструментально-симфонической благодати.

Самые волнующие и притягательные вещи мира, свобода и женственность, важнейшие вещи, как сказал бы Ницше, напрямую связаны с сохранением всей полноты комплектации.

Женщины Достоевского, те, что вошли в мировую литературу, прежде всего потрясающе свободны. И, конечно же, необычайно притягательны – вьющиеся вокруг них вихри вожделения объясняются вовсе не красотой как таковой, а тем, чему так и не удалось найти точное имя. Есть имена приблизительные, например «sex appeal», но все это частичные характеристики, в полноте действительности речь идет о необузданности, неодомашненности, удивительной комплектации души, которая только и возможна в сфере свободы как женственности. Прекрасная Грушенька, всегда готовая сорваться в головокружительный скандал, готова и к столь же безоглядной самоотверженности. Она намерена пользоваться всей полнотой сознания, а стало быть, и никем не прирученной свободой, и никому не удастся ее обузить.

Высший пилотаж соблазнения и максимальная иллюминация свободы воплощены в телесном начале, в начале женственности, так что не удивителен интерес писателя к роковым схождениям. В вихре, возникающем вокруг Настасьи Филипповны, гибнет Рогожин, погибает она сама и окончательно сходит с ума князь Мышкин. Такая сквозная гибельность развертывается и присутствием Грушеньки. Но одновременно, в силу того же фантастического драйва, к этим женщинам, носительницам воплощенной женственности, притягивается и все самое светлое. Кажется, что Алешу Карамазова, этого индикатора подлинности, в равной мере притягивают и праведный старец Зосима, и несравненная многогрешная Грушенька. В обоих случаях он видит именно полноту комплектации, максимально возможную в человеческой сборке. Отталкивает же его как раз адаптивная вписанность в континуум, или, как говорил Ницше, конечное преобладание слишком человеческого. Вот и Зосима ведь подчинился «тленным законам», физическое тление коснулось его тела. Что могло бы быть аналогом такого же разочарования в Грушеньке (или в Настасье Филипповне для князя)? Ну конечно же, купленность: если бы Грушенька купилась на посулы своего поляка или Федора Павловича, если бы в ней возобладало нечто сугубо здравое, прозрачное для всех, исчислимое. Но женственность иногда справляется с тем, с чем не справляется святость. Во вселенной Достоевского тоже есть место сверхчеловеку – но это исключительно женщины, по крайней мере, только они относятся к разряду удавшихся экземпляров, говоря словами Ницше.

Их статус крайне противоречив, поскольку они являются и источником сильнейших помех в деле производства человеческого в человеке, и одновременно гарантом того, что полная комплектация души не исчезнет. Тут прослеживается высшая амплитуда свободы, знаменующая срыв всех резонов и прерыв вычислимости как таковой. С одной стороны, святость как сверхдетерминация не подчинена ходу вещей, но, с другой стороны, и сингулярная точка неодолимо соблазняющей женственности, до сих пор не имеющая устоявшегося имени, рутинному ходу вещей не подчиняется. Для лучшего ее понимания уместно обратиться к последующей русской литературе, продолжающей в этом отношении традицию Достоевского. Сходные, узнаваемые образы мелькают у Бунина, у Шолохова (Аксинья в «Тихом Доне»)… Но, пожалуй, максимальное узнавание происходит в двух случаях: это булгаковская Маргарита, отправляющаяся на свой знаменитый бал, на вселенский шабаш, и вообще обладающая свободным доступом в инфернальное измерение. Эту оргию неотразимой Маргариты можно описать как полеты на эроплане, как бытие в мерцающем режиме игры Эроса и Логоса, где на кону – высшая ставка вместимости человеческого существа для сверхчеловеческого выбора. Ведь одновременно Маргарита остается с Мастером, она для него важнейший персональный адресат всех его творческих озарений.

И еще одна литературная героиня достойна упоминания в данном контексте. Это, как ни странно, сура по имени Кая из лучшего романа Пелевина «S.N.U.F.F.». Поскольку она сура, она, собственно, не человек, но она сверхженщина и, стало быть, сверхчеловек, причем высший ранг сверхъестественности придает ей то, что оба регулятора одновременно выставлены на максимум: максимум духовности сочетается с максимальным сучеством. Тут уж точно Грушенька является ближайшей предшественницей (а прообразом для Достоевского – Аполлинария Суслова), и если Федор Михайлович колебался в выборе термина – «чертовка», «бесенок», – а соответствующее рабочее состояние навскидку можно было назвать экзальтированностью, скандальностью, то Пелевин отказался от тщетных попыток облагородить суть дела и остановился на слове «сучество», что делает честь его филологическому слуху, ведь не выбрал же он, например, «стервозность»…

И еще раз подчеркнем: ненасытимая сингулярность этой простой данности сверхчеловеческого связана, разумеет ся, не с распущенностью самой по себе, а именно с нераздельностью безусловной духовности и самого настоящего сучества, что позволяет и страстно любить юных, чистых мальчиков, и губить их безжалостно, вовсе не заботясь при этом о собственном сохранении. Пожалуй, даже в гегелевских описаниях господина и в портрете ницшеанского сверхчеловека мы не встретим столь парадоксального и столь катастрофического сочетания.

Понятно, что и Грушенька, и Маргарита, и Кая – идеальные типы, действительность допускает, выносит их лишь с той или иной степенью разбавленности. Тем не менее высокая концентрация двух начал, близость к точке сингулярности характеризуют русский стиль женственности в значительно большей степени, чем пресловутый навык останавливать коня на скаку и вбегать в горящую избу (что тоже случается). Тут ведь речь идет не о реактивности, не об ответе на внешний вызов, а именно о спонтанном, то есть активном резонансе двух регуляторов. Это режим провокаций, в условиях которого разворачивается едва ли не высшее из возможных проявлений свободы. Нескольких блестящих посланниц русской эротической сингулярности знает и Европа, и даже, по иронии судьбы, сам Ницше встретил в своей жизни такую женщину (Лу Андреас-Саломе), ему, кажется, ее одной и хватило. Ей – нет… Сколько же их пронеслось во внутреннем пространстве – не сосчитать, и это мощное, глубинное, идущее воистину из глубочайших расщелин Вселенной риск-излучение внесло огромный вклад в развитие русской культуры, да и в сам экзистенциальный проект человеческого в человеке, пониманием которого мы в значительной мере обязаны Достоевскому.

Очень важно эту русскую эротическую сингулярность, где регуляторы духовности и сучества в равной мере выставлены на максимум, не спутать с чем-то другим, зачастую близким, похожим, очень похожим – но и противоположным в силу своей фазовой близости. Есть ведь и вьющиеся вокруг стервы и хищницы, реагирующие на две вещи: на эротический заряд денег и на свежую кровь. Они нас сейчас особо не интересуют. Есть еще и «инфернальницы», Орландины, но это опять же отдельная тема.

Тема, впрочем, очень важная для понимания сути женственности, которую не раскрыть без описания природы «женщины-лисы» и идеи оборотничества в метапсихологическом смысле, и тут «Священная книга оборотня» и прекрасный образ лисы Ахули, конечно же, достойны упоминания. Здесь достаточно сказать, что речь хоть и идет о высоких, трансчеловеческих синтезах, но они все же никак не дотягивают до высших точек русской эротической сингулярности. Подобные женщины возникают также как результат полураспада высшей свободы, что происходит, например, в силу ее репрессивного пресечения или хронической невостребованности. В таком случае перед нами как бы осколки разбившегося эроплана, которые, однако, обладают хорошей «полетоустойчивостью», лучшей, чем сам заоблачный эроплан, хотя летают они «низенько», говоря словами популярного анекдота, как местечковые ведьмы…

Первые годы постсоветской истории среди прочего отличались крушением множества высотных эропланов и появлением их осколочных заменителей, продуктов полураспада несостоявшейся, невостребованной сингулярности Грушенек, Маргарит, рыжих красавиц, что, как следствие, вызвало повышенную фоновую стервозность, когда хищницы вышли на охоту за баблом, облюбовав в качестве мишеней нефтесосов и прочих реальных пацанов, махнув рукой на князя, на Мастера, на всяких там физиков, поэтов и разного рода ботаников.

Но вернемся к Достоевскому, который все же был прав насчет этой ипостаси свободы как русской особенности, если угодно, эксклюзивности, ведь и повышенная стервозность как результат полураспада тоже предсказывается его «теорией», она некоторым образом подтверждает способность к высоким синтезам эротической сингулярности.

Достаточно важно расхождение именно в этом пункте с великим морализатором Толстым, безусловным сторонником преобразования и внутреннего просвещения, всегда, однако, предпочитающим естественность сверхъестественности. В одном случае (Достоевский) – необходимо удержать непримиримую сингулярность во что бы то ни стало, в другом (Толстой) – избавить человека от всего лишнего, иллюзорно-миражного, которое следует редуцировать к простой честности. Нехлюдов склоняется перед Катюшей Масловой, потому что думает: а чем я, собственно, лучше ее? Та к же думают и народники, и честные либералы (не только XIX века): проститутки, как и весь угнетенный народ, неповинны ведь в своем униженном положении, и от нас, стало быть, требуется одно: понять и простить. И помочь, конечно. Федор Павлович Карамазов думает иначе, обращаясь к своей желанной Грушеньке в знаменитой записке: «Ангелу моему и цыпленочку». Вот и Федор Михайлович утверждает: красота – страшная сила, фактически имея в виду, конечно, неотразимый соблазн роковых неистовых женщин, ту самую русскую эротическую сингулярность, парадоксальную, как утверждение «нечистая сила в чистых руках непобедима». В этой максимальной, предельно странной свободе ни духовность, ни сучество нельзя понизить, как нельзя обузить человека, не поставив под угрозу комплектацию души. Таков же и Родион Раскольников, живущий в тесной чердачной каморке и мечтающий о роли властителя дум, о том, чтобы воплотить в жизнь всех некую крайне важную для него мысль. Если бы какой-нибудь доброжелатель решил помочь ему «обустроить быт», избавить бедного студента от депрессий и лихорадочных состояний, привести к нормальному человеческому счастью, словом, редуцировать, «обузить», Родион бы только усмехнулся про себя: если не быть властителем дум, то лучше уж погибнуть среди кабацкой пьяни, чем это ваше ситцевое счастье. Обузить Раскольникова может лишь сама судьба, и всегда останется вопрос, насколько такая редукция совместима с жизнью.

То же и с Маргаритой, и с Грушенькой, и с Настасьей Филипповной, которых, предположим, можно было бы спасти. Какой-нибудь мимоидущий добросердечный Нехлюдов, увидев женщину в отчаянном положении, предложил бы ей руку и сердце, а вместе с этим и налаженный быт, предложил бы искренне, желая спасти прекрасную женщину, со всей очевидностью устремленную к гибели. Такая устремленность ведь легко считывается, хотя конкретная причина гибели зависит от обстоятельств и от эпохи: погибнет ли она от ножа Рогожина, умрет ли от передоза или просто окажется на панели. Но женщина, о которой идет речь, любая из них, сказала бы мимоидущему Нехлюдову (или, допустим, Карандышеву): «Спасти меня хочешь, дурачок? Руку и сердце предложить? Не трудись, мы совсем не подходим друг другу – тебе нужна нормальная жена, а я могу быть только с Мастером. Или с Воландом. А подать луковку тебе я и сама могу, только она у меня и осталась…»

Мы же с позиций сегодняшнего дня можем с грустью констатировать: пока шла борьба за права одомашненных и упорядоченных человеческих существ, исчезла столь важная для полноты человеческой комплектации свобода полетов на эроплане. Впрочем, никто из прогрессивной общественности, увлеченной борьбой с тенью исчезнувшего дракона, этой потери даже и не заметил.

Раздел 3

Сцена и экран

Магический театр

Понимание времен, несомненно, нуждается в новых инструментах, причем не столько в инструментах аналитических, сколько в альтернативных проектах наглядности. В таких проектах нуждался уже Кант, определивший время как форму чистого созерцания[101], но особенно, как мне представляется, наглядного инструментария не хватает Сартру, чья книга «Бытие и ничто» и на сегодняшний день остается одним из самых ярких образцов метафизического исследования времени.

Полагаю, что для обновленной экспозиции времени любопытно было бы задействовать воображаемый театр. Примерно так.

Вертикально-горизонтальная сцена разбита на ячейки-соты, имеющие разный объем и глубину. Ячейки-соты как бы погружены в дымку, в каждой из них есть люди и вещи. Где один человек, где несколько. Люди застыли в неподвижности, но если присмотреться, можно заметить, что иногда они совершают какие-то замедленные движения: поднимают и опускают руку, улыбаются или хмурятся – так медленно, что мы едва можем отнести подобную фоновую мимику к выражению человеческого настроения.

Это соты, в которых замерзло время, впала в анабиоз некая событийность, какая-то иная, недопрожитая, отложенная жизнь или ее значимый эпизод. В зависимости от замысла спектакля это могут быть жизни одного и того же персонажа или просто случайный депозитарий происходившего и не до конца произошедшего, видимая обычно лишь Богу экспозиция munda humana.

Смысл представления в витрификации ячеек и во взаимной индукции возможных ответвлений в том, что в хронобиологии принято называть отеплением. Перед нами великий ненаблюдаемый анабиоз, точнее, «научно наблюдаемый» преимущественно у микроорганизмов, но на то и театр, чтобы вывести из невидимости, визуализировать свернувшиеся измерения анабиозов, хранящие зачастую то, что кажется исчезнувшим навеки.

Жизнь впадает в анабиоз и самооткладывается при наступлении критически неблагоприятных условий. Опять же на примере микроорганизмов мы знаем, что в отложенном состоянии вплоть «до востребования» жизнь может храниться тысячелетиями, до тех пор, пока не распогодится, пока не сойдутся, не совпадут несколько решающих указателей, запускающих витрификацию[102].

Итак, зритель становится свидетелем, быть может, случайного первого отепления, когда вдруг размораживается одна из сотовых ячеек, и пребывавшая там некая жизнь интенсифицируется, набирает нормальные обороты. Портной (один из наших персонажей) берется за свои ножницы и начинает тихонько напевать, ибо его услуги понадобились и сейчас придет заказчик. Чайник зашумел на плите, лицо оживил румянец, в комнату-ячейку вошла дочь, обняла папу за плечи и что-то говорит ему на ухо. Зрители сосредоточили свое внимание на ожившей ячейке, где началось какое-то движение, они уже вникают в историю, ячейка соответственно укрупняется и выдвигается, даже если в буквальном смысле остается той же самой. А далее начинается взаимоиндукция, поскольку витальное излучение меняет общие параметры среды. В мире природы это называется весной, оттепелью, капелью – да и в истории подобное явление тоже нередко именуется оттепелью. А для театрального улья подходит и метафора окрыления «пчелок»: они расправляют крылышки, начинают жужжать, отправляются за медом-нектаром.

Но в этих капсулах анабиоза не только мирный портной, старая учительница и примороженная, свернувшаяся любовь девичья. В одной из них скован льдом безжалостный диктатор, тиран, когда-то лишившийся всех шансов тиранствовать. И для него могут наступить благоприятные времена, сигналы индукции могут неожиданно пробудить и востребовать все, на что он способен, и тогда никому мало не покажется.

Но в целом цепная реакция витрификации есть торжество жизни, родники микроисторий сливаются друг с другом так, что настоящая река истории освобождается ото льда, панорама разворачивающейся событийности предстает перед зрителями как захватывающий, самодостаточный сюжет. Тут есть за чем следить и что исследовать! Помимо взаимоиндукции ячеек (персональных историй) столь же возможной остается и блокировка, экранирование, ингибирование раскрывающихся и разлетающихся миров. Кроме того, периферийные истории становятся известными благодаря их причастности к какой-нибудь из главных, но главная, доминирующая история, даже если ей ничто не мешает и даже именно потому, что ей ничто не мешает, захлебывается в самоисчерпании, догорает и растаскивается обитателями соседних ульев и близлежащих ячеек.

Экспозиция улья вполне может стать долгосрочным, долгоиграющим театральным проектом. Зрители примерно знают историю, «размещенную» в том или ином окне, – они ее видели, но видели версию или фрагмент, а ведь смысл не просто меняется, но и вообще устанавливается в зависимости от порядка взаимного индуцирования, от контекста улья. Ведь порядок пробуждения и связанная с ним непредсказуемость взаимной хроноиндукции, гарантирует зрителям, что сегодня они увидят нечто новое и нечто иное, но не другую пьесу, а вариацию в духе бесконечного сериала. Каждый достаточно большой и стабильный театр мог бы иметь такой зал Иллюзиона Времени – как постоянно работающую лабораторию (полигон) и как поток представления non stop.

* * *

Театр, в котором идет день за днем Иллюзион Времени, может и в самом деле оказаться несравненным инструментом познания для исследования / понимания истории и даже изохронии мира, то есть хронопоэзиса вообще.

Можно высказать предположение, что среди отеплившихся событийностей побеждают те, что имеют наибольшее сходство с внятной историей, – преимуществом обладают сюжетные, хорошо темперированные потоки. Предположим, ячейки снабжены фиксаторами зрительского внимания, которое является для них важным ресурсом выживания и последующего процветания, с ним также тесно связана способность к индуцированию остальных замороженных историй, а также устойчивость к блокировке со стороны соседних, в том числе и более мощных, хронопотоков.

«Моя история» есть в любом случае моя, подобное опознание является важнейшим ресурсом выживания и привлечения внимания. Таким образом, панорама происходящего очень быстро приобретает неоднородность: сюжетные многоклеточные организмы стремительно поглощают простейший окружающий хронопланктон. Скажем, история отчаянного и стильного Бени Крика[103] быстро задвигает на задний план и старого портного с его лекалами, и пожилую учительницу. Хотя, пожалуй, и Беня Крик попал бы туда же, не поучаствуй в его истории крошечные хрономеры.

Однако не только славный одесский бандит, но даже и кровавый диктатор не может занять внимание безраздельно и слишком надолго. Яркие иллюминации событийности быстро выгорают: только что все взоры были привлечены к агонии Гитлера, и вот вдруг обращает на себя внимание влюбленная парочка, а в глазах у них читается: «Да пошли вы со своим Гитлером!» Преимущество ярко выраженной сюжетности и всеохватности не является абсолютным – таков уж странный, но универсальный закон хронопоэзиса, всякого хронопоэзиса, всякой Истории.

Во-первых, имеет место выгорание исходных и расходных материалов, иногда в виде фейерверка. Во-вторых, всякая захваченная, витрифицированная индукцией история тяготеет к тому, чтобы стать «моей» и тем самым своей собственной историей. По природе своей все подлинные истории центробежны, и лишь мощные, но привходящие обстоятельства упаковывают их в единый поток. Тут важно еще вот что: начиная с некоторого момента вход в анабиоз невозможен, отложить проживание больше нельзя, какие бы критические условия ни сложились. Таков не только Рубикон Истории, но и Рубикон всех хронопоэзисов. Театр мог бы дать наглядно-чувственную достоверность такого Рубикона, санкционировав его в качестве своего рода научного понятия.

Далее. Вскрытые пласты времени выбрасывают некий событийный поток, и вот он со своими чеканными, ярко выписанными различиями, со своей подготовленной, хорошо темперированной кульминацией врывается в историю и даже становится историей, пригодной для хроник и учебников. Но тут его подстерегает новая превратность: конкуренция на предмет яркости и отчетливости соответствующего сюжета. Новая, более поздняя, но еще более внятная версия может захватить и потопить предыдущую. Так мы можем представить себе, что и до Бени Крика существовал удачливый и популярный одесский вор, ну, скажем, Фима Крюк. Его проделки впечатляли, как говорится: «Я вам не скажу за всю Одессу, // Вся Одесса очень велика, // Но и Молдаванка и Пересыпь // Уважали Фимочку Крюка». Но потом пришел Беня Крик и хладнокровно присвоил его историю, ничего специально для этого не делая, а просто запечатлевая яркую монограмму своей собственной незабываемой истории. Мы выносим за скобки то, что в данном случае речь идет о персонаже Бабеля, ведь этому же правилу подчинялась, например, письменная и уж тем более устная история греков.

Принципиально не может быть захвачена и похищена только моя история, но по отношению к истории других и тем более всех других дело обстоит иначе. Вот почему у портного всегда есть шансы, и зрелище, именуемое Иллюзионом Времени, могло бы подтвердить это со всей непреложностью. Ведь миграция линий взаимоиндукции завораживает сама по себе, мы не устаем следить за тем, как колония простейших, этот слабо светящийся хронопланктон, всплывает, тонет и вновь оказывается на плаву, словно танцуя какой-то медленный белый танец – и нет танцу конца. Особенность простейших в том, как известно, что при случае они всегда могут впасть в анабиоз – в хронобиоз в случае наших простейших. Стало быть, их незатейливые истории не успевают до конца забыться. И постоянный зритель, возможно, скажет с умилением: «Вот, смотри, сегодня этот чудак с гитарой проснулся… что-то поет:

Давно потерся и не нов он.

И я зову к себе портного

И перешить пиджак прошу».

Значит, гитарист разбудит портного, а тот непременно расскажет ему подзабытый, но чрезвычайно поучительный анекдот о том, как еще один чудак портной шил костюм заказчику целый месяц, а когда потерявший терпение заказчик упрекнул его: «Послушай, Изя, даже сотворение мира заняло у Б-га всего шесть дней, а ты не можешь управиться с каким-то пиджаком», то портной ответил ему: «И что? Ты посмотри на этот никчемный мир, а потом взгляни на мой пиджак! Неужели не видишь разницы?»

И ничего, что на этот раз все обошлось без комиссаров, диктаторов и без несравненной Юдифи, пленившей все сердца. Незатейливых историй в неожиданном их сплетении будет вполне достаточно, чтобы занять вечер и реанимировать душу путем приобщения к Иллюзиону Времени, к его щедрым ресурсам.

Кстати, спектакль, длящийся non stop, способен визуализировать и еще одну важную вещь, касающуюся двух ритмов истории. Один ритм – тот, когда яркая, магистральная история поглощает и привязывает к себе все остальные. Другой характеризуется отсутствием принципиального лейтмотива; иногда это называют безвременьем, хотя в мире тогда, напротив, цветет самая разнообразная прихотливая темпоральность.

Большие регулярности погружаются в тень и выбывают из истории, из собственно истории, низводясь к уровню фона, регулярности же, впервые обозначившие свою поступь, напротив, поднимаются из глубин. Яркосюжетные многоклеточные хроноорганизмы передают свое доминирование другим, молодым и хищным, передают как эстафетную палочку и буквально на глазах вымирают. Они умирают и без передачи эстафетной палочки, просто от тотальной высказанности, которая зрителями воспринимается как вдруг наступившее самопроизвольное оскучнение: тогда и происходит как раз неразбериха перебивающих друг друга микроисторий не только о портном, но и о швейной технике, не только о гитаристе, но и о музыкальных инструментах. Такую картину можно назвать местечковостью, и дело не изменится, даже если это будет всемирная местечковость.

С точки зрения рассматриваемой здесь театральной идеи улей как раз и должен давать изменчивую экспозицию микроисторий, воспроизводить рябь на поверхности величественного океана, шевеление волос в бороде Хроноса.

* * *

Что еще можно разыграть на этой сцене?

Кое-что для понимания прошлого. В качестве экспериментальной установки улей пригодится для исследования времени в самом метафизическом смысле. Обратимся к Сартру: «Нет вначале универсального прошлого, которое затем индивидуализировалось бы в конкретные прошлые времена. Напротив, то, что мы вначале находим, и есть прошлые времена. И действительной проблемой… будет проблема понять, через какие процессы эти индивидуальные прошлые времена могут объединиться, чтобы образовать одно прошлое»[104].

В самом деле, линейное повествование репрезентирует единственное востребуемое прошлое. И представлено оно как настоящее повествования. Это, конечно, несколько иной формат, чем настоящее текущей жизни, но все-таки из него непосредственно не вытекает вообще прошлое, или, как говорит Сартр, «одно прошлое». Образуется в высшей степени характерный разрыв между грамматическим, да и «метафизическим» прошлым с одной стороны, и данными хроносенсорики, в которых на этот счет нет ничего достоверного. Преобладает сбивчивость, которая не является даже трансцендентальной иллюзией, а является именно путаницей, одним из важнейших препятствий для ясности самоотчета. Вот мы противопоставляем настоящее прошлому – но это не самое радикальное противопоставление. Преднаходимые «прошлые времена» внутренне значительно более разнородны, чем, например, мое авторизованное или мое же вмененное прошлое в моем настоящем. Обратимся вновь к Сартру: «Злопамятность прекращается обычно в смерти: это значит, что человек соединился со своим прошлым; он им является, [уже] не будучи за это ответственным. Пока он живет, он – объект моей злопамятности, то есть я его упрекаю в его прошлом не только, поскольку он им является, но поскольку он снова берет его в каждый момент и поддерживает его в бытии, поскольку он за него ответственен»[105]. И далее Сартр обращается к своему главному тезису: прошлое это просто то, что есть. Это прежде всего бытие как вмененное и как гарантированное. Весь регион «в себе» состоит, в сущности, из захваченного, присвоенного и надежно упакованного времени – из прошлого. На такое прошлое действительно можно положиться и, напротив, переиграть его никоим образом нельзя.

Но как раз переиграть его и может наш спектакль, наш воображаемый театр – он это и делает. Театр подступает к прошлому иным образом и тем самым подступает к тому прошлому. В отличие от повествовательного прошлого, которое давно прикреплено к настоящему посредством пометки «я читаю» или «я слежу», и в отличие от того, что просто есть, поскольку было (было и, стало быть, вот оно есть), перед зрителем предстает колония хроноорганизмов, где режимы настоящего и прошлого заданы иным образом.

О чем свидетельствуют случайно пробуждающиеся и индуцирующие друг друга истории? Возьмем упомянутую злопамятность – демонстрируют ли ее обитатели миров, вдруг выплывающие из растаявшего льда? В общем случае нет, поскольку отепляемое прошлое ни в чем не уверено, лишено одержимости, его наполнение жизнью, объемом, глубиной, вообще содержанием зависит от успеха взаимной индукции, от того, кто придет к портному, от того, объявят ли вновь (или на этот раз) войну, мобилизацию, экспроприацию… Прошлое в нашем Иллюзионе не подчиняется требованию есть, поскольку уже было. Само устройство сцены дает понять, что зритель имеет дело не с заводными куклами, поставленными на паузу, как несравненная сура Кая[106], – хотя организация практически всех остальных технических средств визуальности именно такова: нажал кнопку, и сюжет идет либо с прерванного мгновения, либо сначала – с того же самого начала. Та к устроен господствующий тип визуальности, а впрочем, и господствующий нарратив вообще.

Злопамятность – необратимо вмененное прошлое, и в нашем театре оно возникает лишь изредка, например, когда пробуждается и начинает командовать тиран. Зритель тут мог бы заключить: прошлое – это и есть тиран, безжалостный, неумолимый диктатор, любой бунт против которого обречен. Мог бы, если бы не видел других версий, не видел бы того, как хроноорганизмы вступают в симбиоз, как они обмениваются ситуативным настоящим для обретения некоторой глубины взаимозависимого прошлого, – вот и тиран при другом раскладе, при другом порядке индукции, возможно, станет хорошим дирижером симфонического оркестра (об этом «Репетиция оркестра» Феллини), завсегдатай Иллюзиона вполне может этого дождаться. Такое прошлое не относится к региону «в себе», оно именно перед нами, передо мной. Но как раз таким образом оно и дано как некая простейшая человеческая темпоральность, здесь водораздел с настоящим только намечается и едва виден. Почему же мы выбрали мир, в который является некий Злодей или некое анонимное зло, которое принудительно вменяет прошлое кому-то посредством вердикта «этого уже не переиграть», а все остальное ветвящееся время объявляет небывшим? Причем этому злодею приписывается невероятное могущество, в котором он превосходит Бога: ведь известно, что даже сам Бог не может сделать бывшее небывшим…

* * *

Но все же благодаря реализации этой театральной идеи злопамятное прошлое становится одним из прошлых, оно теряет свою всевластность, когда оказывается среди других погрузившихся в хронобиоз прошлых. Выясняется, что хроноорганизмы (но, так сказать, именно простейшие) способны впадать в частичное забвение, явно противоположное свирепой злонамеренности прошлого.

Тут попутно стоило бы обратить внимание на воспитательное значение годового абонемента, способствующего вдумчивому просмотру спектаклей и их сравнению. Отход от повествовательных стереотипов, когда бывшее есть раз и навсегда вмененное, истребляющее и поглощающее своих «детей» (по отношению к такого рода прошлому образ Хроноса чрезвычайно убедителен), позволяет заметить, что каждый, в сущности, располагает таким репертуаром жизней, находится (при желании) в симбиозе с многочисленными хроноорганизмами, то и дело отправляемыми в спячку благодаря поддерживаемому извне закону мономаниакальности, благодаря нарративному императиву, в соответствии с которым удерживается одно из двух: либо злопамятство, либо беспамятство. Воспитание снисходительности, любопытства, навыка отслеживания – это одновременно и реабилитация хроносенсорики, и даже искусство выставления ее самых тонких настроек.

Еще раз вернемся к Сартру (вот бы ему посмотреть такой спектакль!): «Нет никакого основания, чтобы наше прошлое являлось бы таким или другим; оно появляется в целостности своего ряда как чистый факт, учитывать который нужно как факт, как беспричинное»[107]. Это избранное и вмененное прошлое и в самом деле есть опора присутствия и его основание. Простая исходная фактичность в горизонте истории представляет собой важнейший узор, идентификатор, за который следует держаться изо всех сил. Речь идет о сингулярностях, без которых облик индивидуума нераспознаваем, – о гусях, спасших Рим, о Сагайдачном, доблестном козаке, о котором поют: «Що проміняв жінку на тютюн, на люльку, необачний». Эти удержанные моменты по большей части являются элементами мифологем, но одновременно по своему характеру они «просто факты», и они – непоправимо фактичны. Даже если эти исходные события и имели место в самом эмпирическом смысле, они все равно ничем не отличаются от чисто мифологических обстоятельств, потому что произвольно удержаны, выхвачены из континуума, из происходящего (как безумный, но неистребимый вопрос отдаленных потомков отдаленным предкам: зачем же вы Христа распяли?), и не случись этого, зародыши будущего были бы тут же поглощены другими хроноорганизмами.

* * *

Порядок вменения фактичного прошлого Сартр описывает так:

«Каким является первое значение Настоящего? Ясно, что существующее в настоящем отличается от всякого другого существования своим характером присутствия. Во время поименной переклички солдат или ученик отвечают “Здесь!” в смысле “adsum”[108]. И присутствующий противополагается отсутствующему, а также прошлому. Таким образом, смысл настоящего и есть присутствие по отношению к…»[109]

Таков и в самом деле господствующий способ введения в настоящее. Господствующий, но не единственный. Мы не обязаны встречать перекличку присутствия как солдаты в строю – только как солдаты. Мы можем вести себя и как следопыты, ведь «присутствие по отношению к…» касается не только нас, но и их, обитателей, чьи истории оттаивают у нас на глазах. Их вхождение в настоящее зависит от нашего внимания, от чуткости следопытов. Отогреваемые отзываются, если их правильно окликают по именам, тогда они отвечают: «Здесь!» – и все же по большей части они остаются манифестациями другого прошлого, которое мы в наше настоящее не принимаем, ведь у нас свое вмененное прошлое, являющееся одновременно и опорой присутствия, и камнем, тянущим на дно.

Быть следопытом времени в китайской традиции относится к важнейшим элементам философии жить[110], а в греческой неотделимо от подлинной заботы о себе. И неудивительно, ведь непритязательное прошлое, представленное в виде историй других, историй, как бы выплывающих из тумана, может быть обращено и на себя, и тогда оно предстанет как бережливое обращение с собственными хроноресурсами. Пусть даже сам Бог не может сделать бывшее небывшим, но разморозить другие бывшие не только в его, но и в наших силах: разморозить и принимать ежедневно как лекарство от одержимости. Этот благодатный хроноресурс следует также отличать от так называемого прошлого (ушедшего) будущего, которое представлено как захлопнувшиеся окна тех проектов, которые были открыты как будущее, но так и не стали настоящим. Отчасти именно их чрезвычайная болезненность препятствует усилиям следопыта времени: уж больно велик шанс среди всякого прочего бывшего наткнуться на заколоченные окна, из которых ты когда-то выглядывал, и уловить их могильный сквозняк. И тут театральная идея взаимной индукции в процессе выхода из анабиоза могла бы прийти на помощь. Помочь, например, в разрешении следующей дилеммы Сартра:

«[Размышляющие о времени] очень хорошо понимают, что наше прошлое совсем не появляется для нас как отграниченное четкой и простой линией (это осуществилось бы, если бы сознание могло внезапно ворваться в мир перед тем, как иметь прошлое), но что оно теряется, напротив, в прогрессирующей темноте до полного мрака, которым, однако, являемся еще мы сами; можно понять онтологический смысл этой шокирующей солидарности с зародышем, которую мы не можем отрицать и понять. Та к как, наконец, этим зародышем был я, то он представляет фактическую границу моей памяти, но не границу права на мое прошлое. Метафизическая проблема рождения существует в той степени, в какой я беспокоюсь о том, чтобы знать, как именно из некоторого эмбриона я родился; и эта проблема может быть неразрешима»[111].

Вот тут-то и могут прийти на помощь питомник автономных, бесхозных, точно еще не моих эмбрионов и демонстрируемый ими иллюзион мультирожденности. Смотрим: вот отдельные, отепленные, вышедшие из спячки истории сплетаются в единый хронопоэзис, и происходит это не под чью-то диктовку, а само собой (если вообще что-то может происходить само собой), ведь хронопоэзис и есть аутопоэзис по преимуществу.

Я вижу, что эмбрионов много, и начинаю подозревать, что и мне, чтобы родиться, нужен, быть может, не один эмбрион. Вижу, что эмбрионы развиваются с разной скоростью и достигают разных стадий. Что большинство из них отпадает, не рождаясь по-настоящему, большинство застывает в своих ячейках, где их обещание угасает медленно, вплоть до неразличимости, вплоть до полного мрака, как и пишет Сартр.

Но очевидно и другое: человеку одного эмбриона недостаточно. Мультирожденность есть необходимое условие появления человека в мире и, разумеется, условие появления сознания. Однако и этого мало, человеку требуется не только широкий фронт рождения, но и достаточный ресурс возрождения. Вот где и понадобятся недоразвившиеся эмбрионы, а для их отепления, витрификации наверняка потребуется и внешняя хроноиндукция.

Сразу вспоминается знаменитый осел, крик которого пробудил к жизни и возродил князя Мышкина[112], – персонаж Достоевского демонстрирует прекрасную точность самоотчета. Но на месте осла могли бы быть и морщины, проступившие на лбу портного…

* * *

Таким образом, мы с другой стороны подходим к определению человека как всегда творимого сейчас, и эмбриология времени здесь тоже оказывается подспорьем. Сознание действительно не может ворваться в мир перед тем, как иметь прошлое, однако и в этом случае уместно говорить о травме рождения. Сознание разбивается о вмененное прошлое, как волна об утес, и в этот самый момент возникает нечто подобное фрейдовской первичной сцене. И она может быть истолкована как внезапное вменение прошлого, как удержанный, высвеченный, выхваченный из мрака эмбрион, и для рождения сознания для-себя нужен лишь следующий акт отрицания.

Конечно, Фрейд сузил участок рождения, но в любом случае прошлое, с которым надо что-то делать и ничего поделать нельзя, является необходимым условием рождения сознания в его открытости будущему.

Другое дело, что неоплодотворенные эмбрионы извергаются после тщетного ожидания семени – так обстоит дело в физиологии млекопитающих. Вот и менструальное время вполне можно было бы представить себе как сброс микроисторий, не удостоившихся развития, не принятых к проживанию, к вмененному соучастию. Существенная разница в том, что не все они погибают, многие остаются в качестве чьих-то историй, иные уходят в хронобиоз, но их, историй, должно быть много, чтобы событие сознания могло передавать в будущее эстафету воспламенения. В том числе – и в собственное будущее.

Вариация идеи: городок в табакерке

Можно сместить акцент с рождения на угасание и дать иную хроноэкспозицию, не менее правдоподобную и похожую на саму жизнь. Сотовые ячейки (допустим) теперь связаны механически, инерционно, и перед попадающим в насущную историю всякий раз пробным героем находится своего рода городок в табакерке. Тут будет удобно призвать на помощь кукольный театр, хотя комбинация кукол и людей перспективна для всех представлений подобного рода.

Вот герой вторгается в эту кукольную, механическую и как бы доживаемую жизнь, инвестируя в нее свой талант, замыслы, страсти, всю свою витальность, его приход в ту или иную ячейку оборачивается крупным планом (выдвижение вперед) и преобразованием кукол в людей. Точнее, становится ясно, что перед нами люди, хотя все же нечто кукольное в них остается. Степень преображения и его результат должны меняться от спектакля к спектаклю; в общем виде можно выделить несколько схем.

Герой с энтузиазмом включается в жизнь, принимает близко к сердцу участь портного, учительницы, пытается вернуть влюбленных на тропу любви… Куклы одна за другой становятся людьми, но где-то в переломной точке процесс затормаживается, и незаметно, исподволь начинается обратное окукливание. В конце концов одной из кукол становится и сам герой.

Герою удается расколдовать заколдованный лес времени, запустить «большую историю», в которую включаются все жизнеспособные побеги за исключением «засохших ветвей» – те на наших глазах отпадают сами. Зрители в этом случае становятся свидетелями труда одушевления, который (труд одушевления) и составляет никогда не надоедающую фабулу спектакля.

Кое-что (кого-то) удается вырвать из этого омута. Причем единственным возможным способом – решительным изъятием из среды, поскольку герой обнаруживает, что вместо хроноиндукции здесь повсюду царит лишь взаимная интоксикация, прогрессирующее окукливание жизней, тел и душ. Есть только три сестры, герой с крыльями и уносит их, поскольку остальные уже неспасаемы.

Случай, похожий на первый, но все же несколько иного рода. Сюжет начинается с иллюминации, проходит через передачу эстафеты и движется к замиранию. Герой воспламеняет, темперирует чью-нибудь жизнь, но теряет при этом свой собственный elan vital. Его преемник / преемница в свою очередь успевает вспыхнуть, передать эстафету и затеряться среди болотных огней. Зрители наблюдают слабое, мерцающее свечение, идущее по угасающей, – но оно необязательно должно угаснуть к концу спектакля.

Несомненно, возможны и другие варианты развития событий, в сущности, «городок в табакерке» представляет собой некую версию общей идеи витрификации ячеек замороженного времени, версию более близкую к авантюрному роману, в котором главный герой отчетливо маркирован. Различия значимы прежде всего в отношении к «большой истории» – она ведь действительно амбивалентна. Она может быть рекой Гераклита, так сказать, стремниной, тогда образующиеся болота и в самом деле ассоциируются с мерзостью запустения. Но хроноструктура может быть и системой родников, иногда уходящих под землю, а родник, вдруг разлившийся в реку, неизбежно затем пересыхает и испаряется.

Каждый из нас может оказаться и в той, и в другой роли, но чаще в роли путника, заплутавшего, уставшего, прикованного к безжалостно вмененному прошлому и жаждущего глотка свежего времени. Ему (как и нам) нужен родник, вытекающий из бывшего, но не сбивающий с ног, подобно разлившейся реке, не уносящий, как щепку. Исчерпавшему свое второе, третье, очередное рождение больше всего нужно возрождение – неназойливая, избирательная хроноиндукция, на которую, однако, не способны ни куклы, ни люди, окуклившиеся в коконе повседневного присутствия.

Стало быть, благодать одушевления и труд одушевления всегда идут рука об руку, а самый геройский герой поразительным образом может и должен предстать агентом бытия-для-другого. Представим себе такого самопровозглашенного демиурга: он увлек всех, захватил в свою историю все, что только можно. Вот и портной стал шить новенькие гусарские мундиры, и пожилая учительница стала преподавать вдохновляющие примеры истории, и даже влюбленные смогли интенсифицировать свое чувство посредством причастности к Общему Делу.

Принудительность прошлого можно разомкнуть, дав новые шансы, но никакой герой и никто из смертных не в силах отменить бытие-к-смерти. Всколыхнувшийся поток вышел из берегов, развернул яркую событийность и мощную бытийность, но захлебнулся в саморассказывании, перешел в стадию неизбежного спонтанного оскучнения. И иссяк.

Однако (и наш театр об этом свидетельствует) усилие бытия-для-другого, усилие одушевления и одухотворения, не пропало даром. Инициированные хроноорганизмы смогли зажить своей жизнью, они восприняли elan vital, намытое русло обеспечило кратчайшие пути взаимной хроноиндукции, и даже испаряющийся поток-mainstream может теперь при случае пополняться влагой, проливающейся прямо с небес. Так устроен Иллюзион Времени.

Кино, иномирность и сверх-искусственное

1.

В экзистенциальном измерении революционная роль кино весьма относительна – во всяком случае, пока киновидеоряд способствует сборке субъекта, помогая проецировать причудливые экранные соединения на мозаичность собственного присутствия. Даже опасности, подстерегающие при сборке, по-своему типологизированы кинематографом – и маньяки, и вампиры, и оборотни одомашнены в пространстве символической визуальности.

Возникает вопрос: а можно ли радикализировать кинематограф в этом отношении, сделав его, так сказать, более опасным? Быть может, свою революционную, радикализирующую роль он давно выполнил? Современная визуальность, работающая в диссоциирующем направлении, сгруппирована скорее в видеоарт, но нечто хищное все еще таится в закоулках Иллюзиона… Оно даже дает о себе знать, хотя видно, как законы жанра, законы искусства, сформулированные еще Аристотелем, оказывают свое воздействие, направленное на то, чтобы свести концы с концами, чтобы получить результат, имеющий формат произведения (а не допроса, не пытки, не камлания и не гипноза).

Какими могли бы быть воздействия, вырвавшиеся из-под законов античной трагедии и превосходящие форму упаковки в произведение?

В фильме Сергея Лобана «Пыль» герой, который по всем параметрам никакой не герой, случайно подвергается эксперименту в какой-то лаборатории и на короткое время обретает иного себя, получает достоверный опыт обживания нового тела. То есть он как бы возвращается к развилке и проскальзывает в другой из когда-то открытых миров. Родственные черты с собою здешним улавливаются смутно, однако они есть, и в дальнейшем мы имеем дело с контаминацией, с беспокойным параллельным существованием. Философия трансформации и ее последствий в фильме, конечно, не разработана, но художественными средствами здесь передана важная вещь, которую в самом общем виде можно определить как тягу к иному. Не страх и ужас, не принудительность (как у Кафки, например), а некая рабочая сверх-естественность. Если зачистить страх и дать сбыться иному, можно увидеть, что привычная, повсе дневная самотождественность не так уж прочно укоренена, и она сама требует усилий, причем усилий хорошо замаскированных под естественный ход вещей. Просто быть самим собой далеко не так уж и просто.

Но какова роль переадресаций, совершаемых в воображаемом, совершаемых посредством искусства? Расширяет ли она поле сборки, вводит ли иное «я»-присутствие? На первый взгляд это, безусловно, так, ведь в разворачиваемом мире приключений я могу войти в кого угодно, в Гарри Поттера или в Волан-де-Морта, в самурая или в джедая. И все-таки даже эти символические вхождения подчиняются некой единообразности. Например, переключение присутствия может контролироваться техническим устройством (скажем, волшебным кольцом или шапкой-невидимкой) или медиатором (каким-нибудь наркотиком). А раздвоение вызывает внутренние опасения и представляет собой проблему.

2.

Вообразим себе фильм, который можно назвать «Тайные тотемы».

Жили-были брат с сестрой – вполне современные нормальные люди. Сестра красавица, как принято говорить, бедовая девушка восемнадцати лет. Студентка. Младшему брату шестнадцать лет, и он со странностями: иногда замирает, прислонившись к стене или сидя на стуле, и может пребывать в этом состоянии часами. На вопрос, что с ним, отвечает: я айкор… Но с учебой, с друзьями в принципе все в порядке.

Однажды сестра возвращается заплаканной и грустной – и с этого момента что-то в ней ломается, как принято говорить, она превращается в тень самой себя. Исчезает бедовость, пропадают куда-то и безуминка, и изюминка. Никто не может ей помочь, и вот однажды она спрашивает у брата:

– Может, ты знаешь, что со мной случилось?

– Да, – отвечает брат, – они сожгли твою лягушачью шкурку.

– Какую шкурку, о чем ты говоришь! – выкрикивает сестра.

Но брат не отступает, он серьезен:

– Помнишь, в сказке про Царевну-лягушку царевич упустил свою царевну? Он сжег ее лягушачью шкурку.

– Ну и что?

– После этого он потерял свою возлюбленную, свою прекрасную Василису или как ее там… Но в сказке допущена ошибка, на каком-то этапе ее исказили или неправильно поняли. Она вовсе не отправилась в тридевятое царство, она осталась здесь. Но это была уже не та Василиса, не та царевна, и хотя внешне она почти не изменилась, но царевич быстро заметил подмену. А произошло с ней как раз то же, что и с тобой: она потеряла свое тридевятое царство. Свою изюминку, свой appeal. А лягушачья шкурка – это был ее портал, который захлопнулся… точнее, его захлопнули. Может быть, сам Иван-царевич по чьему-нибудь тупому совету.

Тут сестра заинтересовалась, словно вдруг опознала что-то, о чем лишь смутно догадывалась:

– Откуда ты знаешь?

– Я давно это понял. Ну то есть знал всегда. А царевич отправился в тридевятое царство к Кощею Бессмертному как раз для того, чтобы обрести свою прежнюю Василису. Но это еще называлось «пойди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что».

– Подожди. Что случилось с этой… с Василисой? Что именно с ней сделали? Она стала несчастной – почему?

– Несчастной тоже, но это как следствие. Она лишилась силы, тайны, необычности. Лишилась способности быть в двух царствах сразу. А это очень важно и для силы, и для счастья – жить как минимум в двух царствах.

– А шкурка… кожа? – спрашивает сестра, и братец, как может, растолковывает ей:

– Мы не знаем, что именно с ней, с Василисой, сделали. В общем, ее опустили. То есть ее, царевну, королевну, принцессу, бросили в обыкновенность – как-то так. По сути, дали понять: вот твои обязанности от сих до сих. Будешь детей рожать, приветливо входить в горницу, орешки грызть каленые. И – вот что важно – больше никакой чертовщинки в глазах. Ни за что! И вот тут царевна и закручинилась, и потеряла свое тридевятое царство. А лягушачья шкурка – это какой-нибудь совершенный пустяк, который и был порталом, позволявшим существовать в двух мирах. Возможно, царевна сама не знала, что это он, только потом поняла.

– И царевич понял?

– Да, он понял, что полюбил не эту «супружескую супругу», а ту, и будет любить ту. И ее он отправился искать в тридевятое царство… или искать тридевятое царство для своей ограбленной на всю жизнь суженой.

– И нашел? – спрашивает сестра, не на шутку взволнованная рассказом. – Кажется, ведь эта сказка со счастливым концом.

– Все запутанно, – медленно, без выражения отвечает брат. – Он долго искал для нее тридевятое царство, лопнувшую струну параллельного измерения. Он наверняка что-то ей предъявил – но, думаю, не то. И она просто смирилась. А потом и забыла, как оно раньше было и какой она была сама, когда шкурка была при ней. Портал ведь дается не навечно.

– Откуда ты знаешь? Ах да, ты ведь такой странный, – вздыхает сестра.

На этом первый разговор закончился. В фильме можно показать, как сестра пытается «взять себя в руки», но все валится из рук. Не то чтобы совсем не получается, но всем ясно и ей самой тоже: все не то. И тогда вновь обращается к братцу сестра:

– Что мне делать? Ты можешь мне помочь?

– Я могу тебе помочь, – немного помолчав, отвечает брат. – Иди за мной.

И вот они идут по лестнице, по крыше, снова по лестнице – допустим, идут куда-то на чердак. На чердаке, в самом углу, среди ветхих шкафов, граблей, ящиков и прочего хлама, под самой крышей висит большая серебряная паутина – она серебрится там, где ее освещают лучи, пробивающиеся через щель в крыше. Брат с сестрой подходят совсем близко, подросток тихонько дует на паутину, и в ней появляется паук.

– Вот, – говорит брат. – Вот это, если хочешь, будет твой портал, твоя лягушачья шкурка.

– Как это? – шепотом спрашивает сестра.

– Не понимаешь? Ты будешь и паук, и паутина, и Настя (так ее зовут). Тут твой нерушимый – пока нерушимый – портал. И если тебя обидят, начнут на тебя облаву, им все равно будет тебя не схватить: паучок перебежит по паутинке, и все. Ты будешь в своем тридевятом царстве, и отсюда тебя будет не достать…

И в этот момент сестра Настя схватывает суть дела. Она больше ничего не спрашивает, только смотрит на паутинку, медленно протягивает ладонь и дотрагивается до нее. Звенит тихий колокольчик, Настя вновь обретает свою безуминку, своего чертенка в глазах.

Теперь это прежняя Настя, хотя и другая. Ею вновь восхищаются друзья, в нее влюбляются первые и не первые встречные – показать это средствами кино совсем не сложно. Правда, теперь у нее имеется знание и она способна быстро распознавать тех, у кого есть тайные тотемы, и тех, у кого их нет. Это важнейшее различие ощущалось и раньше, но оно всегда было смутным, теперь же оно отчетливо и как бы априорно. Различие между присутствием тотема и его отсутствием пребывает по ту сторону добра и зла, оно отчасти коррелирует с социальной разметкой, но ни в коей мере ею не обусловлено. Одни люди, так уж случилось, обитают и здесь, и в тридевятом царстве, причем то, что они делают здесь, не так уж и важно – стоит лучше взглянуть, как они это делают. Другие, которых, разумеется, большинство, обитают только в плоскости повседневного, в полной предсказуемости каждого дня. Они могут быть и беспросветными жлобами, и вполне добропорядочными, надежными людьми, но они, так сказать, плоскостопы и в силу этого бескрылы. Правда, в порядке компенсации могут очень даже высоко взобраться, вползти.

Но для фильма, пожалуй, был бы уместен еще один концептуальный разговор. Через некоторое время Настя, уже сделавшая кое-какие выводы, вновь подступила к брату с разговором.

– Послушай, братец, как ты обо всем этом узнал? Где твой портал, где твое царство? Я ведь теперь кое-что различаю в людях, но ты абсолютно непроницаем для меня…

Некоторое время брат молчит, но сестра продолжает расспросы:

– Ты ведь говорил насчет легкости и защищенности, которые дает открытость дополнительного измерения. Теперь я сама вижу, что это так. Правда, не знаю почему. Но ты… Ведь никак не скажешь, что жизнь дается тебе легко, играючи. И защищенности особой в тебе не видно. Почему?

Брат продолжает молчать, но затем нехотя, с видимым трудом отвечает:

– Есть портал. Но он у меня совсем другой, чем у тебя и у тех людей, которые пользуются силой дополнительных измерений. Ведь ваши паутинки и шкурки где-то там, а вы здесь. Ты, например, можешь нырнуть в свое убежище совсем ненадолго, на секундочку – и зализать рану. Та к происходит быстрая регенерация, а сама жизнь – здесь.

– Ну и?

– Ну вот. А я в основном там. Как бы это сказать, не отсюда. Вот ты смотришь на меня и видишь что-то вроде лягушачьей шкурки.

Настя хочет еще что-то спросить и говорит:

– Брат… – но замолкает и молча смотрит на брата.

Он неожиданно улыбается. Потом улыбается и Настя.

3.

Идея фильма оставляет простор для различных воплощений, каковых, впрочем, и так немало, включая в некотром смысле даже «Аватар» Кэмерона. В сущности, речь идет о целом направлении визуального опыта, чрезвычайно близкого идее кинематографа как таковой. Как подчеркивает Кристиан Метц, магия кинематографа связана с актуализацией особого механизма присутствия и иноприсутствия[113]. Луч проектора запускает увлекательную игру, в процессе которой зритель совершает легкие проникновения и отождествления с движущимися телами, с кинообразами. Он мгновенно переносится и пребывает там – там, где погоня, объяснение в любви, сказка странствий, там, где мчится поезд и корабль качается на волнах. Но ритм отождествления мерцающий – зритель находится здесь, хотя и в позе максимальной покинутости, обездвиженности. Его тело наброшено на кресло, как шуба на вешалку, как сброшенная лягушачья шкурка, помещенная в шкатулочку. И все же отложенные здешние мысли и желания возвращаются, а глаз (взгляд), движимый «скопическим удовольствием» (К. Метц), не привязан жестко к взгляду аватара-персонажа, у зрителя есть возможность попутно побыть немножко режиссером, оператором и даже скучающим наблюдателем фактуры.

Мерцающий режим синематографа моделирует присутствие, но в модусе понарошку; дополнительное остранение, «удвоение внутри себя», представляется способом визуализации самого феномена иноприсутствия. Персонаж, в которого «вселяется» зритель, сам раздвоен и, значит, объективирован – отчасти на этом основано воздействие фильма «Аватар», а не только на спецэффектах и визуальных экспериментах, в еще большей степени сказанное относится к фильму «Пыль».

Предполагаемый фильм «Брат и сестра» (или все же «Тайные тотемы»?) меняет акценты, смещает их с обретения высшего состояния на его утрату. Быть не от мира сего и одновременно с пылом, с азартом проходить сквозь многослойные волны житейского моря – вот что подобает человеку. Религия, как правило, пытается развести эти царства как можно дальше друг от друга, представив одно как прижизненное, а другое как посмертное, расположенное за тридевять земель. Аврамические религии содержат в себе не только обещание высших (горних) миров, но и прижизненный запрет на посещение тридевятого царства. Отсюда вытекает, скажем так, настороженное отношение церкви к кинематографическим версиям иноприсутствия.

Но преображение, завещанное Иисусом, вновь меняет порядок вещей, вопрос только: не слишком ли поздно? В незапамятные времена сестрица Аленушка переживала за братца Иванушку – но тогда любой посочувствовал бы ее беде, любой понял бы, что утратил братец, оставшись в итоге козленочком. Совсем иная ситуация – переживания братца за сестрицу Настю: теперь природа переживаний уже непонятна окружающим. В утратившей свою неотмирность Насте не видят ущерба – все таковы, никакие не козлята, нормальные люди. Лопнула серебряная струнка, и Настя теперь сама не своя – для себя и для тех, кто ее знал. Но для других она как раз таки своя. Пройдет время – привыкнет, приживется, освоится… Кстати, и помочь можно только вовремя, запоздалая помощь будет бесполезной. Настоящая революция в визуальности и должна осветить грустное положение вещей, обозначенное когда-то Гербертом Маркузе как «one-dimensional man» – запертость в тесном скафандре принудительных пожизненных идентификаций. Но констатировать мало, нужно еще предложить некий опыт номадической дистрибуции. И тут дело не только в том, чтобы учиться у шизопролетариата[114], который сам пал жертвой репрессий, ибо его явки захвачены, а его неотмирное царство обложено психиатрами, инквизиторами мира сего. Альтернатива, она же, возможно, важнейшая задача кино, – без предубеждений и опасений окунуться в иллюзион идентификаций. Сверхзадача же в том, чтобы сделать это не в мерцающем порядке чередования здесь и там, а по способу данности – сразу, как это и подобает субъекту, берегущему свою неотмирность.

Ибо для него вдавливание в плоскость, в одномерность, есть главная несправедливость этого мира, против которой, кстати, шизопролетариат и выступает, хотя и вслепую. Монотеистическая религия совершает первый роковой шаг, обособив трансцендентное в потустороннем и утвердив эту жизнь как плоскую, проводимую в пожизненном ожидании Свидания. Довершил дело второй шаг, проделанный как раз «капитализмом» в самом широком смысле слова. Человечеству удалось весьма далеко продвинуться по пути одомашнивания семиозисов, повторив, а в чем-то и превзойдя успехи доместикации животных и растений. Можно вспомнить, что случилось с шекспировскими страстями (уже не говоря об аффектах греческих трагедий), – эмоциональная ткань стала несравненно более прозрачной и тонкой: эмоциональным вспышкам все труднее преодолевать крепнущую гравитацию самообладания, хотя назвать подобную опустошенность самообладанием весьма проблематично. Обладают субъектами, конечно же, не они сами, а анонимные социальные силы, скрытые центры притяжения, своего рода «частотные распрямители» – таковыми сегодня являются, по сути, все гражданские институты.

Гроздья гнева, которые авторы «Анти-Эдипа» бросают в психоанализ, в целом справедливы, но дело не столько в его репрессивной функции, сколько в роли смирительной рубашки, удерживающей от идентификаций, кем-то сочтенных нежелательными. Понятно, что кинематограф должен быть на стороне шизоанализа, бесстрашно расщепляющего наличную (весьма жалкую) комплектность психического. С самого момента своего рождения кинематограф примыкал к магии, к иллюзиону и чуду, и дело было не только в искусном танце вещей перед глазами зрителя. Самое чудесное чудо состояло в приоткрывшемся портале, обещающем необыкновенное путешествие. Волшебный проекционный луч пробил дыру в стене, отделяющей трансцендентное от сугубо земного, и далеко не сразу дыра была затянута выпуклым целлулоидным днищем. Киногерои, столь странные и необычные в начале, как-то пообтерлись в воображении зрителей, для них, даже для самых экзотических, были придуманы четкие правила игры, благодаря чему персонажи стали понятными и предсказуемыми. Маньяки, вампиры и покойники в какой-то мере стали психотерапевтическими разрядками.

4.

Однако иллюзион кино носит не только успокоительный и психотерапевтический характер. В этом цеху создан, если угодно, выкован инструментарий для неоязыческих конструкций связи с трансцендентным – инструментарий, допускающий самое различное применение – от успокоения мерцательных волн отождествления до их провоцирования. Один из первых шагов в этом направлении – проект Джорджа Лукаса «Звездные войны», по сей день остающийся одной из самых действенных прививок параллельных миров. К «Звездным войнам» прекрасно подходят слова о том, что «кино бывает больше чем кино», ибо в данном случае перед нами некий целлулоидный, а затем и электронный алтарь, вокруг которого давно уже танцуют зримые и незримые ритуальные хороводы. Множество обстоятельств способствовало и продолжает способствовать сверхлитературной и метаисторической судьбе проекта Джорджа Лукаса, и прежде всего это квота внутренней разнородности того сюжетного и визуального материала, который вошел в состав корпуса текстов, пока еще привлекательно открытого. В отличие от «Властелина колец», «Гарри Поттера» и ряда других блокбастеров, «Звездные войны» не имеют прямой литературной основы и вообще линейного нарратива. Эта история недорассказана и недописана, она пишется и рассказывается сейчас. С точки зрения жанров, расположенных «внутри» искусства, такое положение дел может показаться минусом. Если бы читатель ознакомился сначала с «Виконтом де Бражелоном», затем с двумя избранными главами «Трех мушкетеров», затем с переделкой того же «Виконта де Бражелона», он наверняка испытал бы досаду, а возможно, и потерял интерес к эпопее Дюма. В большинстве случаев последовательность предъявления и, так сказать, развертывания срабатывает на уровне естественной установки, тем самым искусство санкционирует и усиливает направленность линейного времени, зачищает сырую действительность с ее избыточной панорамностью, со множеством тупиков и никуда не ведущих развилок. Линейная упорядоченность, последовательность – это как раз то, что оставляет искусственное в пределах искусственного, препятствуя всегда возможной мифологизации и, так сказать, «алтаризации».

Но Библия стала и до сих пор остается священной книгой во многом благодаря разнородности входящих в нее текстов, ибо таким образом оказывается соблюденной мерность, способность к размещению различных человеческих устремлений.

Проект «Звездных войн» в этом отношении близок к священной книге. Объемность, особое положение этого настоящего суперфильма пока еще надлежащим образом не осмыслены. В проекте есть общая интрига, канва, которая скорее предугадывается, чем излагается, в нем сплелись утопическая этнография, утопическая техника, новая мифология. Есть джедаи и лазерные мечи, есть Йода, великий воин, утверждающий и подтверждающий простую, но очень важную мысль: размер не имеет значения. С теоретической и уж тем более с метафизической точки зрения все представленное в эпопее крайне незамысловато, и рано или поздно возникает вопрос: на что же такой яркий художник кино, как Джордж Лукас, потратил свою жизнь? Что это за послание, передать которое нужно во что бы то ни стало?

Для понимания сути послания нужен, как ни странно, метаисторический разбег.

Итак, вот перед нами разделение на естественное и сверхъестественное. Одно – естественное – объяснимо, дано по факту и по умолчанию, другое – сверхъестественное – это всегда эксцесс, особым образом маркирующий свой способ данности: через восхищение, удивление, ужас, зачарованность – все, кроме привычности, подобающей именно естеству. И вот в этой дихотомии естественного и сверхъестественного, естества и волшебства возникает вопрос об искусственном (и, разумеется, об искусстве): куда же поместить его, искусственное? И тут мы с удивлением можем констатировать, что искусство и искусственное по своим основополагающим принципам ближе к естественному, чем к сверхъестественному. Свою важнейшую задачу искусство, в том числе и киноискусство, видит в том, чтобы убедить в естественности происходящего, этому служат, в частности, непрерывность повествования и хронологическая последовательность как инструменты, придающие характер естественности любому вымыслу.

Проект «Звездные войны» использует иные инструменты, и его характеризует особый характер воздействия, который можно назвать сверх-искусственным. Когда-то первые снятые эпизоды эпопеи были прорывом в технике визуальности и в этом качестве, несомненно, произвели впечатление на зрителей. Но, как водится, вскоре достижениями Лукаса воспользовались и другие – такова, среди прочего, участь сверх-искусства – быть генератором искусства, подражающего естеству. Но это отнюдь не единственное предназначение сверх-искусственного.

Хотелось бы остановиться на сверхзадаче, направленной на то, чтобы синтезировать работающую матрицу неоязычества. В условиях, когда костры всесожжения погасли и опыт веры стал главным дефицитом господствующей цивилизации (а сверхъественное в свою очередь стало уделом маргиналов либо фигурой речи), на повестку дня действительно выдвинулось сверх-искусственное, способное быть мифом и чем-то большим, нежели текст, – матрицей, содержащей элементы действия и эталоны чувствования.

Конечно, задолго до Лукаса в этом направлении работал Вагнер, создавший «Нибелунгов», и при всем различии их проектов имеется и некоторое сходство – даже в степени одержимости. Любопытно, что главными героями неоязыческого мифа и эпоса оказываются не брахманы, а кшатрии, не маги, а воины. Сословие кшатриев, в отличие от брахманов и их незадачливых сегодняшних преемников, разного рода специалистов по словам, заклинания ставит не очень высоко, в их сокровищнице есть то, что превосходит все приемы волшебства. Уделяя заклинаниям и магическим формулам необходимое внимание, воины, взявшие на себя ответственность за этот мир, несравненно выше ставят доблесть, отвагу и бесстрашие. И чистоту помыслов, доходящую порой до детской наивности. Лучшие из новых героев сохраняют душу ребенка. Это очень верный ход в рамках нового мифа, поскольку мастера хитросплетений легко оттачивают мастерство друг друга в амбициозных состязаниях, но чистая, не изъеденная хитросплетениями душа обезоруживает их самих. Принцип «будьте как дети» Лукас без колебаний заимствует у христианства, соединяя его с элементами героического эпоса, посттехнократической утопии и многочисленными аппликациями визуальности, рожденными уже в собственной стихии кинематографа.

Лазерные мечи джедаев превратились в образцы для детских игрушек, космический корабль «Звездных войн» стал поводом для пародий, а общий интерьер фильма обрел статус радикальной дизайн-идеи. Это отнюдь немало, хотя подобное воздействие может оказывать и искусство, не претендующее на статус сверх-искусственного. Следует обратить внимание на более важное обстоятельство – на политическую мифологию республики, призванную произвести инъекцию «врожденного республиканства» – то, что катастрофически не удалось современным косноязычным политикам. Тут Лукас их решительно обыгрывает. Сегодняшний экологический миф тоже обрел должную укорененность на полях «Звездных войн»: наивность, «детскость» и зримость и здесь сработали в его пользу, и сам экологический миф хорошо вписался в фундамент синтетического алтаря новой бесхозной паствы. Главная проблема состоит, конечно, в быстрой устареваемости технического антуража, в стремительной экспроприации находок сверх-искусственного естественным, подражательным искусством. Но история еще не закончилась, проект открыт, и сотворчество возможно во многих измерениях. Если алтарь Лукаса не сработает, животворный огонь вспыхнет на каком-нибудь другом алтаре, но «Звездные войны» останутся в любом случае одним из первых образцов постсимволического производства, производства сверх-искусственного.

5.

Похоже, что начинается новый этап замены богостоятельности самостоятельностью. После того как «замена дарового на трудовое»[115] обрела скорость необратимого кумулятивного процесса, дело дошло, наконец, до важнейшего участка производства сверхъестественного. Наука ничего здесь предложить не может, поскольку по определению все предложенное, обработанное и упорядоченное наукой является естественным – да и сама наука есть высшая автореференция естества.

В результате именно на этом участке и возникло отставание, близкое к тому, чтобы оказаться роковым. И единственно возможным способом восполнить дефицит – дефицит мерности субъекта и дефицит души – является перевод искусственного в сверх-искусственное, сотворение собственных богов и их обретение в качестве богов. Шизография и визуальная революция в случае глубокого доверительного сотрудничества могут запустить реактор сверх-искусственного излучения взамен остановившегося реактора по производству души.

Ссылаясь на Жижека[116], можно сказать, что создание разрывов, не имеющих дна, представляет собой обустройство чрезвычайно странного иллюзиона, где падение может в итоге привести к взлету или к пропаданию, но точно не удастся вынырнуть на том же самом месте, то есть воспользоваться безопасными траекториями, над которыми веками работало искусство в борьбе со сверхъестественным. Вообще говоря, это ситуация радикального вызова. Изношенность экзистенциального ядра достигла наконец некой предельной точки, выход в трансцендентное полностью заблокирован в случае фаустовской цивилизации, разрывы и пропасти засыпаны песком политкорректности. Возникает, правда, вопрос: ну и что? Почему бы не обойтись совсем без трансцендентного под девизом «долой лягушачьи шкурки и чердаки с пауками!».

Дело в том, что метафизический ущерб невосполним, захлопнувшиеся туннели сверхъестественного оставляют на плаву лишь минималистский проект человеческого в человеке, проект, призванный разделить судьбу остывающей Вселенной. Да, установление связей внутри неочевидного, стягивание разнородного в континуум опыта, в ткань явлений представляют собой преемственность главного посыла Универсума: удержать и расширить фюзис. Человеческое, однако, – и в этом величайший парадокс – не умещается в упорядоченном, стандартизованном Универсуме, ему требуется Мультиверсум для того, чтобы предстать в качестве субъекта, требуется убежище в трансцендентном. Субъекты, схлопнувшиеся в естественном, природном, психологическом континууме, перестают быть интересными и друг другу, и самим себе.

Искусство подогревало и все еще подогревает этот интерес, так же как естествознание работает над инфраструктурой природы, делая ее (природу) все более проходимой. Но если искусство не выйдет на участок сверх-искусственного и не справится с важнейшими сверхдальними идентификациями, тогда проект Просвещения восторжествует окончательно, а проект души будет закрыт по причине исчезновения предмета. Тем самым собственноручно подписанный приговор западной (фаустовской) цивилизации будет приведен в исполнение – такова степень остроты проблемы. Подобно тому как дефицит йода приводит к депривации деятельности мозга, к прогрессирующему слабоумию, дефицит трансцендентного ведет к распаду субъекта, к его замене безопасными имитаторами.

Вот сестрица теряет свою потустороннюю идентификацию – но ее спасает скорая помощь брата. Увы, в общем случае в современном расщепленном мире для нее нет подходящей сверх-искусственной зацепки, а для брата, оказавшегося там, в свою очередь нет места в этом мире. Дело в том, что осуществить комплектацию души ни из прогрессии рассудочного (в смысле Гегеля) знания, ни из отходов производства естества (в смысле законосообразной природы) не получится, хотя в последнем случае самовозгорание души может произойти как самозарождение жизни из сваленных в углу тряпок. Дисбаланс, отставание на участке трансцендентного все более дает о себе знать.

И куда же обратиться, как не к волшебному фонарю братьев Люмьер? Где еще взять бездонную воронку визуальности, которая могла бы обеспечить продленное состояние падения и отбрасывания, состояние беспокойства души, свидетельствующее, по крайней мере, о ее наличии? У других дискурсов шансов вырваться из-под власти континуума явно меньше, и кто-то должен возглавить прорыв в трансцендентное, пусть даже оно предстанет как сверхискусственное.

6.

Что ж, технологию братьев Люмьер следует признать важнейшей для производства сверх-искусственного, а заодно следует более четко провести разделение технологий именно по этому параметру.

Картина получается любопытной и несколько неожиданной. Так класс связывающих технологий возглавят, конечно, наука и техника – они направлены на расширение и упрочение континуума умопостигаемого и соответственно на вытеснение трансцендентного, на залатывание дыр, из которых сквозит неотмирность. Девизом связывающих технологий является прогрессия естественного со всеми ее атрибутами – непрерывностью, регулярностью и предсказуемостью природы, в том числе и человеческой природы.

Существуют, однако, и технологии разрыва, если можно так выразиться, технологии, направленные как раз на практику неотмирности, ответственные за сквозную хорошую вытяжку в туннелях, ведущих в трансцендентное. Когда-то они были важнейшими для утверждения диктатуры символического, обеспечивали действенность сверхъестественного и живой опыт веры, в котором удерживалась и поддерживалась душа. Современные технологии разрыва периферийны, и их результаты несравненно скромнее достижений связывающих технологий. Весьма пестрым выглядит и их состав: тут и остатки прежнего, померкшие, еще шаманские аватары, кое-какие социально-политические течения, взрывы революций, задающие прямой краткосрочный выход в трансцендентное, пробивающиеся из-под шестеренок механистической государственности позывные имперского зова и, наконец, отдельные сверх-искусственные интуиции искусства.

Любопытно, что самой перспективной и самой работающей технологией разрыва сегодня все еще остается модифицированный иллюзион братьев Люмьер, опережающий и философию, и даже сетевую визуальность, которая постепенно конденсируется в свой собственный континуум. Если теперь вновь в свете описываемых технологий разрыва бросить взгляд на историю кинематографа, в ней можно увидеть важную разделительную черту. Первые два-три десятилетия триумфа иллюзиона мир был озарен лучами повышенной странности, кинематограф в целом вполне соответствовал знаменитому определению «фабрика грез». Но затем начинается проникновение психологической драмы и вообще психологии (психологической связности) в мир кино. И кино становится важнейшим производственным участком искусственности, наряду с литературой и дизайном. И лишь в последнее время, не без влияния проекта Лукаса как первой ласточки, вновь обнаруживает себя настойчивое стремление к иномирности. Поддержат ли это стремление «паучки Всемирной паутины» и философы, тихо дремлющие у академических кормушек, – еще вопрос. Возможно, что решающая роль будет принадлежать параметру контактного проживания.

7.

В течении всего последнего тысячелетия художник боролся за герметичную капсулу, за проект под названием «искусство для искусства». Художники, включая писателей и поэтов, выступали как конструкторы батискафов, позволяющих опускаться в бесконтактный и безопасный мир. Батискафы освещались тусклыми, крошечными шаровыми молниями остаточной сакральности, по сути – светлячками, сохранившимися от прежних костров всесожжения. Искусство как безопасное символическое стало флотилией батискафов, плавно опускающейся в пучину мертвого моря. Попытки отрыва и прорыва в иномирность, безусловно, случались, ибо художник не может навеки забыть свою колыбель, свою первую ипостась жреца, заклинающего и «расклинающего» стихии. Но количество желающих погрузиться в сон золотой всегда было достаточным, к тому же соблазн стать конструктором и капитаном собственного батискафа неизменно перевешивал, пусть даже пассажирский отсек становился все меньше и меньше.

И вот, пользуясь похищенными гравитациями сакрального, флотилия – и мы вместе с ней – погрузилась наконец на самое дно мертвого моря, которое оказалось пригодным для жизни, но жизни весьма условной, проходящей сберегающем режиме stand by. Сугубая герметичность и призрачность происходящего в батискафе дала наконец сигнал к всплытию, который большинство художников расшифровали предельно лаконично: хватит искусственного! А более спокойные, взвешенные теоретики предположили, что в дальнейшем имя искусства будет сохранено только за производством сверх-искусственного, того, что опаляет жаром и приближает к кострам всесожжения.

Первой и, несомненно, промежуточной площадкой всплывающего искусства становится политика, именно включившиеся в нее акционисты более всего известны сейчас в качестве художников. Поучителен пример Pussy Riot, их направленность на штурм алтарей и осквернение святилищ: ведь художник как никто другой чувствует пустоту прежних святых мест, и для вышедших из батискафа манящая пустота создает драйв немалой силы. Но политика, давно уже не замечающая герметичное искусство и противостоящая заодно и естественному, не готова к встрече со сверх-искусственным. Ее, несомненно, ждут перемены, пока видимые лишь предположительно. Речь идет о радикальном обновлении формата публичных действий: парламентские чтения и слушания, занудные, предсказуемые встречи с избирателями отойдут на второй план, решительно потесненные художественными акциями с неясным пока конкретным наполнением. Что-нибудь вроде «Верлибр против коррупции», различные ситуативные флешмобы, образцы демократии прямого действия, не допускающие ничего кулуарного.

Но по большому счету политика не особенно годится для сверх-искусственного – здесь слишком скучно, слишком много неустранимой бюрократической монотонности, не говоря уже об опасности перерождения, об отравлении токсичными отходами всякой текущей политики. До конца расчистить эту территорию невозможно, и большая часть политических игрищ будет просто заброшена, как старые штольни. Искусство же неизбежно пойдет дальше и неизбежно ворвется туда, где сегодня окопались исполняющие обязанности жрецов и священнослужителей, местоблюстители отвернувшегося Бога. Они традиционно отвечали за производство сверхъестественного, за инъекцию трансцендентного, одухотворяющую материю. Но если говорить о христианстве, то вместо молний или хотя бы отблесков сверхъестественного давно уже происходит расфасовка стандартных муляжей, которые еще и специально проверяют на предмет обезвреженности: а не просочились ли туда остатки дикой иномирности, которые могут нарушить основополагающий принцип местоблюстителей, так афористично сформулированный Пелевиным: «Солидный Господь для солидных господ».

Современные священнослужители, увы, осуществляют цензуру Бога на предмет его политкорректности, но беда в том, что их Бог, главной задачей которого является никого не обидеть, хоть и очищен от «остатков варварства», но абсолютно никому не нужен. Духовная пища не может быть диетической, и Господу, если он по-прежнему Бог Авраама, Исаака и Иакова, нужны пророки, праведники, в конце концов даже богоборцы – но клерки для небесной канцелярии ему не нужны. Увы, именно они, изгнав всех неистовых и неполиткорректных, заполнили церковную иерархию сверху донизу, и имя их прописано в самом Священном Писании – изблеванные из уст.

Обезвреженное сверхъестественное не насыщает и не утоляет жажду духовную, но таковы уж времена диетической пищи, из которой удалена соль земли и в которую не входит манна небесная.

Тем более судьбоносными являются эти времена для искусства, которое когда-то отцепилось, отпало от храмового действа как безопасное символическое. Тогда художник довольствовался неким кунштюком нерукотворности, а само сакральное было надежно замуровано. Церковь в тот момент великого разделения еще «практиковала» опасное символическое или собственно опыт веры, а искусство практиковало искусность – но даже оно не могло обходиться без ссылки на незримое трансцендентное. Просто художники имели дело с отсветами и потому располагали, так сказать, большей свободой движений – и все же их продукция именовалась «творениями»: тогда жрецы Бога Живого только снисходительно посмеивались про себя. И что же? По прошествии нескольких столетий выяснилось, что именно искусство сохранило больше духовности, чем духовенство. Занимавшиеся «всего лишь искусством» сохранили некую причастность к трансцендентному, а вот оставшиеся распорядители сверхъестественного неожиданно и незаметно оказались в плену слишком уж естественного… Данное обстоятельство, еще не до конца осознанное, многое объясняет, и настоящая брань между стражами выдохшегося сверхъестественного и созидателями сверх-искусственного еще только предстоит – и как знать, может, в результате этой брани вновь удастся обрести полномасштабную комплектацию души с выходом в непостижимую иномирность.

Кинематограф и загробные походы

Исследуя утопические составляющие или утопическую направленность современного кино, мы вновь рискуем упустить причастность кинематографа к самой древней человеческой утопии – к представлениям о загробном царстве. А ведь возможно, что именно здесь и приоткрывается понимание самой сущности синема. Попробуем рассмотреть несколько зарисовок на эту тему.

Кино как некрофилия

Странным образом этот ход мысли не был продуман: некрофильская природа кинематографа. Ведь кинопроекция с самого начала воссоздавала царство теней, на экран вызывались те, кого сейчас нет или уже нет, и души или делегированные тела разговаривали, смеялись, шутили, страдали, любили – они жили загробной жизнью, изо всех сил маскируясь под жизнь посюстороннюю.

А зрители следили за мертвецами, затаив дыхание, как бы следуя некоему глубинному чаянию, воле к бессмертию. Глубокое потрясение, связанное с фильмом Джармуша «Мертвец», отчасти объясняется гениальным удвоением приема: мертвый продолжает жить. Зритель не сразу догадывается, что герой Джонни Деппа мертв, но, вдруг понимая это, зритель столь же внезапно догадывается и о более страшной истине: да ведь все герои кинематографа – мертвецы. И более того, разве не из-за этого мы их трепетно любим?

Когда наконец произошло массовое опознанное нашествие мертвецов, уже мертвецов «буквальных», в частности, с успехом прошел сериал «Мертвый как я», где зритель мог следить за всеми перипетиями тонкой душевной жизни покойников, продолжая при этом пребывать в раздвоенном сознании – чувство нездешнего притупилось. С одной стороны, вроде бы возникает ощущение нелепости, переходящее в иронию и обратно, – оно, однако, не препятствует просмотру сериала. С другой – внезапное понимание, что эти мертвые, сыгранные актерами, не так уж отличаются от других мертвых, тоже сыгранных актерами, но объявленных живыми. И те и другие суть тени. В одном случае они условно живые, в другом – условно мертвые. И странным образом двойная условность отсылает к некой безусловности, которая была изначально скрыта.

Стало быть, тезис можно сформулировать в духе Владимира Ильича Ленина: из всех искусств самым некрофильским является кино. Тут тоже можно поразмышлять: почему не живопись? Сформулированный таким образом вопрос позволяет высказать несколько неожиданное, хотя и очевидное утверждение: всякий рассказ – это рассказ о мертвых или об отсутствующих. Или о себе. Если рассказ ведется о тех, кто находится здесь, рядом, это сразу же вызывает ощущение повышенной странности: присутствующий внутренне (а то и внешне) сопротивляется, и сопротивление по своему смыслу означает: я еще жив. По мнению Рикера, да и Гигерича, само прошлое возникает как специфический эффект рассказа, одна из функций нарратива состоит в том, чтобы поддерживать идею прошлого как времени. Но тут еще нет ничего специфически некрофильского…

И все же не зря просмотр фильма был когда-то назван не спектаклем, не представлением, а именно сеансом по аналогии с психоаналитическим и, что важнее, спиритическим сеансом.

Вот зрители (в церковнославянском переводе Библии зрителями именуются свидетели чуда), наблюдающие сцену воскресения, сидят в темноте, и перед ними появляются движущиеся тени. Лучи Солнца отбрасывают тени на землю только в присутствии «тенеобладателей», а волшебный луч проектора перемещает эти тени на экран в отсутствие их обладателей. До этого собравшиеся в зале думали, что если тени могут двигаться в отсутствие их носителей, значит, они именуются душами и дело происходит на том свете.

Теперь возникает догадка, что «тот свет», возможно, и есть свет волшебного фонаря, но в остальном природа того света довольно похожа на сложившиеся представления о нем. Только на том свете нет времени ни для людей, ни для вещей, и попавшие туда не стареют. Другие предпосылки опять же были пересмотрены по умолчанию, что надолго сохранило перцептивную форму чуда. Можно сказать, что впервые после христианства и благодаря кинематографу было введено новое таинство – собственно таинство кино, распадающееся на отдельные компактные составляющие.

Например, очутившиеся на том свете попали туда потому, что их (уже) нет на этом свете, потому что они мертвые. В то же время актеры живы. Они живы и в заэкранном мире, хотя они здесь, в представшем царстве теней, на том свете. Где тогда мы?

Всему, понятное дело, есть «научное объяснение», но перцептивная очевидность очень медленно, с трудом усваивает научные объяснения. Сами эти объяснения носят характер гипноза: «Вот хлеб и вино, они символизируют плоть и кровь Христову». Если сказать «теперь понятно», необходимо будет вновь спросить: что именно теперь понятно? Ровно в таком же смысле понятно и другое научное объяснение: «Эти движущиеся фигуры репрезентируют живых людей». Что объяснило объяснение? Как ответить на вопрос: «А репрезентируют ли они мертвых?» – ведь сколько ни репрезентируй и ни символизируй, чудо оживления мертвых не отменить…

И вот еще поправка – до появления кино многие наивно полагали, что мы не можем видеть тех, кто на том свете, а вот они, возможно, наблюдают за нами. Но на том свете, что исходит от кинопроектора, все наоборот: мертвые вдруг становятся видимыми, но нас в это время не видят.

О конце света

Итак, поразительное распространение реальности того света, ее проникновение в самые первые опыты визуальности можно интерпретировать как нашествие мертвецов. Любой из жрецов майя, тех, что составляли календарь, попав сюда к нам и исследовав вопрос, пришел бы к выводу, что его коллеги были абсолютно правы: мы уже на том свете. Трудность доказательства связана, впрочем, с относительностью систем отсчета. Если мы сидим в поезде и смотрим в окно на стоящий рядом поезд и один из поездов начинает движение, мы сталкиваемся с перцептивной невозможностью с ходу определить, какой именно поезд тронулся. Но в данном случае ситуация еще существенно осложняется. Среди первых кадров великого иллюзиона был мчащийся поезд, заставлявший вздрагивать и зажмуриваться тогдашних зрителей.

С тех пор поезд продолжает мчаться и набирает ход; уже давно никто не вздрагивает и не зажмуривается (а чего жмурикам жмуриться?), и все труднее с каждым перегоном ответить на вопрос: а на каком поезде мы? То есть опять-таки на каком свете?

Для авторитетного ответа тут нужен независимый наблюдатель – пусть это будет даже не жрец, а воин племени майя. Если он хотя бы бегло всмотрится в ситуацию со своей площадки, вывод его будет однозначным: это поезд мертвых. Как «Летучий голландец», корабль призраков, и единственное, что его удивит (ибо остальное было предсказуемо), это то, что призраки на корабле, находящемся там, на том свете, больше всего боятся конца света и непрестанно задаются вопросом: когда же он наступит?

Такая позиция удивления близка к истине, но все же не совпадает с ней. Дело в том, что корабль плывет или, если угодно, поезд мчится. То есть транспорт в потустороннее еще не прибыл в пункт назначения, но остановить его уже нельзя. Поскольку точка невозврата пройдена, с поезда можно спрыгнуть на всем ходу, а для этого нужно просто уметь безошибочно распознавать мертвых и вообще отличать мертвое от живого. Тут, конечно, открывается простор для политических спекуляций.

Вообще не ясно, как быть с любовью к тому свету, к тому, который теперь этот. В отсвете волшебного фонаря трудно вынести экзистенциально выверенное решение, ведь есть и правильная некрофилия – любовь к отеческим гробам. Кто является носителем однозначной инфернальности, так это мертвые, замаскированные под живых и успешно внедренные в наши ряды. Нам известен такой способ маскировки, он называется гламур. Гламур успешно опробован на вещах, на телах, а теперь и на душах.

Удивительным образом точно в тему попадает песня Высоцкого из фильма Швейцера «Бегство мистера Мак-Кинли»:

Не так мы, парень, глупы,

Чтоб наряжать живых, —

Мы обряжаем трупы

И кукол восковых.

Из них, конечно, ни один

Нам не уступит свой уют,

Из этих солнечных витрин

Они без боя не уйдут.

Таким образом, мы, кажется, приближаемся к проблеме телопроизводства, санкционированного и осуществляемого кинематографом.

Первичная сцена кинематографа

В обстановке сеанса, в полутьме, отрешившись от всех посторонних звуков, сосредоточившись на грезах, почти на сновидениях, поневоле понимаешь, что здесь происходит первичная сцена и одновременно ее отреагирование, преобразование. Стоит разобраться в букете любопытных сходств и важных различий.

Сеанс синема – это соблазненность, очарованность чем-то нахлынувшим, очарованность, которая не проходит. На нее подсаживаются, как на курс психоанализа, производится ввод в состояние интерпассивности (Жижек), когда собственное воображение передается в режим доверительного управления, словом, имеется много общего. Но, как и положено первичной сцене, здесь же свершается нечто жуткое, нечто дикое, отчего первым зрителям хотелось вскочить и бежать, куда глаза глядят, даже если на них не мчался паровоз, а всего лишь там, на экране, зашевелилась скатерть от порыва ветра в полном безветрии зрительного зала.

Что же так ужасает и что очаровывает? Ответить на этот вопрос – значит разрешить загадку первичной сцены кинематографа: попробуем.

Если тоталитарные режимы (скажем, СССР и нацистская Германия) практиковали прямой инструктивный гипноз (влияние которого, согласно Фрейду, неизбежно истребляется, как только сознание окончательно очнется), то путь Голливуда изначально иной. Эффект сеанса и погруженности, разумеется, используется, но для отождествляющего внедрения, в котором момент противодействия подвергается непрерывному отодвиганию и депонированию. Фильтр сладкого ужаса, разделяющий фракции психики, работает, казалось бы, безостановочно, но складированный ужас в качестве догадки, похоже, возвращается только сейчас.

Если верить утверждению антропологов, в каждой культуре глубокой репрессии подвергается либо секс, либо смерть (как эйдос избегания). Кинематограф как всемирное явление, несомненно, относится к культурам второго типа. С репрезентацией секса в кинематографе все в порядке, а вот насчет смерти, несмотря на нашествие мертвецов на экраны, существует недоговоренность. Опыт концлагеря Терезин и всяких прочих «Кубанских казаков» (да, впрочем, и утопий Голливуда) свидетельствует, что кино как пространство есть своего рода рай, попасть в него – значит выйти из всех программ смерти, включая старение, остаться живым, таким, как ты есть. Великое желание оказаться там, на экране, выступает как преломление воли к бессмертию, и понятно, что реализму и психологизму понадобилось немало усилий, чтобы потеснить эту волю. И все же манящим транспортом на тот свет кинематограф остается и до сих пор, такова одна из важнейших составляющих эффекта кинокамеры и мании экрана.

«Облако-рай», если использовать название фильма Николая Досталя, опустившееся на землю и окутавшее ее миражной пеленой, есть не что иное, как Парадиз-синема, или, говоря попросту, описанный в сказках тот свет, и мы произведем теперь его дальнейшую рекогносцировку. Участники парадиза предстают как спасенные – но кто они суть? Тени? Души? Тела? Вкушают ли они райское блаженство вечной молодости? Или, может быть, им выпала мука вечной неприкаянности, о чем уже не поведать?

Любопытен критерий отбора спасшихся: он в принципе подтверждает, что пути Господни неисповедимы, – и все же преимущества получают лучшие тела. Если электронно-целлулоидное чистилище, включающее в себя кинохронику, телепередачи и разные малобюджетные любительские фильмы, не способные вывести участников на орбиту Облако-рай, содержит в себе самый пестрый материал определенных к спасению, то в блокбастерах, в хитах, в классических проектах мирового кино представлены избранные тела. Они спасены. Они не совсем тела, но и не души, а как бы эйдосы тел. Марлен Дитрих, Мэрилин Монро, Брюс Ли, Арнольд Шварценеггер сохранены в качестве образцов-эталонов, не требующих понятийного определения, какого требовали эйдосы греков (так что воплощенная грация была прежде всего грацией, а воплощенная отвага – отвагой), – даже в качестве эйдосов они имеют имена собственные, скажем, не «воплощенное очарование», а именно Мишель Мерсье. Они избраны и канонизированы некоторым особым образом, через очищение, через стирание случайных черт, не так, как канонизируется, например, наследие мысли, а путем мгновенной консервации времени, действительного утверждения одного и того же. Избрание и вознесение в Парадиз-синема тоже оставляет период промежуточности: ты уже избран, твоя доля совершенна и не поддается дальнейшему усовершенствованию. Но кто же тогда еще здесь?

Та к возникает первая трагическая нота, связанная не с жестким отсевом в сонм избранных, тут в принципе действует обычная состязательность, а именно с изъятием подлинников и старением дубликатов. Идея тени и двойника, так беспокоившая весь XIX век, реализовалась по худшему сценарию. Продавший душу дьяволу обречен на адские муки, а продавшие тело в Парадиз-синема – или, если угодно, те, кому удалось его туда устроить, – обречены оставаться его представителями на грешной земле, где они в основном могут только вредить своей возвышенной ипостаси. Смысл жизни ведь и без того проблематичен, а уж для тех, кого взяли, он и вовсе превращается в бессмыслицу, даже если тебе вдруг посчастливится стать губернатором Калифорнии.

Что делать живой и смертной Мэрилин, если она уже взята на целлулоидное небо? Сначала, конечно, осуществляется огромная, одноразовая (предельно краткосрочная) инъекция фимиама, но потом-то всякое промедление вносит искажения в небесные черты. Положение безвыходное, если не считать выходом акт принудительного отождествления, к которому прибита живая богиня для устранения своей смертной ипостаси.

Можно ли сказать, что, например, с Софи Лорен не все так трагично? Не так, как с Мэрилин и Сергеем Бодровым? Тут все зависит от точки зрения. Впрочем, тоска избранных смертных по изъятым телам («а я-то что здесь делаю?») есть частный момент, он не касается всеобщего содержания первичной сцены. Схема же ее такова.

Вот истлевшие вещи и увядшие тела. Умершие люди и живые (бывшие живыми) существа. Однако они здесь, в полутьме, передо мной на экране и как бы в формате вечной жизни… Что же, ясно – они на том свете. Но рано или поздно возникнет странный вопрос: а где тогда мы?

Ведь они тем не менее среди нас, их все больше, и еще нужно разобраться, кто кому подражает. Может, все-таки и мы уже на том свете, где-то в отстойнике, в предбаннике, просто мы не так все это себе представляли. Главные приметы сходятся: мы не беседуем с тенями, поскольку пока не допущены, но слушаем их беседы и поучения. И, конечно же, желаем оказаться среди них.

Стало быть, первичная сцена предстает не только и не столько иллюстрацией вечной жизни, сколько первым подтвержденным явлением мертвых среди живых – и преддверием великого нашествия мертвецов.

Его хочется определить как Первый загробный поход, и следует задуматься, какие именно территории захватили восставшие из гроба.

Первый загробный поход и его итоги

Осознав первичную сцену, с ней можно и поработать. Да, нашествие мертвых оказалось удивительно хорошо замаскированным, в том числе и фильмами ужасов, то есть собственной фильмографией покойников.

Зададим вновь знакомый вопрос, уже риторически, для разбега: пришел ли тот свет в гости к этому, вступил ли с ним во взаимодействие? Или мы были восхищены и незаметно перенесены на тот свет, а может, находимся в процессе переноса, в ладье Люмьеров, где кормчий и впередсмотрящий все время меняются местами? Кинематограф оказался эсхатологическим транспортом, хотя его эсхатология вроде бы ничем не напоминает ни Армагеддон, ни Страшный суд. Она действует по принципу медленной интоксикации, столь же незаметно, исподволь, как осуществляется и сам загробный поход.

Что же мы, собственно, видим? Отслоившиеся тела, визуализирующие своеобразное присутствие персон. Эти тела не зависят от того, живы или мертвы те тела, от которых они отслоились. Хотя, пожалуй, некое нелинейное отношение все же существует: сначала восхищенные радуются, изъятие тел компенсируется фимиамом, но затем существование стареющих первоисточников начинает дискредитировать спасенные, отслоившиеся тела. Если бы кинообразы получили возможность действовать не по сценарию, они первым делом расправились бы со своими прообразами. Пока же круг их действий за пределами киноистории ограничен, они способны соблазнять, способны (и даже очень) оказывать влияние на тела всех «контактеров», внушая им моду, экспрессию, стиль и некоторым образом даже чувство.

Способность вступать в контакт и транслировать влияние – вот характерная особенность новых мертвых. Прежние мертвые неохотно являлись по вызову и влияли косвенно, через заведенные ими установления. Новые мертвые устанавливают свои порядки, не дожидаясь фактического отмирания первообразцов. Получается, что их ипостась в высшей степени пригодна для осуществления власти, неудивительно, что к ней прибегают политики и все так называемые медийные фигуры: таков, стало быть, один из предварительных итогов Первого загробного похода. Новые мертвые делегируют свою ипостась живым, и те уже не могут обойтись без нее в осуществлении своих социальных функций.

Это своего рода сложный товарообмен между тем и этим светом: сначала в Парадиз-синема делегируются тела избранных мира сего, затем эти тела делегируют способы своего существования (ипостаси). Такова, например, провинция телевидения, где тени состоят у сильных мира сего на посылках. Но даже и в этом формате повседневного делегирования, так сказать, рассылания гонцов, дело обстоит не так однозначно. Церемониальные мелькания в телеящике, конечно, будничны и несамодостаточны в отличие от настоящих кинопроектов (снаффов, по выражению Пелевина). Они, телекартинки, рассылаются каждый или почти каждый день, тени-стервятники наподобие перехватчиков клюют телеаудиторию, поскольку она им доступна, норовя клюнуть в темечко, но по большей части промахиваясь. Однако численность племени этих перехватчиков есть безусловный показатель могущества посылающих их. Это свита, состоящая из собственных удвоений, но не только из них, а еще и из прочей нечисти (или нечестии, как уместнее было бы сказать в данном случае), – теперь именно они и играют короля по преимуществу, создавая ореол звездного блеска. Присутствие в новостном телевидении есть тиражирование через миражирование – картинка, подсвеченная миражом. Обратимся вновь к первоисточнику миражирования по имени Парадиз-синема. Здесь ипостаси никому не делегируются, здесь они обитают у себя на том свете, являясь предметом зависти и подражания. В пределах ауры конкретного кинофильма потусветники виртуально бессмертны, за пределами же они оказывают воздействие на воображение и волю смертных. Это воздействие можно ближайшим образом расшифровать как зов, обольщающий и манящий: здесь, на том свете, прекрасно… Мы ждем вас здесь, попробуйте совершить усилия преображения, чтобы приблизиться к нам.

В противовес «зову бытия», воспетому Хайдеггером, это, конечно, зов небытия, но небытия как соблазна. Оказавшись здесь, на том свете, ты сможешь являться, причем для явления не нужно будет сомнительных спиритических сеансов с постоянной угрозой сбоя и нечитаемых помех: достаточно киносеанса. Соберитесь в полутьме во имя наше, и мы не замедлим явиться, а явившись, расскажем, что было и что будет. И что следует делать.

Помимо этого в содержание послания входит еще много интересного, например, сведения о том, как возрастают благополучие и могущество мертвых, по крайней мере, великих избранных мертвецов. Безвозвратно утерянный трактат Парменида, носивший название «О неравенстве мертвых», наверняка обретет новый смысл в благой вести из Парадиз-синема. И если живые в многовековой борьбе за равноправие добились определенных успехов, то неравенство мертвых, напротив, достигло уровня, неведомого даже во времена Хеопса. Обладатели фундаментальных гробниц-пирамид могли приравниваться к богам, и эта конвенция была, безусловно, действенной. Но причисление к лику живых им все-таки не светило, Нефертити могла только мечтать о статусе Мэрилин Монро или Греты Гарбо.

Кстати, любопытно, что обретение скромных средств домашней визуальности нисколько не выравнивает беспрецедентного неравенства мертвых: интернет-ролики – это песочные куличики по сравнению с пирамидами снаффов.

Тем настоятельнее, зазывнее зов, манящий с того света. В сущности, ему препятствуют две вещи: сопротивление посюсторонней телесности и фактор встроенного обновления.

Тело и примыкающие к нему атрибуты прекрасной соматизации могут быть слишком далеки и недоступны, а путь преобразования немногим легче аскезы христианских пустынников. Пожалуй, средневековые трактаты «О подражании Христу» в чем-то бледнеют перед горестным вопросом: «Где я, а где Ален Делон?»

Однако сегодняшняя революция в гламурной аскезе существенно ослабила действенность первого препятствия, зов мертвых вызвал новый расцвет гимнасических и мусических искусств. Состав их, разумеется, изменился и продолжает меняться – фитнес, ботокс, косметическая и пластическая хирургия. В целом сумму этих процедур можно охарактеризовать как ванны с мертвой водой; как будто Облако-рай, окутывающее Парадиз-синема, проливается дождями мертвой воды, имеющими то же предназначение, что и мертвая вода русских сказок: а именно приведение изувеченного или увечного тела в благообразный вид. Живой воды не предусмотрено, поэтому оживотворение заменяет простейшая анимация – так осуществляется обходной маневр Первого загробного похода.

Что касается фактора обновления, действенного множителя кинопроектов, то он скорее уберегает от неотвратимого проникновения в нас, зрителей, и, следовательно, может рассматриваться как своеобразный защитный бастион. Соблазн не успевает глубоко проникнуть, как тут же перебивается встречным или обгоняющим следующим соблазном: пока мертвые сражаются с мертвыми, живые получают передышку. Однако плотность миражного пространства тем самым возрастает, не следует забывать, что междоусобная война (а какая еще бывает?) есть имманентное свойство живой жизни, и если ее ведут между собой мертвые, то, похоже, мы действительно имеем дело с гибридизацией того и этого света.

Второй загробный поход

Киносеансы отличаются от спиритических сеансов тем, что, во-первых, вызываются не духи умерших, а их особым образом проецированные тела, а во-вторых, тем, что вызванные по окончании сеанса не уходят, вернее, не совсем уходят, остаются на страже, наготове. И они, конечно, наставляют на путь истинный, в этом новые мертвые преуспели куда больше, чем прежние мертвецы. Та к было в Первом загробном походе, который завершился сооружением пирамид-снаффов. Там, на заоблачных высотах, а точнее, в облаках серебристой пыли (Облако-рай), жили звезды немого, черно-белого и, наконец, полноцветного и полнозвучного кинематографа, и люди приносили жертвы их светящимся, избавленным от старения телам. У Даниила Андреева в «Розе мира» нечто подобное называется затомисом: что ж, национальные затомисы суть виртуальные пирамиды национальных снаффов. Только этим новым персональным затомисом располагает не каждая цивилизация: Радж Капур со товарищи для Индии, обособленный советский кинопантеон, Ален Делон с Жераром Филипом для солнечной Галлии и один на всех Голливуд с огромной зоной покрытия.

Эти вершины по-прежнему возвышаются, образуя первичную топографию Парадиз-синема, но они как бы в тумане. Дистанция сакрального возросла, но вспышки влияния, например ретроспективные волны, продолжают накатываться с собственной регулярностью. То есть окончательные итоги Первого загробного похода подводить рано, но Второй уже начался. Свидетельством развернувшихся по всем фронтам боев стали теперь телесериалы, а главное отличие в том, что изменился режим вторжения.

Без какого-либо налета сакральности, без привлечения аскетических практик, не покидая домашних тапочек, обитатели мира сего впустили гостей с того света в свои дома, и участники похода, воины того света, вошли к нам теперь на правах близких. Важнейшим условием успешного вторжения стала трансформация медиасреды. Вроде бы затянувшиеся истории о детективах и сыщиках, об эсквайрах викторианской Англии и уж тем более о Ланкастерах и Старках не имеют никакого отношения к политической актуальности, к бегущей строке новостей, пронизывающей мир. Но на самом деле, конечно, имеют, еще как имеют! Еще до появления сериалов отслоились музыкальные новости и новости спортивные, образовав самодостаточные замкнутые орбиты. Затем траектория бегущей строки новостей стала использоваться для транспортировки рекламы. Наконец, и сама «житейская жизнь» оказалась подхваченной транспортером, который стал исправно снабжать новостями тех, кто был изначально невосприимчив к политическим наездам или обрел иммунитет ко всему традиционному содержимому бегущей строки. На них-то и набросились еще обитатели Санта-Барбары, научившиеся заходить по-свойски: по приглашению, но без церемоний, не заставляя себя долго упрашивать.

Вспомним, что киносеанс по сравнению со спиритическим сеансом стал ускоренным и упрощенным способом выйти на связь с духами. Но все же и он требовал определенного ритуала, чего-то похожего даже на молитву. Теперь же достаточно просто «постучать», то есть ткнуть пальцем кнопку. И они явятся и расскажут тебе, какие новости в Санта-Барбаре, в клинике доктора Хауса, в доме у Гомера Симпсона, то есть как раз там, откуда ты уже привык получать новости и ждешь их.

Теперь входящие – это уже не те светящиеся тела, окруженные звездной пылью (неопознанные святые). Любопытно, что ни качество звука, ни качество визуальности не отличает новых пришельцев. Этот новый класс существ занимает как бы промежуточное положение между домашними животными и живыми близкими. В сущности, они очень удобные, отключаемые близкие в отличие от настоящих, неотключаемых. Стало быть, главный признак пришельцев в том, что с ними меньше хлопот.

Разберем еще один конкретный пример из недавнего прошлого, имеющий отношение ко всем загробным походам вообще.

«Нет смерти для меня»

Так назывался телепроект Ренаты Литвиновой (2000 г.) – один из немногих, где предпринята сознательная попытка воздействовать на хронопоэзис. Литвинова всегда вела (и до сих пор ведет) мистический поединок со смертью – и это, быть может, самая трагическая и безысходная в мире борьба женственности со старостью (а для женственности, для sex appeal старость и есть смерть), хотя другие отчаянные попытки противостояния всегда были и будут.

Проект Ренаты Литвиновой совсем иного рода, он действительно авторский. Вот перед нами пять едва ли не самых знаменитых советских актрис: Нонна Мордюкова, Татьяна Окуневская, Татьяна Самойлова, Лидия Смирнова, Вера Васильева. Они запомнились красавицами, роковыми женщинами, они такими остались на пленке. И вот, повинуясь призыву, явились, как с того света, создав ощущение легкого ужаса у тех, кто их помнил, и недоумение у прочих. Зачем их нарядили, накрасили-нарумянили, зачем ввели в гипноз незаконным отождествлением: это все та же ты, прекрасная Верочка (Лидочка), и сейчас ты продолжишь говорить с нами за нее и от ее имени…

То есть перед нами самый суровый компромат, по видимости, противоречащий кредо Ренаты Литвиновой. Ведь, с одной стороны, она как бы говорит: эта пленка дала вам бессмертие, целлулоидный рай. Вы столько лет жили в мечтах советских тружеников города и села, в мечтах девчонок-школьниц, их интересовало все: и какое у вас платье, и личная жизнь, и макароны на ужин. Это был горизонт сладчайшего, давайте заглянем за горизонт… Ибо, с другой стороны, теперь-то уж точно ничего не страшно, теперь-то нам совершенно нечего терять.

Та к или примерно так подготавливается жестокая очная ставка, жестокость которой только возрастает от того, что актрисы поддаются гипнозу, – да и как тут устоять, когда снова включена камера и перед тобой промелькнули фрагменты прекрасного избранного?

С чем можно сравнить их откровения? С тем, как фокусника-иллюзиониста поймали за руку. С неловко высунувшимся кукловодом чарующего театра марионеток. Со сказочным щедрым Дедом Морозом, выполнявшим заветные желания – и вдруг оказавшимся даже не папой, а нанятым знакомым дворником.

Прямое отношение к сути дела имеет наблюдение Вольфганга Гигерича над различием архаического (дохристианского) и христианского восприятия чуда. В архаике юноши, пройдя инициацию и став взрослыми, не верят больше ни в наяд, ни в дриад, ни в лесных богов, обитающих в самой чаще. Они сами теперь надевают их маски – поскольку знают, как устроено трансцендентное, тогда как их младшие соплеменники, еще не прошедшие инициацию, продолжают верить в чудо. Но посвященные в мужчины хранят страшную тайну, и только это их поддерживает… Суть же христианства состояла в том, что оно отменило посвящение в этом смысле. Спаситель провозгласил: будьте как дети – и вера осталась детской, трансцендентное сохранило характер простой фактичности.

Откровения старушек, спровоцированные Литвиновой, по сути своей являются прямым разрушением детской веры и, стало быть, нарушением заповеди «не соблазнять одного из малых сих». В этом случае речь идет о верующих, что вознесенные в Парадиз-синема обрели нетленную красоту и нескудеющий appeal. И вот теперь тленные, но все еще тлеющие мощи хватают нетленные тела и наносят им ущерб… Душераздирающее зрелище!

Понятно, что это кощунство для новообращенных, для тех самых тружеников села, сохранивших пожизненную влюбленность например, в Верочку или в Лидочку Смирнову. Несомненно, многие из них дожили до этой передачи – и испытали что? Разочарование, потрясение? Если даже осквернение чужой святыни вызывает некоторую горечь, что говорить о святыне собственной? Верящие (пусть неявно, про себя, но тем более непоколебимо) в целлулоидный рай, в Парадиз-синема, сталкиваются здесь с настоящим искушением, сопоставимым с искушением Алеши Карамазова, когда его старец «провонял».

Ведь и здесь оказывается, что спасенные тела, свидетельствовавшие о своеобразной справедливости устройства мира для тех, кому повезло, кто выиграл путевку в рай, – с них вдруг сорвали маски сами их обладательницы. Лисичка Рената что-то им пропела, и все пять колобков попались. В их собственной звонкой песенке прозвучала непоправимо фальшивая нота.

Однако такой эффект отнюдь не был результатом прямого замысла Литвиновой, она хотела иного, если не сказать – противоположного. Ведь она сама искренне верует в Парадиз-синема, она и говорит в этом фильме: «Вот мы уже там, на пленке, пристроены, как в раю, и теперь неважно, что мы будем делать здесь…»

Литвинова не совсем права. Возможно, она не вникла во все детали текста Обетования с неведомыми богами, устроившими Парадиз.

Завет, ветхий завет, принятый еще во времена горючей кинопленки, содержавшей серебро, гласит: если ты взят в рай за красивые глазки, а также за стройные ножки и прочие впечатляющие формы, ты должен соблюдать определенную осторожность, если уж остаешься еще и на грешной земле. Тогда не совершай мерзостей пред богом Синема. И помни, что главная мерзость, просто вопиющая непристойность пред ним – старение.

Но если с непристойным поведением все ясно, то в чем же тогда серебристо-целлулоидная праведность? Ведь ни одна из попыток упразднить старость не увенчалась успехом. Можно опять-таки поступить как Мэрилин Монро – решительно прервать неизбежную пожизненную депрессию и заранее исключить все грядущие ужасы очных ставок. Она теперь не просто в раю – она избранная блаженная Мэрилин, кинодива-великомученица, исполнившая завет. Можно сделать как Елена Соловей и множество других, пошедших этим путем: скрыться с глаз, уйти в частную жизнь, не претендовать на свой уже помещенный в рай прекрасный образ, поскольку все дивиденды, малые толики фимиама, которые удается отжать здесь и сейчас, как бы вдогонку, ставят под угрозу «основной капитал», то есть вредят уже проделанным усилиям и дезавуируют удачу, великий выпавший шанс.

Как раз такой случай мы и наблюдаем в этом давнем проекте Ренаты Литвиновой. Если суммировать ощущения свидетелей, они примерно таковы: потратить столько сил, отказавшись от обустройства дома, от маленьких радостей, порой и от моральных принципов, чтобы что? Чтобы вот так, в виде накрашенных восковых кукол, в виде произведения гримеров и таксидермистов явиться на глаза любящей публики, пошатнув ее вечно детскую веру в справедливость мира – пусть даже столь свое образную справедливость?

Да, никто не сомневался, что звездам многое прощается – флирты, измены, засветы, не говоря уже о политических прегрешениях, – все это мелочи пред лицом распорядителя Парадиза. Но старение и предъявление постыдной старости – в данном случае смертный грех. Если уж ты спела когда-то, как Любовь Орлова: «Я из пушки в небо уйду», не мешай потом своему кинообразу на орбите. Как это сделать – вопрос, в сущности, неразрешимый.

Совершила ли прегрешение Лиля Брик, представ на телеэкране немощной беспомощной старухой? Она, бывшая когда-то музой поэтов и других гениев, продолжала что-то говорить про Ромочку (Якобсона) и Володечку, невольно развенчивая один из мифов Серебряного века, разрушая, возможно, и собственное прекрасное посмертие, где чувственный огонек мог бы гореть для всех посетителей, как еще до сих пор светится волшебная лампа Клеопатры. Увы, эта старуха не сделала для той Лилечки ничего хорошего, ничего не смогла сберечь.

Кстати, а как следовало ей поступить, если бы телекамера застала врасплох? Был ли хоть какой-то выход? – вопрос, несомненно, интересующий Ренату Литвинову. Возможно, Лиле Брик следовало сказать: «А, эта обворожительная Лилечка, сводившая всех мужчин с ума? Та еще была чертовка, однако она умерла совсем молодой. Но я знаю о ней побольше, чем вы!» – после чего захохотать безумным смехом и показать фигу прямо в камеру. Как-то так. Ведь при всей кажущейся безысходности некоторым все же удается уберечься.

Ну а что же сама Рената, бескомпромиссная завоевательница Парадиз-синема?

Ее персональный проект перевоплощения и пресуществления в пленке хорошо продуман с точки зрения философии времени вообще. Большинство старается передать страсть, пусть замаскированную, огонь чувств и внутреннее напряжение пламенеющей души. Вот и участницы телефильма повелись на отголоски былой страсти и страстности. Но в собственном послании к Избирающим и Хранящим избранное Рената Литвинова предлагает охлажденную чувственность. Многие критики называют это манерностью, неестественностью, вычурностью, охотно пародируют (точнее, пытаются) то, что вроде бы само напрашивается на пародию. И все мимо.

Не знаю, каково в данном случае расхождение между образом и прообразом, но, как бы то ни было, мы видим вполне обоснованную уверенность, что охлажденная чувственность будет храниться долго. Это может показаться слишком прямой аналогией с анабиозом, который у простейших организмов действительно может длиться тысячелетиями. Ведь волнение чувств есть некоторым образом повышение «температуры души» и, так сказать, градуса присутствия. Сразу вспоминаются выражения типа «она оставалась бесчувственно-холодна». И все же заранее введенный некий фермент – замедлитель и охладитель – действительно способен дать впечатляющий результат, пусть даже содержащий немалую долю странности. И в фильмах Киры Муратовой, и во всех последующих кино– и телепроектах охлажденная (хочется сказать, до неузнаваемости) чувственность этой женщины, ее образа завораживает. Она притягивает – но не по алгоритму классического вожделения, а как-то иначе. Порой возникает подозрение: может быть, так выглядит загробная любовь? Всем известны тирады «ты говоришь, будто в микрофон», «ведешь себя, как на сцене», но тут перед нами совсем иная степень отстраненности – не как на сцене и не как перед кинокамерой, а как будто ты уже в серебристой дымке, где раскинулся Парадиз-синема. Молодая и словно бы вечная женщина медленно и прихотливо раскрывает всю палитру перемещенной чувственности. Для тех, кто смотрит отсюда, она почти неузнаваема, но провоцирует желание переместиться туда. А также догадку: возможно, в мирах дальнего хранения чувственность выглядит именно так. Вспоминается пистолет, придуманный Набоковым, – прекрасное огнестрельное оружие, но пули вылетают из ствола так медленно и тихо, что больше напоминают бабочек или воланчики для бадминтона, – и падают в подставленную шляпу.

Если известный афоризм «Месть – блюдо, которое следует подавать холодным» все же требует корректив насчет того, что в холодном виде это блюдо не столь вкусно (хотя, несомненно, полезнее для здоровья), то уж блюдо под названием «охлажденная чувственность» способно вызвать полное недоумение. Однако представим охлажденную чувственность в формате бытия-для-другого. Так обычная фотография становится полезным протезом, заместителем мгновенного, проникающего, но не всегда возможного всматривания. Фотокамера может быть – и сегодня все чаще является – особым органом восприятия, хотя и не врожденным.

Если подобным же образом оценить послания Литвиновой, именно в совокупности, ее пули-воланчики, складывающиеся в причудливый узор, словно бы способный сам себя чувствовать только в отраженном свете, как бы в режиме обратной трансляции, позволяют разделить монограмму чувственности, которая нигде в «реальной жизни» не встречается. Нет ни реализма, ни психологизма в этих словно бы инопланетных образах – отсюда и распространенный приговор: «вычурность», «манерность», «кривляние». Однако наваждение, которому отнюдь не легко противостоять, не оставляет сомнений насчет инновационного чувственного послания, и требуется-то всего-навсего правильно распознать воланчики как медленные пули. Что не узнается с наскока – может тем не менее быть расшифровано. Послание может оттаять до состояния ясности – как если бы морозные узоры на стекле не просто обнаружили родство с формами живой природы, но их стебли зашевелились бы, а бутоны стали распускаться.

Но у этих посланий есть существенное отличие от морозных узоров: оттаяв под зачарованным взглядом, подмороженные чувства не завянут, как трава и цветы, как все образцы горячей человеческой чувственности, а снова заледенеют в ожидании новых плененных взглядов, сохранив, казалось бы, самое несохранимое на свете – монограмму уникальной женственности, проступающую, несмотря на конкретность и многообразие ролей (впрочем, актриса мгновенно узнается в каждой из них).

Кажется, Рената Литвинова лучше всех прочих изучила и усвоила правила бытия в этом странном раю, куда обычно возносят прижизненно. Она ведь и не скрывает, что именно этого хочет и добивается, – так праведники чаяли обрести жизнь вечную. И она знает, что у каждой праведности свои правила и свои прегрешения.

Тут необходимы навыки, которым научить невозможно, – тонко настроенная хроносенсорика и интуиция времени. Как если бы кто-то научился, например, совершать все простейшие действия, только глядя на свое отражение в зеркале: вдевать нитку в иголку, писать, рисовать и т. д., а затем продолжал бы поступать точно так же, когда перед ним никакого зеркала уже не было. В действительности, конечно, все еще сложнее. Допустим, мы пели – но не могли бы тут же сами себя слышать, а могли б делать это только с некоторым запаздыванием, которое в свою очередь не было бы постоянным и имело бы сложный хроноузор. Литвинова в совокупности своей представленности на экране чувствует именно таким образом, создавая удивительный иллюзион. Она говорит в одном из интервью: «Но этот момент пропустился, и все пошло по-другому». Абсолютный слух или абсолютное чувство того, что момент пропустился (или вот как раз подошел), является частью удивительного таланта и самостоятельным произведением искусства.

И вот еще одно, вроде бы постороннее соображение. На первый взгляд, изопродукция Интернета и социальных сетей заполонила весь мир – но ведь так называемый период полураспада этих химерных продуктов чрезвычайно короток. Та к что ясно: в ближайшем будущем уже вознесенным обитателям Парадиз-синема ничто не угрожает.

Монадология Секацкого

Приятель, заметив выражение, с которым я разглядываю обложку учебника у него в руках, пояснил, что решил познакомить своего взрослого сына с философией. Объяснять, что философию не изучают, а исполняют, тогда было бесполезно. А теперь, с выходом этой Книги, можно…

Для запуска Книги есть как минимум одна причина. В нашем случае это усилие восстановления правильного порядка слов, который важнее истины. Потому что истина – это связность понятий, а нам интересна связность суперпозиций. Так считает Секацкий.

Понятия как раз в порядке, истина благополучно бюрократизируется. Например, философский факультет университета недавно переименован в Институт философии университета. Свежая номинация напоминает, что университетские вольности, ранее сопряженные с рассказами о справедливости, теперь становятся в лучшем случае банальным приложением знания-к-пользе. Бюрократический семантический «сброс» радикально меняет раскладку гармонии, окончательно вытесняя ее с публичной площадки, где все же срабатывал категорический императив, в маргинальную темноту Самого Продуктивного Воображения.

Самое Продуктивное Воображение создает условия для исполнения знаков свободы – конституирующего условия декаданса. Философия инсценирует декаданс, это возвышенный театр безумия, по умолчанию отвоевывающий у нормативности «правильное рассуждение». Власть же заинтересована в том, чтобы клиническое безумие подменялось где только возможно его подручными субститутами. Говорят, в последней программе по философии свежеименованного Института философии прописана такая «Общая компетенция» – бытие в целом. Санкт-Петербург «в целом» занят со времен Петра Великого возгонкой безумия, а в нем – философский факультет, откуда безумие проникало в тотальность жизни, инсценированной в соответствии с догматами правильного отклонения от нормы.

Приходилось уже однажды писать об одном таком уникальном проекте виртуозного гистриониста, исполняющего новый мир в полях языка и речи, а также видоизменяющегося с ним, как безупречно упакованная монада. Это как раз Александр Секацкий:

«Речь Секацкого развертывается, как лента Мебиуса: однажды прислушавшийся бежит с некоторым постоянным ускорением по ее внешней стороне, быстро и незаметно для себя проворачиваясь вокруг условной оси. Возникающие эффекты головокружения и напряжения смешиваются и сепарируются в смысловые порядки с запаздыванием, время которого зависит от возможностей считывающего и преобразующего устройств гироскопа.

Теперь усложним топологическую фигуру, склеив ленту речи с лентами порожденных ею смысловых серий, поскольку в первой же фразе Секацкого язык расщепится на семантическом пределе. Считывающее смысл усилие должно растождествиться. Каждая лента соединится с другими множество раз в стыках речи и рефлексивного рисунка, выстраивающего коррелятивный речевому режиму переходный каскад к онтологическому порядку максим. Потеря координации слушателя компенсируется стабилизирующими метафорами, размещенными в смысловых сериях. Детективная серия образует поверхность бесконечной истории. Побочные распределяются по моделируемым или провоцируемым точкам публичного интереса. Общая нарративная кривая соединяет все центры наслаждения текстом. Через точки прямого отреагирования на предлагаемый образ проходит линия, уходящая в классификацию объектов.

Речь организуется как пространственная связность, в которой логическая последовательность и единовременная множественность простреливаемых мыслью событий соединены через фрикцион языка. Логики назвали бы эту фразу многоместным предикатом, или пропозициональной функцией с максимальным количеством пустых мест. Высказывание представляет собой ложную последовательность разговорной фразы, в своем невидимом основании составленную из множественных пробегов серии переменных по серии смысловых ячеек.

В результате язык плотно прилегает к экземплярностям эйдоса, находясь на пределе своей разрешимости. При этом нарратив питается не привычными различениями экземплярностей, предъявляемыми неискушенному взгляду, а скрытыми делениями качества, когда-то зафиксированными и вновь предложенными автором как в реальном времени произнесения и написания фразы, так и в обратном порядке ее генеалогии. Параметры речи зависят от ближайшей аналитической задачи, определяющейся в свою очередь параметрами своего вхождения в Большой Аналитический Круговорот. Любое событие, поступая в символическую ротацию, приобретает не свойственную ему значимость.

Речь Секацкого оказывается оконечником устройства максимальной разрешимости, как у цифрового процессора гаджеты пользовательских насадок. Чем больше число дискретности, тем больше, например, точек считывания на кривой речи, тем она “чище” и “живей”. Микроскопические колебания между понятием и словом заставляют потребителя речи испытывать иллюзию очевидности логики и полной доступности смысла.

В сущности, это ноу-хау в способе трансляции мысли. Традиционного разрыва между письмом и речью больше не существует. Разные задачи, которые ставили перед мыслью в разные времена агенты истины, Секацким интегрированы. Задать языку свойства сверхпроводимости и значит достичь такой интенсивности мысли, чтобы, разносимая словами, она не теряла силы и легко могла быть объединена со всеми элементами языка. Полученное целое имеет открытую форму естественно текущего разговора и предъявляется в тот момент, когда востребуется. Компактный объем рефлексивного блока, существующий как свернутая бесконечность, вкладывается в объем истории, содержащей оптимальный для включения считывающего устройства смысловой набор метафор. Как только считывание пошло, включаются воображение и память реципиента, которые немедленно начнут разворачивать или всю рефлексивную цепочку, или ее промежуточные звенья. В результате совмещения скорости фразы и скорости распаковки рефлексивной складки происходят смысловой разрыв и разрушение простой линейной логической последовательности считывания. Весь язык слушателя обрушивается на глубину смыслообразования. Открывается прямой доступ к бессознательному…»[117]

* * *

С того времени условия производства знаков незаметно трансформировались. Сейчас, когда всякая перверсия постигнута и автоматизирована, а власть, равнодушная прежде к болтовне умников, предъявляет претензии к исполнителю слов, – мы сталкиваемся с настойчивыми попытками со стороны институций вновь заботиться об идеологической составляющей жизни в целом, то есть отвечать за тайну речи.

Что это, как не последняя стадия войны авторов – битва сверхавторов со сверхграфоманами? В минувшую эпоху постмодернизма авторы свободно соседствовали, проникая иногда в зону своего Иного, что бывало мило и полезно. Ныне идет борьба за нулевую степень письма, обеспечивающую неотличимость плута от гения. Как свидетельствует Владимир Мартынов, роман «Война и мир» был впечатляющей атакой со стороны литературной империи, пытающейся полностью заместить реальность словами. Теперь все мы находимся в пустыне реальности, легко повторяющей рельеф подлинности.

Индикатором «свой / чужой» в пространстве неразличимости становится тонкий тест на соответствие сверхавтора последней степени совершенства. Исполнитель письма и речи берется перехватить инициативу интерпассивности у медиальных курьеров, работающих под прикрытием. Исполнитель соревнуется с двойными агентами медиальности, специалистами по вялой витальности, критиками и галеристами, экспертами по современному искусству и его теоретиками. Все они понимают мудрость как вечный двигатель, работающий на топливе знаковых дифференций, а письмо – как игру с потенциально бесконечным набором двусмысленностей.

Эта война рассыпается на парные поединки самых искусных гистрионистов, один из которых соединяет разъединенное, чтобы подставляться, а другой разъединяет соединенное, чтобы смываться. «Делай что хочешь, но подчиняйся» – такая интерпретация категорического императива становится базовым принципом бесконтактной софистики совокупного Акунина… Скрытый вызов, брошенный вестниками неразличимости всем, кто подставляется, должен быть принят, а местом, где ведется непрекращающаяся борьба, становится, как в «Джонни Мнемонике», подвешенная в медиальной пустоте площадка символических операций, совершаемых в реальном времени смыслополагания, формально совпадающим с медиальным.

Понятно, что таких качеств, как скорость конвертирования архивных значений в интенсивность разговорной речи с вмонтированными в нее компактными рефлексивными пробегами, теперь мало. Этого было достаточно в эпоху авторизации. Теперь необходимо генерировать spatium, напряженное соседство знаков, которое бы обладало иллокутивной силой, то есть имело бы в качестве залога смысл жизни Исполнителя знаков – жизни, которая в момент исполнения становится небезопасной. В той степени, в которой Исполнитель знаков готов отвечать за порядок слов, вставляя в него смыслополагание, его гистрионизм начинает соответствовать некоей отметке на шкале подлинности.

Чтобы Индекс Подлинности Автора имел значение, близкое к единице, Секацкий прибегает к оружию, недоступному специалистам по бесконтактной софистике. «Архивы», хранилища подмороженных эйдосов, подвергаются систематическим инспекторским проверкам путем извлечения и сличения единиц хранения с их расширениями в реальном времени. Концептуальные персонажи его Большого Аналитического Круговорота выделяют «голубое сало», топливо для широкого спектра жизненных практик, под которые искусно подведены мотивы и расширения, согласующиеся со всеми элементами Dasein: химеризации сознания, овеществления Чистого Разума, каталогизации вещей, практики трансцендирования, жизнь в субмедиальном пространстве.

Подобные операции в эпоху сверхавторствования предполагают изменение понятия «аудитория». Реакция аудитории в эпоху индексации подлинности должна быть материализованной абстракцией целеполагающего жеста. Такая аудитория заключает по умолчанию с центральным Хранителем речи и языка Договор о его легитимности и делегирует ему полномочия властного лица. С пожарниками, военными, читателями, священниками, студентами Секацкий сообщается с помощью концептуальных сборок, именуемых «книгами», принимая затем любое отреагирование на Медиальной Площадке Символических Операций – на телевидении, в книжных магазинах, арт-кафе и кинолекториях.

Предъявляемая совокупной аудитории настоящая концептуальная сборка составлена из сюжетов, реконструирующих многомерное состояние удивления перед готовой к использованию конструкцией мира, сопряженного со своими бесконечно делимыми частями, а также сопрягающего все продукты этого деления с пусковым и поддерживающим его оптимальную сложность механизмом.

Собственно философия и есть искусно синтезируемое simplex – состояние, разыгрывающее его в сопряжениях мысли, речи и языка того, кто возгоняет метафизику до поэзии. Здесь уместно разделить метафизиков на два класса: представители первого либо удивлены, поражены, восхищены причудливым устройством мира – либо принимают это устройство как начальное условие «хорошо организованного мышления».

Но есть и третий класс, в который входят те, кто либо последовательно удивляется, либо строго допускает существование иного мира, согласующегося с наличным через механизм обратной метонимичности и мультипликации. К третьему классу «онтогенетиков» принадлежит и сам Секацкий. Здесь Кьеркегор, Ницше, Кант, Хайдеггер, Витгенштейн, Гигерич.

Любой протагонист этого класса сочетает формально взаимоисключающие качества, так как или масштабно разыгрывает свои допущения относительно начальной точки отсчета своей вменяемости, определенным образом согласующейся с системой вещей через феномен собственной телесности, как Кьеркегор и Ницше, или организует критическую позицию своего Иного, ретроактивно достраивающую начальные допущения до объективно противоречащего им вывода, как Кант и Витгенштейн. В результате образуются контаминации парных конструкций, открытые для расширений. Кант сопряжен с Лемом, своим двойником на оборотной стороне своего мышления.

Последняя дискурсивная связка особенно близка интенции Секацкого сопрягать два пограничных потенциала. В силу полной самоотчетности в безупречной организации мышления Канта, в силу гениальной художественной дерзости Лема. То, что Кантом подразумевается и пускается в отход мышления, разыгрывается Лемом через два столетия как продуктивное допущение. В полученный состав добавляется поэзия Ницше.

Александр искусно объединяет две системы рассуждений, позиционируя их как условно противоположные. Таких сборок несколько, их можно было бы свести в рубрику «Открытый масштаб человекомерности». В статье «Аскеза и суверенность» это Ницше и Кант, традиционно считающиеся антагонистами.

Слуга и Господин с подачи Гегеля существуют как концептуальные персонажи в одной раскладке противоречия, рождающего состояния аскезы и суверенности. Но, допускает Секацкий, противоречия с течением времени становятся не столь очевидными и образуют экзотические коннотации. Теперь бес это тот, кто более аскетичен, чем аскет. Слуга теперь это тот, кто незаметно контролирует господское либидо. Ницше, положим, презирает болезнь вины, как сладострастное действие рабского сознания, изуродовавшего в себе богов. Авторизованное будущее опирается на перепричиненное прошлое, в котором властвует «похотливое чувство вины».

Но «перенос трансцендентного в себя» приводит к субверсии вины. Секацкий замечает, что появляются более тонкие весы формального принципа, из которого следует поступок, а это уже продуктивная часть категорического императива. Целеполагание в обоих случаях генерирует предметность интенции перепрофилируя саму Природу. Та к в состав категорического императива входят формальные условия возгонки инертной материи.

Подобная концептуальная раскладка в исполнении Секацкого исполняема и в режиме понимающего считывания, поскольку дает возможность расширений области ее конкретных применений представителем совокупной аудитории, внимательно следящим за Индексом подлинности автора. Тезис Секацкого о том, что категорический императив как предписание «до востребования» имеет зону манифестации и зону затемнения, куда не может проникнуть простая причинность, будет развернут проницательным читателем. Тот увидит, что в предложенной перспективе Ницше и Канта начинает дополнять Станислав Лем.

В философском эссе Лема «Повторение» короля, поклонника философии дел, обращают в истинную веру миссионеры. Они рассказывают неофиту о Боге и творении, получая вопросы: точно ли Бог создал мир для детищ своих и их счастья? Затем король, прочитав писание, вызвал помощников – конструкторов – и поручил им сделать мир как можно лучше. Исходя из тезиса, что мир не один, Бог спрятался в основании расширений и анонимен, предоставив творениям свободу. Какие бы условия изменения ни вводились (обратимость времени), предустановленная композиция остается самой совершенной. Почему? Разум создает бесчисленные возможности, исключающие друг друга, как гениальность и чудовищность.

В исходном варианте комплекс совершенств не может быть выполнен в рамках одного существования из-за принципа конвертирования и принципа алиби. Желание достигается и исчезает, идеал всегда не там, где находится романтик. Тогда королевские инженеры предлагают отменить объективные условия развития и систему вещей и поставить их в зависимость от воодушевления, то есть целеполагающих способностей личности. К их изумлению, на выходе обнаруживается мир без подобий, абсолютно инновационный мир ужасов.

Но ведь этот сюжет – продолжение феноменологии Канта. В наличии всегда сквозная эйдетическая структура и система вещей с соответствующим каждой вещи понятием, а понятия развертываются в единый силлогизм, располагающийся в вечности. Тело разума делится согласно дизъюнкциям через дедуктивную схему и первичные понятия в ее основе. Всякое «внутреннее» в этом случае тождественно субстанции, что гарантирует применение категории причинности к феноменам и внутреннего и внешнего чувства. Бог не творит личности, а всего лишь следит за дизъюнкциями.

Но ведь никакая комбинация форм не схватит целеполагания, питающего деление материи до ее смыслополагающей интенции. В этом случае части распределяются согласно принципу интенсивности, а интенсивность определяется метонимически, через актуальное разнообразие его исполнителя, включающее химеры, сны, сюжеты и когерентные им фрагменты реальности. Все это – отношение человекомерности к сквозному принципу причинности. Человекомерность организуется как система изобретенных в смыслополагающей зоне, а исполняемых на сцене знаков множественного назначения, сцепляющихся с реальностью согласно принципу обратной метонимичности, сингулярно, в единицу медийного времени.

Таков метод сквозной рефлексии Секацкого, предписывающий языку непрестанно касаться своих оснований в глубине вещей, где мир и язык впервые разъединяются.

Но и это еще не все. Книга Секацкого не случайная сборка, а пункт исполнения плана. В том числе и по заполнению онтологических ячеек. Одни заполняются сразу, другие постепенно, с изменением положения всех фигур на незримой шахматной доске. В 1993 году, в пору расцвета постмодернистской стилистики, в сборнике «Метафизика Петербурга» появляется статья «Вода, Песок, Бог, Пустота». Речь об онтологии вычитания и трансцендентной вытяжке. Создание мира невозможно без места пустотности, относительно которого возникают различения слоев сущего. Чтобы сущее случалось, должна работать инстанция вычитания, полагающая границу крутоногонерасчлененнорукости и хорошей формы. Действие инстанции представляет собой и развертку разнообразия, и порождение устройства разнообразия. Контролирует колеблющуюся границу непрерывного метаморфоза и фиксированной формы тот, кто занимает трансцендентную позицию. А Бог, как Генератор разнообразия, санкционирует остановку и стабилизацию метаморфоза, пустоту как его условие и возникновение кристалла самотождественности.

Так вот, композиционным центром настоящего сборника становится текст с названием «Пришел Серенький Волчок», дополняющий концептуальную сборку десятилетней давности. Бытие с неизбежностью разорвано, жизнь и смерть в нем неразличимы по отношению к экземплярностям, поддерживаемым в различенности благодаря композитам суперпозиций, вычитание из которых и дает нам видимость «отдельности». Вещи же либо существа могут быть выдернуты из модуса актуального существования, если разрушится суперпозиция, в пределах которой они объединены по скрытому основанию с другими вещами либо существами. Поскольку любой объект «природы» стабильно существует до тех пор, пока он не «определен» и не «измерен», ему удастся это и дальше, пока обратная часть суперпозиции, в состав которой он входит, находится в недостижимости трансцендентности.

Внимательный читатель вновь отметит содержательное соседство Канта и Лема в двусторонней сборке суперпозиции, выделенной когда-то среди других в качестве самой интересной Секацкому калеммы.

* * *

Ноосфера давно не реагирует ни на простой запрос «человечества», ни на сигнал честного наивного автора, желающего счастья этому «человечеству». Дает сбои и погрешности настроенная классической диалектикой и общественным договором аппаратура идентичности. Значит, беспорядочно рассеиваемая в ноосфере материя втягивается только в такой лабиринт замысла, в котором работает трансцендентная вытяжка, организованная самым изощренным автором, запросто ходящим среди людей. А еще это самая герметичная и наиболее дифференцированная монада. Можно добавить: организация которой дублирует совершенство творца и совершенство мира, упрямо скрывающего свое предназначение.

* * *

С этой книгой я иду к приятелю, он раскрывает ее перед сыном, и я исполняю метафизику Секацкого разными инструментами согласно партитуре: от неочевидности собственной телесности – к циничному телу. От сложносоставности азарта – к наработке экзистенции. От необходимости родиться – к труду одушевления. От аскезы – к суверенности. От феномена куклы – к механике женственности. От дырявой памяти – к защелкиванию суперпозиций. От простого целеполагания – к порядку безупречно выстроенной монады.

Александр Огарков

Примечания

1

Лем С. Сочинения: в 10 т. М., 1999. Т. 6. С. 458–459.

2

Подробнее и с других позиций я рассматриваю некоторые проблемы в «Иллюзионе Времени» и в «Посторонних комментариях к квантовой механике». Можно также обратиться к книгам Дэвида Дойча и Брайана Грина.

3

Пенроуз Р. Новый ум короля. М., 2008. С. 262.

4

Я полагаю, что утрата потусторонней пары компенсируется удвоением розы, в результате чего и рождается экземплярность сущего. В этом же акте «рождается» и квант времени – хронон.

5

Пенроуз Р. Новый ум короля. С. 228.

6

Там же.

7

Пенроуз Р. Новый ум короля. С. 230.

8

Там же.

9

Пенроуз Р. Новый ум короля. C. 263.

10

Пенроуз Р. Новый ум короля. C. 314.

11

Гегель. Наука логики. СПб., 2002. С. 66.

12

Солодухо Н. М. Философия небытия. Казань, 2002. С. 58.

13

Солодухо Н. М. Философия небытия. С. 59

14

Матвейчев О. Суверенитет духа. М., 2008. С. 440.

15

Несвязанность по природе не исключает высшей связи, имеющей свои степени точности.

16

Мартынов В. Пестрые прутья Иакова. М., 2010. С. 137–138.

17

Мартынов В. Пестрые прутья Иакова. С. 137–138.

18

Термин «суперпозиция» вообще-то зарезервирован для мира элементарных частиц, но ясно, что речь идет о комплектности того же рода.

19

Термин «перещелкнуть» предложен Павлом Пепперштейном в «Мифогенной любви каст». Один из «мифогенных» персонажей характеризуется так: «Его вообще нельзя убить, можно только перещелкнуть».

20

В пределах Универсума, что творится в Мультиверсуме, нам неведомо.

21

Мартынов В. Пестрые прутья Иакова. С. 142.

22

Аллахвердов В. М. Методологическое путешествие по океану бессознательного к таинственному острову сознания. СПб., 2003. С. 27.

23

Аллахвердов В. М. Методологическое путешествие по океану бессознательного к таинственному острову сознания. С. 32.

24

Аллахвердов В. М. Методологическое путешествие по океану бессознательного к таинственному острову сознания. С. 32–33.

25

Макьюэн И. Амстердам. СПб., 2009. С. 9.

26

См. «Новые опыты о человеческом разумении». Лейбниц Г. В. Сочинения: в 4 т. М., 1983. Т. 2.

27

См. Бейтсон Г. Экология разума. М., 2000.

28

Фрейд З. Тотем и табу // Фрейд З. Я и Оно. Труды разных лет. Тбилиси. 1991. Т. 2. С. 222.

29

Кант И. Сочинения: в 8 т. Т. 3: Критика чистого разума. М., 1994.

30

Остывания в самом широком, в том числе и космологическом, смысле.

31

И само гладкое пространство есть первая причинная связь, результат гравитационных взаимодействий.

32

Много интересного в этом отношении можно найти в книге Делеза «Логика смысла».

33

См. Бауэр Э. Теоретическая биология. М; Л., 1940.

34

Giegerich W. Die Atombombe als seelische Wirklichkeit. Versucu uber den Geist des chricstlichen Abendlandes. Rahen-Reiche, 1988.

35

Ингарден Р. Исследования по эстетике. М., 1962.

36

Этому посвящено эссе «Смысл вопроса “в чем смысл жизни?”». Секацкий А. Изыскания. СПб., 2000.

37

Giegerich W. Soul-Violence. New Orleans, 2008.

38

Любопытные сопоставления можно найти в книге Бетти Ройтман: Roytman B. Black Fire on White Fire. An essay on Jewish Hermeneutics from Midrash to Kabbalah. Calif. Uni Press, 1998.

39

См. настоящее издание.

40

Лем С. Расследование. СПб., 2000. С. 379–380.

41

Лем С. Расследование. С. 380.

42

Там же. С. 381–382.

43

Юнг К. Г. Человек и его символы. СПб., 1996.

44

Лакан Ж. Функция и поле речи и языка в психоанализе. М., 1995.

45

Бодрийар Ж. Символический обмен и смерть. М., 2000. С. 199–217.

46

Перечисляется среди не дошедших до нас трактатов Парменида.

47

Секацкий А. Верность и тело // Секацкий А. Размышления. СПб., 2014.

48

Когда чиновник ходит в присутствие.

49

Митио Каку. Гиперпространство. М., 2014. С. 217–253.

50

Валлон А. От действия к мысли. М., 1956.

51

Для греческой трагедии с ее непременным катарсисом гнев и месть абсолютно приоритетны (вспомним начало «Илиады»: «Гнев, о богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына…»). Не исключено, что одна из причин в том, что актерская экспрессия наиболее убедительна в подобных случаях. Похоже, что экспрессия гнева через избранное (например, сценическое) тело столь же естественна, как использование выдолбленной тыквы для переноса жидкостей. А вот использовать тело актера для экспрессии мысли – это все равно что пытаться в той же тыкве переносить солнечных зайчиков.

52

Имеющиеся характерные исключения, например, чеченцы или масаи, связаны с тем, что боевые танцы у этих народов сохранили свою роль надлежащей экспрессии тела.

53

Об этом см. Секацкий А. Чжуан-цзы и даос Емеля // Секацкий А. Прикладная метафизика. СПб., 2005.

54

Катаев В. Уже написан Вертер. М., 1992. С. 375.

55

См. подробнее Секацкий А. Инъекция хаоса в структуры порядка // Секацкий А. Соблазн и воля. СПб., 1999.

56

Ницше Ф. Соч.: в 2 т. М., 1990. Т. 2. С. 422.

57

Ницше Ф. Соч.: в 2 т. Т. 2. С. 423.

58

Достоевский Ф. М. Сочинения: в 15 т. Л., 1989. Т. 6. С. 10–11.

59

Докинз Р. Расширенный фенотип. Длинная рука гена. М., 2010. С. 360–361.

60

Гоголь Н. В. Сочинения: в 9 т. М., 1994. Т. 2. С. 249–250.

61

Докинз Р. Расширенный фенотип. Длинная рука гена. С. 364.

62

Докинз Р. Расширенный фенотип. Длинная рука гена. С. 372.

63

Хиллман Д. Мир анализа. М., 2005. С. 323.

64

Там же.

65

См. подробнее: Секацкий А. К. Вода, песок, бог, пустота // Метафизика Петербурга. СПб., 1993.

66

Хармс Д. Полет в небеса. СПб., 1991. С. 277.

67

Fraser J. T. Time as Confict. A Scientifc and Humanistic Study. Basel, 1978. P. 37. Подробно феноменологию восприятия еще предстоит рассмотреть в дальнейшем.

68

Кант И. Собр. соч.: в 8 т. М., 1994. Т. 3. С. 203.

69

Там же.

70

Кржижановский С. Возвращение Мюнхгаузена. Л., 1990. С. 399–400.

71

Кант И. Собр. соч.: в 8 т. С. 207. В ряде случаев перевод Н. О. Лосского, в целом вполне вразумительный, к тому же добросовестно сверенный М. И. Иткиным и Ц. Г. Арзаканяном, вызывает сомнения, это относится и к словосочетанию «каузальность причины».

72

Там же. С. 207.

73

Там же.

74

Кант И. Собр. соч.: в 8 т. С. 207.

75

Хармс Д. Полет в небеса. С. 293.

76

Мудрецы Китая. Ян Чжу, Лецзы, Чжуан-цзы. СПб., 1994. С. 75.

77

Кант И. Собр. соч.: в 8 т. Т. 3. С. 207.

78

Поневоле вспоминается злая шутка, распространенная в советских пионерлагерях: пока палата спит, шутники ставят пустое ведро и медленно льют в него струю воды из чайника. Частенько бывает, что кто-нибудь из спящих детей при этом описается – со всеми вытекающими последствиями…

79

Кант И. Собр. соч.: в 8 т. Т. 3. С. 225.

80

См. настоящее издание.

81

Ницше Ф. Соч.: в 2 т. М., 1990. Т. 2. С. 56.

82

Шпенглер О. Закат Европы. М., 1998. Т. 2. С. 189.

83

Докинз Р. Расширенный фенотип. С. 273.

84

Докинз Р. Расширенный фенотип. С. 274.

85

Докинз Р. Расширенный фенотип. С. 274.

86

См. Богданов А. А. Тектология. Всеобщая организационная наука: в 2 т. М., 1989. Т. 1.

87

См. подробнее: Секацкий А. К. Медиасреда как континуум знания // «Вестник Санкт-Петербургского государственного университета культуры и искусства». СПб., 2015. № 4 (25). C. 31–34.

88

Гегель. Философия права. М., 1990. С. 337.

89

Гегель. Философия права. М., 1990. С. 380.

90

Бергсон А. Избранное: сознание и жизнь. М., 2010. С. 149.

91

Ницше Ф. Сочинения: в 2 т. Т. 2. С. 436.

92

См. подробнее: Секацкий А. Дезертиры с Острова Сокровищ. СПб., 2006.

93

Ницше Ф. Сочинения: в 2 т. Т. 2. С. 660.

94

См. Чжуан-цзы и даос Емеля // Секацкий А. Странствия постороннего. СПб., 2013.

95

Пелевин В. Любовь к трем цукербринам. М., 2014. С. 150.

96

См. настоящее издание.

97

Подробнее см. Секацкий А. Облученная Вселенная // Секацкий А. Размышления. СПб., 2014. С. 101–149.

98

Достоевский Ф. М. Записки из подполья. Соч.: в 15 т. Л., 1989. Т. 4. С. 455.

99

Достоевский Ф. М. Записки из подполья. Соч.: в 15 т. Т. 4. С. 466–467.

100

Достоевский Ф. М. Записки из подполья. Соч.: в 15 т. Т. 4. С. 473.

101

Кант И. Собр. соч.: в 8 т. Т. 3. С. 216.

102

Ушакова Т. Н. Анабиоз и криптобиоз. М., 1984.

103

Бабель И. Одесские рассказы. Соч.: в 2 т. М., 2012.

104

Сартр Ж.-П. Бытие и ничто. М., 2000. С. 141–142.

105

Сартр Ж.-П. Бытие и ничто. С. 145.

106

Пелевин В. S.N.U.F.F. М., 2012.

107

Сартр Ж.-П. Бытие и ничто. С. 149.

108

Присутствую (лат.).

109

Сартр Ж.-П. Бытие и ничто. С. 150.

110

См. подробнее: Жюльен Ф. О времени. Элементы философии «жить». М., 2001.

111

Сартр Ж.-П. Бытие и ничто. С. 168.

112

Достоевский Ф. М. Идиот. М., 1999.

113

См. Метц К. Воображаемое означающее. Психоанализ и кино. СПб., 2010.

114

См. Делез Ж., Гваттари Ф. Анти-Эдип. Капитализм и шизофрения. Екатеринбург, 2007.

115

Важная идея Николая Федорова, предполагающая достижение человечеством совершеннолетия и переход к рукотворному воскрешению умерших. См. Федоров Н. Ф. Сочинения. М., 1986.

116

См. Жижек С. Кукла и карлик. М., 2009.

117

Огарков А. Третья номадическая // Секацкий А. Прикладная метафизика. СПб., 2005. С. 404–406.

Content

Александр Секацкий
Философия возможных миров

От автора

Раздел 1 Как если бы

Пришел серенький волчок

Спасительность континуума и опыт разрыва

Обходить, не видеть, не подавать виду

Забалтывать и недоговаривать

Природа выдергивания

Как в сказке

Суперпозиция и экзистенция

Суперпозиция и судьба

Критика диалектического разума

Знать себя, быть собой

Опять к психологии

Как затягивается воронка: избирательность памяти

Утечка и герметизация

Расходящиеся круги

Разрыв и семиозис

Поле абсурда и соответствующие полевые исследования

Расследование продолжается

Скелеты в шкафу (ассортимент тел и репертуары телесности)

1.

2.

3.

4.

5.

6.

7.

8.

Теория трех ключиков

Зависть: один из пропущенных миров

Давайте завидовать семьями

Русские завидки

Конспирологический конгресс

Кто движет прогрессом и куда (доклад Бу Васильева, выдержки)

Исторические неврозы и социальные симулякры (из доклада Свена Бутусова)

«Культ мамоны: поиск персонификаций» (доклад Кнуда Плеткина)

Раздел 2 Эффекты времени

Проблема времени у Канта, Даниила Хармса И Чжуан-Цзы

1. После того и вследствие того

2. Эффект Шустерлинга

3. Эффект Дернятина

4. Инопричинение и взаимодействие

Не заметить катастрофу

Женственность и свобода

Раздел 3 Сцена и экран

Магический театр

Кино, иномирность и сверх-искусственное

1.

2.

3.

4.

5.

6.

7.

Кинематограф и загробные походы

Кино как некрофилия

О конце света

Первичная сцена кинематографа

Первый загробный поход и его итоги

Второй загробный поход

«Нет смерти для меня»

Монадология Секацкого

Примечания